Ядерный коллайдер или как атеист Землю спасал

Глава 1. «Какого хрена я тут делаю, или Добро пожаловать в эпическое дерьмо»

Меня зовут Петя. Пётр, если вы из этих, кто любит выёживаться при знакомстве. Мне двадцать два, я работаю системным администратором в одной конторе, которая торгует китайскими запчастями для кофемашин, и мой единственный бог — это чёртов будильник, который я каждое утро посылаю на три буквы. Атеист я, если по-честному. Не потому, что такой умный и всё просчитал, а потому, что в школе надоели эти байки про «боженька всё видит и всех любит». Если б он всех любил, он бы увидел, как я вчера уронил телефон в унитаз — и ничего, не помог. Телефон сдох, а боженька даже смс-ку не прислал. Значит, нет его. Логика железобетонная, не подкопаешься.

И вот сижу я в пятницу вечером, значит. Дома. Один. Жру пельмени прямо из кастрюли, потому что тарелки мыть лень, а чистая ложка осталась только одна, и та вилкой называется. На коленях ноутбук, на ноуте — какая-то беспонтовая игра, которую я запустил от скуки. Называется «Саги Эпического Воздаяния: Перезагрузка». Скачал по акции за ноль рублей, потому что дарёному коню в зубы не смотрят, а нормальные игры мне не по карману. Зарплата у админа в запчастиной конторе — это даже не смешно, это трагично на уровне Шекспира, только Шекспир хоть за рифму получал, а я получаю за то, что меняю термопасту в чужих ноутбуках и объясняю бухгалтерше тёте Зине, что «интернет не работает, потому что вы выдернули кабель мышкой».

Игра — фэнтезийное говно. Эльфы с сиськами на три экрана, гномы, которые орут «За топор!» и пьют пиво из ботинок, и главный злодей — какой-то некромант с черепом вместо лица. Клише на клисте клищем погоняет. Я прошёл обучение за десять минут, тупо кликая мышкой и матерясь на кривые анимации. Мой персонаж — лучник по имени Элагон. Я имя не придумывал, оно само сгенерировалось, мне было лень менять. Элагон бегал по зелёным холмам, стрелял в крыс и собирал «эпическую броню», которая выглядела как обоссанный плащ.

И вот, значит, выполнил я очередной квест «принеси 10 шкурок волка», нажал «забрать награду», и тут экран моргнул. Потом ещё раз. Потом ноутбук загудел так, будто я в него пельмени загрузил вместо процессора. Я думал — ну всё, приехали, перегрев, сейчас расплавится, и прощай моя премия за экономию на кулере. Но вместо синего экрана смерти — яркая белая вспышка. Я даже зажмурился.

Когда открыл глаза, пельменей не было. Кастрюли не было. Ноутбука не было. Квартиры не было. Дома вообще не было.

Вместо этого я стоял на коленях на холодной каменной плите. Вокруг — чёрный зал, метров сто в высоту, с колоннами, которые уходят в темноту. Между колоннами — статуи. У статуй — лица. Лица злые, добрые, равнодушные, все смотрят на меня. Посередине зала — алтарь. На алтаре — книга. Книга горит синим пламенем, но не сгорает.

А надо мной стоит мужик. То есть не просто мужик, а тип в золотой мантии, с бородой по пояс и посохом, на котором навернута светодиодная гирлянда, будто он в Леруа Мерлен закупался. И этот тип улыбается мне так ласково, будто я его любимый внук, который только что обоссал диван, а он делает вид, что не заметил.

— Приветствую тебя, Избранный, — говорит он голосом, от которого хочется сдохнуть и воскреснуть, лишь бы не слушать дальше. — Ты призван в мир Атерра, чтобы спасти его от древнего зла.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Ты охренел? — говорю я.

Мужик моргает. Кажется, он не ожидал такой формулировки.

— Прости? — переспрашивает он.

— Я говорю, ты совсем охренел, старый? — встаю с коленей, отряхиваю штаны. Заодно проверяю карманы. Телефона нет. Зажигалки нет. Пачки «Винстона» нет. Есть только ключи от квартиры, которые ни хрена тут не пригодятся, и старый чек из «Пятёрочки» на два литра молока. — Ты кто такой? Где мои пельмени?

— Я — Архонт Эл’Туриан, Хранитель Равновесия, Светоч Пяти Миров, — он слегка кланяется, будто я должен эти титулы запомнить и зааплодировать. — И я призвал тебя, Пётр из мира, лишённого магии, чтобы ты исполнил Пророчество.

— Какое ещё, блин, пророчество? — Я начинаю злиться. Потому что пельмени были с мясом, я их почти доел, и вот этот клоун в гирлянде меня выдернул прямо с ложкой во рту. Кстати, ложка — вот она, в правой руке. Алюминиевая, погнутая. Моё единственное оружие. — Слушай, дед. Я атеист. Меня задолбали попы в метро с листовками, задолбала бабушка, которая говорит «в церковь сходишь — у тебя ноут починится», а теперь ещё и ты со своей хернёй. Никакого пророчества нет. Никакого древнего зла нет. Есть мясные пельмени, которые остывают, пока ты тут разводишь драмический театр. Верни меня обратно.

Архонт вздыхает. Прямо как училка в школе, когда я не выучил стих про осень.

— Пётр, — говорит он терпеливо, как идиоту, — твой мир находится на грани уничтожения. Зло, с которым мы сражаемся веками, наконец обрело форму. Оно прорвалось в вашу реальность. И только ты, чей разум свободен от догм и предрассудков…

— Я свободен от догм? — перебиваю я. — У меня, блядь, две догмы: не вставать с дивана без повода и не есть холодные пельмени. Всё. Третьей не дано.

Архонт не обращает внимания. Он разворачивает свиток, и свиток сам собой разворачивается в воздухе, сияя золотыми буквами. Я читать их не умею — они на каком-то эльфийском, где все буквы похожи на древесные корни.

— Имя злу — Ядерный Реактор, — произносит Архонт, и колонны вздрагивают. — Некогда он был великим магом, но жажда разрушения превратила его сердце в раскалённое ядро. Он хочет взорвать твою Землю. Не магией — технологией. Он уже захватил ваши пусковые установки, он нашёл союзников среди ваших генералов. Через три дня по вашему времени произойдёт необратимое.

— Через три дня что произойдёт? — переспрашиваю я.

— Ядерная война.

Тут я замолкаю. Потому что я, конечно, долбоёб, но не настолько, чтобы не понимать — это хреново. Даже если я атеист, даже если я ненавижу эту всю магическую хуйню, — ядерная война это ядерная война. Мои пельмени превратятся в радиоактивный пепел.

— И ты хочешь, чтобы я, — тыкаю ложкой себе в грудь, — рядовой админ из конторы по запчастям, пошёл и остановил какого-то мага, который разгоняет ядерный реактор? С помощью чего? С помощью этой ложки?

— С помощью истинной веры, — серьёзно говорит Архонт.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Ты ёбанутый, — говорю я наконец. — Полностью. С головой. Ты бы ещё сказал «с помощью силы дружбы». Я сейчас возьму эту книгу с алтаря, которая горит, и засуну тебе в…

— Не надо! — Архонт хватает меня за руку. Впервые в его голосе появляется страх. — Эта книга — Кодекс Творца. Если ты её откроешь без подготовки, она испепелит тебя, а заодно и этот зал, и город над нами, и половину континента. Твоя грубость и неверие — вот твоё оружие. Ты не подчиняешься правилам этого мира. А значит, и Ядерный Реактор не сможет тебя просчитать.

— Меня мама в три года не могла просчитать, — хмурюсь я. — А ты тут со своим реактором.

Архонт делает шаг назад. Откуда-то из темноты выходят двое. Первый — гном. Короткий, толстый, с топором, который весит больше, чем я. Борода в перьях, на голове шлем с рогами, которые явно мешают проходить в двери. Второй — эльфийка. Высокая, худая, с ушами-локаторами и лицом таким красивым, что хочется плюнуть, потому что красивые люди меня бесят по умолчанию.

— Это твои спутники, — объявляет Архонт. — Брунгор Железный Кулак и Ариэль Звёздный Ветер. Они будут оберегать тебя в пути.

— Оберегать? — переспрашивает гном. Он смотрит на меня и сплёвывает на пол. — Этого хлюпика? Он же в тапках. У него ложка вместо меча.

— Я в кроссовках, если чё, — поправляю я. — И это не тапки, это «Найк», и они мне обошлись в три тысячи на распродаже.

Эльфийка морщит нос, будто я воняю. Хотя я мылся позавчера, вполне нормально.

— Архонт, — говорит она мелодичным голосом, от которого у меня начинает болеть зуб мудрости, — ты уверен, что этот… гомо сапиенс… способен противостоять Ядерному Реактору? Он даже не владеет магией. У него нет ауры. У него вообще ничего нет, кроме ложки и скверного характера.

— Именно, — кивает Архонт. — Скверный характер — это то, что спасёт мир.

Я вздыхаю. Пельмени окончательно остыли. Мир окончательно сошёл с ума. А я стою в чужом магическом зале с погнутой ложкой и тремя придурками, которые считают меня мессией.

— Ладно, — говорю я. — Допустим, я соглашусь. Что мне делать? Идти туда — не знаю куда, бить того — не знаю кого?

— Ты должен пересечь Проклятый Лес, затем Горы Скорби, затем пустоши, где обитают души неверных, и войти в Цитадель Радиации, — перечисляет Архонт. — Там ты встретишь Ядерный Реактор. И тогда…

— Что тогда? Убью его силой убеждения? Закидаю логикой?

— Тогда ты просто будешь собой, — улыбается Архонт. — И этого будет достаточно.

Я поворачиваюсь к гному и эльфийке.

— Слушайте, народ. Мне три дня, чтобы спасти Землю от ядерного пиздеца. У меня нет оружия, нет карты, нет интернета, даже поссать негде, потому что я не вижу тут туалета. И вы двое — моя команда? Гном, который плюётся, и эльфа, которая смотрит на меня как на говно?

— Я не плююсь, — обиженно говорит гном. — Я отхаркиваюсь. Это разные вещи.

— Я не смотрю на тебя как на говно, — поправляет эльфийка. — Я смотрю на тебя как на нечто ниже говна.

— Прекрасно, — ухмыляюсь я. — Команда мечты. Ну погнали, чё уж. Всё равно пельменей уже не спасти.

Архонт хлопает в ладоши. Каменная стена позади него расходится, открывая выход на улицу. Я делаю шаг, и тут же слышу громкий, неприятный голос — откуда-то сверху, будто динамик включили на полную мощность:

— ВНИМАНИЕ. НЕИЗВЕСТНЫЙ ОБЪЕКТ ОБНАРУЖЕН В СВЯТИЛИЩЕ. ЗАПУЩЕНА ПРОЦЕДУРА ОЧИСТКИ. РЕКОМЕНДУЮ НЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ, ЭТО БОЛЕЕ ГУМАННО.

Я поднимаю голову. Надо мной, под самым сводом, висит шар из расплавленного металла. Внутри шара — лицо. Человеческое лицо, но все вены светятся голубым, глаза горят, как две горелки, а изо рта идёт пар.

— Это он? — шепчу я.

— Ядерный Реактор, — кивает Архонт. — Он нашёл нас раньше, чем мы ожидали. Пётр — беги!

— Беги? — переспрашиваю я, и во мне просыпается та самая злость, которая обычно вылезает, когда я проливаю кофе на клавиатуру. — Я, блядь, только что пришёл! С каким хреном я побегу?

И тут шар начинает светиться так, что я понимаю — сейчас придёт пиздец.

Я не успеваю даже сдвинуться с места. Сверху прилетает шар размером с мой старый "Запорожец", который дядя отдал за бутылку, но с той разницей, что "Запорожец" хотя бы не светился в темноте. Шар врезается в пол в трёх метрах от меня, и каменные плиты разлетаются как хлебные крошки. Меня отбрасывает назад, я приложиваюсь спиной об статую какого-то деда с рогами, и из лёгких вышибает весь воздух вместе с остатками пельменного настроения.

— Твою мать! — ору я, потому что больше орать нечего. Ложка вылетает из руки и с противным звоном укатывается куда-то в темноту. Теперь я вообще безоружен. Кроссовки, ключи от квартиры, чек из "Пятёрочки" и я — вот и весь отряд спецназа.

Гном, этот коротышка в рогатом шлеме, не теряется ни на секунду. Он прыгает прямо в дымовую завесу из каменной крошки, и оттуда слышится дикий вопль: "За Кузню! За Пиво! За то, что мама меня не любила!" Логика боевого клича мне не понятна, но звучит внушительно. Эльфийка делает какой-то пасс руками, и вокруг неё вспыхивает зелёное сияние — видимо, магический щит. Красиво, но бесполезно, потому что следующий шар прилетает именно в неё. Она отлетает к колонне и сползает по ней, как мокрый носок по батарее.

— Ариэль! — орёт гном.

— Я в порядке, — хрипит эльфийка. — У меня сломано всего три ребра. Это меньше, чем в прошлый раз.

Я смотрю на Архонта. Архонт стоит соляным столбом и трясётся.

— Ты, — говорю я ему, — бог, хранитель равновесия, светоч пяти миров, сделай хоть что-нибудь!

— Я не бог, — лепечет он. — Я всего лишь хранитель. А бог — это тот, кто написал Кодекс. Но он ушёл. Давно. Сказал, что устал от нашей драмы.

— То есть бога нет? — уточняю я, пригибаясь от очередного огненного шара, который проносится в сантиметре от моей головы. — И вы тут все молитесь на пустоту? А меня выдернули из моего уютного дерьма, чтобы я сражался с радиационным мудаком, потому что ваш главный съебал в неизвестном направлении?

— В общих чертах — да, — кивает Архонт.

Я бы ещё долго высказывал всё, что думаю о его боге и о нём самом, но тут шар с лицом — Ядерный Реактор — опускается ниже, прямо к моему уровню. И начинает говорить. Голос у него такой, будто кто-то смешал диктора из метро, скрежет металла и матюги грузчика с овощебазы.

— ПЁТР. СЫН НИНЫ И ВЛАДИМИРА. СИСТЕМНЫЙ АДМИНИСТРАТОР. ЛЮБИТ ПЕЛЬМЕНИ, НЕНАВИДИТ БУХГАЛТЕРШУ ТЁТЮ ЗИНУ. — Он делает паузу, и его светящиеся глаза сужаются. — Я ВСЁ О ТЕБЕ ЗНАЮ. ТВОЙ ПАРОЛЬ ОТ ВК — "123456". ТВОЯ ЛЮБИМАЯ ПОЗА ДЛЯ СНА — НА ЖИВОТЕ, НО ОДНА НОГА СВЕШИВАЕТСЯ С КРОВАТИ, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ ЖАРКО. ТЫ ТРИЖДЫ ПЫТАЛСЯ БРОСИТЬ КУРИТЬ, НО КАЖДЫЙ РАЗ ЗАКАНЧИВАЛ ТЕМ, ЧТО ПРОСИЛ У КОЛЛЕГИ "ОДНУ ПОСЛЕДНЮЮ".

— Это что за херня? — рычу я, хотя внутри всё холодеет. Откуда он знает про ногу? Это ж личное.

— Я ВИЖУ ВСЕ ВАШИ КОМПЬЮТЕРЫ, — поясняет Ядерный Реактор с явным удовольствием. — Я ПРОНИК В ВАШ ИНТЕРНЕТ, В ВАШИ СЕРВЕРА, В ВАШИ ТЕЛЕФОНЫ. Я ЗНАЮ, КТО КАЧАЕТ ПОРНО, КТО ИЗ ВАШИХ ПОЛИТИКОВ БЕРЁТ ВЗЯТКИ, И КТО НА САМОМ ДЕЛЕ СЪЕЛ ПОСЛЕДНЮЮ КОТЛЕТУ НА КОРПОРАТИВЕ. ВЫ, ЛЮДИ, ТАКИЕ СМЕШНЫЕ. ДУМАЕТЕ, ЧТО У ВАС ЕСТЬ ТАЙНЫ. НЕТ У ВАС НИЧЕГО.

Я сжимаю кулаки. Да, я атеист, да, я ленивый кусок дерьма, да, у меня пароль "123456" — я его сто раз хотел поменять, но каждый раз думал "да ну, кого это волнует". Но сейчас меня волнует. Потому что этот чудик с горящей башкой знает про меня больше, чем моя мама. А мама знает, где я прячу заначку с деньгами на новый процессор.

— Слушай ты, радиационная пушная блоха, — говорю я, делая шаг вперёд. — Если ты такой умный, скажи мне, почему ты всё ещё разговариваешь, а не взрываешь меня нахуй? А? Может, потому что не можешь? Может, твоя сила не бесконечная?

Реактор замолкает. Шар пульсирует, лицо внутри дёргается.

— ТЫ НЕ ПОНЯЛ, — наконец говорит он тише. — Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ УБИВАТЬ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПРИСОЕДИНИЛСЯ КО МНЕ. ТЫ — ИДЕАЛЬНЫЙ КАНДИДАТ. У ТЕБЯ НЕТ ВЕРЫ. ТЫ НЕ ВЕРИШЬ В ИХ БОГА, НЕ ВЕРИШЬ В ИХ ПРОРОЧЕСТВА. ТЫ ВЕРИШЬ ТОЛЬКО В ДИВАН, ПЕЛЬМЕНИ И ТО, ЧТО ЗАВТРА БУДЕТ ТАК ЖЕ ХЕРОВО, КАК И СЕГОДНЯ. ЭТО ЦЕННО. ТАКИХ, КАК ТЫ, МАЛО.

Я открываю рот, чтобы послать его куда подальше, но Архонт дёргает меня за рукав.

— Пётр, не слушай его. Он оскверняет твою душу.

— Ой, иди ты в жопу со своей душой, — отмахиваюсь я. — У меня нет души, у меня есть системный блок, и тот на гарантии. — Я поворачиваюсь обратно к Реактору. — Допустим, я соглашусь. Что мне это даст? Ты перестанешь взрывать Землю? Или мы будем вместе смотреть, как она горит, и тихонько дрочить на пламя?

— ВМЕСТЕ МЫ СОЗДАДИМ НОВЫЙ МИР, — голос Реактора становится почти ласковым. Жуткое зрелище, я вам доложу. — БЕЗ БОГОВ. БЕЖ ПРОРОЧЕСТВ. БЕЗ ЭТОЙ ВОТ ХУЙНИ С ВОЗРОЖДЕНИЯМИ И КАРМОЙ. ПРОСТО МИР, ГДЕ ВСЕ ДЕЛАЮТ ТО, ЧТО ХОТЯТ. А ТЕ, КТО МЕШАЕТ, — ИСЧЕЗАЮТ. ТЫ БУДЕШЬ МОИМ ПРАВОЙ РУКОЙ. ТЕБЕ ДАЖЕ НЕ ПРИДЁТСЯ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ. ПРОСТО ЛЕЖИ НА ДИВАНЕ, ЕШЬ ПЕЛЬМЕНИ, А Я ВСЁ СДЕЛАЮ.

Гном вылезает из дыма, весь в саже, топор зазубренный, но глаза горят.

— Не вздумай, парень, — рычит он. — Я сотню лет ждал Избранного. Если ты сейчас пойдёшь к этому радиоактивному ублюдку, я тебя лично закопаю своей бородой.

— Чем ты его закопаешь? — фыркает эльфийка, поднимаясь с пола. Она держится за ребра, но держится молодцом. — У тебя борода воняет как у тролля после трёхдневного запоя. Им можно разве что кошек пугать.

— А твои уши можно использовать как локаторы для поиска скидок в магните! — парирует гном.

Я смотрю на эту перепалку и понимаю: они реально ссорятся в тот момент, когда над нами висит ходячий Чернобыль и предлагает мне райское местечко на диване в обмен на конец света. Это настолько абсурдно, что я начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громко, потом настолько истерично, что у меня сводит живот.

— Ты чего? — гном смотрит на меня как на душевнобольного. — Не смеши, тут серьёзно всё.

— Серьёзно? — вытираю слёзы. — Серьёзно, мужик? Вы живёте в мире, где бог съебал, эльфы дерутся с гномами, Избранным становится какой-то ленивый админ с погнутой ложкой, а главный злодей — это мужик с реактором вместо сердца, который взламывает компьютеры через магию? Где тут серьёзное? Это хуже, чем моя жизнь, а моя жизнь — это уже достаточно херовый анекдот.

Ядерный Реактор терпеливо ждёт, пока я насмеюсь. Потом говорит:

— РЕШЕНИЕ ЗА ТОБОЙ, ПЁТР. У ТЕБЯ ТРОЕ СУТОК ПО ВАШЕМУ ВРЕМЕНИ. ПОКА ТЫ БУДЕШЬ БЕГАТЬ ПО НАШИМ ЛЕСАМ И ГОРАМ, Я ЗАПУЩУ ПРОЦЕСС. КОГДА ВЕРНЁШЬСЯ — ЕСЛИ ВЕРНЁШЬСЯ — ТВОЯ ЗЕМЛЯ УЖЕ БУДЕТ ГОРЕТЬ. А ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ НА ПЕПЛИЩЕ И ЖАЛЕТЬ, ЧТО НЕ ВЫБРАЛ ДИВАН.

Он исчезает. Не улетает, не растворяется, просто — щёлк — и нет шара, нет лица, только дым и запах горелого камня.

Архонт выдыхает.

— Он ушёл. На время. Но он будет возвращаться. Каждый раз, когда ты усомнишься, каждый раз, когда ты устанешь, — он появится снова и будет шептать. А иногда не шептать, а орать во всю глотку, он такой.

— И часто он так делает? — спрашиваю я, садясь на пол. Ноги ватные.

— Ты — первый, к кому он пришёл лично, — тихо говорит Архонт. — Обычно он посылает приспешников. Троллей, демонов, всякую мелочь. А тут сам явился. Это… это значит, что ты действительно важен. И страшен ему.

— Страшен? — переспрашиваю я. — Я ему даже ложкой замахнуться не успел. Она укатилась, кстати. Верните мне ложку, это моя любимая ложка.

— Твоя любимая ложка сломана, — эльфийка поднимает с пола искорёженный кусок алюминия. — Но, если хочешь, я могу сделать тебе новую из лунного серебра.

— Лунное серебро плавится при двух тысячах градусов, — фыркает гном. — Он обожжётся, идиотка.

— А ты вообще не лезь, ты в гномьих традициях ничего не понимаешь.

— Я в гномьих традициях вырос, дура!

— Мальчики, — говорю я устало. — Хватит. Мне нужно три вещи. Первое — пожрать, потому что я не доел пельмени. Второе — место, где можно поспать, потому что я хочу забыть этот день. Третье — карта, компас и что-нибудь, чем можно бить врагов на расстоянии, потому что в ближнем бою я сдохну после первого же удара, даже если меня ударит мышь.

Архонт кивает и делает жест рукой. Каменный пол под нами начинает светиться, и через секунду мы стоим не в разрушенном зале, а в… гостинице? Деревянные стены, очаг с огнём, кровати с перинами, стол, на котором дымится суп, и кувшин с чем-то, что пахнет как пиво, но дороже.

— Это таверна "Тихий Хмель", — говорит Архонт. — Здесь вы переночуете. Завтра на рассвете выступите. Брунгор знает дорогу через Проклятый Лес. Ариэль защитит вас магией. А ты, Пётр… ты просто постарайся не умереть в первые же сутки. Это будет неловко перед Творцом.

— Твой Творец пусть поцелует меня в мягкое место, — отвечаю я, падая на кровать. Перина тут же обволакивает меня, как облако, и я понимаю, что засну, даже если прямо сейчас в дверь постучит сам Ядерный Реактор с букетом цветов и коробкой конфет.

— Доброй ночи, Избранный, — шепчет Архонт, и свет гаснет.

Я закрываю глаза. В голове крутится одно: "Я, блядь, в фэнтези. Я должен спасти Землю от радиоактивного колдуна. И мои союзники — это плюющийся гном и эльфа с переломанными рёбрами, которая смотрит на меня как на экскремент. И у меня нет даже ложки".

— Пиздец, — говорю я в темноту, и это слово звучит как молитва. Самая честная молитва в этом мире.

Глава 2. «Проклятый лес, или как я потерял кроссовки и почти потерял веру в себя (которая и так была на нуле)»

Проснулся я от того, что кто-то тыкал мне в щеку чем-то мокрым и вонючим. Открыл глаза — надо мной склонилась морда. Не эльфийская, не гномья, а самая настоящая лошадиная морда, только с двумя парами глаз и зубами, растущими в три ряда. Конь, блядь, мутант. Или не конь, а кто-то из местной фауны, кто решил, что утро — лучшее время для того, чтобы облизать спящего админа.

— А ну пошёл на хер! — заорал я, отпихивая тварь. Она обиженно всхрапнула и отошла в угол, где принялась жевать чью-то брошенную рубашку.

Я сел на кровати. Голова гудела, как серверная стойка перед перезагрузкой. Вчерашний день — а вернее, вчерашний вечер, потому что ночь я проспал как убитый — уже не казался таким абсурдным. Он казался ещё абсурднее. Потому что утром абсурд всегда ярче, чем ночью. Ночью можно списать на усталость, на недосып, на пельмени с сюрпризом. А утром ты трезвый, голодный и злой, и волшебный мир фэнтези предстаёт перед тобой во всей своей красе.

А краса была так себе.

Таверна "Тихий Хмель" при дневном свете выглядела как бомж-хата после наводнения. Деревянные стёкла — то есть окна без стёкол, затянутые бычьим пузырём — пропускали свет так, будто его специально разбавляли грязью. На полу валялись кости, которые вчера я принял за декор, а сегодня понял — это объедки, причём старые настолько, что на них уже вырос мох. Запах в таверне стоял такой, что моя бывшая курилка на работе показалась бы парфюмерным бутиком. Смесь прогорклого жира, немытого гнома, эльфийских духов — которые, как выяснилось, пахнут прелыми листьями и почему-то селёдкой — и конского мутанта, который продолжал жевать рубашку и довольно похрюкивать.

— Доброе утро, Избранный, — раздался голос Архонта. Он сидел в углу на табуретке, сложив руки на посохе, и выглядел так, будто не спал всю ночь и даже не моргал. — Ты спал двенадцать часов. Я не стал тебя будить. Ты метался и ругался во сне.

— А что я говорил?

— В основном "забери свой Кодекс и засунь его себе в...", — Архонт кашлянул. — Я не буду продолжать. Также ты кричал "тётя Зина, не выключай модем", но это, наверное, что-то личное.

Тётя Зина. Даже во сне она меня достаёт. Бухгалтерша, которая каждое утро звонит и спрашивает, "почему не работает электронная почта", хотя у неё просто выключен монитор. Я ненавижу тётю Зину. Но сейчас, в этом мире без интернета, без мониторов и без бухгалтерш, я почему-то вспомнил её почти с нежностью. Почти. На две секунды. Потом прошло.

— Где остальные? — спросил я, натягивая кроссовки. Кроссовки были на месте, слава богу — ах, ну да, я же атеист, слава кому? Слава моей лени, что я не снимал их перед сном. — Гном и эльфа?

— Брунгор уже три часа как на рынке. Закупает припасы. Он сказал, и цитирую: "Если этот хлюпик сдохнет с голоду, я его собственную маму заставлю платить мне компенсацию". Ариэль на крыше. Медитирует. Восстанавливает рёбра.

— Магией?

— Нет, просто терпит. Эльфы терпят боль лучше, чем люди. У них болевой порог выше на шестьдесят процентов.

— А у гномов?

— Гномы не терпят боль. Они её ненавидят и пьют пиво, чтобы забыть.

Логично. Я подошёл к столу. Вчерашний суп превратился в студень, но пахло всё равно вкуснее, чем тарелка пельменей после третьей разморозки. Я налил себе из кувшина какой-то бурды — оказалось, что это не пиво, а компот из местных ягод, который на вкус напоминал клюкву, самогон и жидкий дым одновременно. Но пить можно было. Живот сказал спасибо.

— Ты готов? — спросил Архонт, когда я допил компот и вытер рот рукавом (тарелок тут не было, зато рукав был — и то хорошо).

— Готов ли я идти через Проклятый Лес, чтобы убить радиоактивного мага с помощью ложки? — переспросил я. — Нет, я не готов. Я никогда не буду готов. Но если я не пойду, то через три дня твоя страна эльфов и гномов сгорит в ядерном огне вместе с моей планетой. А на моей планете — слышишь, старик? — на моей планете есть доставка пиццы. Я не готов потерять доставку пиццы.

Архонт посмотрел на меня с каким-то новым выражением. Не уважением, нет — скорее, пониманием. Как будто он только что увидел во мне не просто очередного тупого избранного, а человека, у которого есть реальная, приземлённая, до оскорбительного бытовая причина спасать мир.

— Ты странный, — сказал он наконец.

— Я в курсе.

Дверь таверны с грохотом распахнулась, и внутрь ввалился Брунгор, нагруженный мешками так, что его самого почти не было видно. Мешки были кожаные, перетянутые ремнями, и от них пахло чем-то средним между вяленым мясом и презервативами (хотя в мире фэнтези презервативы наверняка делают из бараньих кишок, и пахнет это, наверное, так же мерзко).

— Подъём, сонные твари! — гаркнул гном, сбрасывая мешки на пол. — Я нашёл нам проводника через Лес!

— Проводника? — переспросил я. — А ты сам не знаешь дорогу?

— Знаю, — Брунгор сплюнул на пол (и плевать он хотел на правила приличия). — Но не хочу по ней идти. Там в прошлый раз меня чуть не сожрали. А новый проводник знает тропу, где жрут меньше. Логично, нет?

Из-за спины гнома выступила фигура. Я ожидал увидеть сурового следопыта в плаще, с арбалетом и шрамами на пол-лица. Вместо этого предо мной предстал... хомяк. То есть нет, не хомяк. Тип, который очень старался выглядеть как хомяк, но был размером с овчарку, стоял на задних лапах и носил маленькую кожаную шляпу с пером. И разговаривал.

— Приветствую, — сказал хомяк писклявым, но деловитым голосом. — Меня зовут Хрум. Я — тропоуказатель седьмого ранга. Лицензия есть, страховка оплачена, отзывы положительные. Восемь из десяти клиентов рекомендуют меня своим врагам.

— Почему врагам? — спросил я.

— Потому что семеро из них не вернулись, но те, кто вернулись, остались очень довольны, — Хрум улыбнулся, обнажив два передних зуба, которые блестели как лезвия. — Шутка. На самом деле все вернулись. Почти все. Те, кого не сожрали, вернулись точно.

Я посмотрел на Брунгора. Брунгор пожал плечами.

— Он дешёвый.

— Сколько?

— Пять серебряных монет.

— Это много или мало?

— Это меньше, чем похороны, — философски заметил гном.

В этот момент с крыши спустилась Ариэль. Она двигалась бесшумно, как и положено эльфийке, но я заметил, что она всё ещё держится за рёбра. И лицо у неё было не просто надменное — оно было какое-то... припухшее, что ли? Будто она плакала. Но эльфы не плачут, я смотрел "Властелина колец". Они только роняют слезу, когда кто-то умирает, и то очень красиво, со сдержанным достоинством.

— Ты в порядке? — спросил я, потому что даже такой мудак, как я, иногда спрашивает.

— Не твоё дело, — отрезала она. — И не смотри на меня. Вообще никуда не смотри. Твои глаза оскорбляют пространство вокруг.

— Окей, — сказал я. — Буду смотреть в пол. Но предупреждаю: пол тут грязный, и он тоже может обидеться.

Хрум-хомяк тем временем развернул карту. Карта была нарисована на коже, и судя по пятнам, её использовали вместо салфетки, а может, и вместо туалетной бумаги. Но тропы были видны.

— Проклятый Лес, — начал Хрум деловито, ткнув лапой в коричневое пятно. — Протяжённость по прямой — двести километров. По тропам — триста. В Лесе водятся: оборотни, упыри, банши, лесные нимфы с дурным характером, грибы-убийцы, деревья-людоеды, туманы-галлюциногены и, самое страшное, — он сделал драматическую паузу, — маршрутки без расписания.

— Маршрутки? — переспросил я, думая, что ослышался.

— Это метафора, — пояснил Архонт. — Хрум любит метафоры. Он считает, что они помогают клиентам расслабиться.

— Я не расслабляюсь, когда слышу слово "маршрутка", — сказал я. — У меня в городе маршрутки водят бывшие гонщики "Формулы-1", которые потеряли лицензию за излишнюю любовь к смерти. И пахнет в них так же, как в этой таверне.

— Вот видишь, — кивнул Хрум. — Ты уже расслабился и начал рассказывать истории. Это хороший знак. Значит, в Лесу ты не впадёшь в панику. Паника — главный убийца в Проклятом Лесу. Второй — голод. Третий — грибы-убийцы. Четвёртый — я, если меня не покормят.

— Он шутит? — спросил я у гнома.

— Не проверяй, — ответил Брунгор.

Мы собрались за десять минут. Брунгор взял свой топор и два запасных — поменьше, для метания. Ариэль — лук и колчан со стрелами, которые светились зелёным (магические, наверное). Хрум — карту и сумку с чем-то, что издавало хрустящие звуки. Я — ложку. Да, ту самую, погнутую, которую эльфийка вчера подобрала. Она не стала делать мне новую из лунного серебра, потому что, как она выразилась, "ты не заслужил даже деревянной, но Архонт сказал не быть сукой".

— Пошли, — сказал я, первым выходя за дверь.

И тут же пожалел.

Потому что за дверью таверны не было города. Вообще ничего не было. Таверна стояла на краю обрыва, а внизу, насколько хватало глаз, простирался лес. Но не зелёный, как в сказках, и не осенний, как на открытках. Этот лес был чёрным. Деревья — если это можно было назвать деревьями — тянулись к небу скрюченными пальцами, без коры, без листьев, с какими-то наростами, которые пульсировали и светились тусклым красным. Меж стволов стелился туман. Туман двигался. Не как обычный, а как живой — клубился, сворачивался в спирали, иногда принимал очертания лиц, которые тут же распадались.

И над всем этим — ни облачка. Небо было серое, но не пасмурное, а какое-то мёртвое, будто кто-то закрасил его ластиком и забыл нарисовать заново.

— Красиво, — сказал я. — Прям хочется остаться тут на выходные.

— Не остри, — буркнул гном. — Лес слышит иронию. Он её не любит.

— А что он любит?

— Плоть, — ответил Хрум, поправляя шляпу. — И шутки про налоги. Но плоть — больше.

Тропа начиналась прямо у обрыва — узкая, петляющая, выложенная камнями, которые были чёрными, как и всё остальное. Мы ступили на неё, и я сразу почувствовал, как изменилось что-то в воздухе. Стало тяжело дышать. Не потому, что дым, а потому, что сам воздух будто стал густым, как кисель. Каждый шаг требовал усилий. Каждый вдох — концентрации.

— Магическое поле, — пояснила Ариэль, заметив, что я пыхчу. — Лес высасывает силы. Чем дальше, тем хуже. Через час ты будешь чувствовать себя так, будто пробежал марафон. Через два — будто умер. Через три — будто умер и тебя заставили бежать дальше.

— А через четыре?

— Через четыре ты умрёшь по-настоящему. Но не беспокойся, до четырёх часов мы не дойдём. Нас сожрут раньше.

— Ты умеешь подбадривать, — сказал я. — Серьёзно. Может, после спасения мира пойдёшь работать мотивационным спикером? "Как стать никем за шесть шагов".

— Заткнись, — сказала Ариэль, но без прежней злобы. Кажется, она тоже начинала уставать.

Первые два километра прошли без приключений. Под ногами хрустели ветки — но не те, что сухие, а те, что были сырыми и противно чавкали, будто я наступал на что-то живое. Иногда из-под земли доносился стон. Я сначала думал, что мне кажется, но потом стон повторился, и Хрум сказал:

— Не обращай внимания. Это корни. Они стонут, когда по ним ходят. Это не больно, это просто... рефлекс.

— У корней рефлексы? — не поверил я.

— В Проклятом Лесу — да.

На третьем километре мы наткнулись на первого монстра. Это был... ну, я не знаю, как это описать. Представьте себе лису, только размером с корову, с шестью ногами, с глазами на длинных стебельках, как у улитки, и с хвостом, который светился в темноте. Лиса сидела на тропе и вылизывала — нет, не лапу, а один из своих глазных стебельков. Увидев нас, она замерла.

— Тихо, — прошептал Брунгор. — Не двигайся. Это шестиглазая лесная тварь. Она нападает только на тех, кто двигается.

— А если я чихну?

— Чихни — и ты труп.

Я задержал дыхание. Нос чесался. Этот сучий нос всегда чешется в самый неподходящий момент — на собеседовании, на первом свидании, на экзамене по вождению. И сейчас, когда от моего чиха зависела судьба мира, он тоже решил почесаться.

— Не смей, — прошипела Ариэль.

— Я пытаюсь, — прошипел в ответ.

Тварь повернула голову в мою сторону. Все шесть глаз уставились на меня. Ну, не все шесть, а три пары, но выглядело это так, будто меня рассматривают под микроскопом. Или как будто я — бутерброд, и сейчас решат, с какой стороны откусить.

Я закрыл глаза. Сосредоточился. Представил себе пельмени. Тёплую кастрюлю. Сметану. Ложку. Ту самую, погнутую, которая сейчас была у меня в руке. И чихнул.

Чихнул я громко. Очень громко. Так громко, что в обычном мире соседи вызвали бы санитаров. Тварь дёрнулась, её стебельки затряслись, и она... рассмеялась. Да, лиса-мутант засмеялась. Звук был похож на скрежет металла по стеклу, но это точно был смех.

— АПЧХИ! — передразнила она меня тонким голосом. — АПЧХИ-И-И! КАКОЙ СМЕШНОЙ ДВУНОГИЙ! ОН ДУМАЕТ, ЧТО ЧИХОМ МОЖНО ОТПУГНУТЬ МЕНЯ!

— Она говорит, — сказал я тупо.

— Да, — кивнул Брунгор. — В этом лесу все говорят. Даже грибы. Иногда они говорят слишком много. Иногда — правду. И это хуже всего.

Тварь встала на задние лапы — их было четыре, потому что две передние остались на земле — и сделала шаг в нашу сторону.

— Я СЪЕМ ТЕБЯ ПЕРВЫМ, — сказала она, обращаясь ко мне. — ТЫ ПАХНЕШЬ ПЕЛЬМЕНЯМИ И СТРАХОМ. ЭТО МОЙ ЛЮБИМЫЙ РЕЦЕПТ.

— У меня нет страха, — соврал я. — У меня есть только раздражение. Оно пахнет примерно так же, но на вкус кислее.

— ЕЩЁ ЛУЧШЕ, — обрадовалась тварь.

И тут Ариэль сделала то, чего я от неё не ожидал. Она выстрелила из лука. Не в тварь, а в дерево рядом с ней. Стрела воткнулась в кору и засветилась ярко-зелёным. Тварь замерла, потом медленно повернула голову к стреле, потом к эльфийке.

— ТЫ. — В голосе мутанта появилось уважение. — ТЫ ИЗ КЛАНА ЗВЁЗДНОГО ВЕТРА. Я ЗНАЮ ТВОЮ БАБУШКУ. ОНА БЫЛА ЖЁСТКОЙ СУКОЙ.

— Была, — спокойно ответила Ариэль. — И я пошла в неё. Убирайся с дороги, пока я не показала тебе, что такое настоящая жёсткость.

Тварь подумала. Подумала — и отошла в сторону. Медленно, нехотя, облизываясь, но отошла. Мы прошли мимо, и я чувствовал на спине её взгляды. Все шесть.

— Спасибо, — сказал я эльфийке, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— Не благодари, — отрезала она. — Я сделала это не ради тебя. Если бы она тебя сожрала, мне пришлось бы нести твои вещи. А они тяжёлые.

— Какие вещи? У меня только ложка.

— Вот именно. А она тяжёлая. Морально.

Гном хмыкнул. Хрум что-то записал в блокнот (откуда у хомяка блокнот? — спросите вы. Я не знаю. Я вообще перестал задавать вопросы после лисы-мутанта). Мы шли дальше.

Через час лес стал ещё гуще. Туман сгустился настолько, что я не видел своих кроссовок. Только слышал, как они чавкают по чему-то мерзкому. Ветки цеплялись за одежду, за рюкзак (у гнома был рюкзак, которого я раньше не замечал — видимо, он прятал его в бороде), за мои волосы. Я споткнулся о корень — и корень застонал громче обычного.

— Не наступай на меня, — сказал корень человеческим голосом. — Я тут, между прочим, единственный, кто не пытается тебя сожрать. Прояви уважение.

— Извини, — буркнул я.

— А вот это уже лучше, — смягчился корень. — Иди давай. И скажи своей эльфийке, что у неё красивая причёска. Она сегодня явно не в духе.

— Я не буду этого говорить, — сказал я.

— Ну и зря, — вздохнул корень и замолчал.

Мы шли ещё час. Потом ещё. Мои ноги гудели, спина болела, в кроссовки набралась какая-то жижа, и я начал подозревать, что это не просто вода, а что-то более омерзительное. Например, моча лесных нимф. Или пот грибов-убийц. Или, что ещё хуже, холодный пельменный бульон — но это было бы слишком жестоко даже для Проклятого Леса.

— Сколько ещё? — спросил я у Хрума.

— По карте — ещё двести километров. По ощущениям — вечность. По моему личному опыту — мы умрём примерно через четыре часа, но это не точно.

— Ты оптимист, — сказал я.

— Я профессионал, — поправил хомяк.

Внезапно лес кончился. Не постепенно, как кончаются нормальные леса — редкими деревьями, полянами, солнышком. А резко, как будто кто-то отрезал его ножом. Мы вышли на огромную поляну, и на поляне стоял дом.

Но не простой дом. Это была избушка на курьих ножках. Настоящая. Такие я видел только в мультиках и в кривых русских играх начала двухтысячных. Избушка стояла посередине поляны, куриные ноги были покрыты чешуёй, и из окон доносился запах свежей выпечки.

— Баба-Яга, — сказал Брунгор с уважением. — Старая, злая, но если с ней правильно поговорить — то и накормит, и дорогу покажет. А если неправильно — зажарит и съест.

— И как правильно? — спросил я.

— Главное — не называй её "старой", — посоветовал Хрум. — Она комплексует по поводу возраста. И не спрашивай про зубы. У неё вставные, и они иногда выпадают, и это её бесит.

— А что можно?

— Спроси, как у неё дела с огородом. Она любит говорить про огород.

Я вздохнул. Избушка на курьих ногах. Баба-Яга с комплексами. Проклятый лес за спиной. Впереди — неизвестность. И где-то там, на Земле, Ядерный Реактор уже запускает обратный отсчёт.

— Ладно, — сказал я, стуча в дверь, которая была сделана из человеческих рёбер. — Открывайте. Свои.

Дверь отворилась. На пороге стояла бабка. Не страшная, как в сказках, а вполне себе ухоженная — в фартуке, с платочком, с добрыми глазами. Только руки были слишком длинными, а пальцы заканчивались когтями.

— Ой, гости! — сказала она голосом заботливой пенсионерки. — А я как раз пирожки испекла. С мясом. — Она посмотрела на меня, и её улыбка стала шире. — С вашим мясом, мальчик.

— Я веган, — соврал я.

— Быстро, — сказала Баба-Яга. — Я не люблю готовить быстро. Люблю, когда мясо долго маринуется. Проходите, не стесняйтесь. У меня есть ещё пара часов до ужина.

Мы зашли в избушку.

И вот тут-то я понял, что Проклятый Лес был только началом.

Глава 3. «Избушка на курьих ножках, или как я чуть не стал пирожком и впервые задумался о смысле жизни (спойлер: смысла нет)»

Внутри избушка оказалась гораздо просторнее, чем снаружи. Это меня, кстати, не удивило — я в своей жизни столько кривых студенческих общаг насмотрелся, что любая магия с расширением пространства уже не впечатляет. Удивило другое: интерьер. Баба-Яга, мать её, оформила хатку в стиле «бабушкин зал ожидания советского вокзала». Ковёр на стене, ковёр на полу, ковёр на потолке (серьёзно, я задрал голову — там тоже ковёр, с оленями). Сервант с хрусталём. Фикус в горшке. Телевизор «Рекорд» с рябью на экране. И запах — смесь нафталина, пирожков и чего-то такого, что бывает, когда долго не выносишь ведро.

— Раздевайтесь, проходите, садитесь, — затараторила Баба-Яга, суетливо поправляя платок. — Я сейчас чай поставлю. У меня варенье из мухоморов, пальчики оближешь. Особенно если ты — палец.

— Слушай, бабуля, — сказал я, плюхаясь на продавленный диван, который явно помнил ещё Ивана-дурака лично. — Ты это… с каннибализмом завязывай. Двадцать первый век на дворе. Сейчас модно на растительной диете сидеть. И на орехах.

— Ах ты, дерзкий какой, — Баба-Яга прищурилась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то зелёное и древнее, как говно мамонта. — Я, милок, каннибализмом ещё тогда занялась, когда ваши предки за хвосты друг друга таскали. Это моя культурная традиция. И вообще, я уже триста лет как на пенсии. Теперь только по праздникам. И если гость сам напрашивается.

— Я не напрашиваюсь.

— А пирожок с мясом? — она пододвинула ко мне тарелку. Пирожки румяные, с пылу с жару. И пахнут так, что у меня слюна пошла, несмотря на все мои атеистические и антиканнибальские принципы.

— Там чьё мясо? — спросил я, беря один.

— Куриное, — улыбнулась Яга. — Курица умерла своей смертью. От старости. Ей было сорок лет по куриным меркам, это как сто пятьдесят по вашим. Она была мудрой курицей. Перед смертью она сама согласилась стать пирожком. Сказала: «Яга, сделай меня пирожком, чтобы обо мне помнили».

— Ты пиздишь, — сказал я, но пирожок уже наполовину сожрал.

— Пизжу, — легко согласилась Баба-Яга. — Но вкусно же?

Вкусно было. Блядски вкусно. Я сожрал три пирожка за минуту, запивая чаем из мухоморного варенья — который, кстати, оказался не ядовитым, а просто мятно-горьким с привкусом чего-то психоделического. Через пять минут у меня начались галлюцинации. Тётя Зина плясала на серванте в костюме Снегурочки и пела «Ах, какая женщина» в ритме лезгинки. Я проморгался — прошло.

— Хорошее варенье, — сказал я.

— Знаю, — сказала Яга. — Я его на душах умерших грешников настаиваю. Придаёт пикантность.

Гном, который всё это время сидел молча, наконец не выдержал. Он отодвинул табуретку, встал во весь свой невысокий рост и грохнул топором по полу так, что фикус подпрыгнул.

— Хватит этих разговоров, старая ведьма! Мы не на чаепитие пришли. Нам нужен проход через Северную Гряду. Горы Скорби, если ты помнишь, — твоя территория. Ты должна знать тропу, где меньше всего этих… — он запнулся, подбирая слово, — …дерьма.

— Ах, Горы Скорби, — Баба-Яга вздохнула и села в кресло-качалку, которое заскрипело так, будто в него вселился демон запорной арматуры. — Горы Скорби — это не горы, милок. Это настроение. Это когда просыпаешься утром, а смысла жить нет, а подняться с кровати надо, потому что коза орать будет. Я там жила пятьдесят лет. В молодости. Пока не поняла, что скорбь — она не лечится горами. Она лечится пирожками и добрым словом. Или злым — зависит от пирожка.

— Ты можешь по делу? — рявкнул гном.

— Не могу, — улыбнулась Яга. — Я старая. Я имею право на монологи. Твой предок, Брунгор Третий, между прочим, тоже любил мои монологи. Он даже уши себе затыкал мхом, но всё равно слушал. Потому что я умная. А вы, молодёжь, только «дай, дай, дай». — Она повернулась ко мне. — Вот ты, Петя. Атеист, говоришь?

— Атеист, — подтвердил я, откладывая четвёртый пирожок. Надо было всё-таки остановиться. Живот начинал подозревать, что курица всё-таки была не совсем курицей.

— А почему? Не веришь в бога — не вопрос. Я тоже не верю. В вашего, человеческого. Слишком он добренький, по-моему. У нас тут местные боги — те ещё мудаки. Один, например, требует каждую весну девственницу в жертву. А потом её возвращает, потому что, цитирую, «не его вкус». Скажи мне, Пётр, ты в принципе во что-нибудь веришь? В добро? В справедливость? В то, что завтра будет лучше, чем сегодня?

Я задумался. Вопрос, в общем-то, простой, но для меня — нет. Потому что если я начну честно отвечать, то выяснится, что я, блядь, может быть, и не такой уж и атеист. Просто мне лень верить во что-то, что требует действий.

— Я верю в пельмени, — сказал я наконец. — В хорошие, с мясом, с перцем, с лавровым листом. И в то, что если я сейчас не спасу Землю, то никто их не съест. Ни моих, ни чужих. Поэтому, бабуля, будь добра, давай карту, или проводника, или летучий корабль нахер, и мы съебём отсюда.

Баба-Яга посмотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку — когтистую, сухую — и потрепала меня по голове, как котёнка.

— Славный мальчик, — сказала она. — Ты мне нравишься. Дерзкий, ленивый, но не глупый. И не лицемерный. В моём возрасте это ценится больше, чем молодость и упругость мяса. — Она кряхтя поднялась, подошла к серванту, открыла дверцу. Оттуда пахнуло не нафталином, а озоном и горячим металлом. — Держи.

Она вытащила не карту и не компас. Она вытащила… пульт. Телевизионный пульт. Старый, советский, с толстыми кнопками и проводом, который заканчивался антенным штекером.

— Это что? — спросил я.

— Ключ, — сказала Баба-Яга. — Через Горы Скорби есть короткий путь. Не тропа, а… разрыв. Туда можно попасть только если настроить частоту. Вот пульт — настройщик. Нажимаешь кнопку «2» — выходишь к подножию. «3» — к середине. «4» — к пещере, где живёт дракон. Но тебе нужна «5». Пятая кнопка ведёт прямо к перевалу, откуда видно Цитадель Радиации.

— А почему пульт? — спросила Ариэль, которая до этого молчала, сидя в углу и перебинтовывая рёбра. — Почему не амулет, не руна, не заклинание?

— Потому что, девочка, — усмехнулась Баба-Яга, — я старая, но я не тупая. Магию в этих горах блокирует само место. А пульт работает на принципе, который ваш Творец называл «достаточно развитая технология неотличима от магии». Но ваши маги слишком гордые, чтобы пользоваться кнопками. Вот и лезут через Горы по три месяца. А я за час перехожу.

— А где гарантия, что пульт работает? — спросил я, крутя его в руках. Батарейки, судя по весу, внутри были. Или какие-то их местные аналоги.

— Гарантия? — Баба-Яга хлопнула в ладоши. — Я тебе дам гарантию. Прямо сейчас. Нажми кнопку «0».

Я нажал.

Перед нами, прямо посреди избушки, открылся портал. Не голубой и мерцающий, как в кино, а серый, матовый, похожий на экран выключенного телевизора с рябью. Из портала пахло мокрыми камнями, озоном и отчаянием.

— Это выход на Северный склон, — сказала Яга. — Можешь проверить. Но быстро, а то я пирожки закрываю на ночь.

Я сунул голову в портал. И увидел горы. Не просто горы — Горы Скорби. Они были чёрными, с острыми пиками, между которыми клубились тучи, и из каждой расщелины торчали… кресты? Нет, не кресты. Столбы. С остатками цепей. Бывшее место казней, что ли.

— Красиво, — сказал я, высовывая голову обратно. — Прям курорт.

— Это место, где скорбь материальна, — серьёзно сказала Яга. — Если ты там испугаешься, твой страх станет живым и сожрёт тебя. Если засомневаешься — сомнения превратятся в цепи и прикуют тебя к скале. Если разозлишься — злость ударит в тебя же. Так что, Пётр, — она подмигнула, — тебе там будет хорошо. Потому что ты всегда злой. Твоя злость привыкла жить внутри. Она тебя не тронет.

— Это комплимент? — уточнил я.

— Это диагноз, — сказала Яга. — Но не смертельный.

Она дала нам с собой пирожков в дорогу — отдельный свёрток, перевязанный бечёвкой. Гному — флягу с чем-то, что пахло как керосин, но он назвал это «эликсир бодрости». Эльфийке — мазь из мухоморов для рёбер. Хруму — горсть семечек (хомяк заплакал от умиления, но я не уверен, что это были слёзы счастья).

— И запомните, — сказала Баба-Яга, стоя на пороге своей избушки. — В Горах Скорби не оглядывайтесь. Что бы вы ни услышали за спиной — голоса умерших, плач, смех, зов вашего имени — не оглядывайтесь. Если оглянетесь, увидите то, что не должны увидеть. И тогда вам придётся остаться там навсегда. И не потому, что вас убьют. А потому, что вы сами не захотите уходить.

— А что мы увидим? — спросила Ариэль. В её голосе впервые прозвучал не сарказм, а настоящий страх. Эльфы, оказывается, тоже боялись. Не только высокомерно морщили носы.

— Каждый — своё, — сказала Яга. — Но никто ещё не остался доволен.

Мы поблагодарили её. Я даже чмокнул старую ведьму в щёку — потому что пирожки были реально охуенные, и пульт, чего уж там, работал. Она засмущалась, покраснела и сказала, что если я выживу, то она сама приедет ко мне на Землю и испечёт настоящие пельмени. По её рецепту.

— Только пусть твоя тётя Зина не лезет, — добавила она. — Не люблю бухгалтеров.

— Откуда ты знаешь про тётю Зину? — спросил я.

— А я всё знаю, — загадочно улыбнулась Баба-Яга и захлопнула дверь.

Мы снова стояли на поляне. Избушка на курьих ножках уже не выглядела уютной — она смотрела на нас пустыми окнами, и в её очертаниях чувствовалось что-то хищное. Но портал работал. Серое марево висело в двух шагах, приглашая войти.

— Ну что, — сказал я, засовывая пульт в карман (он еле влез, торчал наружу, но зато создавал иллюзию, что я вооружён). — Идём в горы?

— Идём, — буркнул Брунгор. — Но если ты начнёшь ныть, я тебя топором.

— А если я не начну?

— Тогда я удивлюсь и, возможно, даже не убью.

— Щедро.

Мы шагнули в портал.

Горы Скорби встретили нас тишиной. Не той тишиной, которая бывает в библиотеке или в храме — когда люди просто молчат. А той, которая бывает в гробу. Абсолютной. Даже мои кроссовки, которые обычно скрипели как партизан на допросе, теперь ступали бесшумно. Воздух был холодным и сухим, но не освежал, а высасывал влагу из кожи, из глаз, изо рта. Через минуту я уже чувствовал себя мумией.

— Куда идти? — спросил я у Хрума.

Хомяк достал карту, но карта была пустой. На том месте, где должны были быть Горы Скорби, зияло белое пятно.

— Я не могу её читать, — сказал Хрум. — Здесь магия стирает все ориентиры. Теперь мы полагаемся только на пульт.

Я посмотрел на пульт. Кнопка «5» была самой большой, красной, и на ней кто-то написал фломастером «НЕ НАЖИМАТЬ ДО ВРЕМЕНИ». Почерк бабушкин.

— Значит, не нажимаем, — сказал я. — Идём пешком. Брунгор, ты бывал здесь?

— Бывал, — гном помрачнел. — В молодости. Когда был дураком. Мы тогда с отрядом шли убивать дракона. Из тридцати гномов вернулись трое. Дракона не убили.

— А что случилось с остальными?

— Горы. Они… уговаривали. Шептали. Каждому своё. Одному пообещали золото — он пошёл на голос и упал в пропасть. Другому — славу — он застыл на месте и превратился в камень. Третьему — женщину — он до сих пор там бродит, ищет её, хотя её никогда не существовало.

— А тебе что шептали? — спросила Ариэль.

Гном посмотрел на неё. В его глазах была такая тоска, что мне стало не по себе. Даже мне, человеку, который думает, что самая большая трагедия в жизни — это сесть на диету первого января.

— Мне шептали, что я недостаточно хороший гном, — сказал он тихо. — Что мой топор тупой, моя борода редкая, мой клан меня стыдится. И я почти поверил. Но потом я вспомнил, что моя мать говорила мне перед смертью. Она сказала: «Брунгор, ты, конечно, дурак, но ты мой дурак. И если ты умрёшь в горах, я воскресну и сама тебя убью». Мать у меня была… убедительная.

Мы шли молча. Тропа петляла между скалами, иногда сужаясь настолько, что я застревал плечами. Сверху сыпалась мелкая каменная крошка — не лавина, а так, напоминание, что горы не дремлют. Ветер выл где-то в расщелинах, и в этом вое мне слышались слова. Сначала неразборчивые, потом всё чётче.

«Петя… Петечка… вернись… дома пельмени стынут…»

Я вздрогнул. Это был голос мамы. Точно мамы. Но мама не могла быть здесь. Мама была в нашей двушке на юго-западе, смотрела сериалы и ругалась на кота, который опять нассал в тапки.

— Не слушай, — сказал Хрум, заметив, что я замедлил шаг. — Это не она. Это гора. Она копирует голоса тех, кого ты любишь или боишься.

— А если я никого не люблю и не боюсь? — спросил я.

— Тогда гора придумает. Она творческая.

Через полчаса голосов стало больше. Мама звала на ужин. Папа просил помочь с машиной (папа умер три года назад, это было особенно мерзко). Тётя Зина требовала починить принтер. Даже моя бывшая девушка, которая ушла к риелтору с Лексусом, вдруг зашептала: «Петя, прости, я была дурой, давай встретимся».

— А ну заткнитесь все нахуй! — заорал я в темноту. — Мама, я тебя люблю, но не сейчас! Папа, машина продана! Тётя Зина, принтер тебе не нужен, у тебя даже компа нет! А ты, бывшая, иди на три буквы, я их сам выучу, если надо!

Голоса замолчали. На секунду. А потом засмеялись. Не зло, не радостно, а как-то… понимающе. Как будто они говорили: «Ну-ну, мальчик, ты только начал».

— Плохо, — сказала Ариэль. — Ты ответил. Теперь они знают, что ты их слышишь. Они будут настойчивее.

— А что надо было делать?

— Молчать. И не обращать внимания.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся я. — У тебя, может, голоса такие, что с ними даже спорить не хочется. «Ариэль, ты прекрасна, ты умна, ты богиня». А у меня там покойники и бухгалтерша.

— У меня голос отца, — тихо сказала эльфийка. — Он умер, когда я была ребёнком. И каждый раз, когда я прохожу эти горы — а я проходила их трижды, — он говорит мне: «Ты виновата. Ты не закрыла дверь. Ты не позвала стражу. Ты убила меня». И я знаю, что это неправда. Но каждый раз мне хочется обернуться и сказать: «Папа, прости». И каждый раз я не оборачиваюсь. Потому что если обернусь, то увижу его мёртвое лицо. И сойду с ума.

Я посмотрел на неё по-новому. Под этой высокомерной эльфийской маской, под этой вечной брезгливостью ко мне и к моим кроссовкам, скрывалась обычная девочка с травмой. Как и все мы. Только у неё уши длиннее и магия есть.

— Слушай, — сказал я. — Если ты хочешь… я могу пойти первым. И если кто-то из нас обернётся, пусть лучше буду я. У меня всё равно психика уже не подлежит восстановлению.

— Это не шутки, Пётр, — сказала она.

— А кто шутит? Я серьёзно. Я атеист, я в бога не верю, в загробную жизнь не верю, в призраков не верю. Мне даже собственные глюки похуй. Если я обернусь и увижу какую-то херню, я просто скажу «это не настоящее» и пойду дальше. Потому что у меня нет воображения. Я админ.

Ариэль слабо улыбнулась. Впервые за всё время.

— Ты невыносим, — сказала она. — Но, возможно, ты прав. Твоя тупая уверенность в собственном ничтожестве может стать твоим спасением.

— Это самое романтичное, что мне говорили за последние два года, — ответил я.

Дальше мы шли в полной темноте. Факелов не было — они гаснут в Горах Скорби, потому что, как объяснил Хрум, «у огня здесь тоже начинается экзистенциальный кризис». Светились только стрелы Ариэль — тускло-зелёным, как гнилушки. Их хватало на три шага вперёд.

На очередном повороте тропа раздвоилась. Одна дорога шла вверх, крутая, с острыми камнями. Другая — вниз, в расщелину, откуда доносился звук, похожий на всхлипы.

— Куда? — спросил гном.

— Вверх, — сказала Ариэль.

— Вниз, — сказал Хрум.

Я посмотрел на пульт. Кнопка «5» настойчиво мигала красным. Прямо как лампочка на сервере, когда ты перегружаешь систему и молишься, чтобы всё не сгорело нахуй.

— Никуда, — сказал я. — Мы не идём ни вверх, ни вниз. Мы нажимаем кнопку.

— Нам сказали не нажимать до времени, — напомнил гном.

— А какое сейчас время? — спросил я. — По-вашему, магическому, или по-нашему, человеческому? По-нашему, у меня осталось два дня до того, как Ядерный Реактор превратит Землю в стекло. Я не собираюсь тратить эти дни на то, чтобы карабкаться по горам, где меня ещё и психологически пытают. Мы нажимаем кнопку.

Я нажал.

Пульт взвизгнул — не пискнул, а именно взвизгнул, как старая колонка при включении. Вокруг нас вспыхнул свет. Белый, резкий, болезненный. Я зажмурился, а когда открыл глаза, мы стояли не на тропе.

Мы стояли на перевале.

Внизу, за несколько километров, лежала долина. В центре долины — чёрная крепость. Не готическая, не средневековая, а какая-то… индустриальная. Железобетонные стены, трубы, дым, и над всем этим — светящийся купол, который пульсировал в такт чему-то, что я назвал бы сердцебиением земли.

— Цитадель Радиации, — прошептал Брунгор.

— Красивое название для помойки, — сказал я. — Как у нас ТЭЦ-3, только с магией.

— И что теперь? — спросила Ариэль. — Мы здесь. Мы на месте. Как мы войдём?

— Через парадный вход, — ответил я. — Потому что у меня нет плана Б. И вообще плана нет. Я просто иду туда и говорю этому Реактору, что он мудак, а потом бью его ложкой.

— Это самоубийство, — сказал гном.

— Всё, что я делаю после двадцати двух лет, — самоубийство в slow motion, — ответил я. — Но сегодня, может быть, будет fast.

Я достал ложку. Погнутую, с царапинами, алюминиевую. В свете радиоактивного купола она блестела так, будто была выкована из звёздной пыли.

— Ну что, суки, — сказал я, обращаясь к Цитадели. — Встречайте. Избранный пришёл.

И мы начали спуск.

Глава 4. «Цитадель Радиации, или Как я чуть не сдох от скуки и охраны с галлюцинациями»

Спуск с перевала оказался тем ещё квестом. Не потому, что было сложно идти — хотя камни сыпались из-под ног, а тропа была шириной с мою зарплату (то есть ничтожной). А потому, что каждый шаг давался с мыслью: «Ты, блядь, реально собрался идти в логово радиоактивного мага, который взламывает компьютеры силой мысли, и у тебя в руках — ложка». Я останавливался каждые пять минут, смотрел на эту алюминиевую поганку и думал: может, ну его нахер? Может, вернуться к Бабе-Яге, съесть ещё пирожков, забить на Землю, пусть горит?

Но потом вспоминал пельмени. Не пафосное «спасти человечество», а конкретные пельмени из магнита, синие с белым, с мясом, которые я не доел. И злость возвращалась.

— Ты чего пыхтишь? — спросил Брунгор, ловко перепрыгивая через расщелину, в которую я чуть не рухнул.

— Думаю, — ответил я.

— Опасно. Мозги — это оружие, которое может выстрелить в тебя же.

— Ты прямо философ, — сказал я. — Когда успел?

— Когда понял, что умнее тебя, но молчу, потому что лень объяснять.

Ариэль шла впереди, пригибаясь под каменными навесами. Её лук был наготове, стрелы светились. Она не оборачивалась, но я видел, как напряжены её плечи. Цитадель приближалась с каждым часом, и даже эльфийская выдержка давала трещину. Хрум семенил сзади, бормотал себе под нос что-то про страховку и "если клиент умирает, то гонорар не возвращается".

— Оптимист, — сказал я ему.

— Реалист, — поправил хомяк. — Разница в цене вопроса.

К подножию горы мы вышли через три часа. Солнца здесь не было — вернее, оно было, но сквозь радиоактивный купол выглядело как тусклая лампочка в подъезде, которую вечно лень поменять. Цитадель нависала над нами, чёрная, маслянистая, с трубами, из которых валил пар. Или не пар — скорее, что-то живое, что клубилось и принимало формы лиц, животных, а потом распадалось.

— Пахнет, — сказал я, принюхиваясь.

— Чем? — спросила Ариэль.

— Горелым пластиком, мочой и... — я принюхался ещё раз, — ...жареными семечками. Неожиданно.

— Это защитная система, — пояснил Хрум. — Запахи вызывают у врага дежавю и тошноту. Чем сильнее тошнота, тем слабее магия.

— А если у меня нет магии?

— Тогда тебя просто вырвет. Тоже неплохо. Отвлекает.

Вокруг цитадели была пустошь. Ни деревца, ни травинки, ни даже камня — просто серая земля, которая хрустела под ногами, как битое стекло. Вдалеке, у самой стены, я заметил движение. Фигуры. Людей? Не людей. Они ходили как люди, но их головы светились голубым, а из ртов торчали какие-то щупальца. Или не щупальца — кабели. Да, блядь, кабели. USB-кабели, мать их, торчали изо ртов и волочились по земле.

— Это что за херня? — спросил я.

— Заражённые, — сказал Брунгор, поплёвывая на топор. — Те, кто пытался войти в цитадель без подготовки. Реактор превратил их в... ну, в такое. Они подключены к его сети. Они видят всё, что видит он. И наоборот.

— То есть если один из них нас заметит...

— Реактор узнает об этом быстрее, чем ты успеешь сказать «ёлки-палки».

Я посмотрел на заражённых. Их было человек десять — они бродили вдоль стены, не сбиваясь в кучу, как роботы-пылесосы, у которых села батарея. Один из них остановился, повернул голову в нашу сторону. Я замер. Он посмотрел прямо на меня. Из его глаз — пустых, белых, как у варёной рыбы — потекли слёзы. Настоящие, человеческие. И он прошептал:

— Помоги...

— Назад, — прошипела Ариэль, хватая меня за рукав. — Это ловушка. Они все так говорят. Если подойти — схватят и подключат.

— А что будет, если подключат?

— Будешь как они. Вечно бродящий, вечно помнящий себя, но неспособный пошевелить ни рукой, ни ногой, потому что тобой управляет Реактор.

— Весело, — сказал я. — Прямо как моя работа, только без зарплаты.

Мы обошли заражённых по дуге, прячась за редкими камнями, которые почему-то не рассыпались в пыль. Брунгор шёл первым, топор наизготовку. Ариэль прикрывала сзади. Хрум сидел у меня на плече и шептал:

— Вход должен быть где-то здесь. По моим картам, у цитадели есть три входа: парадный, запасной и...

— И?

— И тот, который ведёт в туалет. Но туда лучше не соваться. У Реактора, говорят, проблемы с желудком.

— У магического существа — желудок?

— У него всё как у людей. Только радиоактивное.

Парадный вход выглядел как... ну, как вход в банк. Высокие двери из чёрного металла, видеокамеры — да, настоящие видеокамеры, с красными лампочками, — и турникет. Блядский турникет, как в метро. Только вместо жетона нужно было приложить... руку? Или голову?

— Реактор явно фанат технологий, — заметил я. — Уважаю. В отличие от ваших магов, которые до сих пор на пергаменте пишут.

— Не отвлекайся, — сказал гном. — Как пройдём?

— А никак, — ответил я. — Смотри.

Турникет открылся. Сам. Без карты, без жетона, без ничего. И голос — тот самый, скрежещущий, металлический — раздался из динамиков, вмонтированных в стены:

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПЁТР. Я ЖДАЛ ТЕБЯ. ЗАХОДИ. ТВОИХ ДРУЗЕЙ МОЖЕШЬ ОСТАВИТЬ СНАРУЖИ. ОНИ ВСЁ РАВНО НЕ ПЕРЕЖИВУТ ТОГО, ЧТО ВНУТРИ.

— Не пизди, — сказал я. — Они идут со мной.

— ТЫ УВЕРЕН? ПОСЛЕДНЯЯ ЭЛЬФИЙКА, КОТОРАЯ ЗАХОДИЛА СЮДА, ТЕПЕРЬ ХРАНИТ ВХОД В ТУАЛЕТ. ДОГАДАЙСЯ, В КАЧЕСТВЕ ЧЕГО.

Ариэль побледнела. Я видел, как её рука сжала лук.

— Не слушай, — сказал я. — Это провокация. Он хочет, чтобы мы поругались.

— НЕТ, — поправил Реактор. — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ВОШЁЛ ОДИН. ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. А ТВОИ ПОПУТЧИКИ... ОНИ ТОЛЬКО ПОМЕШАЮТ.

— Какое предложение? — спросил я.

— ВХОДИ — УЗНАЕШЬ.

Я посмотрел на гнома. На эльфийку. На хомяка. Все трое смотрели на меня. В их глазах был страх. И надежда. И какая-то херня, которую я не умею читать, потому что я не психолог, а админ.

— Ждите здесь, — сказал я. — Если через час не вернусь...

— ...мы уйдём? — с надеждой спросил Хрум.

— ...заходите за мной и бейте всех, кого увидите. Особенно если кто-то будет выглядеть как я, но с горящей головой.

— А если ты уже будешь с горящей головой?

— Тогда не бейте. Я всегда хотел быть рок-звездой.

Я шагнул через турникет.

Внутри цитадель оказалась... офисом. Серьёзно. Коридоры с ламинатом, фальшпотолок, двери с табличками «Склад», «Бухгалтерия», «Комната отдыха» (на последней висел плакат «Курить здесь — подохнуть там»). Горели лампы дневного света, мерзко жужжали, как осы в банке. По полу тянулись кабели — чёрные, толстые, местами оплавленные.

— Это что за корпоративный ад? — спросил я у воздуха.

— МОЙ ДОМ, — ответил Реактор. Его голос теперь шёл не из динамиков, а отовсюду — из стен, из пола, из ламп. — ПРОХОДИ В КОНЕЦ КОРИДОРА. ТАМ ЛИФТ. ПРИЕДЕШЬ НА ТРЕТИЙ ЭТАЖ. ТАМ И ПОГОВОРИМ.

— А почему не на первом? У тебя ноги болят?

— У МЕНЯ ВМЕСТО НОГ — РЕАКТОР. ОН ВЕСИТ ТРИСТА ТОНН. ТАК ЧТО ДА, БОЛЯТ.

Лифт оказался старым, грузовым, с дверьми-гармошкой. Внутри пахло потом, озоном и страхом. Я нажал кнопку «3» — и лифт дёрнулся так, будто собрался улететь в космос. Полминуты тряски, скрежета, и дверь открылась.

Третий этаж был другим. Не офисом. А залом. Огромным, круглым, с куполом, сквозь который было видно серое небо. Посередине — трон. Не трон даже, а кресло. Офисное, на колёсиках, с подлокотниками. В кресле сидел... человек.

Ну, почти человек.

На вид — лет тридцать, в деловом костюме, при галстуке. Лицо обычное, даже приятное. Только вот кожа светилась голубым, а вместо глаз — две маленькие лампочки, как у калькулятора. И в груди — пульсирующий шар. Маленький, размером с теннисный мяч, но такой яркий, что я видел его даже сквозь рубашку.

— Здравствуй, Пётр, — сказал он. Человеческим голосом. Почти. Без скрежета, без металла. — Присаживайся. Кофе будешь?

— Ты серьёзно? — спросил я.

— Вполне. У меня есть кофемашина. Итальянская. Я вообще люблю человеческие штуки. Кофе, интернет, сериалы. Вот «Друзей» пересмотрел три раза. Росс бесит, но в целом ничего.

— Ты — Ядерный Реактор, который хочет взорвать Землю, и ты смотришь «Друзей»?

— А что в этом странного? Я не хочу взорвать Землю. Я хочу взорвать вашу цивилизацию. Это разные вещи. Земля останется. А люди... ну, перестанут быть проблемой. И не смотри на меня так. Я знаю, ты тоже ненавидишь людей. Просто не говоришь вслух.

— Я не ненавижу людей. Я ненавижу тётю Зину. И тех, кто паркуется на газонах. И тех, кто не выключает микрофон в зуме. Но не всех.

— Ладно, — он улыбнулся. — Не всех. Но большинства. Признайся честно: когда ты смотрел новости и видел очередного политика, который говорит «мы сделаем всё возможное», у тебя не возникало желания, чтобы всё это просто... исчезло? Чтобы наступила тишина. Чтобы не надо было никому ничего доказывать, не надо было платить за коммуналку, не надо было отвечать на сообщения в мессенджерах.

Я промолчал. Потому что да. Возникало. Особенно в понедельник утром.

— Вот видишь, — сказал Реактор. — Мы с тобой похожи. Ты — атеист. Я — антитеист. Ты не веришь в бога, я активно верю в то, что бога нет, и хочу, чтобы все об этом узнали. Ты ленив. Я тоже. Я мог бы уничтожить вашу планету за один день, но растягиваю удовольствие на неделю. Потому что спешка — это неуважение к себе.

— Ты ленивый? — переспросил я. — Ты, который построил эту цитадель, создал армию заражённых, взломал все компьютеры на Земле?

— Ах, это, — он отмахнулся. — Это было весело. Как садиться на диету: сначала тяжело, потом привыкаешь, потом кайфуешь от процесса. А теперь — скучно. И тут появляешься ты. Свежее лицо. Прям как новый сезон любимого сериала.

— Я тебе не сериал, — сказал я.

— Ты — лучше. Ты — живой. Ты — настоящий. Ты — тот, кто может меня понять. Потому что ты такой же. Немного сломанный. Немного злой. Очень ленивый. И у тебя, — он ткнул пальцем в мою ложку, — самое смешное оружие, которое я видел за последнюю тысячу лет.

— Ложка — это классика, — ответил я. — Ею можно и пельмени есть, и врагам глаза выковыривать.

— Не сомневаюсь, — кивнул Реактор. — Но серьёзно, Пётр. Предложение, с которым я тебя позвал. Слушай внимательно.

Он встал с кресла. Подошёл к окну — к огромному, панорамному, из которого открывался вид на пустошь. Там, внизу, всё так же бродили заражённые, а у входа — три фигурки: гном, эльфийка и хомяк. Они ждали. Смотрели на цитадель. На меня.

— Я остановлю обратный отсчёт, — сказал Реактор. — Твоя Земля не взорвётся. Но при одном условии. Ты остаёшься здесь. Со мной. Становишься моим преемником.

— Преемником? — я чуть не поперхнулся воздухом. — Ты предлагаешь мне стать злодеем?

— Я предлагаю тебе стать богом. Без дурацких обязанностей. Без молитв, без храмов, без жертвоприношений. Просто сиди в этом кресле, смотри на мир и иногда — ну, раз в сто лет — нажимай на красную кнопку. Чтобы они помнили, что ты есть. Чтобы боялись. Чтобы не смели повторять свои ошибки.

— Ты, блядь, с ума сошёл, — сказал я. — Я не хочу быть богом. Я хочу домой. Я хочу пельмени. Я хочу, чтобы тётя Зина больше никогда не звонила. Но я не хочу, чтобы это было потому, что она превратилась в радиоактивный пепел.

— Домой? — Реактор рассмеялся. — А что там, дома? Твоя двушка на юго-западе, которую ты снимаешь уже три года и не можешь накопить на ипотеку? Твоя работа, где тебя не ценят? Твои друзья, которые пропадают, как только ты перестаёшь платить за выпивку? Ты реально хочешь вернуться в это дерьмо?

Он нажал кнопку на своём кресле, и в воздухе замерцал голографический экран. На нём — моя квартира. Пустая. Стол с остатками пельменей. Кастрюля на плите. Ноутбук с открытой игрой, в которой застыл мой персонаж Элагон. И тишина. Никто не звонит, не пишет, не ждёт.

— Ты уже мёртв там, — сказал Реактор тихо. — Не физически. Морально. Ты умер, когда тебе было двадцать два, и просто забыл это заметить. А здесь, в этом мире, у тебя есть шанс родиться заново. Сильным. Важным. Нужным. Хотя бы самому себе.

Я смотрел на голограмму. На свои пельмени. На ноутбук. На пустую квартиру. И внутри что-то щёлкнуло. Не знаю, что это было — совесть, страх, злость или просто газы после бабушкиных пирожков. Но я понял: он прав. Он абсолютно, стопроцентно, до омерзения прав. Я — никто. У меня нет ничего. Я даже ложку не смог удержать в первом бою.

Но это не значит, что я соглашусь.

— Слушай, ты, радиоактивный маркетолог, — сказал я, подходя к нему вплотную. — Ты хорошо продаёшь. Прямо как дядя в телемагазине: «Успейте заказать, осталось два дня, а ещё скидка и ножницы в подарок». Но я тебе вот что скажу. Да, моя жизнь — говно. Да, я ленивый, злой, некрасивый (это неправда, я симпатичный, просто скромный). Но это моё говно. Я его сам себе наварил, сам расхлёбываю. И я не собираюсь менять его на твоё — пусть даже оно с золотым унитазом и кофемашиной.

— Ты уверен? — спросил Реактор. Его голос слегка изменился. Потерял человеческие нотки, снова стал скрежещущим. Лампочки-глаза замигали чаще.

— Абсолютно, — сказал я. — И знаешь почему? Потому что если я сейчас соглашусь, то завтра мне будет похуй на пельмени. А если мне будет похуй на пельмени — то я перестану быть собой. А быть собой — это единственное, что у меня получается без напряга.

— Жаль, — сказал Реактор. — Мне показалось, мы поняли друг друга.

— Поняли, — кивнул я. — Но не приняли. Это разные вещи.

— Тогда у меня для тебя плохие новости.

Он щёлкнул пальцами. И тут же в зал ворвались... охранники. Но не обычные. Это были люди в костюмах. В деловых костюмах. С галстуками. И с автоматами. Настоящими, человеческими автоматами, которые стреляют настоящими пулями.

— Моя личная гвардия, — пояснил Реактор, возвращаясь в кресло. — Бывшие менеджеры по продажам. Они и так были бездушными тварями, мне не пришлось их даже переделывать. Просто дал оружие.

— Ты серьёзно? — спросил я, поднимая ложку. — Я буду драться с менеджерами по продажам?

— Не драться, — улыбнулся Реактор. — Умирать.

Охранники подняли автоматы. Я закрыл глаза. И подумал: «Ну вот и всё, Петя. Не доел пельмени. Не доиграл в игру. Не помирился с тётей Зиной — впрочем, это и не надо было».

И тут раздался грохот.

Не выстрел. Нет. Грохот сзади — из лифта. Двери лифта вылетели наружу, как пробки из шампанского. И оттуда выскочил Брунгор с топором. Следом — Ариэль, стреляющая на бегу. За ними — Хрум, который орал что-то про «страховка не покрывает героизм, но пофиг».

— Ах вы ж, — сказал я, и в груди потеплело. — Пришли.

— Ты сказал «ждите час», — прорычал гном, разрубая автомат первому охраннику вместе с галстуком. — Прошло двадцать минут. Я не умею ждать.

— А я не умею слушать, — добавила Ариэль, выпуская стрелу в второго. — Ты слишком громко думал. Я услышала твои сомнения за стеной.

— А я просто хотел в туалет, — пискнул Хрум, откусывая третьему охраннику палец. — Оказалось, что тут есть туалет. А в туалете — проход прямо в этот зал. Удобно.

Реактор вскочил с кресла. Его лицо исказилось — не от страха, а от гнева. Впервые он выглядел не как уставший менеджер, а как настоящий злодей. Лампочки-глаза загорелись красным. Грудной шар засветился так, что я зажмурился.

— ВЫ МЕНЯ РАЗОЗЛИЛИ, — его голос снова стал скрежещущим, металлическим, потусторонним. — ТЕПЕРЬ ВЫ УМРЁТЕ МЕДЛЕННО. СНАЧАЛА ТЫ, ХОМЯК. ПОТОМ ЭЛЬФ. ПОТОМ ГНОМ. И ТЫ, ПЁТР, БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ.

Он поднял руку. Между пальцами заплясали голубые молнии. Пахнуло озоном, горелой проводкой и страхом. Настоящим, животным, который не лечится пирожками.

— Брунгор, — сказал я тихо. — Ариэль. Хрум. Мне нужны десять секунд.

— Зачем? — спросил гном, отбиваясь от четвёртого охранника.

— Я сейчас что-то сделаю. Возможно, глупое. Возможно, героическое. Возможно, просто дебильное. Но для этого мне нужно, чтобы вы его отвлекли.

— Десять секунд, — кивнул гном. — Легко.

Он бросил топор в Реактора. Реактор отбил его молнией, но отвлёкся. Эльфийка выпустила три стрелы разом — все три сгорели в воздухе, но Реактору пришлось повернуться. Хрум прыгнул ему на плечо и вцепился зубами в ухо. Настоящее, человеческое ухо. Реактор взвыл.

А я сделал шаг вперёд. Достал пульт от Бабы-Яги. Нашёл кнопку, на которой не было цифры. На ней был нарисован череп. Рядом мелким почерком: «На случай, если всё совсем плохо».

Я нажал.

И мир взорвался белым светом.