Яблоко и мёд

Глава 1

…Лето выдалось непривычно жарким, но с фьордов налетали холодные ветра, пронизывали потусторонним холодом. Вейко постоянно простывал от них, делался тихим, горячущим, как печка. Шла пора сенокоса, взрослые заняты, и двенадцатилетнему Йирмо приходилось сидеть в избе, следить за хворым братом. Быть готовым, случись что, стремглав бежать на луг за отцом и матерью.

Куковать в избе Йирмо не любил. Прохладно, конечно, и праздно, знай, лежи на лавке да мух считай, когда со всеми домашними делами управишься. Но - скучно. Братец скучный: лежит, глазами лупает, носом изредка шмыгает, бывает, постонет тихонько. Воды попросит или тряпицу мокрую, на лоб брякнуть, - вот и все развлечение. Хоть бы помер уже, что ли, всяко б стало веселее.

Но не помирал братец. Говорить толком, хоть и шел ему седьмой год, он, в отличие от Йирмо, так и не научился: это старшенького мать кормила грудью почти до года и он заговорил столь рано, что соседи всей деревней ходили на него поглазеть. Ногами пошел, правда, Йирмо ненормально поздно, но да никто не попрекал его за это. Он был всеобщий любимец и не находилось взрослого, сумевшего избежать его очарования. Милый, непосредственный, не по годам сообразительный малыш, синеглазый, белокурый, в любой компании он был на виду, за словом в карман не лез и никогда не тушевался. Соседки шептались, что Унельма, мать мальчика, прижила его от морского бога, а не от собственного мужа Калеви. Сам Калеви, слыша эти пересуды, только смеялся: “Сороки-пустозвонки, вам бы все трещать да напраслину возводить на добрых людей! Да Йирмо мой - точь-в-точь мой дед из страны викингов, уж я-то нашу породу безошибочно узнаю!”

Вейко, на пять лет моложе брата, совсем на него был не похож. Родился недоношенным в неурожайный год, когда каменные великаны наслали на прибрежную деревню мор и дурную погоду. У всех кормящих матерей пропало молоко, и кое-как старая бабка-травница выходила умиравшего от истощения мальчика с помощью мякины, которую жевала сама и вкладывала потом в слабые уста младенца. Пользовала его травами, поила настоями из целебных грибов, и спасла Вейко жизнь. Но все равно рос он хилым и тщедушным, раза в два меньше, чем Йирмо в его годы, и не шибко-то разговорчивым. Неуклюжий, застенчивый, тихий, из рук у него все валилось, соображал он медленно, а слова из него нужно было клещами вытягивать. Один Йирмо быстро нашел с братом общий язык, и Вейко в благодарность ходил за ним хвостиком, слушал, раскрыв рот, братовы прибаутки. Волосы у него были светлые, но пошли в рыжину, как у матери, а лицо и фигура оказались отцовскими, грубоватыми и неотесанными. “Зато этот точно Похъёллов, - шушукались сплетницы, - впитала, сталбыть, болотная наша земля в себя горячую кровь северных воинов”.

Калеви на разговоры эти и ухом не вел, но и не смеялся так заразительно и довольно, как тогда, когда речь заходила об Йирмо. Старшего сына, своего первенца, он любил гораздо больше, чем младшего, отрезанный ломоть. А Унельма втайне жалела Вейко: бродячая колдунья предрекла ей, что долго он не проживет. Унельма ей поверила и крепко к младшенькому сердцем старалась не привязываться. Ходил за ним, пока тот был беспомощным младенцем и позже, когда болел, большей частью Йирмо. Он-то брата любил, но, став постарше, начал тяготиться его обществом, уж очень тот был скучный. А ведь в деревенской жизни так много интересного! Но нет, приходится прозябать в четырех стенах в компании унылого и больного братца.

Зевнув в сотый раз за день, Йирмо подергал брата за полыхающую жаром щеку, потеребил потрескавшиеся губы. Тот не спал, шевелил глазенками, но ни отворачиваться, ни мешать брату даже не пытался. Йирмо проверил, не высохла ли тряпица на лбу Вейко и, убедившись, что нет, подошел к заставленному горшками с цветами окошку. Эх, как же там хорошо на улице: вон собака пробежала, гуси в луже топчутся, кошка вспрыгнула на забор, гремя пустыми ведрами в коромысле прошла за водой к колодцу Лийса, Йирмина подружка по соседству. А он тут томится, как девица в башне, и братец Вейко, издыхающий дракон, стережет его свободу и никак не помрет, хоть колдунья и обещала.

Издав длинный вздох, Йирмо собирался было отойти от окна, как увидел, что к калитке подходит самая необычная женщина из всех, кого ему доводилось видеть.

Не успел звякнуть колокольчик на калитке, как Йирмо уже стремглав выскочил во двор и, торопясь, побежал по садовой тропинке навстречу незнакомке.

- Ми-илый мальчик! - услыхал он резкий, странно неприятный голос и чуть сбился с шага, взглядывая на гостью внимательнее. Высокая, стройная, в длинных цветастых юбках, на худых плечах - расписная шаль, шея и голые по локоть руки увиты золотыми браслетами, в ушах длинные серьги, на голове яркий платок, из-под которого огненным водопадом льются на плечи вьющиеся рыжие волосы. Глаза наглые, искрящиеся, губы красные и пухлые, зубы белые, мелкие, острые, как у ящерки. Одежда кричащая, красно-зеленая, со сверкающей на солнце золотой нитью, ткани дорогие, краски не поблекшие - знатная дама, по всему видать, или богатая актриса из странствующего театра. Вот только глаза у нее недобрые - желто-зеленые радужки, зрачки-точки, взгляд неподвижный и внимательный, как у наблюдающей из зарослей за жертвою гадюки. - Ка-акой ты ми-иленький, мальчик мой!

- Госпожа! - справившись с минутным замешательством, Йирмо устремился к калитке и остановился напротив нее, с любопытством глядя на даму снизу вверх. - Не проходите мимо, госпожа, водицы испейте или каши отведайте, хорошая каша, свежая, мамка утром сварила! А то, может, молочка вам холодненького с ледника принести?

- От мо-олочка не о-откажу-усь! - снова сверкнула белыми в оправе ярко-красных губ зубами женщина. - Како-ой у-учтивый мальчик! Ты мне мо-олочко, а я тебе - я-яблочко, гляди-и, до-о чего-о со-очное!

Ловким жестом танцовщицы она подняла руку и Йирмо увидел в ее длинных, белых, с черным лаком на длинных ногтях пальцах огромное красное яблоко. Выглядело оно донельзя аппетитным.

- Я мигом! - пообещал он и вихрем помчался в избу.

- Что там, братик? - услышал он тихий шелест со стороны кровати, на которой лежал Вейко.

- Цыганка молока попросила! - даже не глядя в угол с болящим, Йирмо прошагал на кухню, спустился в холодный подпол и расторопно налил молока в самую большую, взятую с кухонного стола, кружку. Отцову.

- Мама говорила, цыгане детей воруют.., - попытался поддержать разговор Вейко, но Йирмо, не слушая его, уже выбрался из погреба обратно в избу и, бережно держа полную до краев кружку обеими руками, заспешил к выходу.

- Госпожа, прекрасная госпожа! - радостно закричал он встрепенувшейся при его появлении женщине. Она была необычайно хороша собой, хоть и казалось, что ее худые плечи шире, чем талия, а лицо слишком угловато для женского и на впалых щеках видны следы щетины, но вполне возможно, это был обман зрения. Вон ведь, при ближайшем рассмотрении-то! - красавица на загляденье.

- А-ах, молочко-о! - вновь звенящим фальцетом воскликнула женщина, принимая от Йирмо тяжелую кружку. - А-ай да мальчик, а-ай да молодо-ой хозя-яин! А-ай, от души-и!

Женщина закинула голову и, дергая острым кадыком, в три глотка опустошила кружку.

- Де-ержи, - широко и по-змеиному улыбаясь, она протянула Йирмо яблоко сквозь доски калитки и мальчик, лучась от удовольствия и оказанной чести, с благоговением принял дар. - Сла-адкое я-яблочко, как ме-ед, лу-учшее лека-арство от вся-якой хво-ори, чу-удный мальчи-ик!

- Здорово! - искренне обрадовался Йирмо, катая в ладонях блестящее, тяжелое, налитое яблоко, рубиновая шкурка которого причудливо переливалась в лучах яркого летнего солнца. - У меня как раз брат болеет!

- Бра-атик чу-удного ма-альчика! - умилилась женщина. Ее узкая ладонь с длинными пальцами, просунутая в щели между досками калитки, сделала отмашку в воздухе, будто бы приглашая Йирмо подойти поближе. Тот подошел, а дама нагнулась и доверительно прошептала ему, на сей раз без высоких нот и ужимок:

- Дай братику кусочек и вот увидишь, он сразу на ножки встанет!

- Спасибо, - начал Йирмо, но женщина вдруг, резко оглянувшись через плечо, выпрямилась и, спрятав белую руку обратно в складки одежды, не прощаясь, заспешила прочь от дома Похъёллов. - Спасибо вам, о незнакомка! - обескураженный, Йирмо тем не менее громким голосом поблагодарил ее, приученный матерью, бабушкой и тетками к вежливости в обращении с дамами.

Но удивительная женщина уже скрылась из виду.

В задумчивости Йирмо взвесил на ладони яблоко - тяжеленное, - раздумывая, не подкинуть ли его в воздух, как акробат свои снаряды, но решил не рисковать. Он собирался повернуться к калитке спиной и возвратиться в избу, как новые торопливые шаги твердо прозвучали по дороге за околицей. Йирмо поднял голову и обомлел - напротив него, за забором калитки, стоял высокий мужчина в дорожной одежде и широкополой шляпе на длинных черных волосах. Правой рукой он опирался на посох, на плече левой у него висел мешок, мех с вином и изящная лютня в кожаном чехле. Лицо полускрыто бородой, на левом глазу - глухая черная повязка. Правый глаз - синий, упорный и горящий - требовательно устремлен на Йирмо.

- Господин? - пересохшим от неожиданности горлом произнес наследник клана Похъёллов. - Чем могу служить вам?

- Отдай мне это яблоко, - мужчина шагнул ближе, протягивая руку поверх калитки. Йирмо инстинктивно отшатнулся.

- Простите, господин, но это подарок, я не могу…, - забормотал он, краем глаза пытаясь рассмотреть, нет ли поблизости каких-нибудь бдительных соседей.

- Подарок, - мужчина хмыкнул. - Хорошо, - смягчив тон, он убрал простертую в сторону Йирмо руку. - Как насчет обменять на это? - прислонив посох к груди, он снял с плеча лютню и отвел руку с ней в сторону, демонстрируя инструмент, как охотник добычу.

Мальчик почувствовал, как у него ослабели ноги. Он даже головой мотнул и потер глаза, чтобы удостовериться, что не спит.

- Вы хотите обменять вашу лютню на мое яблоко? - спросил он с недоверчивой надеждой. - Неужели… неужели она сломана?

- Нет, - не отрывая от Йирмо взгляда, незнакомец стянул с лютни чехол и, взяв ее в обе руки (как отец родного ребенка, тут же подумал Йирмо, вспомнив собственного отца с новорожденным Вейко на руках), тронул кончиками пальцев струны. Нежные звуки, как нектар с цветка в середине лета, пролились в тишине деревенской улицы.

Йирмо бросило в жар. В такой жар его бросало лишь однажды, когда, замешкавшись на пляже до вечера, он случайно подглядел за тем, как ундины купаются нагишом под полной луной и чешут в воде свои длинные русалочьи косы. Эта лютня появилась из того же мира, что и девы-ундины. Голос ее струн был совершенен. Она пропела, что была создана, чтобы принадлежать ему, Йирмо.

- Мой брат… болен.., - он говорил против воли, словно во сне. Пальцы слабо сжимали тяжелое яблоко. - А та… госпожа сказала, что этот плод поможет ему излечиться…

- Звуки этой лютни излечат твоего брата, - сказал ему незнакомец веско. - А тебе откроют тропы созвучий и проведут к вершинам гармонии. Ты станешь счастливейшим из людей, если сделаешь выбор в пользу лютни, мой друг.

Не решаясь признаться, что выбор уже сделан, Йирмо оглянулся на избу. Как-то там Вейко, уж не сделалось ли ему хуже? Если бы он прямо сейчас умер, то ничто не помешало бы сменять лютню на яблоко.

- Я не умею играть, - слабым тихим голосом проговорил Йирмо, сам себя не узнавая. - А яблоко чего ж - кожицу снять, да на кусочки порезать, чтоб легче было болящему есть…

- Подойди ближе, - велел ему незнакомец.

Йирмо - ноги сами несли его - приблизился.

- Выпей, - приторочив лютню обратно на плечо, одноглазый путник снял с пояса мех с вином, протянул его Йирмо. - Одного глотка будет достаточно.

Не возражая, мальчик сунул яблоко за пазуху и обеими руками принял тяжелый мех. Его упругая извивистая форма почему-то напомнила ему давешнюю цыганку, та тоже повадками и внешностью походила на змеюку. Представляя, что целует даму в ее раскрашенный красный рот, Йирмо прикоснулся губами к горлышку меха и, почувствовав, как рот наполняется сладкой влагой, сделал громкий глоток. Как будто выпил превратившиеся в вино звуки лютни!

Голова закружилась, Йирмо повело. Странник шагнул к калитке и, орудуя длинными гибкими руками, забрал из ладоней мальчика свой мех. Протянул Йирмо лютню.

- Попробуй, - проникновенно сказал он.

Плохо соображая, что делает, Йирмо взял инструмент, тот удобно лег в его ладони. Вейко, когда был совсем младенцем, точно так же лежал в руках пятилетнего Йирмо, который сидя на коленях у мамы впервые с любопытством обнимал брата. Пальцы левой руки уверенно обхватили гриф, зажимая аккорды, пальцы левой перебрали струны, словно лаская гриву небесного коня. Нежным девичьим голосом лютня отвечала Йирмо на его прикосновения. Она запела, повинуясь движению его рук, и в песне ее звучала красота природы, озаренной светом солнца и посеребренной блеском луны, красота всего сотворенного богами себе на радость мира. В песне ее звучала музыка, стройные ноты, связанной вереницей они возникали из пустоты за спиной Йирмо, проходили сквозь его сердце и, наполненные огнем чувств, складывались в проявляющийся вовне разноцветный узор мелодии.

"Это я делаю?! - поразился Йирмо, взглядывая на одноглазого путника, продолжающего прожигать его своим неистовым синим взглядом. - Я?!"

- Ты. И это лишь малая толика того, что ты сможешь сделать, если сейчас отдашь мне яблоко в обмен на эту лютню. Малая толика той гармонии, какой ты сможешь наполнить мир.

- Но.., - возражать было мучительно, почти невыносимо, - как же мой брат?

- В мире нет лекарства, которое способно спасти таких, как он. И отравленное змеей яблоко здесь не поможет. Только ты и твой талант сможете помочь ему.

- Яблоко отравлено?!

- Да. Лукавый змей впрыснул в него свой яд и отдал тебе, чтобы ты накормил им брата.

Держа в руках доверчиво звенящую лютню, которую незнакомец передал ему, Йирмо помотал головой. Ничего из того, о чем неизвестный пришелец говорил, не желало укладываться в мыслях. Змей, яд, яблоко. Намерение отравить брата его руками. Кто вообще этот незнакомец такой, чтобы ему верить?!..

- Кто вы такой? - набычиваясь, спросил Йирмо, впервые в жизни испытывая неприязнь к собеседнику. - И почему наговариваете на других?

- А ты не сообразил, кто я такой? - отвечал одноглазый вопросом на вопрос. Холодный и синий, взгляд его единственного глаза вдруг показался Йирмо острием копья, направленным прямо ему в голову. Бережно сцепив пальцы на грифе лютни (как будто шею лебедицы в руке сжимая), Йирмо освободил вторую руку и запустил ее за пазуху. Выудил яблоко и, недолго думая, укусил его за сочный кровавый бок, подавившись брызнувшим соком и свежестью.

Спелый вкус наливного яблока смешался во рту со вкусом выпитого меда, и Йирмо не сразу сообразил, как чудовищно тот горчит. Он проглотил кусок - как будто тысячи мелких колючих сосулек с отвратительным вкусом ржавого от заскорузлой на нем крови железа. Пройдя по пищеводу, сгусток отравленной пищи провалился в желудок, и Йирмо не удержался, упал на колени, застонав от разорвавшейся в нутре боли. Но лютни из рук не выпустил. Зрение троилось и плыло по периферии, внутренности жгло огнем, Йирмо задыхался. Как готовый к закланию бычок, он вскинул голову, взглядывая на нависшего над ним через калитку незнакомца. Широкополая черная шляпа бросала тени на угловатое лицо сверху, борода скрадывала очертания снизу, и лишь взгляд - горящий и безжалостный, да скрещенные на посохе руки выдавали в том напряженное внимание, с каким следил он за Йирмо. Но вдруг этот взгляд сместился. От бушующей в теле агонии Йирмо почти не слышал, что происходит вокруг, но как-то догадался, что его страдающий от жара брат вышел на улицу. Может, возглас Вейко долетел до его слуха. А потом тот схватил его за руку своей горячей и сухой ладонью и, вскрикнув, будто обжегшись, стиснул пальцы.

- Отпусти, - мрачно приказал ему одноглазый путник, произнося это слово глухо, словно сквозь зубы. Его голос, несмотря на боль, Йирмо услышал четко. - Отпусти его.

Мука была такая, что Йирмо закричал бы, но не было дыхания, ни малейшей возможности вздохнуть. Лишь горячие тонкие пальцы брата на его запястье соединяли его бренное естество с этим миром, весь остальной Йирмо, как пугало распятой на шесте на масленицу зимы, трепетал в костре сжигающего плоть и разум яда. И только холодное, мерное, полное ненависти и злобы слово “Отпусти” раз за разом доносилось до него с кромки реальности.

- Не отпущу, - прозвучал другой голос, тихий, неуверенный, но полный решимости.

- Ты не проживешь долго, а твой брат прослужит мне верой и правдой вечность, до тех пор, пока мир не превратится в песок и пепел.

- Нет.

- Глупец! Если ты отпустишь его, я подарю тебе его талант и харизму.

- Мне не нужно чужого. Но и своего я тебе - не отдам. Мой брат останется со мной.

- Твой брат предаст тебя, уйдет и забудет, и не появится, когда помощь его окажется нужнее всего.

- Ты не знаешь моего брата.

- А ты не знаешь себя. Он не сумеет тебя спасти, обречет на бессилие и ненависть и, в итоге, пожертвует тем, что останется от твоей жизни, ради себя. Отпусти его сейчас, и сможешь стать единственным сыном своих родителей. Первым и единственным.

- Нет.

- Ну что ж, ты принял решение. Жалей же о нем всю свою короткую жизнь, и пусть брат твой пожалеет вместе с тобой!

Гулко загрохотал гром… Нет, это просто одноглазый рассмеялся. Обессиленный, Йирмо стоял на коленях в палисаднике отчего дома, в опущенной к земле руке - лютня, вторую, на весу, крепко держит за запястье Вейко, лицо его бледно и блестит от пота, и дрожь сотрясает все его тщедушное неказистое тело. На тропинке перед братьями - огрызок сгнившего яблока, пахнет от него мерзостно и мелкие личинки копошатся в развалах истлевшей плодовой плоти. За закрытой калиткой - ни души, пустая пыльная улица, гуси гогочут в отдалении, брешет пес, на траве перед соседским домом хохочут дети. Обводя умытым слезами взглядом привычный до оскомины пейзаж, Йирмо замечает красно-зеленую змею, длинной вьющейся лентой ускользающую за угол улицы - и откуда бы взяться таким здоровенным гадам в человечьем поселении, куда только духи местности смотрят?.. Опустив голову вниз, Йирмо с удивлением осматривает себя: руки, ноги, живот, грудь - все цело, нигде ни дыры, ни прорехи, даже рубаха со штанами не порваны и почти не запачкались. И как он из этакого адского костра сумел возвратиться целым да невредимым?..

Вейко охает, оседает на гальку тропинки. Йирмо едва успевает подхватить его освободившейся рукой, придерживает за бок, позволяя опустить голову на плечо. До чего же он горячий, как банный котел, вот бы сбрызнуть водичкой, чтобы пар пошел!

- И чего ты выперся? - ворчит Йирмо. - Продует еще пуще, так и вовсе дуба двинешь. То-то матушка меня побьет.

- Не побьет, - смеется Вейко, закрыв глаза и наваливаясь на брата всем весом. - Она тебя веником, а ты ей - плясовую на своей новой лютне.

Обескураженный, Йирмо поворачивает голову и смотрит на сжатую в кулаке лютню. Даже забыв о том, что она у него в руке, он держал ее бережно и аккуратно, куда заботливее, чем родного брата.

- Откуда это у меня? - удивляется он. И, заметив червей в огрызке яблока, брезгливо фыркает.

- Цыган одноглазый приходил. Выменял на кружку молока с ледника.

- Ишь ты, - Йирмо пробует пристроить лютню на плечо одной рукой, после нескольких попыток это ему удается. Он встает, придерживая брата за плечи. Вейко совсем слаб, но покорно следует за Йирмо, который ведет его обратно в дом. - Украл, стало быть, где-то, вот и отдал так легко, - беспечно говорит он, в душе предвкушая, как, уложив братца обратно в кровать и прибрав на входной дорожке, заляжет с лютней на пару на полатях, потренькает на серебряных струнах. То-то деревенским будет потеха, когда он научится играть!

- Стало быть, украл, - соглашается Вейко и послушно ложится на постель, позволяя Йирмо укрыть его тяжелой горой шкур и стеганных одеял.

Ему хочется пить, и спать, забыться долгим сном, избавиться от боли в груди и в животе, от кипящего в жилах яда. Но брат не предлагает Вейко воды, как и всегда, торопится избавиться от компании младшего и заняться своими важными делами, и, укрытый неподъемными одеялами, Вейко закрывает глаза и пробует позаботиться о себе сам, как делал это с самого своего рождения. Ему всего лишь семь лет, но как будто бы все семьдесят, и, хотя колдунья и предрекла ему короткую жизнь, он как будто бы уже прожил всю ее от начала и до конца - в одиночестве, в смирении, в бессилии что-либо изменить. В любви к родителям и к брату, в молчаливой, как служение, заботе о них, в подражании таланту, в ежедневном, ежечастном подвиге. В вере в то, что, если бы Йирмо был на его месте и его тоже кто-то безжалостный и могущественный заставлял бы отступиться от брата, отпустить его, дать умереть, - в вере в то, что Йирмо, так же как и Вейко, не поддался бы.

Потому что он старший. Потому что он сильный и смелый. Потому что сам Вейко, подражая брату, мечтая быть, как он, стал тем, кто он есть - непоколебимым и сильным. Готовым поступиться всем, чем угодно, лишь бы спасти своему брату жизнь.

В.М.

5 ноября 2023