strannik

Яблоки в саду

Глава 1

Я не помню, когда в последний раз видел другого зверолюда.

Может, год назад. А может, два. Время в лесу течёт иначе — его не отмеряешь монетами и сделками, как люди. Здесь только утро, день, ночь. И тишина. Много тишины.

Мне этого хватало.

Я привык быть один. Кто бы ни думал, что одиночество — это тоска, тот никогда не жил там, где каждый шорох может оказаться охотником за твоими ушами. Одиночество — это свобода. Это когда можно есть яблоко и не бояться, что кто-то смотрит, как дёргаются твои уши. Можно не прятать хвост под плащом. Можно не думать о документах.

Но сегодня тишина кончилась.

Сначала я услышал крики. Потом топот — несколько пар ног, грубые, тяжёлые. И ещё один звук — лёгкий, быстрый, почти звериный.

И запах. Страх.

Тот самый страх, который я помню по себе.

Я не хотел вмешиваться. Честно. Я даже сделал шаг назад, туда, в глубину леса, где меня не достать. Но ноги не пошли. И уши ловили этот лёгкий топот, и сердце... будь оно у меня не лисьим, оно бы выпрыгнуло.

Девочка вылетела из кустов, как подбитая птица. Грязная, худая, с рыжим хвостом-метёлкой. Волчица. Лет одиннадцати — на вид не больше.

Разбойники были в двух шагах.

Я выскочил наперерез. Сам не понял, зачем. Просто тело сработало быстрее головы.

— Сюда! — рявкнул я, перекрывая шум погони. — Прыгай!

Она не раздумывала. Потому что ей некуда было больше бежать.

Мы упали в кусты вместе. Я накрыл её собой, прижал к земле, зажал ей рот рукой, чтобы не закричала. Сам затаил дыхание. Уши — по ветру, ловят каждый шорох.

Разбойники пробежали мимо. Матерясь. Тяжело дыша. Стук сапог — мимо. Голоса — всё тише.

Один крикнул: «Потеряли! Чтоб их...» И потом — тишина.

Я не двигался ещё долго. Считал удары собственного сердца. Разбойники не вернулись.

Тогда я отстранился и взглянул на неё.

Волчонок смотрел на меня огромными жёлтыми глазами. Не плакал. Не кричал. Только хвост дрожал мелкой дрожью, и губы тряслись, но она держалась.

— Одна? — спросил я глухо. — Где твои?

Молчание.

Я перевёл дыхание. Потрогал мешочек с документами на шее — на месте. Вздохнул. И полез в карман.

Там лежало одно яблоко. Помятое, в царапинах, последнее.

Я протянул его девочке.

— Меня… меня зовут Ая, — прошептала она наконец. Голос был хриплым, как у того, кто долго молчал.

— Ешь. И расскажешь. Я слушаю.

Она начала свой рассказ, и я слушал, не перебивая. Голос у неё был хриплый, как у того, кто долго молчал или долго кричал — уже не важно.

«Я жила на юге, — сказала она. — Далеко отсюда. В поселении наших сородичей».

Я знал, что такие места есть. Слухи доходят даже до глухих лесов, когда приносят их ветры или забредшие путники. Говорят, там зверолюды живут сами по себе, без людей, без документов, без страха. Я никогда там не был. Не верил, что такое возможно.

«Однажды на нас напали разбойники, — продолжала Ая. — Это был не первый раз. Но именно этот… нас разгромили. Многих продали в рабство. Меня в том числе».

Она говорила ровно, как будто пересказывала чужую историю. Но я видел, как дрожит её хвост — мелко-мелко, и как она сжимает моё яблоко в обеих ладонях, но так и не откусила.

«Привезли сюда. Какому-то богатенькому дядьке». Она поморщилась, как от зубной боли. «Я сбежала. Бежала три дня. И вот я тут».

Ая замолчала.

Я смотрел на неё и понимал, что не могу её выгнать. Не могу сказать «уходи» и вернуться к своей яблони, к своей тишине, к своему одиночеству, которое вдруг стало каким-то пустым. Неправильным.

— Ты можешь остаться на ночь, — сказал я тихо. Сам не узнал свой голос. — Я живу недалеко. Там старая сторожка. Там тепло. И есть вода.

Она подняла на меня глаза.

— Ты… ты не продашь меня? — спросила она. И в этом вопросе было столько отчаяния и надежды одновременно, что у меня заныло под ложечкой.

Я усмехнулся.

— Я даже тебя не ем. Яблоки люблю. Пойдём уже.

Я встал, отряхнул колени и протянул ей руку. Она колебалась всего секунду. Потом вложила свою маленькую волчью лапу в мою лисью.

Рука была холодная. И тёплая. Одновременно.

Мы пошли вглубь леса.

А я думал о том, что документов у неё нет. Что она — беглая рабыня. Что её будут искать. И что с этого момента моя тишина кончилась окончательно.

Печь разгоралась медленно — я специально не клал много дров. Пусть тепло приходит постепенно, как гость, который не хочет пугать хозяев. Ая сидела на старом тюфяке, который я когда-то сшил из мешковины и набил сухими листьями. Теперь он был её. Я сел напротив, у стены, привалившись спиной к холодным доскам.

Некоторое время мы молчали. Только дрова потрескивали и где-то за стеной ухал филин.

— Ты знаешь, что тебя будут искать? — спросил я наконец.

Она кивнула. Яркий отблеск пламени на секунду осветил её лицо — взрослое, усталое, не по годам.

— Да. Знаю.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. — Она помолчала. — Может, останусь здесь. Ненадолго. Ты ведь не прогонишь?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрел на неё и думал. О том, что моё одиночество трещало по швам. О том, что с ней мне придётся выходить из леса. Добывать ей документы. Рисковать. Снова доверять людям.

Но я кивнул.

— На неделю. Потом посмотрим.

Ая вдруг улыбнулась. Робко. Краешком губ, как будто разучилась это делать.

— У тебя ушки дёргаются, когда ты врёшь, — сказала она.

Я вздрогнул. Потрогал свои уши — они и правда дёргались. Поймал себя на том, что и хвост, наверное, нервно ходит из стороны в сторону. Спрятал. Не люблю, когда меня видят насквозь.

— Спи, — сказал я, может быть, слишком грубо. — Завтра много дел.

Она не спорила. Свернулась на тюфяке, поджав колени к животу, хвост накрыла, как одеялом. Глаза закрыла не сразу — ещё секунд десять смотрела на меня сквозь огонь. Потом веки дрогнули, часто-часто, и она провалилась в сон. Мгновенно.

Я сидел и смотрел. На её грязное лицо, на спутанные волосы, на хвост, который даже во сне вздрагивал и подрагивал, словно она всё ещё бежала.

Печь прогорела. Стало тише.

Я осторожно встал, накинул на неё свой старый плащ — тот, что грел меня прошлые зимы. Она не проснулась. Только свернулась ещё туже.

Я вернулся на своё место, у стены. Закрыл глаза. Но не спал. Слушал, как она дышит. И думал о том, что уже никогда не сможет вернуть свою тишину.

Утром всё изменится. Но пока была ночь.

Утро. Завтрак.

Я проснулся от того, что кто-то сопел мне прямо в лицо.

Открыл глаза — Ая. Сидит на корточках, смотрит, не мигая, волчьими своими глазищами. Хвост застыл. Уши торчком. Я вздрогнул. Она — нет.

— Ты храпишь, — сказала она серьёзно.

— Я не храплю, — хрипло ответил я, садясь. Спина затекла от того, что я просидел полночи у стены. — Лисы не храпят.

— А ты храпишь.

Я вздохнул. Судя по всему, это становилось нашим утренним ритуалом.

За окном серело. Печь почти догорела. В сторожке было холодно, как в погребе. Ая дрожала — и не от страха, а от утренней сырости. Мой старый плащ съехал с неё, пока она спала. Я поднял его и молча накинул обратно.

— Сейчас растоплю печь, — сказал я. — И позавтракаем.

Она кивнула. Отползла к тюфяку и села, поджав ноги, кутаясь в плащ, как в кокон. Следила за каждым моим движением — как зверёк, который ещё не понял, хищник перед ним или нет.

Я растапливал печь быстро, умело — дело привычное. Огонь лизнул старые поленья, и тепло поползло по комнате, разгоняя сырость. Потом я достал из погреба запас яблок — пять штук, всё, что оставалось. И две вяленые рыбёшки, которые коптил ещё неделю назад.

Разложил на доске. Ая уставилась на еду, как на чудо.

— Ты правда живёшь один? — спросила она, не дотрагиваясь.

— Давно.

— Не страшно?

Я пожал плечом.

— Чего бояться? Волков? Сам лис. Людей? Они сюда не ходят. Разбойников? Не на что.

Она помолчала. Потом взяла рыбёшку. Откусила. Зажмурилась от удовольствия — и хвост её, пушистый рыжий, медленно качнулся раз, другой, как маятник.

Я спрятал улыбку в рукаве.

— А ты… ты из-за этого так хорошо разбойников боишься? — спросила она с набитым ртом. — Потому что свой?

Я не ответил. Просто отодвинул к ней яблоки.

— Ешь. Тебе нужно восстанавливать силы. Мы сегодня пойдём на разведку — посмотрю, ищут ли тебя ещё.

Она глотнула, чуть не поперхнулась.

— Ты… ты пойдёшь в деревню?

— Да. Без меня там делать нечего.

Ая посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— А если тебя там… спросят? Про меня?

— Никто не спросит, — сказал я спокойно. — Потому что я о тебе никому не скажу.

Она не ответила. Только хвост её перестал качаться и замер.

Я встал, надел куртку, проверил мешочек с документами — на месте. На пороге обернулся.

— Дверь изнутри задвинешь. И никому не открывай. Даже если скажут, что от меня. Поняла?

— Поняла, — тихо сказала Ая.

Я кивнул и вышел.

Лес встретил меня утренней прохладой и запахом мокрой листвы. Я двинулся к деревне, стараясь не думать о том, что оставляю в сторожке чужую жизнь.

Чужую теперь уже не совсем.

Я шёл в деревню.

Деревня была совсем не большая. Домиков 10. Не считая двух кузнец и торгового района. При входе в деревню меня встретили два охранника. Один из них был старый знакомый который меня знал уже больше года поэтому меня пропустили без проверки документов. В деревне было шумно.

Я шёл по главной улице, стараясь держаться теней, хотя кто меня здесь боялся? Зверолюдов в этой деревне почти не водилось, но ко мне уже привыкли. Слишком часто я спускался с холма за припасами.

Вокруг было шумно — бабы сплетничали у колодца, мужики таскали мешки, где-то ревел осёл. Обычное утро. Сегодня никто не кричал «лови», не хватал за шкирку, не тянул за уши, чтобы проверить, настоящие ли. Только вчерашняя погоня разбойников… её здесь, кажется, даже не заметили.

Я свернул к торговым рядам.

Первым делом — к зеленщице, старой Марте. Она не спрашивала документы, не косилась на хвост. Просто взвешивала яблоки и ворчала, что нынче урожай плохой и цены кусаются. Я взял пяток, отдал медь и хотел уйти, но она окликнула:

— Каэль, ты слышал? Вчера в лесу кого-то ловили. Разбойники с юга. Говорят, зверолюд сбежал. Ты ничего не видел?

Я замер. Уши дёрнулись — сам заметил, и мысленно выругался.

— Я в лесу зверолюдов не пасу, — ответил как можно равнодушнее. — Мне бы своих ушей хватало.

Марта хмыкнула, но спорить не стала. Отвернулась к другой покупательнице.

Я выдохнул и двинулся дальше. К кузнице. Взять гвоздей — крышу чинить надо было, а то скоро дожди начнутся, и Ая замёрзнет.

Кузнец, дядька Пьер, мужик грубый, но справедливый. Он тоже не любил лишних вопросов. Я отдал ему остатки меди, забрал гвозди, хотел уходить — и тут услышал:

— Ты бы поосторожнее, лис. Вчера к вечеру трое вертелись возле леса. Твоего. Спрашивали, нет ли здесь зверолюдов без документов. Я сказал — нет. Но они обещали вернуться.

Я медленно повернулся. Пьер не смотрел на меня — ковал подкову, равномерно, спокойно.

— Они назвались? — спросил я тихо.

— Сказали, от хозяина беглой рабыни. Ловцы. Слышал, она волчица. Молодая. — Он отложил молот и впервые взглянул на меня. — У тебя ведь волчица не в сторожке прячется, а?

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

— У меня никого нет, — сказал я.

Пьер кивнул.

— Тогда иди. И больше не появляйся пару дней.

Я вышел из кузницы. Зажал гвозди в кулаке. В голове шумело. Значит, они здесь уже были. И вернутся.

Мне надо было предупредить Аю. И решить, что делать.

Я почти бегом направился к выходу из деревни.

Я дошёл до лесной тропы, когда их увидел.

Трое. Двое в кожаных куртках, третий — постарше, в дорожном плаще с капюшоном. Не бегут, не кричат. Просто стоят на краю дороги, как будто ждут кого-то.

Ловцы.

Я опустил голову и натянул капюшон так, чтобы уши спрятались. Хвост — под куртку, плотно прижал к спине. Дыши ровно, Каэль. Не беги. Не прячь взгляд. Просто иди.

— Эй, — окликнул один из них, когда я поравнялся. — Ты местный?

Я остановился. Поднял глаза.

— Да. Живу здесь.

— Не видел в лесу волчицу? Молодая, рыжая, без документов. Пару дней как сбежала.

Голос спокойный, почти вежливый. Ни угрозы, ни стали. Просто вопрос.

— Нет, — ответил я. Уши под капюшоном дрогнули — и я замер, но ловцы не заметили. — Не видел. Я в лес не хожу глубоко. Только за дровами.

— Понятно. — Тот, что спросил, окинул меня взглядом. Потом обернулся к старшему. — А ты глянь, может, он из наших?

Я внутренне сжался. Но внешне — ни жестом, ни дыханием.

Старший шагнул ко мне. Дорогой плащ, сапоги чистые. Не простой ловец. Может, хозяин? Или его управляющий?

— Покажи уши, — сказал он.

Не приказ. Просьба.

Я помедлил секунду. Потом снял капюшон.

Мои лисьи уши — рыжие, с чёрными кончиками — встали торчком, как будто сами хотели показать: смотрите, настоящие, не подделка.

Их глава наклонил голову, разглядывая. Я не дышал.

— Милый, — сказал он наконец и усмехнулся. — У нас таких в хозяйстве нет. Откуда ты?

— Из леса, — ответил я коротко.

— Понятно… — Он повернулся к своим. — Идём. Здесь её нет.

Они двинулись дальше, в сторону деревни. А я стоял и ждал, пока их шаги стихнут.

В голове шумело.

«Милый». Сказал, как про щенка. Как про вещь, которую можно погладить, оценить и… купить?

Я натянул капюшон обратно и почти побежал к лесу. Гвозди в кулаке впивались в ладонь, но я не чувствовал.

Только одна мысль стучала в висках: «Они не уйдут. Они вернутся. И если найдут сторожку…»

Дальше я не додумывал.

Лес принял меня холодом и тишиной. Я пробирался к дому, не разбирая дороги, — ноги сами несли. И только когда в просвете между деревьями показалась покосившаяся крыша, я чуть сбавил шаг.

Тихо. Дверь задвинута изнутри. Ая не высовывается.

Я постучал — три удара, пауза, два. Условный знак, который мы не договаривались, но она поняла. Дверь приоткрылась, блеснул её жёлтый глаз.

— Ты один? — прошептала она.

— Один. Пусти.

Я ввалился внутрь, привалился к стене. Гвозди выпали на пол. Ая смотрела на меня — огромными глазами, не мигая.

— Они ищут, — сказал я глухо. — Я их встретил. В лесу. Спрашивали про тебя.

Она побелела.

— Ты… ты сказал им?

— Нет. Сказал, что не видел. — Я поднял на неё глаза. — Они ушли. Но вернутся. Ая… им что-то от тебя нужно. Не просто рабыня.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Моя семья… у них что-то есть. Или знает. Я не знаю. Меня не посвящали.

Она замолчала. Потом вдруг повернулась ко мне, схватила за рукав. Сильно, до хруста.

— Каэль. Я принесла тебе беду. Я уйду.

— Куда? — спросил я жёстко. — В лес, где их поймают через час? Нет. Останешься здесь. Хотя бы сегодня. А завтра… придумаем что-нибудь.

Она отпустила рукав. Отступила.

— Ты на меня злишься?

Я вздохнул. Снял куртку, повесил на гвоздь.

— Нет. На себя.

Утро

Я проснулся от того, что кто-то возился у печи.

Открыл глаза — Ая. Сидит на корточках, подкладывает щепки в ещё тлеющие угли. Делает это неумело, но старательно. Хвост её застыл в напряжении — сосредоточена. Уши — торчком, как антенны. Ловит каждое моё движение?

Я пошевелился. Она обернулась.

— Ты не храпел, — сказала серьёзно. — Почти.

— Лисы не храпят, — ответил я автоматически. Потом сел, размял шею. Спал я, как оказалось, неплохо. Лучше, чем за последние месяцы.

— Ты сегодня… мягче, — заметила Ая, подавая мне потёртую кружку с остатками вчерашнего чая. Холодного, но всё равно приятного.

— Не привыкай, — буркнул я. — Сегодня идём.

Она не спросила куда. Только уши чуть-чуть опустились. Потом подняла глаза.

— На юг?

Я кивнул. — На юг.

Мы завтракали молча. Вчерашняя рыба, яблоко на двоих, и маленький кусок хлеба, который я бережно хранил в подвешенном мешочке под потолком — от мышей и сырости. Ая ела медленно, как будто пыталась растянуть удовольствие.

Я собирал вещи.

Нехитрый скарб: запас яблок (вот теперь они точно понадобятся), две вяленые рыбёшки, кремень, запасной нож, тёплая куртка с капюшоном — в ней я прятал уши, когда выходил к людям.

И документы.

Мешочек на шее — я проверил его трижды. Бумага, печать, моё имя. Всё, что отделяло меня от рабства.

— А что у тебя в мешочке? — спросила Ая, тоже одеваясь — в мою старую рубаху, которая была ей велика, как палатка.

— Совесть, — ответил я, не оборачиваясь. — И бумажка, которая её заменяет.

Она не поняла. Но спрашивать не стала.

Мы вышли, когда солнце уже поднялось над верхушками сосен. Я запер дверь сторожки — на всякий случай. Мало ли.

Ая оглянулась на покосившуюся крышу, на маленькое закопчённое окно, на яблоню, которая росла у самого крыльца — кривая, но живучая.

— Ты скучаешь? — спросила она тихо. — По дому?

Я помолчал.

— Это был не дом, — сказал я наконец. — Это была нора. Дом — это туда, где тебя ждут.

Она взглянула на меня. Её жёлтые глаза блестели — то ли от солнца, то ли от чего-то ещё.

— Тогда, — сказала она, — пойдём искать дом. Мой. А потом — твой.

Я не ответил. Только шагнул вперёд, на тропу, что вела на юг.

Лес принял нас в свою тень. Где-то сзади осталась сторожка. Впереди — дорога и деревня, которую надо обойти стороной, чтобы не нарваться на ловцов. И долгий, долгий путь.

Я шёл и слушал дыхание Аи за спиной. Она старалась не отставать, но иногда поскальзывалась на корнях. Я сбавлял шаг. Останавливался, если слышал, что она запыхалась.

— Каэль, — позвала она, когда мы выбрались на большую тропу, ведущую на юг. — А мы дойдём?

— Дойдём, — сказал я.

— Честно?

Я посмотрел на неё. На её измазанное лицо, на спутанные волосы, на хвост, который она прижимала к себе, как маленькую подушку.

— Честно.

— Не бросишь?

— Не брошу.

И мы пошли дальше. Туда, где небо смыкается с землёй, где солнце греет спины, а ветер дует с юга.

Первый день пути.

Утро пришло серым и влажным.

Я проснулся от того, что нос замерз, а уши, наоборот, горели — слишком чувствительные для такой сырости. Ая рядом ещё спала, свернувшись в тугой клубок, хвост прикрывал лицо. Я не стал её будить. Встал, размял затёкшие ноги, отошёл к кустам — проверить дорогу.

По тропе никто не шёл.

Я вернулся, подбросил в почти потухший костёр сухих веток. Дым потянулся вверх, пряный, горьковатый. Ая зашевелилась, высунула нос из-под хвоста, чихнула.

— Доброе утро, — сказал я.

— Сопливо, — ответила она.

Я не стал спорить. Достал наши припасы — на завтрак оставалось одно яблоко и половина вяленой рыбы. Разломил пополам. Ая смотрела, но ничего не сказала.

Ели молча.

Потом я затушил костёр, присыпал землёй, чтобы никто не догадался, что здесь ночевали. Ая стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и косилась на дорогу.

— Переживаешь? — спросил я.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я раньше никогда так не ходила. Всегда в повозке. Или... — она запнулась, — в клетке.

Я не стал уточнять. Просто протянул ей руку.

— Пойдём. Сегодня надо пройти побольше. Лес скоро кончится, начнутся поля. Там прятаться сложнее.

Она взяла меня за руку. Ладошка у неё была маленькая, чуть влажная, и пальцы всё ещё дрожали. Я сжал покрепче.

— Не бойся. Я рядом.

Мы пошли дальше.

Лес редел. Сосны сменялись берёзами, берёзы — кустарником и высокой травой. Дорога, по которой мы шли, превратилась сначала в тропу, а потом и вовсе исчезла. Я вёл нас по краю полей, там, где нас не могли заметить с просёлочных дорог.

— Каэль, — позвала Ая, когда солнце поднялась уже довольно высоко. — А далеко ещё?

— Не знаю, — честно ответил я. — Я никогда не был на юге.

— А ты карту видел?

— Нет. Я иду по запаху.

Она удивлённо подняла брови.

— По запаху? Ты шутишь?

— Нисколько. — Я прищурился, принюхиваясь к ветру. — Чувствуешь? Там, на юге, воздух другой. Теплее. И пахнет солью. Или травой. Не знаю точно. Но он отличается от здешнего.

Ая тоже принюхалась. Потом покачала головой.

— Я чувствую только костёр и твою куртку.

— Научишься.

Мы шли молча. Иногда я останавливался, чтобы Ая передохнула. Она не жаловалась, но я видел — ей тяжело. Хвост она уже не держала трубой, а тащила по земле, как метлу. Я предложил ей понести её вещи (а вещей-то и не было — только моя старая рубаха на ней). Она отказалась.

Ближе к обеду мы вышли к небольшому ручью.

— Привал, — сказал я.

Ая рухнула на траву, сунула лицо в воду, пила долго, жадно. Я сел рядом, достал остатки рыбы.

— Это всё? — спросила она, вытирая мокрый подбородок.

— Пока да. Надо будет зайти в деревню.

— Опасно.

— Знаю. Но без еды мы не дойдём.

Она помолчала, потом вдруг сказала:

— Давай я пойду. Одна. Я маленькая, меня не заметят.

Я посмотрел на неё. На волчьи уши, которые она даже не прятала. На хвост, который торчал из-под моей рубахи.

— Заметят, — сказал я жёстко. — Ты зверолюд. И у тебя нет документов.

— А у тебя есть, — возразила она. — Ты можешь спрятать уши под капюшон. Они не такие большие, как у меня.

— А хвост?

— Под куртку.

Я задумался.

С одной стороны, она была права. Меня в деревне могли пропустить — у меня были документы, и я умел притворяться человеком. С другой стороны... оставлять её одну, в лесу, без защиты?

— Подождём до вечера, — сказал я. — Если ничего не придёт в голову — пойду сам.

Ая не спорила.

Мы сидели у ручья, слушали, как журчит вода. Я думал о том, что юг — это не только соль и тёплый ветер. Это ещё и люди. Много людей. И законов, которые я не знаю. И опасностей, которых я не учёл.

— Каэль, — тихо позвала Ая. — А ты веришь, что мы дойдём?

Я посмотрел на неё. На её испачканную мордашку, на серьёзные глаза, которые видели слишком много для своих одиннадцати лет.

— Верю, — сказал я. И добавил, неожиданно для самого себя: — Потому что я теперь не один.

Она улыбнулась. Робко. И вдруг, порывисто, обняла меня за шею, прижалась, как маленькая.

Я замер на секунду. Потом — медленно, осторожно — обнял в ответ.

— Всё будет хорошо, — прошептал я. — Ты только держись.

— Держусь, — прошептала она.

Мы сидели так несколько мгновений. Потом я отстранился, встал, отряхнулся.

— Идём. Сегодня надо найти ночлег. Желательно с крышей.

— И с едой, — добавила Ая, тоже поднимаясь.

— И с едой, — согласился я.

И мы пошли дальше.

К вечеру мы добрели до маленькой деревушки. Пять домов, покосившийся забор и кривая табличка: «Коровий брод». Я спрятал уши под капюшон, хвост — под куртку. Ая осталась на опушке, в кустах.

— Жди здесь, — сказал я. — Час. Если не вернусь — уходи в лес. Иди на юг. Поняла?

— Поняла, — тихо сказала она. Но глаза её сказали другое: «Не умирай».

Я кивнул и пошёл в деревню.

Сердце колотилось. Уши дёргались под капюшоном, но я держал лицо. Документы — в руке.

«Ты человек, — твердил я себе. — Ты просто путник, которому нужна еда».

Первый мужик, которого я встретил, равнодушно скользнул взглядом. Второй — тоже. Третий, старик с клюкой, спросил:

— Ты чей будешь?

— Прохожий, — ответил я. — Мне бы хлеба купить. Я заплачу.

Старик покосился на меня, но спорить не стал.

— Вон там, — махнул он в сторону крайней избы. — Спроси у Марфы.

Я поблагодарил и пошёл.

Купил хлеба, кусок сала и горсть вяленых груш. Потратил почти все свои деньги. Но возвращаться с пустыми руками к Ае я не мог.

На выходе из деревни меня окликнули.

— Эй, — голос был молодой, наглый. — Ты зверолюд?

Я замер. Не обернулся.

— Человек я, — сказал я ровно.

— А чего уши прячешь?

Я медленно повернулся. На меня смотрел парень, лет шестнадцати, с соломой в волосах и глупой ухмылкой. Рядом — никого. Один.

— Уши я прячу, потому что на улице холодно, — сказал я. — А ты иди своей дорогой.

Парень помялся, но подходить не стал. Сплюнул в сторону и ушёл.

Я выдохнул — и почти бегом направился к лесу.

Ая ждала меня там же, где я её оставил. Глаза у неё были красные — плакала, наверное. Но когда увидела меня, сразу вытерла лицо рукавом.

— Живой? — спросила она.

— Живой, — я протянул ей хлеб. — Ешь. Завтра идём дальше.

Мы ушли в лес, подальше от деревни, и заночевали под раскидистой сосной. Ели в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Ая уснула быстро, уставшая и сытая.

Я долго не спал. Смотрел на звёзды и думал: что нас ждёт впереди? И хватит ли у меня сил довести её до юга?

Ответа не было. Но я знал одно: я не брошу. Честно.

Глава 2

Утро началось с того, что я услышал хруст.

Открыл глаза — Ая сидела на корточках и жевала кусок хлеба, который мы вчера не доели. Жевала медленно, с наслаждением, зажмурившись. Хвост её довольно покачивался из стороны в сторону, как маятник.

— Ты бы разбудила, — сказал я, садясь.

— Ты так сладко спал, — ответила она с набитым ртом. — Жалко было.

Я не поверил. Уши у неё дёрнулись — верный признак, что врёт. Но я не стал спорить. Достал оставшийся хлеб — половину того, что мы вчера принесли из деревни. Разломил надвое.

— Ешь, — сказал, протягивая ей бóльшую часть.

— А ты?

— Я меньше.

Она посмотрела на меня, потом на хлеб, потом снова на меня. Не стала спорить. Взяла. Откусила. Отвернулась, чтобы я не видел, как она жуёт.

Я усмехнулся. Уши мои, предатели, дёрнулись — от удовольствия, что ли.

Солнце только поднималось, когда мы вышли на дорогу. Туман стелился над полями, холодный, липкий. Ая куталась в мою куртку — я отдал ей ещё вчера вечером, сказав, что мне не холодно. На самом деле мёрз. Но она не должна была знать.

Мы шли молча. Я — впереди, она — за мной, иногда цепляясь за рукав, когда спотыкалась на кочках. Дорога была пустынной. Ни повозок, ни всадников, ни пеших. Только мы, утренний туман и далёкий крик петуха где-то за лесом.

Я думал о запасах. Хлеб кончится сегодня. Денег почти нет. Впереди — неизвестность. И почему-то это не пугало. Может, потому что за спиной теперь была не тишина, а чьё-то дыхание.

— Каэль, — позвала Ая. — А можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Ты… ты когда-нибудь был влюблён?

Я чуть не споткнулся.

— С чего такой вопрос?

— Просто. — Она пожала плечами. — Ты хороший. И одинокий. Не бывает так, чтобы совсем никого.

Я промолчал. Уши дёрнулись — сами, без моего желания. Ая, конечно, заметила.

— Была одна, — сказал я наконец. — Давно. Ещё до того, как я ушёл в лес.

— И что с ней?

— Ничего. Мы разошлись. Она уехала на север, я остался здесь.

— Из-за тебя? Из-за того, что ты… лис?

Я остановился. Повернулся к ней.

— Из-за того, что я не умел доверять, — сказал я. — И боялся, что меня рано или поздно бросят. И я бросил первым.

Ая смотрела на меня серьёзно, своими жёлтыми глазами.

— Ты поэтому меня не бросил? — спросила она. — Потому что уже один раз бросил?

Я не знал, что ответить. Может, да. А может, нет.

— Потому что ты похожа на меня, — сказал я наконец. — Такую же глупую и доверчивую. Только в отличие от меня, ты не научилась врать.

— А ты научился?

— Пришлось.

Мы снова пошли.

Около полудня туман рассеялся. Дорога побежала под гору, и в низине показался маленький мостик через ручей. А у мостика — кто-то сидел. Маленькая фигурка.

Я прищурился, положил руку на нож — на всякий случай.

— Стой здесь, — сказал Ае. — Я подойду первый.

— А вдруг он опасный? — испугалась она.

— Если опасный — беги в лес. Я догоню.

Она кивнула, спряталась за куст. Я двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно.

Когда подошёл ближе, увидел: парнишка. Лет пятнадцати, не больше. Русый, худой, в рваной рубахе. Сидит на мосту, свесил ноги, смотрит в воду. Рядом — узелок с пожитками.

Я окликнул:

— Эй.

Парень вздрогнул. Обернулся. Глаза — серые, испуганные. Как у зайца.

— Ты кто? — спросил он.

— Путник. А ты?

— Тоже путник, — ответил он не сразу. — Я… иду на юг.

Я насторожился.

— Один?

— Один. — Он помолчал. — Отца убили. Дома больше нет. А к бабке хочу податься. Она в Белых Холмах живёт. Слышал про такие?

Я слышал. Далеко отсюда. На полпути к югу.

— Слышал, — сказал я. — Только дорога туда долгая. И опасная.

— А я не боюсь, — ответил он, но голос дрожал. Боялся, конечно. Ещё как.

Я вздохнул.

— Есть у тебя документы?

Он помотал головой. Я снова вздохнул.

— Ладно. Выходи, — крикнул я за спину. — Это свой.

Ая вылезла из кустов. Парень уставился на неё, потом на меня, потом снова на неё.

— Вы… вы оба… зверолюды? — спросил он шёпотом.

— Я лис, — сказал я. — Она волчица. А ты — кто?

— Я человек, — быстро сказал он. — Но я… я не против. Наоборот. Мне кажется, зверолюды лучше людей. Они не убивают просто так.

Ая подошла ближе, принюхалась.

— Он не врёт, — сказала она мне. — Пахнет честно.

Я кивнул. Уши мои расслабились.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Тим, — сказал парень. — Тим.

— А я Каэль. Это Ая. Куда идёшь, Тим?

— На юг. К бабке.

— Ну что ж, — сказал я, переглядываясь с Аей. — Нам тоже на юг. Хочешь — иди с нами. Вместе веселее.

Тим не поверил своим ушам. У него даже губы задрожали.

— Правда? Можно?

— Правда, — ответила за меня Ая. — Только уговор: еду делим поровну. И ночью ты сторожишь первую смену.

— А что сторожить? — растерялся Тим.

— Нас, — сказал я. — И наш сон.

Он кивнул. Серьёзно, как взрослый. Встал. Накинул узелок на плечо.

— Я готов. Пойдёмте?

— Пойдём, — сказал я.

И мы пошли втроём.

Теперь впереди было двое: я и этот рыжий парень, который шёл к бабке. А за моей спиной — девочка-волчица, которая чутьё имела лучше любого человека.

Мы шли на юг.

А солнце поднималось всё выше, и туман давно рассеялся, открывая дорогу. Длинную, неизвестную. Но теперь уже не такую пугающую.

День первый после встречи с Тимом

Мы шли молча почти до самого вечера.

Тим плелся сзади, иногда поравнивался, но быстро отставал — его человеческие ноги не привыкли к лесным тропам. Ая то и дело оглядывалась на него, но ничего не говорила. Только уши её двигались — вперёд, назад, снова вперёд, как локаторы.

Я вёл нас вдоль края леса, там, где деревья ещё закрывали от солнца, но до дороги было рукой подать. Нам нужно было найти место для ночлега. И мне нужно было понять, что за птица этот Тим.

К вечеру мы вышли к небольшому роднику. Я решил: здесь.

— Привал, — сказал я, и Ая тут же плюхнулась на траву, блаженно зажмурившись.

Тим сел поодаль, положил узелок рядом. На меня не смотрел. Зато я на него смотрел. И уши мои — тоже.

— Ты говорил, отец погиб, — начал я, собирая хворост. — Как?

Тим вздрогнул. Помолчал.

— Разбойники. Налетели ночью. Отец успел меня в подпол спрятать. А сам... — он сглотнул. — Сам не успел.

— И ты сразу пошёл к бабке?

— Не сразу. Три дня дома сидел. Думал, может, кто придёт. Соседи. Но никто не пришёл. Боялись, наверное. Что разбойники вернутся.

Ая подняла голову. Посмотрела на Тима долгим, волчьим взглядом.

— А ты не боишься, что мы тебя ограбим? — спросила она.

— У меня ничего нет, — тихо сказал Тим. — Кроме старой рубахи и вот этого узла. Там отцовская шапка. И хлеб, который я испёк перед... перед тем, как они пришли.

Я разжёг костёр. Достал наши припасы — вчерашние груши и кусок хлеба, который экономил уже второй день.

— Ешь, — сказал я, протягивая половину Тиму. — Завтра будем думать, где искать еду.

Он взял. Откусил маленький кусочек. Жевал медленно, как будто не верил, что его угощают просто так.

— Спасибо, — сказал он. — Вы... вы очень добрые. Для зверолюдов.

Ая фыркнула.

— А ты много зверолюдов знал?

— Ни одного. — Тим опустил глаза. — В нашей деревне их не было. Только слышал про них.

— И что ты слышал? — спросил я, подкидывая ветку в огонь.

— Разное. Что они хитрые. Что воруют. Что с ними лучше не связываться...

— И ты всё равно пошёл с нами, — заметила Ая.

— Потому что больше не с кем, — ответил Тим. — А вы... вы не выглядите как воры.

Я не ответил. Уши мои дёрнулись — от недоверия или от того, что он говорил правду. Ая, кажется, поняла. Она посмотрела на меня, потом на Тима.

— Мы не воры, — сказала она спокойно. — Мы путешественники. И мы не бросим тебя.

— Откуда ты знаешь? — спросил я у неё, может быть, слишком резко.

— Потому что ты не бросил меня, — просто ответила Ая. — А я теперь — часть тебя. И если я говорю, что мы не бросим, значит, не бросим.

Она снова свернулась калачиком и закрыла глаза.

Тим смотрел на неё с каким-то новым выражением. Я тоже смотрел. И думал: откуда в этом маленьком волчонке столько уверенности?

День второй. Первая трещина.

Наутро Тим проснулся раньше всех. Я услышал, как он возится у костра, пытаясь раздуть угли. Получалось плохо — только дым, без огня.

— Не так, — сказал я, не открывая глаз. — Дуй медленно. И не сверху, а снизу.

Тим обернулся. У него было сконфуженное лицо.

— Я думал, вы спите.

— Я сплю. Но уши слышат.

Он попробовал снова — послушался, и огонь вспыхнул. Тим улыбнулся. Я открыл глаза и сел.

Ая ещё спала, свернувшись в тугой клубок. Я достал остатки еды — несколько сушёных груш и последний кусок хлеба. Разделил на троих.

— Мало, — сказал Тим, глядя на свою долю.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому сегодня идём в сторону людей. Нужно заработать.

— А если нас поймают? — испугалась Ая, внезапно просыпаясь и вскидывая голову.

— Не поймают. Я пойду один. Тим — со мной. А ты... ты подождешь в лесу.

Её уши опустились.

— Опять одной?

— Не опять, а снова. Надолго? — Я вздохнул. — На неделю, может быть. Надо скопить денег. Купить тебе нормальную одежду. И еды.

— И мне? — спросил Тим.

— И тебе, — подтвердил я. — Если ты с нами, значит, поровну.

Ая отвернулась, но спорить не стала.

Мы позавтракали в тишине и двинулись дальше. Теперь не вглубь леса, а к людям.

День третий. Поселение.

К полудню мы вышли к деревне.

Табличка на въезде гласила: «Пыльный Ключ. 40 дворов. Кузница, постоялый двор, лавка». Я спрятал уши под капюшон, хвост — под куртку. Тим рядом выглядел почти опрятно — если не считать рваной рубахи и грязных ногтей.

— Вы вдвоём, а где та девчонка? — спросил он шёпотом.

— В лесу. Ждёт. Я вернусь к ней вечером, — сказал я. — Ты пойдёшь со мной. Покажешь, что ты человек, и что я с тобой — мы друзья. А попробуешь предать — сам знаешь.

— Не предам, — серьёзно сказал Тим. — Честно.

Я кивнул. Мы вошли в деревню.

Первый день в Пыльном Ключе

Нас никто не остановил.

Я держался позади Тима, как его молчаливый спутник. Люди косились, но не приставали — может, потому что Тим улыбался и здоровался первым, как будто знал всех.

— Здесь так принято, — пояснил он шёпотом. — Если ты вежливый, тебя не трогают.

Мы обошли три дома, пока нашли постоялый двор. Хозяин — толстый мужик с красным носом — выслушал нас, покосился на меня, но вслух ничего не спросил.

— Работа есть, — сказал он. — Конюшни чистить. И дрова колоть. Еду дам и пять медяков в день. На двоих.

— Этого мало, — сказал я.

— Другого нет, — отрезал хозяин. — Хотите — берите, не хотите — идите дальше.

Я посмотрел на Тима. Он кивнул.

— Берём, — сказал я.

Чистить конюшни — это было не ново. Я делал это быстро и молча, пока Тим возился рядом, то и дело оступаясь в навозе и ругаясь шёпотом.

— Как ты не падаешь? — спросил он, когда я выгреб очередную кучу.

— У меня четыре лапы. То есть две ноги и чутьё.

— А что, зверолюды все такие ловкие?

— Нет. — Я выпрямился, вытер лоб. — Но лисы — да.

Он усмехнулся. Потом вдруг спросил:

— Каэль... а ты людей не любишь?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я людей не знаю, — ответил я осторожно. — Я знаю только тех, кто меня обидел. И тех, кто помог. Остальные — просто... другие.

— А я?

Я посмотрел на него. Грязный, худой, с вечно испуганными глазами.

— Ты пока в списке «помог».

Тим опустил взгляд. Потом снова поднял.

— Я не предам, — повторил он. — Я клянусь.

— Клятвы ничего не значат, — сказал я. — Поступки значат.

Он кивнул. И за следующие три дня он доказал это.

День четвёртый. Тим показывает себя.

Он не жаловался на холод, не ворчал, что его доля меньше. Он просыпался раньше меня, затапливал печь в конюшне, чистил стойла за двоих, пока я договаривался с хозяином о прибавке.

И самое главное — он ни разу не выдал меня.

На третий день к нам подошёл местный стражник. Кривой, злой.

— А это что за чудо? — ткнул он в меня пальцем.

— Спутник мой, — быстро ответил Тим. — Он немой. Но работящий.

— Немой, говоришь? — Стражник прищурился. Я стоял, не поднимая глаз, и сжимал лопату. — А что ж капюшон не снимешь?

— Стыдится, — сказал Тим. — В детстве осна оставила шрамы. Мы потому и ушли из родной деревни. Косых взглядов много.

Стражник помялся, но лезть не стал. Плюнул и ушёл.

Тим выдохнул.

— Всё. Ничего он не понял.

— Спасибо, — сказал я.

Впервые за несколько дней.

Вечер четвёртого дня. Возвращение к Ае

Когда стемнело, я отпросился у хозяина, взял еду — хлеб, кусок мяса, две луковицы — и пошёл в лес.

Ая ждала меня там же, где я её оставил. Маленькая, замёрзшая, с красными глазами.

— Ты жив, — прошептала она и бросилась мне на шею.

— Жив, — сказал я, обнимая её. — И не один.

Я достал еду. Она набросилась на хлеб, как волчонок, которого не кормили три дня.

— Прости, — сказал я, глядя, как она жуёт. — Больше не оставлю надолго.

— Оставишь, — проговорила она с набитым ртом. — Надо.

— Значит, буду возвращаться каждый вечер.

— И Тим твой тоже?

— И Тим.

Она допила воду из фляги, вытерла рот рукавом.

— Он хороший?

Я сел рядом.

— Кажется, да.

— А если ошибаешься?

Я посмотрел на тёмное небо.

— Тогда я его убью.

Ая помолчала. Потом сказала тихо:

— Ты бы не смог.

— Откуда знаешь?

— Ты добрый. Как мой... как мой отец был.

Я не ответил. Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как шумит лес.

А наутро я опять ушёл в Пыльный Ключ.

Работать. Копить. Ждать, когда мы сможем двинуться дальше.

День шестой. Покупки и первый шаг к новой жизни

Хозяин сдержал слово — пять медяков в день на двоих. За шесть дней мы наскребли шестьдесят. Достаточно, чтобы купить нормальную одежду.

В лавке я снял капюшон — хозяйка была старой и почти слепой. Она не разглядела моих ушей, или сделала вид.

— Вам что, молодые люди? — спросила она.

— Куртку. Две. Штаны. Рубаху. И плащ с капюшоном — большой.

— Для вас обоих?

— Для меня, друга и... сестры.

Я купил недорогое, но тёплое. Тим получил новые портки и рубаху. Ае — тёплый плащ с глубоким капюшоном, чтобы прятать уши.

— Осталось десять монет, — сказал я. — На дорогу.

— И когда мы идём? — спросил Тим.

— Завтра. Утром.

В тот вечер мы в последний раз поужинали на постоялом дворе. Я смотрел на Тима. Он по-прежнему был худым и испуганным, но в глазах его уже не было того отчаяния, как на мосту.

— Спасибо, — сказал он, когда мы собирались. — За всё.

— Не благодари, — ответил я. — Я для себя старался.

Он улыбнулся. Не поверил. И правильно.

Потому что я уже знал: я начинал этот путь один, а теперь нас трое. И это меняло всё.

Глава 3

Утро седьмого дня. Уход

Я проснулся затемно.

Тим ещё спал — на топчане у печи, свернувшись калачиком, как щенок. Хозяин постоялого двора не возражал, чтобы мы ночевали в конюшне — тепло, сухо и дёшево. Пять медяков за неделю, включая ужин. Я заплатил без торга.

Собрал вещи быстро, по-походному: куртка в узел, хлеб за пазуху, флягу — на пояс. Тим заворочался, открыл глаза.

— Уходим? — спросил он хрипло.

— Уходим. Вставай.

Он сел, потёр лицо. Посмотрел на меня — ещё сонный, но уже понимающий: назад дороги нет.

Мы вышли, когда солнце только показалось из-за леса. Деревня ещё спала. Только петухи орали да собаки лаяли вслед, чуя мою лисью сущность под курткой.

Тим шёл молча, но часто оглядывался. Боялся, что погоня? Или что-то другое?

— Не оборачивайся, — сказал я. — Примета плохая.

— Какая примета? — удивился он.

— Зверолюдская. Если уходишь — не смотри назад. Иначе не вернёшься.

— А ты хочешь вернуться?

Я промолчал.

Лес встретил нас утренней прохладой. Ая ждала на опушке, там же, где я оставлял её каждый вечер. Услышала наши шаги за сотню шагов — выскочила из кустов, как рыжий вихрь.

— Ты пришёл! — закричала она и повисла у меня на шее.

— Как договаривались, — сказал я, отдирая её от себя. — Держись спокойнее. Тим смотрит.

Ая глянула на Тима, сощурилась.

— Ты не предал? — спросила она прямо.

— Нет, — ответил Тим. — Я слово дал.

— Слова забываются. — Она всё ещё не доверяла. — А дела — нет.

Я вздохнул.

— Ладно, хватит. Мы не на рынке. Идём.

И мы пошли. Втроём. На юг.

День первый в пути. Мелочи

Дорога была пыльной, но ровной — старая торговая тропа, которой пользовались редко. Мы шли по обочине, прячась в тени деревьев, когда могли.

Ая иногда вырывалась вперёд, потом возвращалась, докладывала, что впереди никого. Тим шагал молча, но я видел — он устал. Человеческие ноги — они не звериные.

— Привал, — сказал я, когда солнце поднялось высоко.

Сели под дубом. Я раздал еду — хлеб, лук, по глотку воды из фляги. Ая ела быстро, не жуя. Тим — медленно, как будто боялся, что это в последний раз.

— Каэль, — сказал он после завтрака. — А ты… ты всегда был один?

— Не всегда, — ответил я. — Когда-то у меня был наставник.

— И что с ним?

— Убили. Ловцы. Давно.

Тим опустил глаза.

— А семья? Родители?

— Не помню. Я прибился к торговцу щенком. Он меня подобрал, выкормил, дал имя. А потом… — я замолчал. — Потом ничего этого не стало.

Ая слушала, не перебивая. Уши её опустились — признак печали.

— Ты поэтому не хочешь никому верить? — спросила она тихо.

— Поэтому, — признал я. — Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— А мне позволил, — напомнила она.

— Ты — не человек.

Я сказал это не думая. И сразу пожалел.

Тим вскинул голову. Глаза его блеснули — обида? Злость?

— То есть, если человек, ему верить нельзя? — спросил он. — Все люди — одинаковые?

— Я этого не говорил, — начал я, но он перебил.

— А что тогда? Ты меня взял в попутчики, но сам боишься. Всё время смотришь на меня — не украду ли, не предам ли, не позову ли стражу. Думаешь, я не вижу?

Ая села прямее. Переводила взгляд с меня на Тима, с Тима на меня.

— Тим, — попробовала она вставить, но он не слушал.

— У меня отца убили, понял? — Голос его задрожал. — Убили за то, что он был хорошим человеком. Он помогал зверолюдам. Прятал их у себя в амбаре. А разбойникам донесли свои же, люди. Потому что они боялись. Потому что они не понимали.

Я молчал.

— Я не хочу быть, как они, — сказал Тим уже тише. — Я хочу быть как отец. Но если ты мне не дашь шанса — как я докажу?

Тишина.

Ая смотрела на меня волчьими глазами. Ждала. Я смотрел на Тима.

Уши мои дёргались — от напряжения, от стыда, от того, что я не знал, что ответить.

— Ты прав, — сказал я наконец. — Я боялся. Боюсь до сих пор.

— И что теперь? — спросил он.

Я протянул ему руку.

— Теперь я попробую тебе верить. А ты постарайся не обмануть.

Тим посмотрел на мою руку. Потом на меня. Потом — и это было самым трудным — взял её и пожал.

— Не обману, — сказал он. — Честное слово.

Ая выдохнула. Облегчённо. И вдруг улыбнулась.

— А я говорила, — сказала она, усаживаясь поудобнее. — Ты добрый, Каэль. Просто спрятанный очень глубоко.

Я хмыкнул. Достал яблоко — последнее, припасённое на дорогу — и разломил его на три части.

— Ешьте, — сказал я. — И идём. Нам ещё далеко.

Ночь того же дня. Костер

Тим уснул первым. Устал, наверное, от разговора. Свернулся у корней дерева, накрылся своей рваной рубахой. Ая сидела у костра, обхватив колени руками, и смотрела на меня.

— Ты боишься, что он нас предаст? — спросила она без обиняков.

— Боюсь, — ответил я честно. — Но не так сильно, как утром.

— Потому что он рассказал про отца?

— Потому что он заплакал, — сказал я. — Взрослые не плачут просто так.

Ая кивнула. Помолчала.

— Мой отец тоже плакал. Когда маму продали в рабство. Он потом ушёл её искать и не вернулся.

— Ты его не винишь?

— Нет. Он любил её. И меня любил. Просто не мог оставаться на месте, когда её увезли.

Она подбросила ветку в костёр.

— Каэль, а ты любил кого-нибудь?

Я замер. Уши прижались к голове — признак того, что я не хочу отвечать.

— Любил, — сказал я наконец. — Давно.

— И что случилось?

— Она ушла. Сказала, что не может быть с тем, кто не умеет доверять.

— Теперь ты умеешь?

Я посмотрел на спящего Тима, на Аю, на огонь.

— Учусь, — сказал я. — Потихоньку.

Ая усмехнулась. Потом подошла, села рядом и положила голову мне на плечо.

— Я тоже учусь, — прошептала она. — Доверять людям. И себе.

Мы сидели так долго, пока костёр не догорел. Потом я укрыл её своей курткой и лёг рядом, глядя в звёзды.

Тим уже спал. Наверное, ему снилась бабка и южные холмы. Ае — наверное, отец, которого она не видела. А мне — дорога.

Долгая, трудная, незнакомая.

Но теперь не одинокая.

Утро

Каэль ушёл на охоту ещё затемно.

Ая проснулась от того, что Тим возился у потухшего костра, пытаясь высечь искру. Получалось плохо — кремень выскальзывал, пальцы дрожали от холода. Ая смотрела на него несколько минут, потом не выдержала.

— Дай сюда.

Она ловко выбила искру, раздула трут, подложила сухие ветки. Пламя лизнуло кору и побежало веселее.

— Как у тебя так быстро получается? — спросил Тим с уважением.

— Пальцы тоньше. И чутьё есть. Откуда дунет, куда подложить.

Она села на своё место, закуталась в плащ, который Каэль купил ей в Пыльном Ключе. Тим пристроился рядом.

— Ты голодная? — спросил он. — У меня остался кусок хлеба со вчера.

— А у тебя самого?

— Я потерплю.

Ая взяла хлеб, разломила пополам. Молча протянула половину обратно.

— Ешь, — сказала она. — Волчицы не жадные.

Тим улыбнулся.

— А я думал, вы все такие... — Он запнулся.

— Какие? — спросила Ая, не поднимая глаз.

— Осторожные. Недоверчивые. Как Каэль.

— Каэль — лис. Лисы других не доверяют. А я — волчица. Волки доверяют стае. Но только если она настоящая.

— Мы теперь твоя стая? — спросил Тим.

Ая подняла на него свои жёлтые глаза. Долго смотрела.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я не выбирала. Так вышло.

— А ты бы хотела? — спросил Тим. — Чтобы мы были семьёй?

Она не ответила.

В лесу было тихо. Где-то далеко стучал дятел.

— Тим, — сказала Ая через минуту. — А ты правда не боишься нас?

— Чего бояться? — спросил он. — Что вы меня съедите? У вас даже мяса нет.

— Не смешно.

— Извини. — Он смутился. — Просто... я сам не знаю. Ты первая зверолюдка, которую я вижу. А Каэль — второй. Вы не такие, как говорили в деревне. Вы... обычные.

— Какие — обычные? — насторожилась Ая.

— Ну, такие же, как я. Хотите есть, спать в тепле, боитесь, когда страшно, и... — он покраснел, — и плачете иногда.

Ая опустила голову.

— Ты видел, как я плачу?

— Нет. Но я видел, как ты смотришь на Каэля, когда он уходит в деревню. Как будто теряешь что-то очень важное.

— Я его не теряю, — быстро сказала Ая. — Он возвращается.

— А если не вернётся? — спросил Тим. — Что тогда?

Ая не ответила.

Костер прогорел. Они сидели вдвоём, глядя на пепел.

— Я боялась, что умру, — сказала Ая тихо. — Когда меня везли в клетке. Думала, что никто не придёт. Никто не спасёт.

— Я тоже боялся, — сказал Тим. — Когда отец прятал меня в подполе. Я слышал, как кричат люди наверху. И думал: выйду — и меня убьют.

— Но ты вышел.

— Вышел. И увидел мёртвого отца. И никого больше. И пустоту.

Он замолчал. Ая смотрела на него.

— Тим, — сказала она осторожно. — А ты бы смог убить человека?

Он вздрогнул.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Чтобы знать. — Её глаза стали твёрдыми. — Если за нами придут ловцы — ты с ними или с нами?

— С вами, — не раздумывая, ответил Тим. — Но убить... я не знаю. Я никогда никого не убивал.

— Каэль убивал, — сказала Ая спокойно. — Не рассказывал, но я видела его руки. И чуяла запах.

— Ты чуешь страх, — сказал Тим. — А я чую боль. Мы оба... мы не те, кем кажемся.

Ая усмехнулась грустно.

— Никто не тот, кем кажется.

Они сидели в тишине, пока не вернулся Каэль. С двумя зайцами на поясе.

— Добыл, — сказал он с порога, не заметив их взглядов. — Будет чем поужинать.

Ая встала, подошла к нему, прижалась лбом к его плечу.

— Ты не уйдёшь от нас? — спросила она шёпотом.

— Куда я денусь, — сказал он. — Ещё не надоели.

Тим отвернулся, пряча улыбку.

А у Аи на глаза навернулись слёзы.

Ночь того же дня. Мысли Тима

Каэль спал.

Ая спала — положив голову ему на колени, свернувшись в клубок, как настоящая волчица.

А Тим сидел у костра и смотрел на них.

До этой дороги он думал, что зверолюды — это сказки. Или враги. Или рабы. Но не люди.

Теперь он знал: они такие же. Тоже боятся. Тоже теряют. Тоже хотят любви и защиты.

Тим посмотрел на свои руки. На потёртые пальцы, на грязь под ногтями.

«Люди и зверолюды, — подумал он. — Мы одинаковые. Просто не знаем этого».

Он подбросил ветку в костёр.

И поклялся себе: больше он не будет никого бояться. Только помогать.

Даже если это будет стоить ему жизни.

Утро следующего дня

— Ты сегодня молчаливый, — заметил Каэль, когда они собрались в путь. — Что-то случилось?

— Ничего, — ответил Тим. — Просто задумался.

— О чём?

— О том, что семья — это не кровь.

Каэль посмотрел на него внимательно. Потом перевёл взгляд на Аю. Она улыбнулась.

— Согласен, — сказал Каэль. — Идём.

Они двинулись дальше. Теперь уже быстрее.

Ветер дул с юга, и пахло от него свободой.

Дорога

Они вышли на большой тракт к полудню.

Каэль не хотел этого делать — слишком открыто, слишком много глаз. Но Ая устала продираться через кусты, а Тим натёр ногу и почти не мог идти.

— Здесь ровнее, — сказал он, морщась. — Дойдём до поворота, а там опять в лес.

— Ладно, — согласился Каэль. — Но быстро. И молча.

Он сам не знал, что его тревожит. Тишина была слишком плотной. Птицы не пели. Даже ветер затих.

Ая принюхалась.

— Каэль, — сказала она тихо. — Там, впереди. Люди.

— Сколько?

— Трое. Нет, четверо. Пятеро.

Каэль выругался.

— В лес. Бегом.

Но было поздно.

Из-за поворота вышли всадники.

Пятеро. В кожаных доспехах, с сетями и арканами. Ловцы. Профессионалы.

Тот, что ехал впереди, был им знаком. Дорогой плащ, чистые сапоги. Тот самый, который назвал Каэля «милым» в лесу.

— Стой, — сказал он, и голос его не терпел возражений.

Каэль остановился. Краем глаза увидел, как Ая побелела, как Тим сжал кулаки.

— Мы ищем беглую рабыню, — продолжил ловец, не слезая с лошади. — Волчица, одиннадцать лет, рыжая. Говорят, она сбежала с одним лисом. — Он усмехнулся. — Уж не ты ли?

— Я не знаю никакой волчицы, — сказал Каэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Уши он успел спрятать под капюшон, но хвост... хвост предательски дёргался под курткой.

— А это что? — Ловец кивнул на Аю, которая стояла чуть позади, прижимая уши к голове. — Твоя подружка?

— Моя сестра, — ответил Каэль. — Мы идём на юг, к родственникам.

— Сестра, значит... — Ловец спрыгнул с лошади. — Покажи-ка её документы.

Каэль замер.

Ая замерла.

Тим шагнул вперёд.

— Она с нами, — сказал он твёрдо. — Я...

— Ты кто? — перебил ловец.

— Путник, — ответил Тим. — Иду с ними. Это правда, девчонка — его сестра. У неё документы есть, но они в другом узле. Мы...

— Заткнись, парень. — Ловец отодвинул Тима плечом, как надоедливую муху. — Ты человек, лезь в свои дела.

— Это мои дела, — сказал Тим, и голос его зазвенел. — Мой отец помогал зверолюдам. И я помогаю.

Ловец замер.

— Твой отец? — переспросил он медленно. — Случайно не тот самый... который прятал беглых в амбаре? За что его и...

— Заткнись, — сказал Тим белыми губами. — Не смей.

— А то что?

Тим прыгнул.

Это было глупо. Он был безоружен, перед ним — пятеро взрослых мужчин. Но он прыгнул.

Вцепился в руку ловца, попытался вырвать аркан. Тот отшвырнул его, как щенка. Тим упал, ударился головой о камень и замер.

— Тим! — закричала Ая и бросилась к нему.

— Стоять, — рявкнул ловец.

Но Каэль уже бросился.

Он не помнил, как это случилось.

В один миг его укутала звериная ярость. Та, которую он прятал годами одиночества и тишины. Он не думал, не взвешивал. Только чувствовал: Ая в опасности. Тим ранен.

Он ударил первого ловца — того, что стоял ближе всех. Кулаком в лицо, потом коленом в живот. Тот упал, захрипел.

Второй бросился с арканом — Каэль увернулся, благо лисья ловкость не подвела. Вырвал из рук аркан, намотал на кулак и дёрнул. Ловец полетел на землю.

Но их было пятеро.

Третий ударил Каэля сзади — чем-то тяжёлым, кажется, рукоятью плети. Боль пронзила плечо, рука повисла плетью. Каэль упал на колено, но встал.

— Не трогайте их, — прохрипел он. — Я отдамся. Только отпустите детей.

— Каких детей? — усмехнулся ловец. — Эта волчица — товар. А мальчишка... мальчишка сам влез.

— Каэль, — позвала Ая. Голос её дрожал, но она стояла прямо. — Каэль, не надо.

Он хотел что-то сказать.

Но в этот момент лес взорвался криком.

Из кустов вылетело нечто рыжее, клыкастое и очень злое.

Каэль не сразу понял, что это — рысь. Большая, дикая, с кисточками на ушах. Она прыгнула на ближайшего ловца, вцепилась ему в плечо. Тот заорал, выронил аркан.

— Что за...

Второй зверь — волк, серый, с желтыми глазами — выскочил следом. Кинулся на лошадей, те заржали, встали на дыбы.

Ловцы бросились врассыпную.

— Кто? — выдохнул Каэль, пытаясь подняться.

Ая смотрела на зверей широко раскрытыми глазами.

— Наши, — прошептала она. — Лесные. Дикие.

Рысь и волк разогнали ловцов за минуту. Потом исчезли так же внезапно, как и появились. Только кусты зашуршали.

На дороге остались лежать двое. Остальные сбежали.

— Тим, — вспомнил Каэль.

Он подбежал к мальчишке. Тот сидел на земле, держась за голову. Из-под пальцев сочилась кровь.

— Живой, — прошептал он. — Только шум в ушах.

— Спасибо тебе, — сказал Каэль. — За то, что заступился.

— Я же обещал, — ответил Тим бледными губами. — Не предавать.

Ая подошла к ним, дрожа всем телом.

— Надо уходить, — сказала она. — Они вернутся.

Каэль кивнул. Подхватил Тима, взвалил его на плечо.

— Бежим, — сказал он. — В лес. Глубже, чем обычно.

Они побежали.

Позади осталась дорога, ловцы и окровавленная земля.

Впереди — темнота, страх и надежда.

Ночь

Они нашли убежище в старой медвежьей берлоге. Каэль завалил вход ветками, развёл маленький костёр, почти без дыма.

Тим лежал на подстилке из сухой травы, Ая прижималась к нему, стараясь согреть.

— Они нашли нас, — шептала она. — Теперь всегда будут находить.

— Нет, — сказал Каэль. — Теперь мы будем умнее. И быстрее.

— А те звери... рысь и волк... кто они?

Каэль покачал голоаой.

— Не знаю. Может, лесные духи. Может, другие зверолюды. Может, нам просто повезло.

Он посмотрел на Аю. Она выглядела маленькой и очень уставшей.

— Спи, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— Я посторожу.

Она легла, свернулась калачиком, но не спала. Смотрела на Каэля.

— Тим за нас заступился, — сказала она. — Ты видел?

— Видел.

— Он теперь наш, правда?

— Правда.

Ая закрыла глаза.

Каэль сидел у костра и слушал лес. Где-то далеко выли волки — не те, что спасли их, а другие. Обычные. Лесные.

«Мы ещё встретимся», — подумал он о ловцах. — «Но в следующий раз я буду готов».

Это была не злость. Это была просто правда.

Утро

Тим проснулся с больной головой, но живой.

— Не узнаю вас, — сказал он, осоловело моргая. — Какие-то вы... серые.

— Это ты бледный, — заметила Ая. — Похож на привидение.

— Спасибо, утешила.

Каэль раздал еду — вяленое мясо зайца, горсть сушёных ягод.

— Сегодня идём в обход больших дорог, — сказал он. — У нас почти не осталось денег, но это не страшно. Страшно — попасться.

— А если они нас найдут? — спросил Тим.

— Значит, будем драться. — Каэль посмотрел на него. — Ты как, умеешь драться?

— Не очень.

— Научишься.

Они позавтракали и вышли из берлоги.

Лес встретил их тишиной. Холодной, но не враждебной. Как будто знал, что они здесь — свои.

И они пошли. На юг.

Глава 4

Дорога.

Они вышли на большой тракт к полудню.

— Здесь ровнее, — сказал он, морщась. — Дойдём до поворота, а там опять в лес.

— Ладно, — согласился Каэль. — Но быстро. И молча.

Он сам не знал, что его тревожит. Тишина была слишком плотной. Птицы не пели. Даже ветер затих.

Ая принюхалась.

— Каэль, — сказала она тихо. — Там, впереди. Люди.

— Сколько?

— Трое. Нет, четверо. Пятеро.

Каэль выругался.

— В лес. Бегом.

Но было поздно.

Из-за поворота вышли всадники.

Пятеро. В кожаных доспехах, с сетями и арканами. Ловцы. Профессионалы.

— Стой, — сказал он, и голос его не терпел возражений.

Каэль остановился. Краем глаза увидел, как Ая побелела, как Тим сжал кулаки.

— Мы ищем беглую рабыню, — сказал ловец, не слезая с лошади. — Волчица, одиннадцать лет, рыжая. Говорят, она сбежала с одним лисом. — Он усмехнулся. — Уж не ты ли?

— А это что? — Ловец кивнул на Аю, которая стояла чуть позади, прижимая уши к голове. — Твоя подружка?

— Моя сестра, — ответил Каэль. — Мы идём на юг, к родственникам.

— Сестра, значит... — Ловец спрыгнул с лошади. — Покажи-ка её документы.

Каэль замер.

Ая замерла.

Тим шагнул вперёд.

— Она с нами, — сказал он твёрдо. — Я...

— Ты кто? — перебил ловец.

— Заткнись, парень. — Ловец отодвинул Тима плечом, как надоедливую муху. — Ты человек, лезь в свои дела.

— Это мои дела, — сказал Тим, и голос его зазвенел. — Мой отец помогал зверолюдам. И я помогаю.

Ловец замер.

— Заткнись, — сказал Тим белыми губами. — Не смей.

— А то что?

Тим прыгнул.

Это было глупо. Он был безоружен, перед ним — пятеро взрослых мужчин. Но он прыгнул.

— Тим! — закричала Ая и бросилась к нему.

— Стоять, — рявкнул ловец.

Но Каэль уже бросился.

Он не помнил, как это случилось.

Второй бросился с арканом — Каэль увернулся, благо лисья ловкость не подвела. Вырвал из рук аркан, намотал на кулак и дёрнул. Ловец упал на землю.

Но их было пятеро.

— Не трогайте их, — прохрипел он. — Я сдамся. Только отпустите детей.

— Каких детей? — усмехнулся ловец. — Эта волчица — товар. А мальчишка... мальчишка сам влез.

— Каэль, — позвала Ая. Голос её дрожал, но она стояла прямо. — Каэль, не надо.

Он хотел что-то сказать.

Но в этот момент лес взорвался криком.

Из кустов вылетело нечто рыжее, клыкастое и очень злое.

— Что за...

Ловцы бросились врассыпную.

— Кто? — выдохнул Каэль, пытаясь подняться.

Ая смотрела на зверей широко раскрытыми глазами.

— Наши, — прошептала она. — Лесные. Дикие.

На дороге остались лежать двое. Остальные сбежали.

— Тим, — вспомнил Каэль.

Он подбежал к мальчишке. Тот сидел на земле, держась за голову. Из-под пальцев сочилась кровь.

— Живой, — прошептал он. — Только шум в ушах.

— Спасибо тебе, — сказал Каэль. — За то, что заступился.

— Я же обещал, — ответил Тим бледными губами. — Не предавать.

Ая подошла к ним, дрожа всем телом.

— Надо уходить, — сказала она. — Они вернутся.

Каэль кивнул. Подхватил Тима, взвалил его на плечо.

— Бежим, — сказал он. — В лес. Глубже, чем обычно.

Они побежали.

Позади осталась дорога, ловцы и окровавленная земля.

Впереди — темнота, страх и надежда.

Ночь

Тим лежал на подстилке из сухой травы, Ая прижималась к нему, стараясь согреть.

— Они нашли нас, — шептала она. — Теперь всегда будут находить.

— Нет, — сказал Каэль. — Теперь мы будем умнее. И быстрее.

— А те звери... рысь и волк... кто они?

Каэль покачал головой.

— Не знаю. Может, лесные духи. Может, другие зверолюды. Может, нам просто повезло.

Он посмотрел на Аю. Она выглядела маленькой и очень уставшей.

— Спи, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— Я посторожу.

Она легла, свернулась калачиком, но не спала. Смотрела на Каэля.

— Тим за нас заступился, — сказала она. — Ты видел?

— Видел.

— Он теперь наш, правда?

— Правда.

Ая закрыла глаза.

Каэль сидел у костра и слушал лес. Где-то далеко выли волки — не те, что спасли их, а другие. Обычные. Лесные.

«Мы ещё встретимся», — подумал он о ловцах. — «Но в следующий раз я буду готов».

Это была не злость. Это была просто правда.

Утро

Тим проснулся с больной головой, но живой.

— Не узнаю вас, — сказал он, осоловело моргая. — Какие-то вы... серые.

— Это ты бледный, — заметила Ая. — Похож на привидение.

— Спасибо, утешила.

Каэль раздал еду — вяленое мясо зайца, горсть сушёных ягод.

— А если они нас найдут? — спросил Тим.

— Значит, будем драться. — Каэль посмотрел на него. — Ты как, умеешь драться?

— Не очень.

— Научишься.

Они позавтракали и вышли из берлоги.

Лес встретил их тишиной. Холодной, но не враждебной. Как будто знал, что они здесь — свои.

И они пошли. На юг.

Глава 5

Дорога к горам

Они шли три дня.

Сначала по холмам, потом через невысокий перевал, где ветер дул так сильно, что приходилось держаться за камни. Ая мёрзла, хотя Каэль отдал ей свою куртку. Тим ныл, но не отставал. Каэль вёл их молча, экономя силы.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, они увидели долину.

Зелёную, цветущую, с ручьями и рощами. А посредине — дома. Несколько десятков, крытых соломой, с огородами и загонами.

— Тихое место, — выдохнул Тим.

— Похоже на то, — сказал Каэль, не веря своим глазам.

Ая принюхалась.

— Здесь зверолюды, — сказала она. — Много. И... они не боятся.

— Пойдём, — сказал Каэль.

Они спустились в долину.

Вход

Их встретили на краю посёлка — двое мужчин, волк и барсук. Оба с ушами и хвостами, открыто, не прячась.

— Вы кто? — спросил волк, положив руку на нож.

— Путники, — ответил Каэль. — Ищем убежище.

— От кого?

— От ловцов. И от прошлого.

Волк и барсук переглянулись.

— Проходите, — сказал волк, убирая руку. — Но сначала — разговор со старейшиной.

Каэль кивнул.

— Ведите.

Старейшина

Старейшина оказался старой лисой — седой, морщинистой, с умными жёлтыми глазами.

— Я ждала вас, — сказала она, когда они вошли в её дом. — Старик, что встретил вас в лесу, говорил, что вы придёте.

— Он сказал, что здесь безопасно, — сказал Каэль.

— Так и есть. — Старая лиса кивнула. — Здесь никто не охотится на зверолюдов. Здесь мы сами по себе.

— Звучит как мечта, — сказал Тим.

— Мечта? — усмехнулась старейшина. — Скорее, сделка.

— Какая сделка? — насторожился Каэль.

Старая лиса помолчала.

— Тихое место — это не просто посёлок, — сказала она. — Это убежище. Мы защищаем друг друга. Но за это каждый, кто здесь живёт, платит.

— Чем? — спросила Ая.

— Памятью, — ответила старейшина. — Каждый месяц мы собираемся у костра и рассказываем свою боль. Самое страное, что с нами случилось. Всё. Без утайки. А потом — отпускаем. И начинаем сначала.

— Это жестоко, — сказал Тим.

— Это честно, — ответила старейшина. — Ложь и тайны губят убежища. Мы знаем друг о друге всё. Поэтому мы — семья.

Каэль молчал. Ая смотрела на старейшину широко раскрытыми глазами.

— И если мы не согласимся? — спросил Каэль.

— Тогда вы можете переночевать здесь одну ночь, — сказала старая лиса, — но потом уйдёте. Мы не принимаем тех, кто прячет свою боль. Это опасно для всех.

— Каэль, — позвала Ая. — Я не хочу рассказывать.

— Я знаю, — сказал он. — Но выбора у нас нет.

Вечер того же дня

Им дали дом — маленькую хижину на краю посёлка. С печкой, окошком и даже запасом еды. Но радости не было.

Ая сидела на лежанке, обхватив колени руками. Тим ходил по комнате, не находя себе места. Каэль стоял у окна, глядя на закат.

— Я не смогу, — сказала Ая. — Рассказывать... про маму, про отца, про клетку...

— Я тоже, — признался Каэль. — Но если мы хотим остаться — придётся.

— Может, уйдём? — предложил Тим.

— Куда? — спросил Каэль. — На юг? К ловцам? Назад в лес, где нас найдут рано или поздно? Это единственное место, где мы можем быть свободными.

Ая заплакала.

Каэль подошёл к ней, сел рядом, обнял.

— Я буду рядом, — сказал он. — Когда ты будешь рассказывать. И ты, Тим, тоже.

— Я не зверолюд, — сказал Тим. — Меня могут не пустить на их костёр.

— Тогда мы расскажем им о тебе сами, — сказал Каэль.

Они сидели в темнеющей комнате, прижавшись друг к другу, и думали о завтрашнем дне.

Костер

На следующий вечер их позвали.

Костер горел в центре посёлка — большой, выше человеческого роста. Вокруг сидели десятки зверолюдов. Волки, лисы, барсуки, еноты, даже один медведь.

Старейшина подняла руку.

— Сегодня к нам пришли новые, — сказала она. — Они ищут убежище. Но прежде чем принять их, мы должны услышать их боль.

Она посмотрела на Каэля.

— Начинай ты.

Каэль вышел в круг.

Уши его были прижаты, хвост поджат. Но голос звучал ровно.

— Я был один много лет, — сказал он. — Мой наставник, который спас меня от рабства, погиб от рук ловцов. Я не успел его отблагодарить. Я не похоронил его. Я сбежал. И с тех пор жил в лесу, никому не веря.

Он остановился.

— Я до сих пор не верю. Но я учусь.

Тишина.

— Твоя боль принята, — сказала старейшина. — Садись.

Села Ая.

— Меня зовут Ая, — сказала она, глядя в огонь. — Мою маму продали в рабство, когда мне было шесть лет. Отец ушёл её искать и не вернулся. Меня поймали ловцы и везли в клетке, пока я не сбежала. Мне одиннадцать лет.

Она заплакала.

— Я не хочу быть сильной. Я хочу быть дома. Но дома у меня нет.

Никто не сказал ни слова. Только старая лиса кивнула.

— Твоя боль принята, — сказала она. — Садись.

Тим вышел последним.

— Я человек, — сказал он. — Но мой отец помогал зверолюдам. Его убили за это. Меня не убили, потому что я спрятался в подполе. Я слышал, как он умирал. И ничего не мог сделать.

Он сжал кулаки.

— Я не зверолюд. Но я хочу быть с ними. Потому что они — моя семья. Моя новая семья.

Старейшина долго смотрела на него.

— Ты смелый, мальчик, — сказала она. — Твоя боль принята. Садись.

Костёр горел до полуночи.

Каэль, Ая и Тим сидели в кругу, слушая истории других. Про потери, про предательства, про смерть и надежду.

К утру они были слишком уставшими, чтобы плакать.

Но они остались.

Неделю спустя.

Ая бегала с местными волчатами. Тим учился плотничать — у него получалось плохо, но он старался. Каэль помогал старейшине с документами — писал письма, разбирал просьбы.

У них была своя хижина, своя еда, свой огород.

Но по ночам Каэль всё равно не спал.

Слушал лес, смотрел на звёзды и думал о том, что счастье — это не навсегда. Что ловцы могут прийти сюда. Что однажды им снова придётся бежать.

Но сегодня — сегодня они были в безопасности.

— Каэль, — позвала Ая, подходя к нему.

— М?

— Ты жалеешь, что привёл нас сюда?

— Нет, — ответил он. — А ты?

— Нет. — Она села рядом, положила голову ему на плечо. — Просто... грустно иногда.

— Это нормально. Главное — что мы вместе.

— Да, — сказала Ая. — Главное — что мы вместе.

Они сидели на крыльце своей хижины, глядя на закат, и молчали. Потому что всё уже было сказано.

А впереди была жизнь.

Глава 6

Несколько лет спустя.

Тихое место. Четыре года спустя.

Ая проснулась от того, что кто-то теребил её за хвост.

— Отстань, — пробормотала она, зарываясь лицом в подушку.

— Не отстану, — раздался знакомый голос. — Ты обещала помочь с яблоками.

Ая приоткрыла один глаз. Каэль стоял в дверях, держа в руках корзину. Уши его дёргались — верный признак, что он волнуется. Но не из-за яблок.

— Опять старейшина тебя загрузила? — спросила Ая, садясь.

— Опять. Говорит, что я самый ответственный. — Он усмехнулся. — Давно бы уже перестал ей верить.

Ая встала, потянулась. Хвост качнулся. Ей было пятнадцать. Не маленькая волчица, а почти взрослая. Худощавая, высокая, с острыми скулами и внимательными жёлтыми глазами.

Каэль за четыре года почти не изменился. Разве что морщинки у глаз стали глубже. И уши иногда подёргивались без причины.

Они пошли в сад.

Сад

Яблони цвели. Белым-бело, пахло медом и молодой листвой. Ая шла босиком по траве, Каэль — следом, с корзиной.

— Яблоки ещё зелёные, — заметила она.

— Знаю. Но старейшина велела собрать самые маленькие, для компота.

— Она и компоты теперь варит?

— Она — наша палочка-выручалочка, — сказал Каэль. — Если бы не она, мы бы до сих пор ютились в хижине без окон.

Ая остановилась, повернулась к нему.

— Каэль. Ты счастлив?

Он замер. Уши перестали дёргаться.

— А ты? — спросил он в ответ.

— Я спрашиваю первой.

Каэль поставил корзину, подошёл ближе. Встал напротив, глядя на неё сверху вниз — она была ему по плечо.

— Знаешь, — сказал он, — когда я жил один в лесу, я думал, что счастье — это тишина. Чтобы никто не трогал. Чтобы не бояться.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что счастье — когда есть кого бояться потерять. — Он улыбнулся. — И когда тебя ждут дома.

Ая опустила глаза. Потом подняла.

— Каэль. Я хочу тебя спросить... — Она замялась. — Ты не думал... пожениться?

В саду стало тихо. Даже ветер затих.

— Я думал, — сказал Каэль. — Долго. Но боялся, что ты ещё маленькая.

— Мне скоро шестнадцать, — сказала Ая. — Я не маленькая.

— Знаю, — ответил Каэль. — Поэтому и ждал.

— Чего?

— Пока ты сама спросишь.

Ая покраснела. Уши её прижались к голове — признак смущения.

— Ты... ты серьёзно?

— Серьёзнее не бывает, — сказал Каэль. — Ая, я люблю тебя. Не как сестру. Не как друга. Как ту, с кем хочу просыпаться и засыпать. Каждый день.

Ая смотрела на него. Глаза блестели.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Давно. Просто боялась признаться.

— Вот и признались, — сказал Каэль.

— И что теперь?

— Теперь... — он взял её за руку, — пойдём к старейшине. Попросим благословения.

Ая кивнула. Взяла его за руку — крепко, как тогда, в лесу, когда он спас её от ловцов.

— Пойдём, — сказала она.

Они пошли через цветущий сад, держась за руки. Хвосты их — рыжий и серый — почти касались друг друга.

Тим встретил их у калитки.

— Вы чего такие радостные? — спросил он, заметив их улыбки.

— Мы идём к старейшине, — сказал Каэль. — Просить благословения.

Тим вытаращил глаза. Потом широко улыбнулся.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, вы никогда не признаетесь.

— Откуда ты знал? — спросила Ая.

— Вы друг на друга смотрели так, что яблоки в саду краснели.

Ая засмеялась. Каэль покачал головой.

— Пойдём с нами, — предложил он. — Будешь свидетелем.

— С удовольствием, — ответил Тим. — Кто ещё, если не я?

Старейшина

Старая лиса выслушала их молча. Потом вздохнула.

— Я ждала этого дня, — сказала она. — Ты, Каэль, слишком долго был один. А ты, Ая, слишком быстро выросла. — Она помолчала. — Вы уверены?

— Да, — ответил Каэль.

— Да, — сказала Ая.

— Тогда в следующее полнолуние будет свадьба. А сейчас — идите. Я должна подготовиться.

Они вышли из дома. На улице уже смеркалось.

— Полнолуние через неделю, — сказал Тим. — Успеем?

— Успеем, — ответил Каэль. — Главное — не суетиться.

— Ты сам не суетись, — заметила Ая. — Я видела, как ты дёргаешь ушами, когда волнуешься.

— Уши не врут, — согласился Каэль. — Но я постараюсь.

Они пошли домой. Тим — чуть впереди, насвистывая. Ая и Каэль — рядом, держась за руки.

Луна ещё не взошла, но звёзды уже зажглись. Тихое место спало.

И было тихо. По-настоящему тихо. Так, как бывает только дома.

Свадьба

Свадьбу играли в поле, под открытым небом. Вся деревня собралась — зверолюды и несколько людей, которые тоже нашли здесь приют.

Ая была в белом платье, которое шили всем миром. Каэль — в новой рубахе, которую ему подарил Тим.

— Долго вы добирались до этого дня, — сказала старейшина. — Но теперь вы — одна семья. Заботьтесь друг о друге. Помогайте. Прощайте. И никогда не лгите.

— Обещаем, — сказал Каэль.

— Обещаем, — сказала Ая.

Они обменялись кольцами — простыми, деревянными, вырезанными Тимом.

Потом был пир, песни, пляски. Ая устала и сидела на траве, прислонившись к Каэлю.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Очень, — ответила она.

— Я тоже, — сказал Каэль.

Он поцеловал её в макушку.

Звёзды горели ярко. Луна поднялась высоко.

В Тихом месте было спокойно.

Эпилог. Ещё несколько лет спустя.

— Папа, а расскажи, как вы с мамой познакомились? — спросил маленький лисёнок, сидя на коленях у Каэля.

— Это длинная история, — ответил Каэль.

— А я люблю длинные истории, — сказал лисёнок.

— Тогда слушай.

Каэль посмотрел на Аю. Она улыбнулась, сидя у окна с маленькой волчицей на руках.

— Когда-то давно, — начал Каэль, — я жил в лесу. Один. И думал, что так будет всегда. Но однажды я нашёл маленькую девочку. Она потерялась. И я помог ей найти дорогу домой.

— А потом? — спросил лисёнок.

— А потом мы нашли друг друга, — сказал Каэль.

— И жили долго и счастливо?

— Живём, — поправил Каэль. — Каждый день. Вместе.

Он поцеловал лисёнка в нос.

— А теперь — спать. Завтра расскажу ещё.

Лисёнок засопел и закрыл глаза.

Каэль вышел на крыльцо. Ая с малышкой подошла следом.

— Красивая ночь, — сказала она.

— Да, — ответил Каэль. — Как и все предыдущие.

— Я люблю тебя, — сказала Ая.

— Я тоже, — ответил Каэль.

Они стояли на крыльце, глядя на звёзды, и молчали. Потому что всё уже было сказано.

Конец, или нет)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге