Я тебя нашел

Веришь, ada?

Государь Имладриса уже который день не находил себе места. После рассказа дозорного, сообщившего королю о странном бродяге, что скитается возле моря и поет скорбные песни, Элронд потерял покой. И, главное, сам не понимал — почему. Времена стояли относительно мирные, по дворцу бегали его чудесные сыновья, а красавица-жена ждала третьего ребенка. Но всё-таки что-то не давало государю покоя. Неужели тот странник? Почему он так бередил сердце Элеронде? На свете много бродяг, но тревожиться о каждом сил души не хватит. Элронда беспокоил не столько бродяга, сколько то, что на плаще его вестник заметил восьмиконечную звезду. Звезду, некогда сжегшую его дом и осветившую путь. Элронд колебался около недели. А потом не выдержал и все рассказал Келебриан. Та, словно что-то прозревая, посоветовала ему ехать к берегу, взяв с собой несколько верных. Он думал было отпираться — оставлять беременную жену и малолетних детей было страшновато даже в мирное время. Но на помощь пришел Линдир, готовый занять трон наместника, доколе короля не будет в Ривенделле.

Распрощавшись с Келебриан и призвав на нее и чад все благословения Валар и Творца, Элронд облачился в простые одеяния и на рассвете покинул дворец с несколькими верными.

***

Странник пришёл невесть откуда, держась берега, и не отходил от моря дальше, чем на четверть лиги, и то только во время штормов, когда беспощадные волны сносили все на своем пути. Он был облачен в грязные лохмотья, и только на плаще каким-то чудом сохранился родовой знак. Казалось, звезду Феанаро не тронули ни годы, ни палящие лучи Ариэн, ни соленая вода. Немного выцветшая, но ясно различимая на фоне темных одеяний. У бродяги не осталось ни скарба, ни оружия. Только потрескавшаяся деревянная лира, у которой недоставало струн. Сеть мелких царапин на корпусе странно напоминала следы ногтей.

Бывший лорд исхудал, стал болезненно бледен. В волосах появились серебристые легкие прядки, словно он вдруг породнился с Ольвэ. Тихое безумие, плескавшееся во взгляде, возвело непреодолимую стену между прошлым и настоящим.

Чаще всего охрипший менестрель пел на закате. Пел для чаек, прибрежных камней, темных волн, потому что эльдар и люди страшились подходить к безумному. Его песнь летела по побережью скорбным напоминанием о роке нолдор. Рыбаки, слышавшие Нолдолантэ, спешили повернуть прочь, ибо считали, что рыба в этом месте отравлена пением проклятого нолдо. Но, должно быть, однажды она достигла ушей Ульмо, который всегда отличался любовью к квенди.

***

Элронд велел остановиться в половине лиги от берега и разбить лагерь. Он не знал своего пути – просто шел к морю, по наитию, молясь Ульмо, чтобы он вывел его к таинственному страннику. В лесном лагере верные государя развели костер и даже подстрелили на обед несколько диких птиц. Но Элронду кусок в горло не лез — еле запихнул в себя кусок хлеба с сыром. Хотелось сейчас же сорваться с места. Бежать, искать, немедленно! Не теряя ни единой секунды! Государь промаялся до вечера, так и не сумев отдохнуть.

— Не ходите за мной, но прибудьте не мешкая, если я призову вас. — С этими словами Элронд умчался к побережью.

«Помоги мне, Ульмо, выведи меня к нему, как прежде ты вывел моего деда к волшебному Гондолину.»

***

То был десятый вечер без еды. Если пресную воду можно было легко найти в лесных ручьях, то добывать пропитание, когда разум и хроа окончательно лишились сил, стало совсем трудно. Приближалась суровая зима, миновало время плодов, а без оружия невозможно поймать даже белку.

Для ослабевшего от многолетних мытарств скитальца такой долгий голод был очень тяжёл. Но Кано уже не беспокоился, переживет ли он очередную зиму. Сил на тревоги не осталось. Здравый смысл заглушало безумие.

Оно набегало волнами. Иногда бродяга сознавал, что он не в себе. Не может же такое количество фэар отринуть зов Мандоса и являться к нему каждую ночь. Тьелко, Карнистр, отец — лишь бредовые видения, плод больного разума, — пытался убедить себя Кано.

Иногда в голове царила звенящая пустота, и даже чувство голода забывалось. Тогда он пел самые печальные и душераздирающие песни. Видел самые яркие встречи и самые страшные потери. Тогда он тщился найти сильмарилль в морских волнах. Тогда же были попытки шагнуть в воду, как Эльвинг, и обрести крылья.

Обычно такого рода безумие заканчивалось тем, что, нахлебавшись солёной воды, скиталец лежал на берегу. Он выплывал сам, Эру знает как, но сам, ибо в глубине души боялся смерти. Наверное, его выносил Ульмо. Приходя в чувство, Макалаурэ в бессильном отчаянии проклинал своего спасителя.

Если он остался один, совершенно один, последний, то почему же Мандос не зовет его? Почему хроа не угасает, не отпускает измученную фэа в чертоги, если его жизнь превратилась в жуткое и одинокое существование? Эльдар ведь вольны уходить на покой, если чаша их страданий полна… Неужели этой боли недостаточно? Должно быть, слишком мала расплата для братоубийцы, чтобы ему, виновнику чужих смертей и слез, так легко от нее уйти.

В тот вечер лира была позабыта на берегу, как и промокший плащ. Макалаурэ стоял по пояс в холодной воде, завороженно глядя, как последний луч уходящей Ариэн гаснет на западе.

На западе.

Эру Всемилостивый, на западе…

***

Солнце затухало на алом западном небе. Элронд даже немного засмотрелся — больно красив был закат. Когда он достиг песчаной отмели, то привязал коня в дерева и пошелп ешком, завернувшись в теплый плащ. Холодало. Сумерки спускались на Средиземье, в то время как в Валиноре, напротив, наверное, наступал рассвет.

«С добрым утром, матушка» — Элронд заметил чаек, кружащих над водой. Сердце его сжалось.

«Надеюсь, что ты хорошо отдохнула минувшей ночью. Твой сын вот наоборот, который день глаз сомкнуть не может, все его тянет куда-то… Это в отца, наверное.»

Будь немного теплее, Элронд снял бы сапоги и пробежался бы босиком. Пока никто не видит владыку Имладриса, ему очень хотелось вспомнить детство.

Детство. Слишком противоречивое, но все равно — счастливое. Северное, лесное, горное, полное музыкой арфы и колыбельными, мозолей от меча и пера. Сам того не осознавая, Элронд стал тихонько напевать колыбельную, которую некогда пел им с братом ada и которая, словно рана, запеклась на сердце.

***

Он в тот день не пел. Ни сил, ни голоса у Кано не осталось. Менестрель охрип на холоде и смертельно устал. Море его не принимает. Мандос его не зовет.

Бессмертие, ужасное и одинокое, привязанное к Арде бессмертие, пытка без прощения…

Макалаурэ просил смерти так много, что уже сбился со счета своих молитв. Просил у моря, у видений, у Эру. И каждый раз сам себя останавливал, не прощая себе преступлений. Дважды напитавший чужой кровью морские воды — в Альквалондэ и в Сирионских гаванях, — неужели он мог надеяться, что море его примет?

― Послушай, ― Макалаурэ обращался к нему, словно к живому существу, словно к Ульмо, ― ты всегда слушаешь.

Тихо и хрипло звучал его голос, а пальцы сжимали осколок.

― Забери меня, пожалуйста. На запад ли, на дно… Я недостоин, знаю, но забери, пожалуйста. А хочешь, хроа мое выкинь на берег снова, только помоги фэа отделиться от него. Помоги. Хочу домой, — брел среди спокойных и низких волн Маглор, вслух разговаривая с пустотой.

― Хочешь — мою кровь возьми. Да, моя будет лишь каплей в чаше пролитой мною, но…

Самое тяжелое и отчаянное безумие подкрадывалось, подступало шаг за шагом к измученному сознанию, и нолдо заулыбался, запрокинув голову.

Звезды видно. Эарендил тоже где-то там.

Канафинвэ забрался на один из плоских чёрных камней, что высились в море в нескольких шагах от берега. Глубина — кому по колено, кому по пояс, а камни большие. Часто на них садились чайки. Часто прыгал с них безумный, в надежде на уход в чертоги, к семье.

В этот раз он не будет прыгать. У него есть острый осколок.

Если воды не принимают его хроа, то пусть оно останется на камне, пусть вытекает кровь, и уже тогда неминуемо наступит избавление.

Тогда Мандос должен его принять.

***

Элронд брёл, глядя на темнеющие воды, и пел колыбельную. Ласковую и нежную, словно шелест волн, словно мамина рука. И шел бы он так долго, пока окончательно не продрог, если бы не увидел на горизонте тонкий пошатывающийся силуэт. Элеронде остановился и замолчал, вглядываясь. Вдруг воздух покинул легкие. Владыка пошатнулся, заметив на плаще фигуры неумолимо яркую звезду с восемью концами. Когда Элронд вновь обрел способность дышать, он на нетвердых ногах пошел к воде, замирая от ужаса и надежды.

***

Менестрель пел совсем тихо. Волны могли бы с легкостью заглушить его голос, но они присмирели, словно ожидая чего-то необычного.

Он неотрывно глядел на запад, со спокойным отчаянием, без надежды. С безумным равнодушием, не обращая внимание на боль и кровь. Темно-красное медленно, но непрерывно текло с запястий на пальцы, с пальцев — на камень. Сил у Макалаурэ не осталось. Свет померк — звезды сияли слишком далеко и высоко. Ничего не было, кроме холода, одиночества и боли.

Не важно, как скоро, важно, что, теперь уже точно его фэа окажется в чертогах, и он не застанет очередной рассвет на берегу.

А пока он споёт в последний раз Нолдолантэ, и его слезы окажутся солонее морской воды.

― М-милорд! ― дрожащим голосом закричал Элронд, бросаясь в воду. Он не рассуждал ни секунды. ― Канафинвэ! Лорд Маглор!

Сапоги наполнились водой, но это было последнее, о чем думал владыка Имладриса.

― Ada! Отец!

Маглор не обернулся. Он голоден, болен и теряет кровь. Голоса и образы в бреду — дело привычное, ему ли не знать об этом? Снова ему чудиться чей-то зов, а потому нет смысла оборачиваться. Однако губы скитальца тронула слабая улыбка. Этот зов похож на голос Элеронде. Какое приятное видение… С ним и умирать легче, если можно было найти хоть толику счастья в его доле.

― Аda! Я здесь! Спустись ко мне! Макалаурэ!

Элеронде позвал материнским именем. Не слышит. Почему он не слышит? Почему не оборачивается? Неужели не помнит?

Он почти подплыл к отцу, несколько раз спотыкаясь и оказываясь по подбородок в ледяной воде. Что-то алое капало на черный камень с обоженных рук Кано. Лишь несколько секунд спустя Элронд понял, что это кровь.

― Отец! — в ужасе прошептал он.

Макалаурэ улыбался, вымученно и криво. Какая-то твердая уверенность в том, что сегодня все мучения закончатся появилось в его фэа, хотя проклятый бродяга и представить не мог, насколько неожиданным окажется спасение.

— Ada...

Какой настоящий голос. Впрочем, подобное бывало и раньше, сотни раз. Должно быть, теперь он окончательно и бесповоротно сошел с ума, раз Элерондэ ему видится так столь четко и таким взрослым...

Канафинвэ замолчал. К чему его песнь, его Нолдолантэ, если заснуть можно под голос, пришедший к нему, конечно же, в бреду? Но какая разница? Главное, что он сможет слышать сына до самой последней секунды.

Только тогда скиталец, бывший когда-то его благородным отцом, прямо посмотрел на Элронда. Серые глаза были мутны, взгляд — абсолютно пуст. Образ приёмного сына вдруг поплыл, размылся, расплескался. Перед глазами запестрело, а потом стало темнеть.

— Hantale, — Кано шепотом благодарил сына, за то, что пришел. Это хорошая смерть, которой он, проклятый, разумеется, не достоин.

Элронд легко подхватил обмякшее тело отца и, держа его лицо над водой, поспешил к берегу.

― Кано! Отец, не уходи! Слышишь, не теперь! Я тебя только нашел!

Уложив Макалаурэ на песок, он отхватил ножом край рубахи и этим отрезом замотал распоротые запястья. Как Элронду казалось — замотал плохо, потому что пальцы его дрожали. Прислушался. Поднес к носу лезвие, которое тут же немного помутнело. Кано дышал, но дыхание его было едва различимым. Менестрель был бел в синеву, страшно худ, словно много лет провел в рудниках Ангамандо. Элронд не выдержал — прижал отца к себе и поцеловал в лоб, в волосы, как когда-то Маглор в детстве целовал его. Владыка Имладриса приказал себе успокоиться. С плачем пополам песни исцеления не сочинишь. Несколько рваных вдохов и выдохов. Короткое осанвэ: «Эрмингиля и Лотриэна сюда, с укрепляющим. Бинты возьмите, здесь раненый». Элронд коротко воззвал к Эсте и запел, чисто и высоко. Как учил его в детстве отец.

Слишком истощенный, Макалаурэ не пришёл в себя, когда потекла целительская песня. Но она сумела удержать его жизнь, восстанавливала дыхание, замедляла отток крови. Вскоре — а Элерондэ показалось, что ждать пришлось целую вечность — прибыли верные. Кано уложили на плащи и осторожно подняли на коня, на руки государя. Не медля ни минуты, они поскакали в Ривенделл.

Макалаурэ не пришёл в себя в ту ночь. Он даже не бредил — лежал в тяжелом забытьи, словно мертвый.

Элерондэ не отходил от отца, то напевая песни, то, совсем утомившись, просто держал его за руку и звал по всем именам, которые знал и которые в детстве придумал сам. Только под утро Келебриан заставила его прилечь. Уставший супруг уходить отказался и лег в целительской палате на соседнем ложе.

Макалаурэ пришёл в чувство днем. Вернее, он попросту очнулся, открыл глаза и оглядел, не приподнимая головы, палату. Кано смотрел словно незрячий. Смотрел и не видел, оставаясь в своем безумии.

Вдруг пришло страшное осознание — он живой. Мандос не принял его. Опять.

Канафинвэ понял, что не ушёл в чертоги, и этого было достаточно. Осилить большее его разум был пока не способен. Даже задаться вопросом, почему и как остановилась кровь.

По щекам беззвучно потекли слезы.

Элронд дремал на соседнем ложе, утомившись за ночь. Песни забирают силы, и ничего с этим не поделаешь. В окно бил теплый и жидкий солнечный свет. Рядом с Кано на тумбочке стояли настойки, вода, кубок укрепляющего и бинты.

Всему виной было безумие, и никак иначе, ведь только поэтому Макалаурэ не замечал чудесного места, в котором он очутился. Фэа захлестнуло чёрное отчаяние. Он жив. Снова. Один. Кажется, не на берегу, но это не важно. В бреду он бывал и в Химринге, и в своих владениях, и в Дориате, и в Альквалондэ, и в Сирионе.

Кано попробовал пошевелить рукой — запястья пронзила боль. Значит, он что-то повредил. Даже от легкой боли сознание поплыло. Несколько мгновений Маглор лежал, не приходя в себя, с мокрым от слез лицом.

Элронд услышал тихие рыдания отца. Вздрогнул, сел на кровати и улыбнулся, ласково и тепло:

― Ada, — сын осторожно взял руку отца в свои ладони. — Это я, Элеронде. Ты в безопасности. Я, твой сын, Элронд, тебя нашел и забрал домой, понимаешь?

Первое время, оставшись в одиночестве на берегу, Макалаурэ заговаривал с каждым видением, отвечал на каждый вопрос, на каждый зов, пытался дотронуться до знакомых ему эльдар…

И всегда это оказывался морок. Бред больного разума. Сон.

Кажется, его руку кто-то взял в свои ладони. Кажется, ему улыбались.

Кажется. Это все ему кажется. А потому, какая разница, ответит он или нет.

— Если хочешь пить или есть, кивни, хорошо? И, прошу, не молчи о боли.

Макалаурэ не поднимал взгляда. Не слушал. Не понимал. Чувство вины камнем тяготело на сердце. Не молчать? Но ведь боль — это его единственный способ искупления? Зачем же ее прекращать?

Элронд положил руку на пылающий лоб Канафинвэ и тихонько запел. Он пытался если не прогнать кошмары, то хотя бы помочь отцу отличить морок от реальности.

Макалаурэ посмотрел на сына, как на сон. На чудесный, желанный сон. Попробовал улыбнуться.

Пускай. Он попытался в последний раз, и Намо не внял. Значит, он обречен на видения. Значит, навсегда. Хорошо, если они будут такие светлые и добрые, а не Альквалондэ.

Элронд пел ещё некоторое время, а потом замолчал, поглаживая Кано по тыльной стороне ладони.

— Нужно попить и покушать, отец, но ты слишком долго голодал, — трудно было скрыть боль в голосе, — поэтому придется пока попить разбавленного молока с медом, оно подкрепит тебя.

Он осторожно приподнял голову Кано и приставил к обветренным губам чашу.

Запах молока и меда был чем-то настолько забытым и старым, что стал новым. Обычно ему мерещился только запах крови и гари. Неужели видения теперь будут добрыми, чтобы потом, исчезнув, принести большую боль?

Не важно, не важно, не стоит думать об этом. Какая, о Эру, разница, что будет потом, если сейчас хорошо?

Кано удалось сделать несколько глотков, и на его лице отобразилось нескрываемое удивление. Вкусно. Очень. Более подходящее слово он вспомнит как-нибудь позже.

— Хорошо, ты молодец, ты очень большой молодец, — Элронд говорил с ним, словно с ребенком, — ещё глоток, совсем маленький.

Государя вдруг пронзило воспоминание, как его, много лет назад, после неудачного заплыва в холодном горном озере, отпаивал молоком отец, а он, маленький Элерондэ, канючил от температуры и жаловался, что в молоке пенка…

Макалаурэ послушно выпил ещё. По телу разлилось приятное тепло. Как же вкусно, спокойно и хорошо. Впервые за… Он не помнил, сколько столетий миновало. Разве это важно? За эти несколько мгновений уюта и тепла он будет благодарен Эру от всей фэа, даже если потом ещё столько же лет ему придётся скитаться по берегу. Главное, сейчас Ирмо к нему милостив.

И если эта чудесная жизнь ему кажется из-за горячки, то горячка — это очень хорошо.

Элронд погладил Кано по голове:

— Ты так очень быстро придёшь в себя, я в этом уверен. У тебя даже щеки порозовели. Если хочешь, я принесу зеркало, посмотришь. Тебе тепло?

Макалаурэ не реагировал. Ему было слишком хорошо. Вдруг неосторожными словами он прогонит случайно видение? Лучше просто наслаждаться происходящим. Теплом, отступлению голода, родным голосом.

А Элерондэ был настойчив. Очень настойчив и заботлив. И менестрелю становилось страшно от мысли, что и этот сон закончится. Но он же не закончится, если просто заговорить с сыном, как и раньше, с другими видениями?

— Hantale, — взгляд больного был отсутствующим, безумным, но слово благодарности он произнес вполне осмысленно.

Кано «вдумчиво» посмотрел на Элронда, словно пытаясь запомнить его образ до мелочей. Лишь бы позврослевший сынок не исчез сейчас. Прошу, только не сейчас. Ещё немного спокойствия и тепла…

Тихонько скрипнула дверь, и палата наполнилась лёгким благоуханием лесных цветов. Вошла Келебриан с подносом, удивительно легко для своего положения — живот уже был довольно большим.

— Ты не ел ничего с тех пор, как приехал. Нужно покушать, милый, — поставив поднос на тумбу, она не без некоторого напряжения поднесла к кровати стул и опустилась на него, ласково глядя на Кано.

— Я жена Элерондэ, Келебриан, — она осторожно взяла Макалаурэ за руку, — дочь Артанис.

Новое видение.

«Жена Элерондэ, Келебриан, дочь Артанис». Откуда он может знать эту эльдиэ?

А, она так представилась. Видимо, играет воображение, и он сочиняет своему сыну хорошую жизнь: тёплый дом, жену, которая ждёт ребёнка. Причем жена, выходит, его двоюродная племянница.

Хороший сон, ведь раньше к нему приходили только тени прошлого.

— Он не узнает даже меня, — неживым голосом сообщил Элронд и подошёл к окну. Плечи его тряслись.

— Не все сразу, meldo, — разумно заметила жена, поглаживая обоженную руку, — он, должно быть, страдал слишком сильно, чтобы прийти в себя так быстро. Главное, что лорд Канафинвэ жив.

— Какой прок в жизни, если ее осеняет тень безумия, — выдавил Элронд, глядя в пустоту окна.

— Прошло слишком мало времени. Благодаря тебе, я уверена, его фэа и хроа

исцеляться от ран, и снова станут цельными и прекрасными.

Элеронде повернулся и странно поглядел на Келебриан:

— Ты в это веришь?

— Я верю в тебя. И в твою любовь. А пока поешь, иначе тебе самому понадобится помощь лекарей.

Макалауре незаметно погрузился в сон, улыбаясь теплу и покою. И пускай все ещё держалась горячка, он чувствовал себя хорошо. Впервые за долгие, долгие годы. Хорошо, не смотря на слабость и температуру.

Он заснул, а не провалился в тяжелую дремоту. Этого уже было вполне достаточно для счастья.

Элронд быстро запихал в себя еду, толком не пережевав ее, залпом выпил вино и снова присел у отца. Положил руку на лоб, тихонько запел. Келебриан поцеловала мужа и ушла, чтобы не мешать. Элерондэ пел исцеление и покой от ночных кошмаров — молитвы к Эсте мешались с прошениями к Ниэнне и Ирмо. Кроме того, может, сам того не желая, он вплел в песню мотивы отцовских колыбельных.

Сон Кано был на удивление спокойным. Он уже давно не следил за временем, поэтому при побуждении не задался вопросом, какой сейчас день. Было тепло, хотя, кажется, листва недавно желтела и опадала на землю, расстилаясь золотистым ковром.

Почему-то Макалаурэ не чувствовал изнуряющей усталости и проспал без кошмаров. Почему-то на душе было немного легче, словно кто-то — не он же сам! — помолился о нём, и был услышан. Сам Кано давно отринул молитвы о чем-либо, кроме смерти. Ни о чем другом он не почитал себя достойным просить.

Больной попытался удержать уходящее сновидение: заснеженный Амон Эреб, тепло камина и песни маленьким близнецам. Глазенки детей слипаются, колыбельная плывет под потолком, дрова тихонько потрескивают в огне. Когда-то, даже после третьей резни, его души касалась радость.

Сон медленно улетучился, и Кано открыл глаза.

Элронд бы сидел у ложа отца ещё дольше, только Линдир, взвинченный до предела из-за запасания продовольствия на зиму, не выдержал и позвал государя решать неотложные проблемы. Некоторое время с Кано посидела Келебриан, потом, утомившись, ушла и она. В палате повисла тишина, но ненадолго — заскрипела дверь, и в комнату проснулись сначала два одинаковых носа, а потом и остальные части тел близнецов Элладана и Элрохира. Братья были до боли похожи на отца. На его приемных сыновей.

Кано внимательно оглядел палату и близнецов. Где он? Все еще в Амон Эреб? Только, кажется, там целительская выглядела немного иначе. Но, может, он просто не помнит? Он попробовал поднять руку, но сумел лишь пошевелить пальцами, да и те слушались плохо. Однако это движение дало Кано понять, что он жив. Почему же так болезненны движения, если это сон? Начался трудный мыслительный процесс.

— Он глаза открыл!

— Тише ты, папа сказал, что его нельзя беспокоить!

— А кто сказал, что я беспокою?

— Он на нас смотрит.

— Ну, подойди, поздоровайся.

— Сам подойди, я боюсь.

— Трус.

— Сам ты трус! Вот подойду.

Один из мальчиков подошёл к кровати Кано и бойко отрапортовал:

— Привет, я Элрохир, а это мой брат Элладан, папа сказал, что вы наш дедушка, но не тот, который в небе, а ещё он сказал, что вас нельзя беспокоить, но мы не чтоб вас беспокоить пришли, мы пришли знакомиться.

Детские голоса выдернули Кано из потока мыслей, так и не дав определить, сон, видения и явь все происходящее с ним. Близнецы были до боли похожи на его детей. Те тоже боялись сначала, а первое знакомство… Очень мягко говоря — не задалось.

— Айа, — Макалаурэ понял, что совершенно запутался, и решил отложить размышления до лучших времен.

Элрохир раскланялся Кано и шикнул брату:

— Беги, зови папу. Он велел позвать, если дедушка очнется.

Элладан послушно шмыгнул за дверь, а Элрохир уселся рядом на ложе:

— Вас ведь лорд Маглор зовут, да?

Макалаурэ кивнул. Что-то здесь не так. Что-то определенно выходило за рамки привычной реальности. Думалось тяжело, с трудом, но мысль упорно не желала уходить.

Что-то было совсем не так, как раньше. Слишком уж разнился этот чудесный сон с его прошлыми видениями. До больного разума Макалаурэ медленно, но верно доходило: для бреда его сын и эти милые дети слишком осязаемые.

— Мне вас лордом звать, Кано или просто дедушкой? — искренне и просто спросил Элрохир.

— Как хочешь…

А давно он не разговаривал с видениями. Это, оказывается, не всегда больно и печально. Мысль снова потекла не в том направлении.

— Наверное, дедушка Кано, хорошо? А то лордов у нас итак слишком много.

— Хорошо, — Маглор улыбнулся. Ситуация становилась совсем гротескной. У него — внуки? Как странно! Даже немного смешно. Неужели у него, бездетного,все-таки есть внуки? Неужели кто-то из его семьи жив?

— А вам сколько лет? Мне скоро пятнадцать будет, я уже большой почти, — Элрохир беззаботно болтал ногами.

— Много, — сколько ему лет, Макалаурэ не знал. Время стало бессмысленным в бессмертии и одиночестве.

— А когда у тебя день зачатия?

День зачатия… Кано задумался. А правда, когда? Это, конечно, ему уже совсем не важно, но почему-то это любопытно ребенку, даже если этот ребёнок — лишь часть сна.

Когда? Кажется, весной.

Он молчал, кажется, слишком долго. Мыслительный процесс осложнялся температурой. Но наконец Маглор неуверенно назвал число, год и эпоху. Назвал, и тут же понял — верно, не ошибся. Это была первая дата, которую ему удалось вспомнить за много лет.

— Хорошо. Как придёт весна, отпразднуем, я как раз успею сделать тебе подарок. Папа говорил, что ты поешь и играешь на музыкальных инструментах, а у меня получалось делать дудочки. Не очень красивые, но я стараюсь.

— Спасибо, — Кано улыбался. Как приятно, что какой-то добрый мальчик предлагает ему подарок.

«Я совсем сошел с ума. Оно и к лучшему»

— Элрохир, я же говорил вам не беспокоить дедушку, ему нужен отдых, — на пороге появился владыка Ривенделла с сыном.

—Ada, как ты спал? — Элронд мягко взял отца за руки.

Его маленький сынок так вырос, и стал очень мужественным и красивым эльда. Настоящий лорд. Как причудливо смешалась в нем кровь синдар, нолдор, ваниар, эдайн и майи.

— Хорошо, это… — Кано хотел сказать «добрый сон», но вдруг его покалеченных рук осторожно коснулись чужие руки. Теплые. Настоящие.

Разве во сне возможно чувствовать прикосновения? Нет, он видел битвы, плыл на захваченных кораблях, был ранен в видениях много раз, но никогда это не ощущалось столь явственно, как обычное прикосновение живого существа.

И теперь, когда благодаря песням разум прояснился, Кано это наконец-то понял. Он резко замолчал, изумленный своим открытием. Это невозможно. Невозможно. Собрав все силы, Макалаурэ сел, оглядываясь вокруг словно впервые.

Он не у моря. Он где-то в другом месте, но это не сон.

Аванирэ, закрывающее больной разум, спало. Видения никогда не отвечали на мысленный зов. Кано закрыл глаза. Открыл. Поймал ниточку осанвэ Элронда.

«Это сон?»

Сын поспешил уложить Маглора обратно. Тепло улыбнулся, чуть сжал ладонь.

«Нет. Не сон. Все настоящее.»

Сердце заколотилось о ребра.

«Не может быть. Не может. Как?..»

«Тихо, тихо, умоляю, не волнуйся», — по осанвэ ответил Элронд, — «все хорошо, все очень хорошо, я тебя наконец нашел. Я долго думал, что ты сгинул, как Майтимо. А потом мне донесли о страннике с звездой Феанора на плаще. Так я и нашел тебя. Теперь все будет хорошо, слышишь, ты обязательно поправишься. Ты у меня дома, в безопасности.»

От волнения жар усилился. Сознание Макалаурэ не справлялось с таким открытием. Дыхание сбилось. Медленно, но верно его разум освобождался.

«Элерондэ…» — другие слова на ум не шли. Канафинвэ знал, что обречен скитаться по берегу, пока Мандос наконец не смилуется над ним. Разве могло быть по-другому? Выходит, что могло. Выходит, над ним все-таки смиловался, но не Намо. Не Намо. А Кто-то другой.

— Тихо, отец, прошу, дыши ровно, — Элронд запел про себя что-то успокаивающее и ещё крепче сжал ладони Кано, — Я здесь, с тобой, а ты со мной, понимаешь? Все закончилось. Веришь, ada?

Только теперь вчерашний день перестал казаться сном и бредом. Он лежит в палатах, в доме своего подросшего сына. Его нашли у моря. Ему не дали умереть. Он больше не один.

— Верю, — чтобы признать, что он уже не проснется на берегу, Кано понадобилась вся храбрость, что еще таилась в его душе. — Не понимаю, каким чудом… Но верю.

Элронд осторожно привлек отца к себе и обнял, крепко, но не больно. Посветлевшие глаза Макалаурэ блестели от слез.

— Я так рад, что нашел тебя, ada.

Не выдержав трогательной сцены, Элрохир зарыдал и бросился на отца и дедушку с объятьями. К ним присоединился и Элладан — обхватил Кано за коленки, точно котенок, и расплакался.

Маглор почувствовал, как в груди разливается давно забытое тепло. Ему казалось, что еще минута объятий — и он точно умрет от счастья. Если же очередным чудом он переживет нежность родных, и его сердце не разорвется от тепла, которое они ему подарили, то Кано мог быть уверенным в своем скорейшем выздоровлении. Ведь главными лекарствами — любовью и заботой — он теперь был обеспечен в избытке.

О близнецах, извинениях и сырном супе

Следующие несколько дней были похожи один на другой. Кано пытался вновь начать счет времени, но каждый раз, когда он пытался понять, какой же сейчас день недели и час дня, накатывала тяжелая дремота, и больной менестрель проваливался в царство Ирмо. О времени он узнавал от своих посетителей и молчаливых лекарей. Маглор мог открыть глаза и обнаружить подле Элронда, меняющего бинты на запястьях. Едва ворочая тяжелым языком, Кано спрашивал, какой сегодня день. Сын отвечал, что пошел, к примеру, третий день пребывания Макалаурэ в Имладрисе, осторожно обтирал пылающее лицо отца влажными тряпицами, поил чем-то теплым и вкусным (Кано научился отличать странное питье от сладкого молока) и поправлял одеяло. Полностью удовлетворенный ответом, Маглор вновь проваливался в горячечное забытье.

Очнувшись ночью, он силился понять, когда же начался этот ужасный кашель, раздирающий грудь. Менестрель переворачивался, утыкался лицом в подушку и пытался кашлять в нее, чтобы никого не разбудить. Через несколько минут он начинал задыхаться, а боль за ребрами становилась острой и жгучей, словно туда насыпали горячих углей. Кано сползал с ложа, раздирая грудь обожженными пальцами, и видел над собой бледное лицо сына, которое казалось восковым в слабом свете свечи. Его укладывали обратно, раздевали и растирали чем-то, что пахло барсучьим жиром и камфорой. Элронд помогал ему сесть и поил горячим отваром чабреца. Боль отступала. На владыку Имладриса смотрели большие серые глаза, блестящие от слез. В этих глазах плескалась боль. Маглор плакал. Плакал потому, что не верил, что кого-то может беспокоить такая мелочь, как его болезнь. Потому, что снова не сумел быть тихим, не смог перетерпеть боль, и Элеронде пришлось опять вставать ночью и возиться со старым калекой. А ведь его сын теперь лорд, наверное, дел у него невпроворот…

— Прости, yondo, прости…

— Все хорошо, отец, ложись.

Его укладывали обратно, меняли припарки на лбу, и менестрель снова проваливался в истомный сон без сновидений. Элерондэ оставался с ним до утра, иногда тихо напевая исцеляющие колыбельные, и исчезал прежде, чем Кано просыпался днем.

Очнувшись однажды, Маглор понял, что, кажется, кашель уже не причиняет ему такой сильной боли, а от жара больше не хочется спать беспробудным сном или спрыгнуть в прорубь. За окном занимался рассвет, такой прекрасный, нежно- розовый, что у менестреля перехватило дыхание. Любуясь, он не заметил, как на пороге возник Элронд.

— Ты не спишь, ada?

Кано вздрогнул и обернулся к сыну, улыбнувшись:

— Мне сегодня впервые не хочется спать сразу после пробуждения.

— Это хорошо. Значит, твое хроа начало восстанавливаться после лихорадки, — Элерондэ присел на край ложа и потрогал лоб больного. — Сегодня почти нет жара.

— Сколько я так провалялся, yondo?

— Четыре дня.

Кано собирался что-то сказать, но приступ кашля перебил его мысли. Элронд тут же подскочил за отваром. От солодкового напитка по всему телу разлилось тепло, грудь успокоилась. Макалаурэ откинулся на подушки, глядя на сына виноватыми глазами.

— Прос...

— Нет, ada, прошу, не извиняйся. Я целитель и твой сын. Я не смогу принимать извинения за исполнение своего долга любви к тебе. Я очень не хочу, чтобы ты думал, будто ты мне в тягость.

Маглор промолчал, понимая, что если скажет хоть слово, то вновь разрыдается. Неужели его можно любить настолько сильно? Все-таки новая жизнь слишком похожа на сон. На чудесный сон, где сбываются все тайные чаяния и надежды.

Размышления его прервала возня под дверью. Элронд нахмурился:

— Лорды разведчики, ваше убежище обнаружено. Сдавайтесь.

В комнату шмыгнули заспанные близнецы в ночных рубашках и примостились по обе стороны от дедушки. Кано улыбнулся им и пожалел, что из-за распоротых запястий и ожогов не может потрепать внучат по головам. Элерондэ усмехнулся:

— Надо же, обычно их в полдень рог Ороме не поднимет, а сейчас прибежали с рассветом.

— Мы к дедушке, — серьезно заявил Элрохир, — чтобы о нем заботиться.

— Да! — поддакнул его брат, — нам скучно без дедушки Кано, а ему без нас. Макалаурэ почувствовал, как защипало в носу, и, всхлипнув, подтвердил:

— Очень скучно, мальчики.

Элронд поспешил сменить тему:

— У меня хорошие новости. Я посоветовался с другими целителями, и мы решили, что тебе нужно переходить на более серьезное питание, нежели куриный бульон и молоко с медом. Ты хочешь есть, ada?

Так вот как называется та вкусная теплая жидкость. Бульон. Кажется, когда-то очень давно, в прошлой жизни, он терпеть его не мог. А теперь хоть им одним и питайся всю жизнь, все одно лучше, чем полусырая рыба и мерзлые корешки…

— Да, есть… — есть ему хотелось. Еще бы понять, что есть.

— Что ты хочешь? Пока что нельзя чего-то острого или жареного, вроде баранины, тебе может стать плохо, но я могу велеть приготовить суп или кашу. Что тебе хочется?

Этот, казалось бы, совершенно простой бытовой вопрос ввел Кано в ступор. Нет, конечно же, он помнил, что такое каша, а что такое суп, но вкус, запах и свои предпочтения в еде за многие годы жизни впроголодь Маглор позабыл.

— Н-не знаю, — наконец выдавил он.

— Я могу попросить приготовить суп из овощей, сырный, из томатов, грибной, рыбный. Какой ты хочешь? — терпеливо, без тени раздражения спросил Элерондэ.

Макалаурэ совсем растерялся и смутился.

— Любой, правда… — он был невероятно благодарен уже просто за то, что его нашли. Просто за возможность быть в тепле и не мучиться от постоянного голода. — Я не помню вкус.

— Как так? Совсем? А как же сырный? — удивился Элрохир. — Его вкус невозможно забыть даже в чертогах Намо!

— Эло, тихо, — приказал Элронд, — я попрошу принести сырный, хорошо, ada?

— Спасибо, — кивнул Кано. Менестрель понадеялся, что вспомнит вкус сыра раньше, чем сын принесет суп. Какая же неизмеримая бездна отделяет его от всех эльдар, живших нормальной жизнью все эти столетия.

Он не помнит вкуса еды, кроме вкуса рыбы, кислых ягод и горьких кореньев. Он с трудом вспомнил дату своего дня зачатия.

Он не знает, какой год, где он сейчас и где у побережья его нашли. Не знает, кто из его родных жив, кто мертв, а кто уплыл на Запад.

Он помнит слишком многое, чтобы болело сердце и затенялся разум, и слишком многое забыл, чтобы связать в себе самом жизнь лорда-менестреля, владыку Врат и жизнь оборванного больного калеки.

Долгие годы он не знал, ради чего ему теперь жить. Когда-то у них была полная семья, а потом они принесли эту проклятую клятву… Братья Кано сгорели в ее огне. Даже несокрушимый каменный Нельо, Белый огонь их Дома. Существование между шагом старшего брата за грань и пробуждением в палатах Имладриса превратилось в сплошную вереницу кошмаров.

Погруженный в тяжелые воспоминания, Маглор не заметил, как Элронд покинул палату и как вернулся с тарелкой ароматного густого супа.

— У тебя… Ada, ты повредил себе руки. Я смогу исцелить их, но не сразу, — сказал Элерондэ мягко, чтобы дети, росшие в довольстве, любви и радости, не догадались, что собирался сделать с собой дедушка. — Я тебя покормлю.

«Прости…» — к чувству собственной беспомощности прибавилось осознание, что он сам виноват в том, что пальцы не слушаются и едва чувствуются. Впрочем, тогда была мысль одна: любой ценой сбежать прочь из одиночества и изнуряющих фэа воспоминаний, на Запад. Или, коль нельзя в Аман — то в Мандос, где его фэа найдет хоть какое-то подобие покоя.

Тяжелые мысли перебили звонкие голоса близнецов.

— Нет, я хочу покормить дедушку!

— Я тоже хочу! Я могу аккуратненько!

Элронд улыбнулся их галдежу:

— Половину тарелки один, половину другой. Не замучайте деда со своей заботой, а то вы можете.

— Не замучают, — покачал головой Кано. Когда же последний раз ему кто-то помогал или заботился о нем?

Элрохир, довольный, пристроился на постели Кано и скормил ему половину тарелки. Суп показался Кано блюдом, достойным Валар — горячий, чуть солоноватый, нежный, он наполнял тело приятным чувством сытости. Потом брата сменил Элладан — тот несколько капель пролил на одеяло, но старался не меньше своего близнеца. Элронд смотрел на детей с любовью и умилением. Закончив, Элладан вытер губы Канафинвэ и капельки, которые пролил. Лицо его сияло детской радостью просто от того, что он сумел кому-то помочь.

— У тебя уже свои дети, — бледно улыбнулся Макалаурэ, вспоминая, как в последний раз видел своих приемышей неоперившимися подростками. — Сколько прошло лет с… окончания Войны Гнева?

Элерондэ вздохнул и тихонько назвал очень большое число, почти эпоху. «Много…» — только так и мог отреагировать Кано на сказанную цифру. Слишком много. Он думал, в безумии, что прошло гораздо меньше столетий его скитаний.

Неужели он столь долго выживал в одиночестве?

А теперь рядом с менестрелем сидели незнакомые, но родные ему дети: сыновья его приемного сына и его двоюродной племянницы. Сидели, кормили вкусной, теплой едой и радовались тому, что заботятся о нем. Макалаурэ уже давно почитал себя недостойным жить среди эльдар, а о тепле, заботе и любви оставалась лишь память. Даже не мечты — память, горькой морской водой разъедающая разум.

Столетия скитаний меркли по сравнению с тем счастьем, что он испытал в эти несколько дней. Маглору порой казалось, что его сердце, пережившее братоубийства, войны и смерти близких, не вынесет этого простого, мирного блаженства. Эру, за что же ты меня так милуешь? Неужели это все-таки правда?

— Много, — согласился со вздохом Элронд, — но это неважно, теперь все хорошо. Времена теперь мирные, но Галадриэль велит держать ухо востро. Войны нет, и это главное. Эру дал нам время на отдых и взращивание детей.

С этими словами владыка Имладриса ласково потрепал сыновей по волосам. Мальчики были очень похожи на своего отца и, соответственно, на дядю в детстве. Когда лорду Маглору бывало плохо из-за ран или лихорадки, близнецы- полуэльфы переставали дичиться и так же ухаживали за ним. Кано оставалось только удивляться их теплой привязанности к убийце их родичей. И зажимать зубами подушку по ночам, чтобы не кричать от боли в истомившемся сердце и от черной ненависти к себе.

— Hantale… — тихо и благодарно произнес Макалурэ.

Эти добрые мальчишки видели его чуть ли не второй раз в жизни, но, несмотря ни на что, окружили больного менестреля трогательной детской заботой.

За что? Кано не знал ответа. Оставалось только благодарить.

Забота

Когда тарелка с супом опустела на две трети (больше Кано не осилил), Элронд отослал сыновей из палаты:

‒ Вы довольно помогли, мальчики, дайте дедушке отдохнуть.

Вскоре в комнату внесли большую кадушку, корзинку с ножницами, губками, мочалками, маслами, притирками и другими снадобьями для мытья и стопку выглаженной одежды. Несколько молчаливых эльдар наполнили бадью водой и, поклонившись государю, удалились.

‒ Мы не могли… ‒ Элронд запнулся, подбирая слова, которые не обидели бы отца, ‒ вымыть тебя раньше. Нужно было остановить кровь и не дать фэа ответить на зов.

Кано, разморенный сытостью, кивнул. Полно, yondo, не стоит выдумывать красивых эпитетов для него, будто сам Макалаурэ не понимает, в каком жалком состоянии его нашли. Маглору оставалось удивляться, как эльф, тем более лорд, не побрезговал прикасаться к нему. Ведь даже смертные рыбаки предпочитали лишний раз не дотрагиваться до обожженных пальцев бродяги ‒ даже самые сердобольные кидали хлеб за полдюжины шагов. Считали чумным, холерным, чахоточным. Грязным и больным. Неприкасаемым.

‒ Прости, ada, твои одеяния пришлось сжечь – слишком ветхими и грязными они были. Но не тревожься о них: как только портные снимут с тебя мерки, я прикажу пошить тебе новые облачения. Достойные лорда и моего отца.

Кано понял, что еще мгновение ‒ и он разрыдается от горячей благодарности сыну. Сглотнув слезы, он протянул к Элронду руки-ветви:

‒ Позволишь мне обнять тебя? ‒ и тут же осадил сам себя. Руки бессильно упали на одеяло, блеск в глазах померк, ‒ нет, нет, я сейчас ужасно грязен, если не вшив. Прости, я сам не понял…

Прежде, чем отец договорил, Элронд опустился рядом с ним и осторожно, невесомо обнял. Маглор всхлипнул по-детски и опустил голову на плечо сына, прикрыв глаза. Ветви обвились вокруг спины.

‒ Прости. Прости, yondo, милый мой мальчик, прости меня.

‒ Все хорошо. Отныне и навсегда, ‒ Элерондэ улыбнулся. ‒ Я немного помогу тебе с мытьем. Руки… Ты пока не справишься сам.

Кано покорно и почти стыдливо кивнул. Умудрился же он вновь принести сложности…

Элронд помог Маглору снять рубаху и перенес его в кадушку. Сняв котту, он закатал рукава и тщательно намылил худое, костлявое тело Маглора. Ребра почти просвечивали, живот впал, а ключицы, казалось, вот-вот порвут истончившуюся кожу. Кано увидел себя без рубашки, и ему стало до ужаса противно. Мягкая губка пенилась в руках Элронда и приятно пахла чем-то сладким.

‒ Нужно немного отмокнуть. Тебе тепло? Добавить горячей воды?

‒ Тепло, ‒ за столетия успеваешь привыкнуть и к зимнему холоду, и к ледяному ветру, и к дождю. Маглор не запомнил, когда голод и душевная боль сделали хроа равнодушным ко многим страданиям. Порой удавалось забывать даже об ожогах от сильмарилла.

Вода была непривычно, позабыто-теплой и приятно пахла травяными снадобьями. Долгие годы бродяга не мог позволить себе такую роскошь. Он довольствовался обычной речной водой, или иногда морской, хотя после нее соль болезненно разъедала кожу.

Элронд улыбнулся:

– Не молчи, прошу, если будет больно или холодно. Прости, но волосы придется остричь. Я не смогу их расчесать.

Макалаурэ кивнул. Гребень он потерял давным-давно. Какая ничтожная потеря по сравнению с остальным, что происходило с ним.

Кано попытался пошевелить рукой, и мгновенно разочаровался в своих способностях хоть что-то делать с распоротыми запястьями и обожженными пальцами. Слава Эру, что очнулся здесь, а выживи он каким-то чудом на берегу, с поврежденными руками его жизнь была бы крайне тяжелой. Но уже точно недолгой.

Взяв ножницы, лорд с трудом отрезал колтун, в который за десятилетия скитаний превратились волосы Кано. Остатки волос рассыпались по острым плечам. Элронд принялся аккуратно намыливать их чем-то, что приятно отдавало ромашкой и лавандой.

В тепле и под мягкими руками сына Маглору удалось наконец-то расслабиться. А ведь прежде казалось, что он вовсе забыл, каково это. Он прикрыл глаза, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть блаженное чувство покоя и защищенности.

В голову пришла странная, но радостная мысль, что он будет теперь выглядеть, как нормальный эльда, а не безумный оборванец. Кано стало жутко от воспоминания, в каком виде его нашли. Внешний вид в скитаниях у берега мало волновал одинокого бродягу: если фэа изнывает от боли, а память изматывает, впуская в больной разум страшные видения, иногда забудешь и о еде на долгий срок. Что уж говорить о красоте, будь ты хоть трижды эльда.

– Помнишь, как Элрос не хотел мыться, и ты ему говорил, что тот, кто не моется, лишается благословения Ульмо? Мы тогда в это верили. Смешно даже.

Кано несколько мгновений молчал. Он отвык общаться. Отвык отвечать. Губы его растянулись в печальной улыбке.

– Помню…

У него было очень много свободного времени на всевозможные воспоминания. Изредка светлым даже удавалось побеждать горькие и болезненные.

– Элероссэ наш – умницей стал. Сама Уинен его короновала править островом Нуменор. Он… Он выбрал путь людей. Поэтому, ты… ты понимаешь, ушел уже давно. Но островом продолжают править его славные потомки. После гибели того острова они стали королями Арнора и Гондора. Это великие державы. Я… я горжусь братом.

– Путь людей? – улыбка исчезла с лица Кано. Когда он пришёл в себя у Элронда, отсутствие второго сына легко объяснялось: живёт в другом месте. А оказалось… Уже ушел. Впрочем, теперь людская краткая жизнь не казалась эльфу столь печальной. Они уходят за круги. Элрос ушёл к Берену и Лютиэн…

Несмотря на то, что Кано знал, что его приёмные дети – полуэльфы, мысль о выборе судьбы прежде не приходила к нему в голову. Наверное, Маглору хотелось, чтобы близнецы навсегда остались милыми детьми, которых он мог бы защитить, взять под крыло, напоить горячим молоком и уложить спать под колыбельные…

Он потерял всех шестерых братьев. Больно же было Элерондэ расстаться с близнецом навсегда. До второй музыки…

Слово «Гондор», казалось, он где-то слышал, но оно ни о чем не говорило Маглору. Но, раз Элронд называет Арнор и Гондор великими державами, значит, так и есть.

– Да, – вздохнул Элронд, – он был счастлив на этом пути, и ни о чем не пожалел перед уходом. Кроме того, что оставляет своего малолетнего братца без опеки.

Элерондэ усмехнулся и полил голову Кано из кувшина, смывая пену.

– Главное, что он был счастлив, – тихо произнес Макалаурэ. – Но мне очень жаль, что я не застал его… Я стосковался по вам. Очень сильно.

– Мы по тебе тоже. Он… Он надеялся, что ты тоже приедешь попрощаться, – чуть помедлив, сообщил Элронд. – Элрос до последнего верил, что ты жив. А я… А я нет. Мне сейчас очень стыдно, что я называл его старым сумасбродом, когда он убеждал меня пойти искать тебя… Прости, ada!

Макалаурэ тяжело вздохнул, почувствовав справедливый укор совести. Он даже не пытался узнать, что стало с его сыновьями после Войны Гнева. Маглор даже не мог представить, какую судьбу выберет Элероссэ, и что его жизнь, по меркам эльдар, будет столь краткой. Словно полет мотылька к свечке. А ведь не будь безумия, он бы приехал…

– Я так виноват перед вами, – тихо произнес Кано, – я не знаю, какими словами просить о прощении.

«Я его даже не проводил. Не проводил…человека. Моего маленького Элероссэ, который не любил мыться и таскал с кухни булочки с голубикой». Отпускать эльдар было самую малость, но проще. Маглор знал, что всех их ждут одни и те же чертоги.

Раньше Макалаурэ не приходилось думать об этом, но теперь истории Берена и Лютиэн, Туора и Идриль, Андрет и Аэгнора стали ещё более тяжёлыми. Как же больно терять любимых, не имея надежды встретиться на Западе или в Мандосе…

– Вовсе нет, - ещё один кувшин окатил Кано приятным теплом, – это наша вина, что мы даже не пытались разыскать тебя столько лет. Это ужасная неблагодарность с нашей стороны. Я постараюсь хоть немного искупить годы твоих страданий, отец. Я сделаю все, что в моих силах, обещаю!

Кано покачал головой, не соглашаясь.

– Я не заслуживаю и десятой доли того, что вы оба дали мне за те годы. Вам не за что благодарить меня. Я виноват перед вами и всей вашей семьёй, и этого не искупить. А теперь перед Элероссэ – особенно. Свои страдания я в полной мере заслужил.

– Вовсе нет, Кано. Ты дал нам дом, был мудр, как отец, и нежен, как мать. Мы всему научились от тебя с Майтимо. И мы оба невероятно благодарны за все. Думаю, без твоих советов и того, чему ты меня научил, мне пришлось бы очень непросто.

– Я лишил вас родного дома, - эта вина неусыпно терзала сердце Макалаурэ. – Не будь той резни, у вас было бы нормальное детство в кругу родных. Вы научились бы всему тому же от родителей. Я всё это разрушил.

– История не терпит сослагательного наклонения, отец, - Элронд перенес мокрого Кано на кровать и укутал в большое мягкое полотенце. – Дурное стирает память, а доброе остаётся на века.

– Память безжалостна, – Маглор посмотрел на сына измученным взглядом.

Элерондэ поцеловал Кано в лоб:

– Порой это так. Я смогу это исправить. По крайней мере, сделаю все возможное. Все пройдет, я знаю это, отец. И боль утихнет.

В это Кано не мог поверить при всем желании, при всем доверии к сыну. Слишком долго он мучался, чтобы поверить в избавление так легко. По сравнению с прошедшими десятилетиями, ему уже было очень хорошо. Куда уж желать лучшего виновнику трех резней? Элронд тем временем облачил отца в чистую длинную рубашку, взбил подушки и помог Кано улечься обратно.

– Когда ты немного окрепнешь, мы сможем прогуляться сначала по палате, потом по чертогам, а потом и по Имладрису. Но не все сразу. Тебе нужен долгий отдых. Засыпай, а я спою, чтобы Ирмо был к тебе милостив.

– Спасибо, – благодарно прошептал Маглор, утопая в мягкой перине. Каким же все-таки слабым он стал после скитаний. Ничего за день не сделал, даже не вставал на ноги, а устал.

– Спасибо тебе. Веки его отяжелели. В сытости, тепле и чистоте Макалаурэ постоянно клонило в сон. Неужели сегодня он сможет выспаться без кошмаров? Как это было бы чудесно... Сквозь накатившее забытье слышалось тихое пение Элронда. Протянуть руку, найти его ладонь, прижать к груди...

– Yondo..