Я люблю тебя Лилу

Глава 1

Я люблю Тебя Лилу!

Я чувствовал, что эта мысль никогда не покидала их. Ещё младенцем я задыхался, кожа покрывалась сыпью от малейшего раздражителя, а простуды сменяли одна другую. Мама, бывало, вполушутку говорила, что я создан так, будто Бог устал за мной присматривать и сбросил эту ношу на родителей. «Ему надоело возиться», – вздыхала она с горькой улыбкой.

Я был болезненным ребёнком в здоровой семье. У меня было три старших брата: Максим, Дима, Саша, и две младшие сестры: Катя и Маша. Болезни приходили и уходили, но на смену одной тут же являлась другая. Приступы удушья сменились астмой, простуды – аллергиями, сыпь – жутким зудом. Добавьте к этому мучительные головные боли, слабое зрение и укачивание в машине, и вот он я – восьмилетний мальчишка.

Мы жили недалеко от молочного хозяйства в Тульской области. Если ехать от Тулы на юг, мимо полей и перелесков, дорога приведёт к посёлку Лазарево, где четыре наши коровы давали молоко, лучшее в округе.

Многие, слыша о молоке, думают о магазинных пакетах, но это лишь верхушка айсберга. Папа говорил, что наше молоко кормило Лазарево ещё до того, как сюда провели свет. У нас был большой частный дом. Хозяйство принадлежало нашей семье. Папа трудился там с детства, и от нас с братьями ждали того же. Сёстры тоже помогали, но по-своему, в основном с разливом.

Не думайте, что это как в кино: мальчик с бидоном, сдвинутой набок кепкой, весело шагает на рынок. Это тяжёлый труд: встать рано, отвести коров на луг, смотреть, чтобы никуда не забрели, таскать вёдра с водой и ещё много всяких нюансов. Традиции пришлось подстраивать под современный рынок. Работа означала таскание банок, мытьё тары, дойку, переливание, снова мытьё – и банки, банки, банки, чёртовы банки!

Я хотел помогать, но не мог. Астма не давала бегать или таскать тяжести, я задыхался. Головные боли накатывали от нахождения на жаре. Маме приходилось стирать мою одежду отдельно, без порошка, иначе кожа покрывалась красными пятнами. Я пользовался специальным мылом, а одежда должна была быть из хлопка, иначе... да, правильно, аллергия. Но хуже всего была аллергия на шерсть.

Мои братья и сёстры мечтали о собаке, но из-за меня это было невозможно. Если они возвращались из дома, где был кот или собака, я мог покрыться сыпью. Иногда мне приходилось сидеть в машине, пока семья ходила на рынок, вдруг там кто-то с псом. Лекарства помогали, но от них клонило в сон и тошнило, что делало поездки в Тулу мучительными. Еда в машине меня всегда укачивала.

Однажды за ужином мой старший брат Максим, которому только исполнилось тринадцать, не выдержал. Я опять реагировал на что-то в супе – то ли морковь, то ли лук. Мама открыла окна, чтобы проветрить, и теперь они с папой спорили, не пыльца ли с берёз тому виной.

Максим взорвался. «Каждый день!» – кричал он, стукнув кулаком по столу. «Каждый день новая напасть! Зачем мы вообще его держим?»

Мама отругала его, велев замолчать, но он не унимался. «Без тебя нам было бы лучше, – продолжал он, глядя на меня с ненавистью. – Мы могли бы иметь всё что угодно, ездить куда угодно, делать что угодно, а теперь мы все в ловушке из-за тебя». Он выкрикнул напоследок: «Лучше бы у меня была собака, чем ты!» – и, хлопнув дверью, умчался наверх в свою комнату.

Его слова резали как нож. Он был прав, и это было самое страшное. Он лишь озвучил то, что думали все, но молчали.

Той ночью я сбежал к старому пруду. Взял таблетку от аллергии, чтобы не задохнуться на улице, хотя ноги уже подкашивались от побочных эффектов. Карманы были набиты лекарствами – мой стандартный набор для выхода из дома: ингалятор, антигистаминные, крем от сыпи. Я решил найти Максиму собаку. Глупая, наивная идея, но я хотел, чтобы он меня полюбил. Конечно, бродячих псов в Лазарево водилось много, и я надеялся найти какого-нибудь подходящего ему. Почему-то я не думал о том, что скажут родители. Я был расстроен, раздавлен и не хотел больше быть обузой.

Я бродил у сараев часами, зовя какого-нибудь пса, чтобы показать семье. Хотел сделать что-то хорошее, доказать, что я не бесполезен. Сам не заметил, как отправился к пруду.

Старый пруд, на котором я любил ловить рыбу. К нему ещё тёк вонючий ручей, тонкий, словно ниточка. Где-то эта ниточка разливалась в лужу, покрытую серой белесой плёнкой.

Тропинка к пруду шла вдоль него. И тут я услышал плеск. Осмотрел одну из таких луж. Вода была мутной, и в воде что-то барахталось. Что-то маленькое. Лягушка, может быть? Я опустился на колени, пачкая чистые штаны. Прости, мама. Нащупал в тени что-то скользкое, размером с большой палец. Оно кольнуло мне кончик пальца. Я отдёрнул руку.

«Прости», – сказал я тихо. – «Не хочу тебя пугать».

Я осторожно пошарил ещё и подставил раскрытую ладонь, приглашая. Что-то заползло ко мне мягко и медленно. Я поднёс его к лицу, пытаясь разглядеть в темноте. Чёрное, с гребнем маленьких шипов вдоль спины. Оно лежало неподвижно.

«Ты кто?» – спросил я шёпотом. – «Не лягушка».

Я опустил руку к земле, давая ему уйти, если захочет, но оно осталось. Я невольно улыбнулся. Впервые что-то или кто-то захотел быть со мной.

Родители уже, наверное, искали меня, так что я поспешил домой. В сарае нашёл старую трёхлитровую банку, налил в неё воды из пруда и посадил туда существо, оставив крышку открытой, чтобы не задохнулось. Спрятал банку за домом, у кучи мусора, бормоча извинения и обещая вернуться утром.

Дома меня ждала взбучка, но больше от беспокойства, чем от злости. Максиму крепко досталось за его слова, что только ухудшило дело. Теперь он злился ещё больше, и я ждал от него расправы, если не кулаками, то чем похуже.

Я не спал той ночью, думая о существе в банке. Может, это всё-таки лягушка? Крутая, чёрная, как герой из комиксов. Утром я бросился к банке. Существо свернулось, скрытое водой, но гребень торчал на воздухе. Я не учёл, что воды мало и она стала мутной. Может, это рыба? Странно.

Я стоял в шлёпанцах и штанах, пока утренний туман рассеивался под солнцем. Наполнив банку водой из шланга, я поднёс её к лицу. Существо было чернее угля, длиной с мой средний палец. Голова напоминала карася, тело извивалось как у змеи, а из жабр торчали длинные тонкие отростки. Когда вода поднялась, оно ожило, закружившись в банке, словно танцуя, и посмотрело на меня тёмными пустыми глазами.

«Я назову тебя Лилу», – улыбнулся я. – «Мы будем лучшими друзьями». Я не знаю, откуда пришло это имя, но оно мне понравилось.

Я решил держать Лилу в секрете. Максим всё ещё злился, и я боялся, что он отнимет моего нового друга или сделает что-то похуже.

Я кормил Лилу ягодами с огорода, муравьями, мухами, кусочками еды, которые удавалось утащить с ужина или завтрака. Он не торопился, но ел всё, что я приносил. Ему нравилось играть, так что я бросал в банку пластиковых солдатиков и камешки. Я воображал его болотным чудовищем, возвышающимся над игрушечными фигурками – мой маленький водяной.

Через пару дней от банки пошёл странный запах. Я дождался, пока все уйдут из дома, взял чистую банку из сарая и побежал в кухню. Едва открыл старую, как нос обожгло – началась аллергия. Глаза заслезились, горло сжалось. Я поспешно перелил Лилу в новую банку, вылил старую мутную воду в раковину и выбежал наружу, хватая воздух и втягивая ингалятор.

Лилу прижался к стеклу, глядя на меня без единого движения. Он смотрел на меня. Я понял: он беспокоился.

«Прости», – кашлял я, вытирая слёзы. – «Не знаю, что это было».

Я заметил странное: вода, в которой жил Лилу, вызывала у меня жуткую аллергию, но другим, похоже, нравилась. Мама, вернувшись домой, остановилась в дверях и вдохнула: «Кто нарвал цветов? Пахнет чудесно!» Я попытался смыть остатки мутной жидкости, надеясь, что ядовитый запах смоется вместе с ней, открыв кран, но он держался. К счастью, мама ничего не заподозрила, решив, что это просто весенний воздух.

Однажды я оставил банку с водой Лилу на кухонном столе. Папа пришёл за обедом. Я видел через окно, как он вошёл, заметил банку, взял её, понюхал, попробовал на язык и, к моему ужасу, выпил залпом несколько больших глотков. Вода была молочно-белой, как наше молоко. Он был в восторге, причмокнул и поставил банку обратно, будто это было лучшее молоко в его жизни.

«Хм, что за чудо?» – сказал он, улыбаясь.

Лилу рос. Его жабры удлинялись, отростки становились тоньше и изящнее, чешуя начала блестеть как уголь. Я пересадил его из банки в старый бетонный резервуар, который нашёл в сарае. Папа когда-то хранил в нём воду для коров, но теперь он пылился без дела.

Резервуар был большой, литров на 50, и Лилу мог расти дальше. Я хотел спрятать его в одном из старых сараев, но я знал, что ему не нравилось сидеть в темноте. Я нашёл место у края поля, где земля была мягкой, выкопал яму, опустил резервуар так, чтобы горловина торчала над землёй как окно, и замаскировал его травой.

Лилу кружился в воде, довольный и счастливый. «Завтра принесу тебе кузнечика, – сказал я, – и, может, ещё что-нибудь». Я сел рядом и спросил: «Ты понимаешь меня?»

Он стукнул по стенке резко. «Ты знаешь, что ты Лилу?» Стук. Он знал. «Я тебе нравлюсь?» Он замер, разглядывая меня, поворачивая голову, будто хотел рассмотреть с разных сторон. Моё сердце ёкнуло – вдруг я ему не нужен? Но потом он стукнул снова, ясно и уверенно. Мы были друзьями.

Однажды я пролил воду Лилу на себя, когда менял её, и побежал домой переодеваться, пока горло не распухло. Папа заметил меня в кухне, где я пытался отмыть руки, и пошёл следом в прачечную.

«Что за запах?» – спросил он, нахмурившись.

«Где ты был? Гулял у поля», – буркнул я, пряча глаза. – «Недалеко, не у пруда, не волнуйся».

Он взял мои испачканные штаны из корзины. Для меня это пахло приступом астмы, но он вдохнул глубже, будто наслаждаясь. «Цветы? – удивился он. – Или мёд? Что-то сладкое».

Я молчал, тирая руки. Кожа начала зудеть, сыпь уже проступала. Папа присел на корточки и посмотрел мне в глаза.

«Ты делал то молоко?» – спросил он.

«Это просто вода», – сказал я, отводя взгляд. – «Не молоко. Вся вода».

«Даже молоко?» – улыбнулся он, хитро прищурившись.

«Типа того», – пробормотал я.

Он улыбнулся шире и хлопнул меня по плечу. Впервые я видел, что он мной гордится по-настоящему. «Делай ещё», – сказал он. Это было потрясающе.

Я навещал Лилу каждый день, болтая с ним о пустяках. Рассказал, что сказал папа, и Лилу, кажется, обрадовался – он закружился быстрее, чем обычно. «Папа думает, что я молодец, – сказал я. – Может, и ты так считаешь?» Он стукнул по стенке, будто соглашаясь.

Я не хотел, чтобы его нашли или начали задавать вопросы, поэтому стал собирать его воду в банки, добавляя в них ромашку, чтобы выглядело правдоподобно. Я вымыл несколько старых трёхлитровых банок, смешал воду с мёдом и мятой. Я очень хотел быть полезным, и это было моим шансом.

Вечером за ужином я достал банку из погреба и разлил по стаканам. «Папе понравилось, – сказал я. – Надеюсь, вам тоже». Они переглянулись. «Обычное молоко, только с приятным медовым ароматом». После первого глотка их лица расплылись в улыбках.

«Это что, ты сделал?» – спросил Дима, прищурившись.

«Ага», – кивнул я, краснея.

«Неплохо, брат, неплохо», – буркнул Максим, но я видел, что он доволен. Впервые за мою жизнь они улыбались мне не из вежливости, а искренне. Они любили мой напиток. Они любили меня.

Всё лето и осень я продолжал свою тайную рутину. Лилу вырос. Теперь он с лёгкостью ел целые котлеты, которые я таскал с кухни, и был длиннее моей ступни.

Я кормил его, болтал, чистил резервуар, давал игрушки, но ему надоели камни и пластиковые солдатики. Он стучал по стенке, прося чего-то нового. Я начал вырезать картинки из старых газет и клеить их на бетон с внутренней стороны, облизывая края, чтобы держались. Лилу любил разглядывать людей, особенно тех, кто улыбался. Он подолгу смотрел на такие картинки, будто изучая.

Я подливал воду Лилу в банки каждый день, называя это своим секретным рецептом. Папа привозил мёд и мяту, иногда малину или другие ягоды. Мы проводили время вместе, экспериментируя со вкусами, и я чувствовал себя полезным. Для меня это пахло кислотой, обжигающей нос, но гордость грела сердце. Я наконец-то не только брал, но и давал что-то семье.

Они не удивились, когда я сказал, что не могу пить молоко – оно жгло мне кожу, вызывало сыпь. Они просто наслаждались напитком, не задавая вопросов. Даже Максим, хоть и ворчал, пил его с удовольствием. «Не пойму, как ты это делаешь, – сказал он однажды, глядя в стакан. – Ну, вкусно, чёрт возьми».

Так прошёл год. Мой день рождения стал лучшим в жизни. Семья искренне радовалась за меня, не из чувства долга, а от души. Меня включали в разговор и спрашивали мнение, будто я был равным. На Новый год папа, слегка захмелев, хвастался соседям моим напитком. «Мой сын – будущий молочник! – говорил он, поднимая рюмку. – Запомните его имя!»

Я был не просто больным мальчиком, я стал частью семейного дела. Но напряжение росло. Максим часто бродил по полям или возился на кухне, пытаясь повторить мой рецепт. Он не мог, и это бесило его до чёртиков. «Я сделаю лучше, чем ты, слабак! – шипел он мне в лицо. – Ты чуть не дохнешь от стирального порошка, а туда же – в молочники!» Папа же думал о большем.

Весной мы делали молоко, используя воду Лилу. Я уходил в поле, вычерпывал воду из резервуара Лилу, а после заливал свежей и чистой. Я приносил её домой. Она была мутной, с плавающими цветками. «Мой фирменный рецепт», – говорил я довольный. И тогда я разбавил молоко гораздо сильнее, практически пополам. Это был риск, но я верил Лилу.

Папа налил его в маленький стакан. Мы сидели за кухонным столом в тишине. Он понюхал, покрутил стакан, рассмотрел цвет и консистенцию. После первого глотка его глаза расширились. «Это… это невероятно!» – сказал он, ставя стакан. – «Илья, ты гений!» Он подхватил меня на плечо и выбежал наружу, крича маме: «Лена, попробуй молоко на столе! Это шедевр!»

Мы помчались к работникам в поле, где двое курили в сторонке. Папа сунул банку одному из них. «Коля, попробуй, – сказал он. – Скажи, что это не лучшее, что ты пробовал!» Коля отпил прямо из горла банки, задумался и вдруг его лицо расплылось в улыбке. «Ух!» – выдохнул он и передал банку другому. «Это что, правда молоко? Мой сын это сделал!» – смеялся он. – «Мой сын!»

После этого жизнь стала чудесной, но сложной. Папа требовал рецепт, чтобы запустить молоко в производство. «Илья, расскажи, как ты это делаешь, – говорил он. – Это наш шанс!» Я не мог рассказать правду, он бы пришёл в ужас. Он не злился, но был разочарован, и это ранило. А Максим строил свои планы, и я чувствовал, что он что-то задумал.

Однажды я чистил резервуар Лилу у поля и заметил, что Максим следит за мной. Он, видно, услышал звон пустых банок в моём рюкзаке. Я думал, что хитро их прячу, но ошибся. Он подошёл с ухмылкой, будто поймал меня на горячем.

«Ты прячешь это тут?» – спросил он, оглядывая землю. – «Что ты используешь? Травы? Ягоды?»

Я молчал, боясь пошевелиться, как перед хищником. Он поднял камень и посмотрел на меня, ожидая реакции. Я отвёл взгляд, и это была ошибка. Он швырнул камень, целясь в меня. Я увернулся, и камень ударил по резервуару Лилу. Железный бидон глухо звякнул, как колокол. Максим оттолкнул меня с такой силой, что я упал.

«Нет! – крикнул я. – Пожалуйста, не надо!» Но это только раззадорило его. Он отодвинул траву, яростно сгребая её руками. Я схватил пустую банку из рюкзака и поднял её как дубину.

«Остановись! – сказал я. – Или пожалеешь!»

Он замер и повернулся ко мне. Старший, сильнее, здоровее и лучше во всём, а я посмел ему угрожать. Его лицо исказилось от ярости. «Ты мне? – прорычал он. – Да я тебя размажу!»

Он набросился на меня, повалил в грязь и бил с наслаждением, будто хотел доказать, насколько я слаб. Каждый удар был полон злобы, и я мог только закрывать лицо, пока грязь не забилась в рот.

Сквозь слёзы я посмотрел на резервуар. Из него показалась голова Лилу. Его тёмные бездонные глаза, длинная морда, раскрытая в безмолвном крике. И Максим задрожал. Он скатился с меня, его тело билось в судорогах, глаза закатились, изо рта пошла пена, пахнущая водой Лилу.

Я перевернул его на бок, хлопая по спине, чтобы он не задохнулся. Его глаза стали чёрными, как у Лилу, и он смотрел в никуда.

«Всё хорошо», – махнул я Лилу, не обращая внимания на разбитую губу. – «Всё хорошо, Лилу».

Лилу успокоился, опустив голову к краю резервуара, будто наблюдая. И тут Максим заговорил: «Ты в порядке, друг?» – сказал он, но это был не его голос, глубокий, квакающий, будто из-под воды. Я видел, как что-то дрожит в его горле, словно хочет вырваться наружу.

Я посмотрел на Лилу, потом на Максима. «Это ты делаешь?» – шепнул я.

«Он не тронет тебя», – сказал Максим, но это был Лилу. – «Я позабочусь».

«Как ты это делаешь?» – спросил я, задыхаясь от страха.

«Я плыву, – ответил он. – Я могу плавать очень далеко».

Лилу нырнул обратно в резервуар. Глаза Максима посерели. Он скорчился, крича от боли, и начал блевать, кашляя белой пеной. «Что… что это было?» – прохрипел он, глядя на меня в ужасе. Он не помнил, что произошло, но знал, что проиграл. Его взгляд был полон страха и унижения.

Я чувствовал себя королём этого поля. Максим больше не смел меня трогать. Я обрёл уверенность – у меня был друг, сильнее всех.

Когда папа снова попросил помочь с молоком, я согласился, но поставил условие: никто не трогает разбавочный резервуар, только я.

«Хорошо, – кивнул он, хоть и с неохотой. – Но ты должен быть осторожен».

В середине июля мы установили новый резервуар, огромный, как маленький бассейн. Я опустил туда Лилу, когда никто не видел. «Ты не сможешь выглядывать, – сказал я, – но будешь слышать людей весь день».

«Это нормально». Он стукнул по стенке раз, твёрдо. Ему нравилось. У него было столько места для роста! Он уже был длиной с мою ногу.

Я сделал глупость. Взял старый мяч из сарая, залез в резервуар и сыграл с Лилу. Вода была свежей, так что аллергия мне не грозила. Я надул мяч, кинул его Лилу, и он толкнул его назад, всплеснув хвостом. Мы кидали мяч друг другу, и мой смех эхом отдавался от железных стен. Я доверял ему всем сердцем. Он был моим лучшим другом и никогда бы меня не обидел.

Прошло несколько лет. Торговля молоком шла в гору. Мы уже придумали свой бренд: «Молоко от Лилу». Его покупали даже в городе, приезжали машины, которые забирали его. Теперь и мы торговали молоком в пакетах. Это становилось бизнесом, но всё выходило из-под контроля.

Я кричал на работников, чтобы не лезли к резервуару, но они косились с любопытством. «Что ты там прячешь, Илья?» – спрашивал Коля, ухмыляясь.

«Ничего, – огрызался я. – Не твоё дело».

Папа обещал, что я за него отвечаю, но я видел, что он сомневается. Меня вытесняли, и я понимал почему: нельзя строить целую торговлю на плечах ребёнка.

Одной ночью я увидел, как папа лезет к резервуару. Он хотел взять пробу для анализа, проверить, нет ли загрязнений, безопасно ли это для продажи. Он обещал сто раз, что не тронет, но нарушил слово. Я был зол, чувствовал себя преданным, но не остановил его. Пусть смотрит.

Он открыл крышку, и его глаза помутнели. Он спустился с лестницы, шатаясь, будто заново учился ходить. Его взгляд остановился на мне. Чёрные, пустые глаза, как у Лилу. Он улыбнулся, но это была не его улыбка.

«Друг», – прохрипел он. Голос был низким, чужим. – «Лучший друг».

Я замер, не в силах ответить. Мой папа уже был не моим отцом.

На следующей неделе я замечал странности. Коля, работник, бросал бидон и смотрел в небо, будто видел его впервые. Катя пялилась в телевизор, не моргая часами. Дима и Саша садились на полу у холодильника, вычерпывая варенье и соусы прямо из банок пальцами. Лилу смотрел их глазами, глазами всех, кто пил его молоко.

И видел, как мама и папа целовались в коридоре. Не нежно, как обычно, а жадно, кусая и царапая друг друга, будто звери. Они ушли наверх, и мы пропустили ужин. Я никогда не видел их такими.

Но мой десятый день рождения был тих. Я спустился в столовую. Они сидели кругом: мама, папа, братья и сёстры. Их глаза были чёрными, улыбки натянутыми, как у волков, сжимающих челюсти. Они выглядели так, будто не знали, как улыбаться, но старались изо всех сил.

«С днём рождения!» – сказали они хором, в один голос.

Я сел во главе стола, чувствуя их взгляды. На столе стоял морковный пирог. Папа встал с кухонным ножом, толкнув Катю так, что она упала со стула, но продолжала улыбаться. Он вонзил нож в пирог с такой силой, что отрезал себе кончик указательного пальца. Он не заметил. Вместо того чтобы отрезать кусок, он просто резал, как видел на картинках. Потом он схватил пирог обеими руками и швырнул его через стол, сметая скатерть. Бокалы падали, тарелки бились, ложки звенели. Мои братья и сёстры валились на пол, как шахматные фигуры, не переставая улыбаться.

«День рождения, друг», – прохрипел папа. Его голос дрожал. – «Лучший друг».

«Спасибо, Лилу», – выдавил я, задыхаясь от страха. – «Спасибо».

«Я тебя люблю», – сказал он.

«Я тоже тебя люблю, Лилу», – ответил я, чувствуя, как голос дрожит.

Единственная ложка осталась у меня. Они смотрели, как я беру кусок пирога, и их зубы стучали от восторга. Они были так довольны, так безумно довольны. Я не знал, что делать.

Лилу выходил за пределы хозяйства. Я видел людей с чёрными глазами в Туле: водителей автобусов, продавцов на рынке. Они нюхали цветы, улыбались и были задумчивыми. Иногда они собирались группами, не говоря как люди, а хрипя, булькая, исследуя мир, будто впервые. В библиотеке они читали десятки книг разом, переворачивая страницы с жадностью. Наш учитель музыки бил по пианино, не заботясь о мелодии.

Я видел, как люди сами приходят к резервуару и приносят воду. Всё, что нужно было Лилу, они это делали теперь вместо меня, без моего участия. Лилу знал, что делает. Он доверял только мне, и это было взаимно.

Одной ночью я забрался к резервуару, открыл крышку, задержав дыхание, чтобы не задохнуться от испарений. Лилу вырос почти до 4 метров. Он лежал на дне, свернувшись спиралью, а вокруг плавали его детёныши, чёрные, не длиннее ногтя. Я задыхался, горло горело. Лилу поднялся из воды, как кобра. Его глаза были размером с мои кулаки, шипы вдоль спины – толще моих пальцев. Он был уже не моим питомцем. Я был его.

Он приблизил голову и прижался ко мне лбом, как будто целуя. Его кожа была холодной, и она обожгла меня. Аллергия вспыхнула мгновенно.

«Ты делаешь мне больно», – сказал я, отшатнувшись.

Он отстранился, опустился на дно, будто извиняясь, и свернулся обратно. Всё дошло до предела.

В конце сентября я проснулся ночью от криков и топота. В поле горели факелы. Трактор тащил резервуар по земле, цепи скрипели, трава ломалась под колёсами. Мои братья и сёстры бегали, кричали. Они все были Лилу, и их глаза были чёрными. Катя стояла на коленях, глядя на полную луну. Коля играл с факелом, проводя обожжённой рукой через пламя.

Из сарая вышли мама и папа, ведя кого-то. Я пригляделся и увидел очертания человека, которого они держали за плечи. Незнакомец. Он приходил в себя.

«Отпустите меня! – кричал он. – Кто вы такие?»

Толпа забросала его камнями. Кровь текла по лбу. Его ударили, я увидел глубокую рану над бровью. «Что вы делаете? – кричал он. – Что это такое?» Никто не ответил.

Его вели к резервуару, вверх по лестнице. Когда он заглянул внутрь, он закричал так, что кровь стыла в жилах. Он пытался биться, умолять, бежать – всё сразу, но тело его не слушалось, а толпа держала крепко.

Я выбежал из дома. Я кричал, чтобы они остановились, но мой голос тонул в их хрипе. Они не слышали или не хотели. Его сбросили в резервуар. Крики сменились болью, будто его рвали на части. Вода плескалась, как будто его тянули в разные стороны. Толпа ликовала, хрипя и булькая, как звери.

Маша потянула меня за палец. Её чёрные глаза смотрели без эмоций. «Мы хотим попробовать, – сказала она. – Увидеть, почувствовать».

«Вы делаете ему больно! – крикнул я, задыхаясь. – Пожалуйста, прекратите!»

«Я делаю больно ему, – ответила она, улыбаясь. – Не тебе. Никогда тебе».

«Это больно мне!» – выкрикнул я сквозь слёзы. – «Это тоже больно!»

Она замерла. Движение в резервуаре остановилось. Она смотрела на меня, думая, и улыбка вернулась, натянутая как маска. «Есть решение, друг, – сказала она. – Лучший друг».

Она обняла меня. К ней присоединились другие: мама, папа, Максим, братья и сёстры. Они окружили меня, гладили по голове, по щекам, обнимали, шепча: «Я тебя люблю». А в резервуаре крики сменились хрустом костей и звуком рвущейся плоти. Я лежал всю ночь, прижатый их телами, и слышал те страшные звуки умирающего человека.

Утром у дома стояла сумка и белая машина. Незнакомец в тёмных очках ждал. Папа взял меня за руку и отвёл в сторону. «Если больно, не смотри», – сказал он. Его голос был пустым. – «Я позабочусь о тебе».

«Подожди, – сказал я, чувствуя панику. – Что вы делаете? Заботимся?»

Меня и Максима посадили в машину. Максим посмотрел на меня чёрными глазами, безжизненными, как у куклы. «Этот мне не нравится, – сказал он, кивая на меня. – Он тоже уедет».

Они забрали мои вещи и отправили нас прочь. Мы жили в Туле у чужих людей. Неделя, может, месяц. Максим со временем стал собой, его глаза посветлели, но мы не могли ничего понять. Мы были детьми, бессильными. Нас кормили, одевали, давали столько денег, сколько мы никогда не видели. Мы могли играть в любые игры, ходить куда угодно, видеть что угодно. И я хотел бы сказать, что мы боролись, что придумали хитрый план, что оказались умнее странные твари из пруда, но мы не боролись и не были умнее.

Это было давно. Друг Лилу теперь называется иначе. Я пытался писать об этом в интернете, но посты удаляют. Мне почти 22. Я не работал ни дня в жизни. У меня дорогая машина, большая квартира. Все думают, что я из богатой семьи с наследством. Назови название компании, и люди ахают, ты, наверное, тоже его знаешь. Я могу говорить что угодно, мне не поверят. Письма теряются в почте, звонки обрываются. Они прячут чёрные глаза за солнцезащитными очками, но я их узнаю. Они двигаются иначе, не по-человечески.

Я не могу точно сказать, когда мы с Максимом сдались. Может, когда поняли, что можем практически всё, или когда Максим уехал и завёл собаку, или на мой день рождения вдали от семьи, когда человек с чёрными глазами вручил мне открытку. На ней были два мальчика, играющие с мячом. «Я тебя люблю», было написано.

Лилу управляет теперь другими компаниями. Я вижу их логотипы на рыболовных судах, мусоровозах. Недавно я почувствовал знакомый запах от воды, когда мылся. Я обсыпался сыпью, едкой, противной. Наверное, логотип Лилу есть и на водоочистной станции.

Я возвращался туда пару раз, но ничего не могу сделать. Меня не подпускают ближе того поля, где раньше было хозяйство. Теперь там высокие стены, колючая проволока и огромное искусственное озеро, которого раньше не было.

Но, наверное, мне повезло. Куда бы я ни пошёл, кто-то заботится обо мне. Кто-то смотрит, слушает. Если мне одиноко, я просто иду в толпу. «Я люблю тебя, Лилу», – говорю я, и кто-то где-то отшепчет в ответ: «Я тоже тебя люблю».