Алексей Аксёнов

Я, Кремень

Введение

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни

Или бубен у меня в груди?

Считается, что все тролли – шаманы. Ну… отчасти, это так, однако. Мы все чувствуем сродство с духами, любой олог может позвать предков на помощь – и даже эту помощь получить. Но настоящих шаманов среди нас немного. Нужна наука, нужен тот, кто покажет, как камлать, кого из духов и когда звать – и чем платить за помощь. Нужен учитель.

И у меня забрали самое дорогое, что есть на этом свете – наставника.

Олог-хай не злопамятны. У нас просто хорошая память.

«За всё, что делает шаман, он должен платить. Чем больше делаешь — тем больше плата» – так говорил мой учитель. Но верно и другое: шаман не оставляет неоплаченных долгов.

Я заплачу. Я знаю цену.

Магия течёт по ржавым трубам. Духи рождаются из боли сломанных механизмов. Ржавое железо помнит всё. Я, Кремень, могу это чувствовать.

Мусорный тролль, отребье земской промзоны. Шаман бомжей. Полукровка.

Да, обычно ологи не бывают полукровками. Наши размеры защищают нас от контактов с чужаками. В школах учат, что мы вместе со снагами, уруками и гоблинами относимся к единой оркоидной расе. Я ходил в ту школу, учился – и до сих пор помню слова из учебника. «Одним из признаков расы является возможность порождать сходное и плодовитое потомство»… Ну-ну… представьте себе олога и гоблиншу в одной постели… хотя нет – лучше не представляйте, однако. Тут как в старом тупом анекдоте, который я когда-то слышал от одного алкаша из снага-хай: «Он кончит – она лопнет».

Но… всякое бывает в жизни. Когда-то один безбашенный урук смог охмурить синекожую девушку – маленькую и хрупкую по меркам олог-хай… И родился я.

Иногда я представляю себе своих родителей – и ржу. Наверняка мой отец бегал по постели с радостными криками: «Неужели это всё моё?!» Грех смеяться над этим – но я смеюсь. Всё-таки ни мать, ни отца я не знал толком. Она залетела, он улетел на байке вдаль – и я даже не знаю, кем он был и как его звали. И жив ли он ещё? Урук-хай ведь живут ярко, красочно – но не слишком долго, если не успели повзрослеть и остепениться. А кто свяжется с троллихой, кроме урука-подростка?

Мама же… её забрал очередной прорыв Васюганской Хтони. Не повезло: большая часть мужчин клана была на службе, строила очередной мост. Чудовищ встретили старики, женщины и подростки. Когда они поняли, что не справляются – те, кто ещё мог сражаться, пошли на прорыв к сервитуту, прикрывая собой детей. Те, кто не мог – остались тормозить выброс собой. Дубины и сила против хтонических тварей. Среди оставшихся была моя мама.

Я даже не помню, как она выглядела. В глубине души всплывает иногда что-то большое, тёплое… уютное и вкусно пахнущее, прижмёшься – и ничего не страшно, и не надо плакать… Стыдно признаться, но это всё, что я о ней помню.

Мне ведь было всего три года. Тогда меня звали Полынок. Есть, однако, такая травка, на солончаках растёт. Похожа на полынь, но не полынь. Чем отличается – стыдно для шамана, но не скажу. Нет тут поблизости солончаков. И травки той я никогда не видел. Мама назвала. Ей виднее.

И я никогда не позову её, чтобы спросить. Не надо. Пусть ей спокойно будет.

Полынок – имя ребёнка. Кремень – имя шамана. Я получил его от наставника. Травка растёт. Кремень чиркает по железу и искрит.

Глава 1

«Каждый мастер начинал с того, что не умел держать инструмент. Каждый ученик в итоге держал его лучше мастера»

Книга «О ремесле», найденная Михаилом Титовым в одной из библиотек земской управы.

Вечером ко мне пришёл Тягун. Он самый старый из нас. Когда мы были лесными троллями, его звали по-другому. Потом он был вождём-бригадиром. Сейчас – на пенсии… однако, какая пенсия для олог-хай из промзоны земщины? Дома он сидит, жалуется на здоровье, на чём лес стоит клянёт молодёжь, которая приносит ему в бытовку солонину, крупу и чай. Но когда рук не хватает – Тягун снова встаёт на разгрузку. Охает, ахает, задыхается – но тащит. Потому и Тягун.

— Кремень… там это… автопогрузчик сдох, – отдуваясь после котелка выпитого чая, сказал он мне. – Второй за неделю, чтоб его кверху и книзу! Хозяин злой — говорит, штрафовать будет, если не починим. А нас сейчас штрафовать нельзя. Нам щенков в школу собирать!

Пожимаю плечами:

—Тягун, я-то что сделаю, однако? Я шаман. Шаман! С духами говорю! Я гайки от шайбы не отличу, не починю ничего! Это тебе к гоблинам надо. Дюшу попроси. Он хоть мелкий и носатый – но руки золотые. Механик! Гайки крутить – не в бубен бить. Разберётся!

—Просил! —ответил Тягун. — Как раз того Дюшу. Говорит, движок целый вроде. Но не заводится. Духи, говорит, не пускают! Сделай что-нибудь, а?

—Духи?! Это тебе Дюша сказал?!

— Ну… — Тягун, как велит его прозвище, тянет. Кажется, до него дошло. — Но ведь не чинится же!

— Тягун, у гобла один шаман. Кочедык. И он мне ничего не говорил. Цену тебе тот Дюша набивает. Или вообще всё сломано так, что не починишь – а Дюша тебя боится и признаваться, однако, не хочет.

— Ну… думал я о таком… Но сам знаешь, не всё механики могут.

Я вздыхаю. Я не механик. Любой мелкий и носатый гоблин меня обойдёт как стоячего, если речь зашла о моторах, шестернях и тягах. Но иногда бывает так, что техника ломается не от износа.

«Духи рождаются из боли сломанных механизмов». Так учил меня Кочедык. Бывает, что новорождённый дух из озорства портит мотор. Или уже старый дух вселяется в технику – и ему скучно работать, хочется поспать. Или живой чем-то обидел духа – и он от гнева не даёт запустить мотор.

Вздыхаю. Беру малый бубен в потёртом чехле из кожи – и посох. Посох у меня один – кривая берёзка, выросшая и засохшая на перекрёстке двух дорог. В развилку двух ветвей у верхушки я вставил когда-то полированную стальную шестерню. Сам её два дня натирал песком. Хладное железо – зеркало для духов. Блестит, далеко видно. Посохом я зову их на разговор. Бубном – я говорю с ними. А камни с дырочками, которые я повесил на обрубки нижних ветвей – вроде бы и не нужны, для красоты вешал… но я знаю, что так правильно. И Кочедык никогда слова против не сказал.

– Тягун… Ты знаешь, что дальше? – спрашиваю я старика. – Плата будет. С бригады.

– Да, – кряхтит старик. – Я помню.

«Чем больше делаешь, тем больше плата». Я не знаю, чем именно заплатят мои сородичи. Если договорюсь с духом мирно – может, и ничем. Если придётся изгонять…

«В старину могли заплатить кровью. Своего или чужака».

Надеюсь, до этого не дойдёт. Или… кровь будет пролита из жил чужого. Нас мало на этой промзоне. Но если будет нужно – заплачу. Когда я стал Кремнем – я выдернул костыль из шпалы и на холодную расклепал его в клинок и заточил до сияния. Если будет нужно – чужак умрёт, окропив землю кровью из перерезанных жил.

В ангаре, где ночует «железный конь», пахнет смазкой, железной пылью и соляркой. Это правильный запах. Духи ржавого железа без гнева уходят, если замочить деталь в соляровом масле. Почему-то оно им нравится больше уксуса или лимонной кислоты, которые тоже очищают детали.

– Кремень-ять, я всё проверил-врот! – Водитель погрузчика Пах, молодой снага с вечно масляными руками, кланяется мне. – Аккумулятор-нах на полной зарядке, коробка смазана-ля. Жидкость в гидросистеме есть, давление-врот в норме.

– Дюша что говорит? – спрашиваю я.

– Да то и говорит-нах! – Пах всплёскивает руками. – Всё в норме… но не заводится. Словно… не хочет-ля!

Спрашивать, куда делся сам Дюша, я не хочу. Понятно, однако, что у гоблина-механика куча дел. Да и… боится он меня. После того раза, когда поднял и завёл мёртвый кран – чего делать точно не стоило. Вот и предпочитает передавать слова через чужие губы. И правильно делает. Опасно, однако.

Я обхожу погрузчик по часовой стрелке. Не так уж важно, как начинать – но я так привык. Провожу рукой по ржавому капоту, прижимаюсь лбом к холодному металлу. Да, это моя работа. Дух здесь. Слабый, сонный – но очень обиженный. Пора работать.

Тихий скрежет на грани слуха: «Устал… не хочу… зачем? Никто спасибо не скажет… Тягай, тягай… а колёса мыть? а масло свежее? а как я тут мёрзну ночами — кто думает? Зачем? Зачем?»

Я останавливаюсь.

– Дух живой, – говорю я. – Но ты его обидел. Он устал. Никто не благодарит. Ночью холодно. Колёса не мыты.

Пах ощутимо сереет лицом:

– Ну… Мы ж не звери! – бормочет он. – Я масло менял по регламенту. И колёса мыл… ну, раз в месяц…

Собравшись с духом, он выкрикивает:

– И масло-нах я за свой счёт брал! Хозяин не покупал! Я, я, Пах платил!

Не произнося ни слова, я ухмыляюсь. Пах сам не понимает – но именно он сейчас взял плату на себя. Бригада троллей-грузчиков теперь ни при чём. Платить за обиду духа будет теперь этот снага. И ему очень повезло, что плата будет умеренной. Я чувствую: дух благодарен водителю.

– Духу этого мало! – говорю я. – Ещё, однако, нужно, чтоб его уважали. Как старшего рабочего!

Я бью в бубен. Шаг, удар, шаг, удар… Ритм усложняется, превращается в танец. Я развлекаю духов, плачу им за помощь тем, что развеиваю их вечную скуку. Но это лишь малая плата. Духи слабые, капризные – да только никогда не лгут. И помогут, если их правильно попросить – и выслушать.

Шаг, удар, шаг, удар… Пора говорить.

– Эй, ты, железная душа! – проговариваю я, обходя погрузчик. – Проснись и слушай. С тобой, однако, говорят!

Шаг, удар, шаг, удар…

– Я Кремень, я шаман троллей. Я пришёл к тебе. Пришёл не ругать. Пришёл слушать. Говори, железо!

Я слышу, как отзывается дух. Слабый скрежет – точно электромотор крутится вхолостую на последних каплях заряда:

«Чего тебе, шаман? Устал… хочу спать… не хочу говорить…»

Опускаюсь на корточки около переднего колеса, прислонившись спиной к погрузчику. Бубен уже не гремит – рокочет.

– Знаю тебя. Много лет ты работал. Таскал тяжёлое, – между ударами бубна говорю я. – Ты делал всё, как надо. Никогда не подвёл. Никогда не обидел живых. Они забыли сказать спасибо. Глупые. Скажу я – спасибо тебе, железо! Спасибо, железный друг!

Встаю, отложив бубен. Из кармана спецовки достаю маслёнку с особым маслом. Осторожно капаю на шарнир рулевой колонки – дурак Пах, никогда не смазывал. Думает, если не скрипит – смазки не надо.

Снова подхватываю бубен. Удар, шаг, удар, шаг…

– Это тебе, стальной брат. Не за работу – в подарок. Живые благодарят тебя. Ты заслужил. Отдохни, железо.

Я чувствую, как напряжение в металле уходит. Как будто механизм выдохнул и расслабился.

Киваю Паху, не говоря ни слова. Тот нажимает на кнопку – и мотор погрузчика коротко взрыкивает. По моему взмаху Пах глушит двигаетель.

— Что ты сделал?! — шёпотом произносит он.

Я ухмыляюсь:

— Поблагодарил. И попросил.

Тягун протягивает свёрток:

— Тут, это… — запинаясь, произносит он. — Тушёнка, три банки. И бутылка. Я с бригады собрал.

Молча забираю подношение. Я не жадный – но так надо. Если шаман не берёт платы – или он не настоящий шаман и ничего не сделал… или плату возьмёт сам мир. Без спроса. И что угодно. А так – вышло замечательно. Дух перестал мешать сам.

— Спасибо, — говорю в ответ. — Передай нашим: дух в погрузчике будет работать. Но раз в месяц надо мазать свежим маслом. И каждый день – загонять в тёплый ангар. И мыть колёса, однако. Хотя бы раз в неделю. Иначе опять обидится – и даже я ничего не сделаю.

Тягун кивает. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что погрузчик спит, он уходит, заметно припадая на левую ногу. Тот прорыв, где погибла моя мама, подкосил и его. Пусть даже имя Тягун он заслужил позже.

В ангаре я остаюсь один. Достаю из свёртка бутылку, смотрю на мутную жидкость внутри – но не пью. Мне рано. Если Кочедык ещё не спит – мы разопьём это бырло вдвоём. Много ли ему надо, древнему мелкому гоблину? Но – я один никогда не пью. Нельзя. Это у людей или гобла шаманы иногда говорят с духами, наевшись мухоморов, нанюхавшись всякой дряни или обкурившись. Мы – олог-хай. Нам нельзя. Камлать – отдельно, пить – отдельно. Кто берега путает, тот сам не живёт – и своих губит.

Сую бутылку в карман спецовки и напоследок провожу рукой по капоту погрузчика:

– Отдыхай, стальной брат. Отдыхай, старое железо. Завтра будет работа. Сейчас – время спать. Спокойной ночи тебе!

Двигатель обесточен, но я чувствую вибрацию… и едва слышный рык: «Спасибо тебе, шаман!»

Захлопываю дверь ангара и ухожу на окраину промзоны, где в обломках старой гнилой бытовки живёт мой наставник – старый гоблин Кочедык.

Мы познакомились, когда я был ещё подростком. Сколько лет? А нам, лесным ологам, кто-нибудь метрики выписывает? Я и сам не скажу, сколько мне лет. А тогда – набрали денег на форму и учебники, пошёл в земскую школу. Со слов Тягуна записали какую-то цифру. Кому она нужна

Совсем мелкий был. Ростом… не намного ниже, чем сейчас. Я полукровка – быстро вырос, но настоящим троллем не стану, всегда буду мельче. Но тогда был мелким, тощим. Руки-ноги длинные, не знал, куда их деть.

Меня, как и многих других детей, воспитывала община. Дорого нам тот прорыв обошёлся, никогда не оправимся. Много мужчин из общины ушло, потеряв семьи.

Когда было свободное время, я сидел обычно на свалке. Есть такая до сих пор за нашей промзоной. Там валят то, что чинить нельзя – бессмысленно, ничего не осталось. Людей никогда там не видел. Только ржавые трубы, гнилые и промасленные тряпки, битое стекло. Только бродячие собаки – и гоблины. Тут ничего не скажешь – они молодцы, выживать умеют. Тех собак ели, металлолом собирали, что-то мастерили. И я, тролль.

Я любил смотреть на ржавые обломки. Представлял, что это была за машина или станок раньше. Из осколков пытался складывать листы стекла. Уже тогда я, наверно, слышал духов ржавых механизмов – не знаю, не помню. Одноклассники-орки надо мной смеялись: «Ты что, шаманом решил стать?» А что делать – я действительно тогда уже что-то слышал.

Тихий я был, слабый. Драться не любил, говорить с разумными не любил. Один сидел, на ржавчину глядел. Шаман? Может, и хотел стать. Да только не знал ничего. Не было у нас шаманов уже два поколения. Я – первый, хоть и неправильный. Только легенды были – о тех, кто с духами говорит, кто предков зовёт на помощь, кого слушают невидимые.

Однажды я зашёл на свалку дальше, чем всегда. Хотел побольше металлолома найти. Гоблины не возражали. Они ушлые, но тощие и маленькие, балку или станину не донесут до скупки чермета. Принесёшь им – дадут денег или еды. Гнильё их мы не едим – но они крупой платили или кубиками бульонными. «Ферментированное мясо», ишь ты… Гнильё – оно и в Авалоне гнильё… А меня община растила, я сирота. Не впроголодь жил – но каждый должен приносить пользу. Можешь заработать – заработай.

И за очередным холмом из мусора я услышал ритм.

Знаете, как пульсирует мир? Не знаете конечно. Откуда вам? Но он – пульсировал. Умное слово, да. Я его знаю. Олог-хай в голову не только едят.

Я пошёл на звук. Пробрался через завалы хлама, вскарабкался на обломки древнего (ещё бензинового!) грузовика – и я увидел его.

Гоблин. Я не сразу понял: это вообще что? На вид – так куча старого тряпья, однако. На живое вообще не похоже. Слишком мелкий даже для гоблина – около метра ростом, сгорбленный – как будто кто-то придавил его сверху и отбросил в сторону, оставив сохнуть на мусорной куче. Но он сидел в центре круга, выложенного из стеклянных осколков, ржавых шестерёнок и обгорелых костей (собачьих, вроде – но не поручусь; не только собак гоблины едят).

А перед ним лежала куча мёртвого металла. Старые рельсы, ржавые трубы, искорёженные и криво сломанные прутки арматуры. И он говорил с металлом.

Я бью в бубен. Я танцую перед духами. Он делал не так. Он… работал руками. Длинные пальцы, как два серых паука, плясали между обломками. Что-то плели из кусков проволоки, завязывали узлы, перебирали ржавые гайки, касались арматуры. И он… шипел. «Кххх-шшш-кххх…»

И металл под его руками начинал дышать.

Я думал, что мне кажется. Но ржавая арматурина вдруг выпрямилась. Со старого якоря для электромотора сошла ржавчина. Рельсы засветились – тускло, но тепло, точно солнце из-за тучи. Я чувствовал: вокруг гоблина собирались духи. Древние, усталые, невидимые. Но я их ощущал. Они его слушали.

Потом старый гоблин замолчал. Металл замер, перестав светиться. А затем…

Я ни до, ни после такого не видел. И сам не умею.

Металл, который десятки лет лежал мёртвым… заговорил. Он издал звук. Гулкий, чистый, как будто пробил колокол. И из него начала капать вода – чистейшая, будто из лесного родника.

Гоблин достал сосуд из половинки гильзы от старой пушки времён Великой войны. Собрал в неё воду, капающую из мёртвого железа. И только после этого поднял голову и глянул на меня.

До сих пор помню его глаза – жёлтые, мутные, один косит, второй вечно прищурен, только еле-еле зрачок виден между двух опухших век.

– Ты слышал? – его голос был скрипучим, точно несмазанный шарнир.

Я замер. Я никогда такого не видел и даже не слышал о таком. Понял только, что это настоящий шаман.

Тем временем старый гоблин встал с кучи мусора и подошёл ко мне. Я почти вдвое был его выше – но чувствовал, что, если он захочет, я стану очередной кучей костей перед ним.

– Сорок лет железо заклинаю, – сказал он мне, понизив голос почти до шёпота. – А, может, и больше. Оно меня не боится. Но я никогда не встречал кого-то не из моего народа, умеющего слушать железо. Говорят, кхазады иногда могут. Но ты ведь лесной тролль. Даже не горный. Ты стоял с разинутым ртом и слушал, как говорит металл. Таких, как ты, не бывает, знаешь?!

Я попытался выдавить: «Ничего не слышал…» – но не смог. Я глядел в жёлтые глаза гоблина и видел, что он может сделать со мной всё, что захочет. И никто с него не спросит. Но, что важнее – я видел в нём родню. Старшего, наставника. Того, кто знает, что я чувствую, когда сижу над кучей ржавчины. Кто может дать мне силу. Я хотел спросить «Ты научишь меня?» Но было страшно. До жути страшно. Никогда я так не боялся, как в тот день. Если откажет – как быть мне?!

Гоблин взглянул мне в глаза и усмехнулся.

– Железо, покажи мальчику! – Он взял в руки арматурный прут, положив на неё длиннопалую и сморщенную ладонь. – Давай. Как ты умеешь. Как ты можешь. Как ты хочешь.

И через секунду на конце ржавого прута сверкал чистейшим полированным металлом стальной цветок. Кувшинка. Как те, что в пруду-охладителе возле химфабрики растут.

– Тебе, — Старый гоблин легко отломил конец прута, вручив мне кувшинку. Такое ощущение, что металл просто разошёлся там, где он касался арматуры. — Бери, пусть будет у тебя. Сам любуйся или подари кому. А сюда больше пока не ходи – опасно. Духи могут разозлиться… Меня разумные называют Кочедык. Я шаман. И ты шаман. Если смелый, если готов платить, приходи на окраину свалки, я тебя найду. И научу чему положено.

Я взял цветок. И я понял, чего хочу. Проклятие, безумие, шаманство – я буду учиться у старика.

И через два дня, всё хорошенько обдумав, я пришёл на окраину, где у костра из мазутных тряпок сидел и грел руки Кочедык. И тогда я сказал:

— Я готов учиться. И я готов платить.

— Готов? — задумчиво протянул Кочедык, шевеля своими безумно длинными пальцами. — Хорошо. Тогда первый урок. Найди своему наставнику пожрать, а? Ни одной крысы сегодня не попалось, прикинь, а?! Это твоя первая плата.

Только в этот момент я заметил, что старик-гоблин за всё время разговора не харкнул, не пукнул, не плюнул – и вообще, если бы не «пожрать» и «прикинь», его можно было бы брать в нашу муниципальную школу учителем словесности.

Я достал из-за пазухи узелок. Знал, что этим дело кончится. Я помогал на общинной кухне после уроков – и намешал немного теста. Получились даже не лепёшки, а сухари. Я-то грызть могу. Мне даже вкусно. Но старому гоблину как?

Но Кочедык взял сухарь из моих рук и, откусив половину. проговорил неразборчиво:

— Твёрдый. Но честный. Как ты сам.

Вот так я и стал учеником шамана.

Глава 2

бубном о термометр

ударял шаман

так и появился

росгидрометцентр

Бытовка Кочедыка сейчас стояла на самом краю промзоны. Дальше начиналась уже свалка – а она, вроде как, считалась отдельно. Полигон промышленных отходов, однако, вроде так правильно говорить?

Сейчас – это потому, что старому гоблину на месте не сиделось. За то время, что я наставника знаю, он уже раз двадцать заставлял меня таскать его жильё с места на место. Духи ему, вроде как, говорят, где жить надо. Ну-ну… Я – тоже шаман, однако, но мне они такого никогда не говорили. Чудит старый. Пользуется, что я хоть и полукровка, но тролль – и могу его развалюху даже один перетащить куда надо. Ну да и ладно. Что мне, трудно?

Бытовка его – так, хлам. Вагончик, чудом держащийся на стальном каркасе и с насмерть прогнившими стенами. Потолок держится – и хорошо. Когда на голову льёт – будь ты хоть три раза шаман, это неприятно.

Я открыл рассохшуюся дверь и вошёл внутрь. Как обычно, у Кочедыка пахло дымом, гнилью – и чем-то неприятно-сладким. Гобло, однако – хоть что ты делай, от гнили и разложения никуда не денешься. Да и курит Кочедык как старый паровоз. И не всегда табак. Камлать – отдельно, бухать и курить – отдельно. Да только не всегда у шамана есть дела. Скучает опять.

Электричества опять не было. Когда Кочедык сидит долго на одном месте, соплеменники успевают ему кинуть кабель. Но пока не успели – так что пока только лампа с керосином. В её жёлтом свете я вижу сгорбленную спину наставника, заплаты на его балахоне и дрожащие пальцы, которыми Кочедык вдевал нитку в ушко здоровенной иголки.

— Ты пришёл, — Как обычно, голос Кочедыка проскрипел, как несмазанная дверь. Он сам ко мне не обернулся. Незачем. — Чуешь? Духи железа сегодня беспокойные. Что-то ты натворил, ученик.

— Мастер… Ну, всё, как ты учил!

— Учил, да… — Старый гоблин крякнул, закончил с иголкой и только тогда поднял голову. Как обычно, один глаз смотрел на меня, второй – куда-то мимо в угол, где лежали охапки старого хлама. — Который год уже удивляюсь. Нет у меня учеников среди наших. А вот лесной олог продолжит моё дело… Принёс? Доставай!

Я выставляю консервы и бутылку бырла на старый верстак, который служит столом моему учителю. Старый гоблин хмыкнул и достал откуда-то из угла две ёмкости – небольшую кружку для себя и поллитровую банку мне. Сноровисто, не пролив ни капли, разлил жидкость из бутылки.

— Ну… — вместо тоста сказал Кочедык.

Мы в пару глотков опустошили ёмкости.

Выдохнув и закусив куском непонятно чего (в гостях у Кочедыка я только пью – ещё не хватало закусывать гоблинской жрачкой, однако!), Кочедык спросил меня:

— Что ты сегодня сделал неправильно?

— Да, вроде, ничего… — почесав в затылке, ответил я.

— Кремень… Я разве затем потратил годы на твоё учение?! Подумай ещё раз!

— Я показал погрузчику свою силу…

— Ерунда. Ты свою силу показываешь каждый день. Ещё раз – в чём ты не прав был сегодня?

— Я говорил с духом погрузчика. Я обещал ему уход. Но таких духов в машинах — у нас полная промзона!

— Вот! — Кочедык поднимает палец вверх. — Даже если ты порвёшься на сотню маленьких Кремней, ты не сможешь обслужить все станки и механизмы. Но из-за тебя духи знают, что можно требовать и бастовать.

Кочедык почёсывает морщинистую серо-зелёную щёку, всю в мелких рубцах и пятнах. Часть из них – ожоги от алхимических смесей, часть – укусы от духов металла. Там, где нет шрамов, кожа на лице старого гоблина похожа на замшу – вытертая и матовая.

— Ошибка, но не слишком большая, — продолжает он, шмыгнув крючковатым (и, как я вижу, не раз ломанным и со шрамом на кончике от удара чьего-то клинка: бурная молодость была у моего наставника!) носом. — Но долги копятся. Сегодня ты для троллей… наверно, правильно сделал. Я бы для своих так же камлал. Но завтра тебе надо говорить со всей промзоной. Объяснять всем духам, почему ты уважил того, кто сидит в погрузчике, а не всех их вместе.

Хмыкаю и пожимаю плечами:

— Ну, поговорю… По второй?

Кочедык кивает и достаёт откуда-то из-под верстака вторую бутылку. Ну да, такова наша природа: чтобы у орка – хоть гоблина, хоть снаги, хоть урука или олога не было – такого не случается. Бырло мы даже посреди Антарктиды найдём, однако.

Гоблин почёсывает щёку со старым клеймом на правой щеке. Три линии, идущие рядом друг с другом. Кочедык рассказывал: когда-то он сам нанёс эти шрамы себе, почувствовав в себе силу и в первый раз заплатив кровью за помощь. Духи умирающего огня помогли молодому шаману. С тех пор узор иногда светится в темноте — оранжевым, как уголёк в золе. Что-то вроде урукских татау, оставляемых Резчиками – только сделано самому себе. Ну да, не зря говорят, что Резчики происходят от шаманов.

На пальцах, однако – ни одного кольца или перстня с камнями-амулетами. Многие носят, сам видел – и полноценные маги, и пустоцветы, и даже наши, шаманы. Но Кочедыку не надо. Ничего, кроме пары полос из синей изоленты – порезался на прошлой неделе, когда ржавые обломки поднимал, порезы ещё не зажили.

— Я одну вещь слышал… — прокашлявшись, говорит Кочедык, качнув рваными ушами. То ли дрался в молодости, то ли духи покусали. Левое у него, так скажу, вперёд заломлено. Смешно: точно у старого драчливого кота. — Чужаки у нас на промзоне появились. Помещения берут. Золотом платят, не торгуясь.

— Кто, люди? — интересуюсь я.

Что разные бандиты из людей вечно к нам лезут – то давно не секрет. Химкомбинат, завод алюминиевых профилей, вторичная переработка аккумуляторов, чуть дальше – мукомольная фабрика, завод вторичного белка, мясокомбинат, большая кхазадская пивоварня… да хоть та же свалка чермета на окраине – это всё вкусно. Много чего там можно сделать, если знать подход. Большие деньги крутятся, однако. Милиция особо наглых ловит и сажает, но те, кто не борзеют – те живут привольно. Только недолго. Не удивлюсь, если Дюша и Кочедык закусываю бырло ферментированным мясом очередного неудачника Мы, ологи, разумных не едим… обычно. С голодухи – чего не бывает?

— Не… — тянет Кочедык. — Ты смеяться будешь – эльфы.

— И впрямь смешно, — соглашаюсь я. — Ты ещё скажи, что это авалонские эльдар, а не наши лаэгрим.

— Лаэгрим, уманиар… какая разница? — неожиданно вспыхивает гоблин. — Эльфы! Но… — Тут он ненадолго замолкает и сам себя задумчиво теребит за нос. — Какие-то неправильные. Людские. Квэнди и так… не то, чего б хотелось… а тут ещё и люди.

— Люди — говно на блюде, — согласно киваю. Эту поговорку всех российских нечеловеческих рас я знаю, и полностью с ней согласен. С людьми в земщине только снага-хай и кхазады более-менее нормально уживаются.

Однако, Кочедык опять меня поражает. Точно знаю, не ходил он в школу и потом нигде не учился. Когда он молодым был – мы, российские нелюди, были наособицу, никому до нас дела не было. Но откуда-то старый гоблин знает додревнее самоназвание эльфов. «Квэнди», «говорящие»… ха, сейчас даже лаэгрим это слово забыли!

— Главный у них… совсем странный, — старый гоблин жмёт узкими плечами. — Прикинь, называется Гилмегиль!

Не выдержав, я хохочу. Гилмегиль, «Звёздный меч», однако! Даже у чистокровных эльфов таких пафосных имён не бывает! Точно, полукровка с претензиями!

— Собрались раз эльфы, — выдохнув, начинаю я анекдот. — Старший говорит: «Gerib edain im men? Нет? Ну, тогда не выпендриваемся и говорим по-русски!»

(«Gerib edain im men?» — «Людей среди нас нет?» Спонсор фразы — Аринвэнде, толкинистка со стажем «столько не живут». — прим. автора)

— Смешно, — без улыбки кивает мне Кочедык. Как обычно, его жёлтые глаза мутновато косят, точно он смотрит куда угодно, но не на собеседника. Это при том, что я точно знаю: зрение у старика до сих пор отличное. Получше моего, однако. — Да только как бы плакать потом не пришлось. Не знаю, кто они и откуда — но Сивый с ними считается. И дела ведёт. Ты… завтра подумай, поспрашивай. И с духами поговори, да?

Сивый, главарь снага-хай на нашей территории? Однако, это стоит запомнить.

Тем временем Кочедык разливает по последней.

— Всё, Кремень, на сегодня хватит. Иди к себе спать. И я отдохну и подумаю… Но всё-таки – с духами завтра поговори. Неладное что-то творится на нашей промзоне. Меня духи боятся, тебя любят. Поговори, ученик, хуже не будет. И живых слушай. Тоже полезно. Бывай!

Кочедык отворачивается и с кряхтением ползёт на кучу тряпья, заменяющего ему постель. Напоследок он заворачивается в свой балахон – сшитый из старой мешковины, когда-то серой, а сейчас цвета грязи и ржавчины. Каждая заплатка на одеянии выпирает: вот эта из термоткани, пришитая жилами хтонического червя, вон та – из синтетики, наскоро присобачена распущенной на полоски оболочкой силового кабеля. Мусорный шаман. Как и я сам.

— Спокойной ночи, учитель! — говорю я, не надеясь на ответ.

Кланяюсь напоследок и убредаю домой.

В голове слегка шумит от выпитого. Человек бы сдох от того, что мы пьём. Нам нормально. С утра будет плохо — но когда оно будет, то утро? А пока… дойти до бытовки и спать…

Глава 3

«Духи – они такие, всегда помнят то, что живые забыть хотели. Это не месть, однако. Это такая бухгалтерия»

Когда я проснулся, за окном было уже вовсю светло. Ох… Как обычно, однако: пьёшь с Кочедыком – утро позднее будет. Я лесной олог, он гоблин, я молодой, он старый – и почему с утра мне паршиво, а ему нормально? Сто раз уж зарок давал: никакого бырла! И ведь иногда и не надо: часто мы с Кочедыком сидим, чай на травках пьём… ой, голова моя… у него и травки часто такие… особенные!

Никогда не угадаешь заранее. Сто раз бывало: сядем вечерком, два-три котелка чая на двоих уговорим – и утром я бодрый, и Кочедык как огурчик. Ага, зелёный и пупырчатый, он всегда такой, и с похмелья тоже. Даже что серьёзное обсуждаем – всё равно утром голова не болит. А бывает – как сегодня. Ничего вчера и не было серьёзного, но у меня утром не голова, а ещё один бубен – и не я в него стучу, духи стучат колотушкой… меня на разговор зовут… ой, чтоб им всем!

Ничего серьёзного, однако? Хм… Что-то такое вчера гоблин сказал. Забывать не надо… С духами поговорить, покамлать для всей промзоны… ну, это я сделаю… А ещё-то что?

Сивый… Точно! К нему заезжие подходили! Эльфы, чтоб их. Или… или не эльфы – если Кочедыку верить, а он зря рот не открывает. Эльфы, да неправильные. Людские какие-то… понять бы ещё, как это.

Это не секрет: нравятся людям эльфы. У эльфиек сиськи и задница, и талия. И мужики-эльфы всегда молодые и красивые, а если и старые – всё равно серьёзные да красивые. У нас в русских землях не Авалон, это там все люди вприсядку др… дрыгаются, хотят на хозяев-эльдар похожими быть. У нас тут хозяева не эльфы, люди… да такие, что ни один шаман или резчик спорить, однако, не станет. Но желающие быть похожими на эльфов есть, есть, как не быть? Как их там – эльфиниты, что ли, называют? Не на всю голову психи вроде Скоморохов или Зоотерики – но и такие водятся…

Обидно, однако! Чего эльфам-то подражают? Мы, орки, чем хуже? Ологи сильные, уруки храбрые… гоблины вонючие… ой, вот уже и не обидно стало, пожалуй что!

Кремень – а ты сам что за зверь? По маме олог, по отцу урук, по науке – гоблин… ещё снажью бабу себе заведи да пару выводков с ней наплоди – будет тебе вся оркоидная раса в одной бытовке!..

Если я сам над собой ржу и сам с собой разговариваю – хреново мне, однако. Я так прикалывался, пока по мешочкам в кладовке шарил, сбор составлял да котелок над горелкой ставил. Хорошо ещё, что за водой ходить не надо: тролли умные, я себе столитровую бочку ещё когда в бытовке поставил, а воды в неё натаскал и вовсе позавчера. Так-то даже помыться хватит… но потом это. Люблю чистым быть, но не сейчас. В субботу воды нагрею, патлы свои расчешу, заплету, как полагается, вымоюсь – и хорошо будет. И постираюсь, и трусы с майкой свежие надену. Вон они, в сундуке у постели лежат.

Но не сейчас. Сегодня работать надо. А о бабах, хоть о снажьих, хоть о человечьих, потом подумаю. Жены нет и не будет – я в Нахаловку хожу. Там всех принимают. Меня тоже… есть там одна…

Так, собрался, Кремень! Не до баб сейчас!

Допиваю чай, споласкиваю котелок и иду готовиться. Беру посох, беру большой бубен. Малого не хватит, мне тут по-настоящему надо. И колотушка нужна особая… куда я её дел-то?

Обычно я по бубну стучу просто деревяшкой. Много их у меня, ломаются часто. Сила-то оложья. Я новую делаю из реек от ящиков – а такого добра на промзоне много. Стараюсь взять с историей. Лучшие – из тех ящиков, в которых списанные аккумуляторы на переработку привозят: детали-то со старых машин, а где они ездили, чего возили, кого сбили или спасли, вовремя до больницы доставив – то никто не угадает. Нас с Кочедыком на аккумуляторном знают, охрана разрешает брать, сколько надо. Мы не жадничаем, берём только что надо. На растопку и вовсе не берём: надо костерок развести для камлания – на свалке ищем, надо печку зимой топить – уголь или брикеты покупаем. Дешевле и лучше выходит.

Но вот настоящая колотушка – она у меня одна. Особая. Из берцовой кости разумного.

Не буду говорить, кто то был и за что я его упокоил. Даже наедине с собой – не надо вспоминать. Всякие в мире водятся. Слово не воробей, да – но и мысль не мышь. Могут поймать, могут услышать. Одно даже самому себе скажу – заслужил он, без него на Тверди лучше. Кровью я духам платил, мясом не интересовался (и у наставника не спрошу!), а вот кость себе забрал. Надо так. Хорошая колотушка из неё вышла, громкая, вся промзона слышит.

Я выхожу на центральную площадку – пустырь перед старым цехом. Когда-то тут стоял огромный экскаватор. Он рыл котлованы для первых зданий много лет назад. Потом он сломался, хозяева решили оставить его тут как памятник. Но вот пару лет назад всё-таки собрались, разобрали и увезли. Слышал я, что в музей. Если так – хорошо, однако. Правильное место для старого духа ржавого железа.

Мне другое важнее: теперь здесь, на поросшем через трещины травой бетоне – лучшее место. Отсюда меня далеко слышно. Вся промзона слышит и видит: и с погрузочной рампы, и с кранов, и с крыш цехов, и из бытовок. Лучшее место, чтобы звать духов. Отсюда звук дальше всего разносится.

И время правильное. Полдень, солнце высоко стоит, но тут место всегда в тени. Трубы, корпуса заводов, кран-балки. Правильный свет – серый, как ржавчина. Самое то для меня.

Я выхожу на площадку. На поясе у меня – большой бубен, в руке – посох с шестернёй из хладного железа, а за голенищем берца – та самая правильная колотушка. Не тороплюсь. Обхожу площадку, слушая воздух, слушая запахи, готовясь. Потом останавливаюсь и втыкаю острие берёзового посоха в трещину в бетоне – пробую.

— Здесь. Точно здесь, — говорю я, ощутив отклик. — Я помню, земля помнит, стены помнят. Как шла работа сорок лет. Как стоял экскаватор. Как в одну ночь его не стало. Как ещё двадцать лет его железное тело ржавело тут… Эй, ржавое железо! Я пришёл! Я, Кремень, шаман троллей! Я пришёл, слушай меня!

Посох остаётся торчать в трещине между бетонных плит. Из-за пазухи сам собой вылетает мешочек, полный свежей стальной стружки. Я вываливаю её себе на ладонь и в танце разбрасываю вокруг себя – это плата, так зову старых духов. Не всё им жить в ржавчине, блестящее железо зовёт их к себе.

Срываю бубен с ремня, выхватываю колотушку и начинаю кружить, притоптывая – сначала медленно, потом всё быстрее. Первый удар – гулкий, низкий, как вздох уставшего металла. Второй – как звон исправной колёсной пары на железной дороге под молоточком обходчика. Потом – равномерно: эй-я, эй-я, эй-я… Шаг, удар, шаг, удар, шаг, удар… Пора говорить.

Останавливаю танец, кланяюсь на восемь сторон:

— Вы, духи ржавого железа, духи ржавого металла, духи навеки остывших труб! Вы знаете меня! Вы пробовали мою кровь! Я – тот, кого живые зовут Кремнем, я шаман троллей промзоны! Всех вас зову на разговор! Зову не за плату, ничего не прошу взамен! Зову, чтобы услышать вас! Говори, железо, говори, сталь, говори, медь, аллюминий и бронза! Не молчи, чугун!

Удар, шаг. Удар, шаг. Снова начинаю танец. Ритм нарастает. Мне тяжело – я, как большой зверь в силках, прыгаю и шагаю из стороны в сторону. Но под моими ногами начинает звучать бетон – и я чувствую, как десятки духов просыпаются и идут ко мне со всей промзоны. Духи мёртвого железа… и духи мёртвых рабочих. Станок, сгоревший в коротком замыкании. Токарь, истекший кровью из оторванной кисти руки. Кран, порванный изнутри лопнувшей лебёдкой. Крановщик, раздавленный в кабине, когда рухнула конструкция.

Все они, сотни и тысячи невидимых, но ощутимых – слетаются ко мне со всей промзоны. От ангаров, от труб, от цехов, от свалки. Лёгкое дрожание воздуха, металлический привкус на языке – кровь ведь тоже пахнет металлом. И странный звон в ушах, точно перекликаются старые моторы.

Голоса духов сливаются в общий гул:

— Здесь… мы здесь… Шаман, шаман… Чужие, чужие… Пахнут золотом… Не людским, не эльфийским… Фальшивое золото… Фальшивые слова… Ложь, ложь… Вред живым, вред мёртвым… Услышь нас, шаман, помоги мёртвым и живым…

Я изо всей силы бью колотушкой в бубен:

Кремень бьёт громче:

— Кто пришёл?! Говорите – кто здесь?!

Хор голосов замолкает. Мне не хотят отвечать. Или боятся. Страшное дело: духи даже не обижены – они напуганы. Это что ж такое приключилось, что они боятся чужаков больше, чем нас с Кочедыком?!

— Говорите, духи! Кто пришёл?!

И сквозь ватное молчание духов я слышу скрипучий и ржавый голос:

— Тебя зовут Кремень. Ты шаман… ты наш… Ты платил, никогда не брал просто так… Мы помним. Но эти… не платят. Никогда. Они берут… Они там, где мясо… Где кровь текла… где хтонь… они зовут её…

Я замираю, не поверив своим ушам:

— Хтонь?! Они работают на земщине с хтонью?!

Духи молчат. Тишина. А потом — откуда-то снизу, из-под бетона — глухой, тяжёлый стук. Я чувствую его подошвами берцев. Земля, которая должна быть мёртвой, оживает. Что-то бьётся под бетоном. Что-то тонет там, в чём-то чужом, и пытается выбраться.

Не знаю, что это такое, но так быть не должно.

— Не может быть, — невольно шепчу я. — Тут земля мёртвая сто лет уже, однако! Она не может…

— Может, шаман! — отвечает мне тот же скрипучий голос. — Сейчас может. Её трогают. Чужой трогает. Неправильный. Беда будет. Это я говорю, кран. Ты меня упокоил, я в долгу перед тобой… Это промзона. Здесь много духов – железных и мясных, мёртвого железа и мёртвых разумных. Не надо лишнего. Помоги, шаман!

Я останавливаюсь и поднимаю голову. Набираю полную грудь воздуха и говорю, чтобы слышала вся промзона:

— Слушайте меня, железо и тлен! Я – Кремень, я шаман троллей! Я не брошу вас! Не дам чужакам ломать то, что вы держите! Вы мои братья, вы мои свидетели, вы мои учителя! Пришёл, чтобы защитить вас! Не уйду, пока не узнаю, кто пришёл, и чего хотят! Вы боитесь – я ваша сила! Молчите – я ваш голос! Они не платят – заплачу я! Но я не дам им ломать нашу землю!

Замолкаю – и чувствую, как меня касаются незримо, но ощутимо. Мне доверяют. В воздухе разливается странное успокоение. Мне поверили.

— Я жду ваших слов, — сглотнув слюну, произношу во весь голос.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге