Я иду искать

Звёзды и зеркала

Мы всегда знали, что этим закончится.

В то бесконечное лето, когда мы стелили пледы в тени девичьего винограда и засыпали под звёздами в духоте августовской ночи, всё уже было предрешено. Мы резвились в зарослях лисохвоста и овсяницы, и высокая трава колола нам босые ноги, липла к рукам, перемазанным земляничным соком. Мы смотрели, как румяный бок солнца тонет в холодной речной воде; мы слушали рассеянное бормотание ветра и говорили друг другу: «Грустно оттого, что лето заканчивается».

Но мы обе знали, что это ложь; что заканчивалось не только лето — заканчивались мы, растрёпанные и опалённые жарким ветром. Мы, засыпающие в переплетении виноградных лоз. Мы, верящие друг другу и верящие друг в друга.

Потому что тем августовским вечером ты поймала в ладони звезду.

Сгусток небесного пламени перекатывался в твоей руке, пульсируя, как живой. Шесть острых лучей заливали твоё лицо серебряным светом, и я видела, как мерцание утонуло в твоих глазах, затаилось на дне их. Ты стояла посреди последнего клочка несжатых колосьев, и ночной ветер развевал твои волосы и полы длинной, до пят, рубашки. Ты не видела, какими жадными глазами смотрела на тебя ночь, ты не слышала, как копошились в стогах мыши и те, другие. Ты не знала, что я тоже здесь, таюсь за одним из стогов, беззвучно шевелю губами, творя обережные чары, чтобы ни зверю, ни птице, ни конному, ни пешему, ни человеку, ни лешему не отнять у тебя звезды.

Но тебе не нужна была звезда. О, поверь мне, уж я-то знаю. Я спрашивала у прабабкиных карт, засаленных и полустёртых, и у двенадцати трав, и у ключевой воды. «Это твоя звезда», — сонно пела вода, разбуженная моей кровью. «Это твоя звезда», — шелестели купальские травы, ложась под серп. И прабабкины карты молчаливо вторили им.

Ты забрала то, что предназначалось мне. Ты хотела сохранить звезду в секрете, но это всегда был наш общий секрет. Я хранила его вместе с тобой — и от тебя тоже. С тех пор как шесть острых лучей впитались в твою ладонь, ты носила светоч, как безделушку. О, как тебя забавляло переливчатое мерцание под кожей! Вся радость, заключённая в звезде, досталась тебе, и ты играла с этой радостью в кошки-мышки, то приближая её к себе, то отдаляя вновь.

Хорошо ли ты помнишь ту ночь? Помнишь ли ты, как одуряюще терпко пахло от земли? Как остриженная рожь колола босые пятки? Помнишь крик ястреба-канюка, испугавший тебя? Конечно, ты скажешь, что вовсе не испугалась; что лишь на мгновение спутала птичий крик с человечьим. Но это никогда не был ястреб. Это, тонко и сдавленно, вскрикнула я.

Потому что вся боль, которую хранила в себе звезда, досталась мне — и с тех пор, как бы далеко ты ни уходила, мы всегда были связаны.

Мы всегда знали, что этим закончится. Знали задолго до того, как ты заперла моё предназначение в своей ладони. Я отчётливо помню, как мы встретились. У тебя были тяжёлые длинные кудри и глаза цвета эбенового дерева, твои руки порхали над отверстиями флейты так легко, точно кости в них были полыми, а потом ты закинула голову и засмеялась, и моё сердце спеленала такая тоска, что я охнула. Мои руки, тонкие и угловатые, лежали на коленях, и я видела, как их прошило дрожью: словно рябь прошла по воде. В мире, где существуешь ты, таким, как я, не было места. Ты сияла, как солнце, и это сияние сожгло бы меня дотла. И тогда я сделала единственное, на что было способна: я научилась отражать твой свет.

Людям нравятся зеркала; особенно те, что отражают их в выгодном свете. Людей завораживают тени; особенно те, что принимают форму их тел. Я была правильным зеркалом и очень удобной тенью. Я катала на языке драгоценные бусины твоих слов, чтобы вернуть их, когда потребуется. Я подсвечивала контуры предметов твоей гордости. Я копировала каждый твой жест — о, теперь-то я знаю, как тщательно они были выверены, — каждый взгляд, каждый тон голоса и возвращала тебе весь отражённый мной свет. Но ещё я училась.

Наверное, так учатся художники: сперва ты копируешь полотна гениев прошлого, а затем, уже владея богатым арсеналом, находишь свой цвет и голос. В моём распоряжении было лишь одно полотно, и я скопировала каждый его штрих. Я рассматривала его так пристально и так долго, что научилась замечать даже те детали, о которых не подозревал художник. Ты знала, как смешно ты морщишь переносицу, когда думаешь, что тебя никто не видит?

Говорят, если долго смотреть на свет, непременно ослепнешь. Они неправы. Чем дольше смотришь на свет, тем яснее видишь, — и однажды наступает день, когда ты начинаешь замечать его даже в тени, прежде казавшейся непроглядной. И однажды, взглянув на себя в зеркало, я вдруг увидела мягкое сияние, застенчиво проглядывающее сквозь мои черты.

Я сгорала от желания поделиться с тобой этим новым знанием. Я гадала, с каким лицом ты примешь его. Обрадуешься ли восхождению новой звезды? Или лишь разозлишься тому, что луна осмелилась затмить солнце? Но мне не суждено было узнать этого, потому что тем же вечером ты присвоила мою звезду, мою судьбу, моё счастье — и мне ничего не оставалось, кроме как уйти в тень, спрятать своё сияние, затаиться в лесной глуши. Делать то, что я умела, как никто другой, — ждать.

…Когда встречаешь старого друга столько лет спустя, он становится либо врагом, либо незнакомцем. Прости, но мы выбрали первое. Это был твой выбор, когда ты позарилась на чужое, — и мой, когда я решила бороться за своё счастье.

Поэтому сейчас мой заговорённый нож чертит на твоей ладони контуры шести лучей. Завораживающее зрелище. В твоих глазах стоят слёзы; звёздное серебро ещё блестит в них, но не волнуйся: очень скоро это пройдёт. Я заберу его себе, и всё станет так, как должно было стать.

Когда-то мне досталась вся боль небесного пламени. Теперь я напою тебя ею досыта.

Иглы и шёлк

Мать всегда говорила: все беды — от моего длинного языка. Она и ремеслу-то меня учить не хотела: в нашем деле подчас лишний раз промолчишь — лишний день проживёшь. Только я всё равно выучилась, по её же книгам: мать хранила их в тайнике под половицей, но что можно утаить от собственного ребёнка, к тому же не в меру глазастого?

К тринадцати годам я знала наизусть каждую пометку, сделанную её убористым почерком, и могла безошибочно воспроизвести в памяти рецепт любого зелья. Это, да ещё отсутствие костей в языке, меня и выдало: как-то раз, проходя мимо матери, возившейся со ступкой, я рассеянно бросила, что среди трав не хватает чернобыльника, и тотчас была оттаскана за волосы. Когда от косы остались лишь измочаленные пряди, мать, наконец, разжала скрюченные пальцы и устроила мне экзамен по прочитанному. Трижды мы спорили до хрипоты и трижды, найдя нужную страницу и поводя по ней засаленным пальцем, мать хмурила брови, признавая мою правоту. С тех пор можно было не скрытничать — но и учиться оказалось нечему, так что мать скрепя сердце приставила меня к работе, строго-настрого наказав не открывать рта при посетителях.

К ней приходили за мазями от струпьев, и за сонным зельем для беспокойных детей, и за ворожильным порошком для девиц на выданье: посыплешь таким подушку — и жди во сне жениха. Я как-то стащила себе щепотку, но пригрезилась мне только тихая лесная заводь и никаких лиц. Мало взяла, говоришь? Вот и я тогда так подумала.

Вёсны сменяли зимы, травы наливались соком, воздух полнился птичьими трелями; отросла и моя коса. На щеках забрезжил румянец, смягчил угловатость скул. Жарче забилось сердце, засверкали глаза, высматривая в дорожной пыли конных и пеших.

Мать всегда говорила: мы не созданы для любви, в ней лишь погибель наша. Может, будь мать со мной поласковее, я бы послушала её и сама укоротила себе язык. Но закрыв сердце от любви, она отгородилась и от меня тоже.

У него были чёрные волосы, скрученные тугими завитками, и тёплые руки, и ясные глаза. Он говорил тихо и ласково, держал мои пальцы бережно, заплетал мне в косу шёлковый цвет шиповника — и глаза мои не видели, что иглы его держал он в другой руке. Мы условились встретиться в полночь в глухом лесу, где стоял, припрятанный в чаще, его верный конь. Он увёз бы меня туда, где любовь сбывается даже с такими, как я. И в тот единственный раз мой дар подвёл меня, пал под чарами любви обессиленный.

Они все были там. Все, кто приходил к моей матери: таскавшиеся по чужим жёнам — за мазью от струпьев, остывшие к своим — за сонным зельем. И они знали, чей язык без костей выбалтывал их гнусные секреты. Они знали, на кого повесить вину за то, что собственные дети не пускали их на порог.

Тринадцать игл шиповника вонзились в мои виски и ключицы, в запястья и ступни. Когда земля запорошила мои глаза, я ещё дышала — и видела над собой чёрные завитки, мягкие, как лебяжий пух. Он что-то говорил, ухмыляясь, но я не слышала: я думала лишь о том, как погаснет жар его сердца, как закоченеют руки, как глаза провалятся внутрь черепа. Я знала, что ещё до рассвета его обезображенный труп найдут на распутье, и его же собственный конь будет глодать его кости, и земля не примет его, потому что я теперь земля.

А потом стало темно и тихо, стало тесно и горячо. Сердце неистово билось, точно силилось растолкать чёрные комья земли, сдавившие грудь, а я не могла и пошевелиться. И когда уже не было ни страшно, ни тесно, ни горячо, я почувствовала холодный язычок, лизнувший мои пальцы. Я потянулась к нему — и ухнула вниз, в ледяную тьму подземной реки, и она вынесла меня на поверхность. Но я уже не была собой; я была тихой заводью лесного родника, и ко мне приходили лить слёзы и стирать бельё. Мерно дышал лес, мерно текла вода, и вместе с ней текло время.

Я узнала её сразу, едва она склонилась над водой. Русалочье племя, кровь от крови моих беспокойных сестёр. Такие, как мы, от роду видят больше, чем положено людям, — за то и страдают. Глаза у неё были серые, как зимние тучи, и печальные — того и гляди прольются; плечи остро торчали кверху, точно крылышки у птенца, проклюнувшегося раньше срока. Как бы я хотела потянуться к ней из глубины, коснуться щеки прозрачной рукой, приголубить!.. Но иглы шиповника цепко держали меня — шеей не двинуть, пальцем не шевельнуть. Каждую жилу и косточку связал мне шиповник, но в языке моём отродясь не было костей. И когда её кровь смешалась с тем, что некогда было моей, я снова заговорила.

«Я знаю, зачем ты пришла, маленькая русалочка. Правду говорит твоё сердце: это твоя звезда. Так иди и возьми её; никто не смеет лишать нас того, что нам предназначено».

И она ушла, моя маленькая русалочка, — а за левым плечом её шла беда. Правду говорила мне мать: все беды — от моего длинного языка.

Золото и зола

Когда-то я правда считала тебя сестрой.

В тот вечер, когда я впервые поймала твой взгляд, мне показалось, я знаю тебя всю жизнь. Видела ли я тебя когда-то во сне? Или, может быть, в долю секунды между небытием и рождением? Я не знаю; но в ту минуту мне показалось, будто недостающий кусочек мозаики наконец-то закрыл дыру, зияющую в моей груди.

Если бы ты тогда не заговорила со мной, наверное, я сошла бы с ума от своей нерешительности. Если бы ты тогда не заговорила со мной, не было бы всей этой боли.

Ты всегда думала, что мы разные. Прохожие говорили, что мы удивительно похожи. Помнишь, как часто нас принимали за сестёр? Конечно, помнишь, мы же считали! Но чем сильнее я верила в наше сходство, тем резче ты очерчивала различия.

Когда мы встретились, ты была смешливой девчонкой и в голове у тебя роились одни только шалости. Помнишь, как ты сорвала урок музыки, повиснув вниз головой на дереве за окном? Никто не мог сосредоточиться, глядя, как ты раскачиваешься из стороны в сторону, точно стрелка метронома.

Но ты изменилась; день ото дня ты становилась всё задумчивей и мрачнее, и твой голос, прежде звеневший ветряными колокольчиками, зазвучал хриплым карканьем. Ты отставила все свои выдумки, точно сломанные игрушки. Теперь, стоило мне замыслить какую-нибудь шалость, твой взгляд тотчас темнел и серьёзнел и ты принималась выговаривать мне, точно как старшие. Должно быть, это оттого, что за все наши проделки неизменно доставалось тебе. Жаль, что мне так ни разу и не хватило духу за тебя вступиться.

Впрочем, это был твой выбор, и вряд ли бы мне удалось его изменить. Когда-то я правда считала тебя сестрой, но кем считала меня ты? И, что ещё важнее, кем ты видела себя в этой истории?

Когда-то я смеялась над тем, как истово ты верила в сказки. Мы бродили по берёзовой роще, и ты взахлёб бредила, будто здесь начинаются владения лесного короля и нужно быть осторожными, если мы не хотим навлечь на себя его гнев. Ты была такой милой и забавной, что я то и дело кивала, еле сдерживая смех.

Но с тех пор, как ты ушла, мне больше не было смешно. Я смотрела на рощу из своего окна и ждала, каждый день ждала, что зелёный полог поднимется и, облачённая в королевскую мантию, ты махнёшь мне рукой. Роща оплавлялась золотом и сгорала дотла; стояла, белая на белом, в ожидании какого-то своего чуда. Но сколько бы раз ни случалось это чудо, сколько бы раз голые остовы деревьев ни одевались листвой, ты не приходила.

Не бывает лесных королей, не найти тропы в их владения. В глубине лесного ручья нет ничего, кроме разноцветных камней. И звёзды не падают в ладони тем, кто этого не заслуживает. Я хотела бы крикнуть тебе это, но в голове от боли белым-бело, и я не помню слов — только слёзы падают прямо на шесть глубоких порезов, горящих у меня на ладони.

Когда-то я правда считала тебя сестрой — и моя кровь тому самое верное доказательство.

Соль и железо

Слёзы — вода.

Твои падают на раскрытую, растерзанную ладонь, и соль мешается с железом. Верное средство от тех, кого я любила, а ты боялась.

…Как забавно. У тебя на ладони — погибель, и ты бы не удержала её при себе, если бы знала об этом. Но ты не знаешь; старые сказки всегда страшили тебя, и потому ты смеялась громче всех, стоило мне завести о них разговор. Но когда ночь крала у тебя голос, когда туман прятал твои следы, когда дождь рассеивал веселье, — тогда, я знаю, тебе становилось не до смеха. Тогда выбирались из тёмных углов все твои страхи, и все сказки, которые ты звала мёртвыми, оживали у тебя на глазах.

Когда-то тебя хранили мои шепотки — а ещё венки из колосьев, полог из девичьего винограда и земляника, которую я рвала для тебя на другой стороне леса. Той самой, куда всем нам от рождения путь был заказан — так говорили наши матери, и ты, конечно же, ни разу не усомнилась в их словах.

Было ли тебе, от чего бежать? Было ли тебе, что искать в зарослях ольхи и терновника? Было ли, о чём плакаться тёмным ивам, низко склонившимся над водой? Всё, чего только можно было желать, ты носила за пазухой, но тебе этого показалось мало, и вот мы здесь, в точке невозврата. Мой нож чертит шесть кровавых лучей на твоей ладони.

Ложь. Мы давно прошли точку невозврата: в тот злополучный вечер, когда ты присвоила и утаила от меня то, что должно было принадлежать мне. Надеюсь, твоё счастье стоило моей боли, потому что теперь ты видишь, что со мной сделала боль. Посмотрим, что она сделает с тобой.

Золотое сияние высвечивает контуры твоих порезов, и я забываю, что руки мои держат нож. Забываю о том, что вокруг звезды — ошмётки твоей кожи. Забываю о железе и соли, смешавшихся в твоих слезах и крови.

И когда ты шипишь «забирай», я не успеваю отшатнуться. Я вижу твоё лицо, разъярённое и заплаканное, так же близко, как тысячу лет назад: в прорезях виноградного полога, и в зарослях малины, и в исчерченном водомерками отражении. Я смотрю в твои глаза и только теперь вижу: мы с тобой одного рода-племени. Я тяну ртом слежавшийся воздух, чтобы выдохнуть, наконец, это знание, но вместо слов с моих губ снова срывается ястребиный крик.

Левая половина лица взрывается болью, на щеке и на лбу плавится кожа, шесть кровавых лучей разбегаются вверх и вниз от зажмуренного глаза. Кровь и слёзы, железо и соль.

И твой смех, твой предательский смех, яростный и прекрасный. Пока звёздный свет рвал мне кожу и плоть, пока соль и железо разъедали твою ладонь, ты смеялась, смеялась, смеялась до хрипоты.

Алый и золотой

…когда я очнулась, тебя не было.

Был золотой августовский свет, нежный шёпот колосьев, запах нагретой солнцем земли. И боль, от которой весь этот сказочный мир дробился на белые всполохи.

Раньше тоже было больно. Так больно, что я разучилась глубоко дышать — до сих пор не могу вспомнить, как это. Так больно, что я перестала видеть сны: в них не было ничего, кроме искр небесного пламени, прошивших мою кожу и плоть тысячей мелких стежков.

Но та боль была со мной так давно, что я успела привыкнуть. Я позволила ей проникнуть в самые дальние уголки моего сердца, я сделала её неотделимой от себя, потому что это был единственный способ ужиться с ней в одном теле. Даже свет звезды, горящей теперь под моей кожей, не может выжечь её дотла — потому что это означало бы испепелить и меня тоже.

Раньше я думала: когда я верну себе звезду, вся заключённая в ней радость станет моей. Я думала, это будет честный обмен. Все эти годы я задыхалась от боли, чтобы ты могла улыбаться, не задумываясь о цене каждой своей улыбки. Мой план казался безупречным, и твоя выходка ничего бы не изменила, не упусти я одну маленькую деталь.

Радость приумножается, когда делишь её с другими; боль — когда копишь её в себе. Ты никогда не умела делиться — тот единственный секрет, который мир доверил нам обеим, ты предпочла бы сохранить в тайне и от меня тоже. Что до меня —- я давно научилась держать свою боль на коротком поводке.

Когда звёздный свет разорвал мою кожу и шесть лучей вонзились мне в плоть, когда весь мир побелел от твоего смеха, когда вся боль, некогда принадлежавшая звезде, рванулась ей навстречу, я ждала лишь одного: радости. Той радости, что щекочущей волной затопит всё моё тело. Той радости, что заново наполнит мир цветом.

Но всю радость, что когда-то таилась в звезде, ты давно истратила. Ты была так очарована своей новой игрушкой, что не выпускала её из рук, пока не закончился завод. Мне хочется смеяться от того, как это на тебя похоже, но от смеха у меня в груди что-то клокочет и во рту становится горько и солоно.

Шрам у меня на щеке пульсирует алым и золотым. Под ногтями запёкшаяся кровь смешалась с землёй, и мне нестерпимо хочется вычистить ногти, но я представляю, какие следы они оставят на твоём лице, — и чувствую, как рот кривится в ухмылке. Даже боль, кипящая под кожей, стихает от этой мысли.

Я встаю и оглядываю поле. Тебя нет, но место хорошо мне знакомо: здесь когда-то всё началось, пускай здесь и закончится. Я иду искать.