Я буду рядом

Прости меня

Дева сидела на полянке. Холм под ней был тёплым, несмотря на то что он находился в тени, и, казалось, медленно поднимался вверх‑вниз. Полуднице было всё равно. Всё её внимание было направлено на ромашку. Длинные тонкие пальцы, что аккуратно переходили в кости скелета, отщипывали по лепестку. Бледные губы дрожали в шёпоте:

— Простить? Не простить? Простить…

Она поссорилась со своей сестрой… Своей тенью… Своим отражением…

Полудница и Полуночница всегда были вместе. Одна была продолжением другой. Они делили и радость, и грусть, идя рука об руку веками.

Но порой даже ночь может начать спорить с днём.

Полуночница устала от того, что люди всё время считают её воплощением страха ночи, что ей пугают детей, чтобы те по ночам не покидали своих кроваток и изб. Она игнорировала, злилась. Но этим подтверждала людское опасение.

Полудница пыталась помочь сестре, пыталась поговорить с ней, просила ненадолго отойти от дел и обдумать, почему её боятся. Но все слова полуденного духа были проигнорированы.

— Простить? Не простить? Простить… — продолжала гадать Полудница.

Её чёрные глаза без склеры и радужки неотрывно следили за уменьшающимся количеством лепестков. В них не было блеска жизни, как у людей, а их цвет говорил об отсутствии души. Две костяшки фаланг пальцев ухватились за последний белый лепесток. Внутри естества девы всё замерло.

— Не простить… — обречённо сорвалось с её губ. — Похоже, не судьба.

Последний лепесток траурно скрылся за живым холмом. Дева тяжело вздохнула, отбросив голый стебель с сердцевиной. Она медленно поднялась. Ей пора было возвращаться на поле. Холм под костлявыми ступнями начал подниматься всё выше и выше рваными рывками. Полудница напряглась, не позволяя своему телу пошатнуться и готовясь спрыгнуть. Холм резко устремился вниз.

Раздался чих, подобный раскату грома. Кусты клонились к земле, ветки ломались из‑за вызванного им потока ветра. Птицы в страхе улетали с ближайших деревьев.

Холм стал подниматься… И выпрямляться?

Полудница спрыгнула, бесшумно приземлившись на траву. Она одной рукой поправила на голове венок из колосьев пшеницы и васильков, вторая опустилась к поясу, где висел серп.

Это был не холм. Только у богов — золотые глаза и… И у твари, что отняла глаза у первой чуди, сделав тем самым весь род белоглазым.

Лихо было ростом с могучий дуб. Оно было покрыто жухлой травой и мхом. Лица, кроме ока, из‑за чёрных грязных паклей не было видно, как и одежды. Руки были настоящими лапами неизвестного зверя. Огромный золотой глаз со злобой и голодом смотрел на Полудницу. Только сейчас она смогла разглядеть торчащие то тут, то там скелеты животных и птиц, запутавшиеся в волосах и траве.

— Кто посмел меня разбудить? — то ли сонным, то ли сердитым голосом проревело Лихо.

— Что ты здесь делаешь?! — как можно громче крикнула Полудница. — Что ты забыло в этой части леса?!

Лихо наклонилось к самой земле. Оно шумно вздохнуло. Его зрачок резко сузился. Два когтистых пальца схватили деву за плечо и подняли её.

— Что ты здесь делаешь? — вопросом на вопрос прорычало чудище. — Здесь нет полей. Зачем ты меня разбудила?

— Это вышло случайно, — проговорила Полудница, на мгновение отводя взгляд. Она не убирала руку с рукояти серпа, готовясь к худшему.

Лихо втянуло воздух ещё раз. Оно чувствовало то, что не могли чувствовать другие, — то, что лежит на душе или в существе жертвы.

— От тебя чувствуется ночь и мёртвые посевы, — прорычало Лихо. — Что за людишки посмели тебя обидеть? Я их съем!

Полудница вздрогнула от неожиданности, удивлённо взглянув прямо в его глаз. Она не верила своим ушам.

Лихо хочет ей помочь? Где это видано, чтобы оно кому‑то помогало?

— Что за людишки посмели тебя обидеть? — повторило чудовище. — Говори! Я найду их всех и съем!

Слова чудовища обезоруживали. Дева впервые за все века заколебалась. Будь её глаза такие же, как у людей, то можно было заметить, как мечется взгляд.

— Что ты хочешь? — наконец произнесла Полудница. — Я не верю в твою доброту.

— Ты разбудила меня. А когда я не сплю, я очень хочу есть, — сказало Лихо. — Ты дух, и тебя я съесть не могу, поэтому окажу тебе услугу.

Полудница вздрогнула, словно её ударили. Рука сама собой выхватила серп. Лезвие сверкнуло в паре миллиметров от единственного глаза Лихо. От неожиданности чудовище разжало когти. Дева упала на траву.

— Ты не тронешь людей, — пригрозила она, медленно поднимаясь. — Ты не тронешь мою сестру.

— Сестра? — презрительно фыркнуло Лихо. — От семьи одни беды. Был у меня брат, родоначальник тех, кого сейчас называют чудь белоглазая. Мы росли вместе. Видели одни и те же виды и одних и тех же людей, владели одними и теми же знаниями. И что он решил сделать? Поделиться с людьми тем, что им знать не положено. Это было непростительно. Люди могли возомнить себя новыми богами. Я действительно вырвал его глаза, чтобы он не мог смотреть в их сторону, чтобы он стал таким же слепым, как они. А в итоге я ещё и виноват? Перун превратил меня в это чудовище, а моему брату даровал новые глаза, но теперь его род всегда будет отличаться от других и будет вынужден скрываться от них.

Полудница невольно отступила назад. Перед её глазами промелькнули недавние события с сестрой...

***

Поле. Близился полдень. Ветер колышет колосья. Мужики собирались сворачивать работу, пока не появилась Полудница. Но они не ожидали увидеть вместо неё совсем иной силуэт. В нос ударил запах гари. А уши пронзил душераздирающий крик.

Мужики увидели деву, упавшую на колени и пытающуюся скрыться от солнца платком.

— Упырь! — кричали они. — Это упырь!

Но это был не восставший из мёртвых.

Это была Полуночница.

Её кожа покрывалась ожогами, словно на неё вылили кипящее масло. Волосы побелели и стали ломкими. Лицо состарилось на несколько столетий. Венок из сон‑травы, почерневшей из‑за светила, и вороньих перьев потерял свою форму.

Полудница видела это. Она была зла на необдуманный поступок сестры — прийти на поле не в своё время, — но в то же время боялась за неё. Полудница подбежала к сестре, сбросила со своих плеч платок и укрыла им Полуночницу.

— Пойдём! Тебе нельзя здесь находиться! — кричала она, помогая сестре подняться.

— Нет! Если я сейчас уйду, то они будут продолжать меня бояться! — сопротивлялась Полуночница. — Они должны увидеть, что я им не враг! Что ночь — это не только зло!

— Но не при свете же дня! — возразила Полудница.

— Но в ночи людей практически нет! — парировала Полуночница. — Я должна им объяснить всё сейчас!

Полудница не желала больше слушать эти глупости. Она силой увела сестру к лесу, не увидев, как золотая кровь впиталась в землю.

— Больше не появляйся днём, — наказала дева. — Сегодня ты поступила очень глупо, как людской ребёнок! Ты хоть понимаешь, что ты можешь и не восстановиться после такого?!

Полуночница молчала. У неё не было сил. Ей хотелось сейчас упасть на перину и забыть весь этот позор.

— Пойми, не всем дано защищать людей. Не всем дано переубедить людей, что они не правы, — продолжала Полудница, не замечая состояния сестры. — Тебе ещё повезло, что я была рядом, иначе те мужики расправились бы с тобой, как с каким‑то упырём!

Полуночница сжала зубы. Слова сестры обжигали сильнее пагубного солнца. Эта забота… Такая издевательская, когда самому ничего не грозит. Старуха в глубине естества понимала, что Полудница хочет как лучше, но ей сейчас нужны были не нравоучения. Она сбросила с себя чужой платок, словно он превратился в змею.

— Чтоб ты тоже почувствовала такую же боль, как и я, — прошипела Полуночница.

Она сильнее укуталась в собственный платок и поплелась прочь.

***

Тогда Полудница не придала словам сестры должного значения. Вскоре проклятье дало о себе знать. Её волосы поседели, а ступни и кончики пальцев превратились в скелет. Всему виной стало то самое поле. Мужики, что на нем работали, рассказали в деревне, что Полудница якобы покровительница упырей. Люди перестали её уважать, а начали бояться. Это самое опасное для духов. Ведь за страхом идёт забвение.

— Ты совершила ошибку, которую не признаёшь, — наконец начала Полудница. — Я же чуть не совершила такую же ошибку. Но у меня есть возможность всё исправить. Я не потеряю сестру.

С этими словами она поспешила прочь, не задумываясь, что Лихо пойдёт есть зашедших в лес грибников. Оно отошло для неё на второй план. Сейчас дева должна была добраться до дома и наконец услышать, что ей всё это время пыталась сказать сестра.

Столкновение. Сёстры врезались друг в друга.

Полуночница услышала чих Лихо. Она бежала к Сну, богу сноведений, чтобы тот вновь усыпил его.

— Сестрица? — удивилась Полудница.

Не успела она договорить, как старуха побежала дальше, всё ещё обиженная на сестру.

— Стой, — попросила дева, схватив её за руку. — Постой. Нам надо поговорить.

— На это нет времени, — отрезала Полуночница. — Ты слышала этот чих? Кто‑то разбудил Лихо!

— Это моя вина. Это вышло случайно, — пробормотала Полудница, стыдливо опустив голову. — Я думала, это самый обычный холм, и сидела гадала на нём…

— Потом, всё потом, — перебила её Полуночница.

Она была только внешне старушкой. Её шаг был по‑прежнему быстр и лёгок. Полудница несколько мгновений смотрела ей вслед, прежде чем последовать следом. На этот раз она не оставит сестру одну.

Летом Сон жил под поваленным деревом. Он служил ему крышей над головой, столом, скамейкой или кроватью, если хозяину хотелось провести время под открытым небом.

Сёстры нашли бога сновидений в компании низенького жилистого старика. Он показывал другу какой‑то цветок. Первым на них обратил внимание Сон.

— Что такое, девицы? Зачем пожаловали ко мне? — Его голос был сонным, несмотря на бодрый внешний вид.

— Не гневайтесь на нас, — начала Полудница. — Я по своей невнимательности пробудила Лихо. Оно теперь ходит по лесу и ищет, чем поживиться.

Сон молчал, обдумывая услышанное. Ему не было дела до одноглазого чудовища, но только он мог его усыпить. Бог угрюмо кивнул, мол, «решу вашу беду», — и соскользнул со ствола дерева.

— Заходи вечером, старина, — проговорил он, похлопав широкой ладонью старичка.

Сон в неторопливой развалочке скрылся из виду.

— Обязательно зайду, — кивнул Полевик, обернувшись к сёстрам. — О, кумушки мои! Вы как раз вовремя. Поглядите, какой необычный яртышник вырос на поле, где поранилась Полуночница.

Он протянул им цветок.

Тонкий стебелёк, увенчанный гроздью колокольчиков. Они не были привычного лилового цвета, а напоминали звёздное небо. Маленькие листья имели чудноватый узор, словно на них кто-то пытался изобразить колосья пшеницы.

Сестры переглянулись. В их краях таких цветов не росло, но они прекрасно догадывались, откуда такая красота взялась.

— Правда красивый? — спросил Полевик, гордый словно это не случайность, а он сам его вырастил.

— Очень, — кивнула Полудница, подняв взгляд на сестру. — Он красив, как ночь, и так похож на тебя, сестрица. Такой не похожий на нас и в котором мы не видим красоту, пока на неё не укажут.

Полуночница осторожно взяла ятрышник в руки. Она не подозревала, что такое возможно, что за болью может идти что-то хорошее.

— Поставь дома обязательно в воду, — наставительно поднял палец Полевик.

Но его уже не слушали. Полудница обняла сестру:

— Прости меня, что не хотела понимать тебя, что в тот день не пошла за тобой и не понялось, что тебе стало лучше. Разговор с Лихо открыл мне глаза на всё, что тогда произошло и как я тогда выглядела в твоих глазах.

— Ты меня тоже прости, — прошептала Полуночница, обняв сестру в ответ. — Ты была права. Я не должна была выходить тогда на поле, должна была поступить мудрее.

Вдалеке раздался чих, подобный раскату грома. Лихо отправилось спать.

Кто хозяин?

Поздний вечер. В избе давно погашен свет, но одинокая свечка горела на крыльце.

— Так… — тяжело вздохнул дух трёхмесячного ребёнка, паря над деревянными досками. Он «мерил шагами» крыльцо, двигаясь взад‑вперёд. — Иван и Марья возвращаются уже завтра. А мы так и не решили, что с ней делать.

Маленькая старушка, домовиха, лишь развела руками. Ей не хотелось прогонять Кикимору, но она понимала, что и оставлять её нельзя: ведь дом той — на болоте, а не в доме.

— В этой избе может быть только один проказник, который будет не давать им жить, — и это я, — продолжал Игоша.

Домовиха покачала головой. Не этот бедный ребёнок должен разбираться с незваной гостьей, а она. Её оставили за главную.

Она ведь была домовым.

***

— Хозяюшка‑матушка, — ласково говорила Марья перед самым отъездом. — Пригляди за домом нашим. Обереги его от злого духа, поселившегося в нём.

— Марья, где ты там? — кричал с улицы Иван. Он подумал пару секунд, прежде чем обратиться к домовихе. — Не скучай, бабушка! Мы только в соседнюю деревню и назад! И трёх дней не пройдёт!

Марья засуетилась. Она поставила у печки блюдце с молоком и краюшку хлеба для незримой хозяйки дома. Девушка подхватила свой узелок, что стоял на окне, и выбежала к мужу.

Размеренный топот копыт. Старая кобыла не собиралась пускаться в скачки, как бы Иван её ни погонял. Марья обернулась, чтобы последний раз взглянуть на дом и проверить, ничего ли она не забыла, кроме как посидеть на дорожку. Лишь на мгновение её взгляд смог уловить мутный силуэт маленького человечка. Домовиха махала им на прощание платочком, вытирая свободной рукой слёзы.

Федора просидела на крыльце, пока повозка не скрылась из виду. Она давно не оставалась дома одна так надолго. Давно её не просили защищать его от злых духов. Домовиха не была уверена, что справится сама.Поздний вечер. В избе давно погашен свет, но одинокая свечка горела на крыльце.

— Так… — тяжело вздохнул дух трёхмесячного ребёнка, паря над деревянными досками. Он «мерил шагами» крыльцо, двигаясь взад‑вперёд. — Иван и Марья, если это действительно они, возвращаются уже завтра. А мы так и не решили, что с ней делать.

Маленькая старушка, домовиха, лишь развела руками. Ей не хотелось прогонять Кикимору, но она понимала, что и оставлять её нельзя: ведь дом той — на болоте, а не в доме.

— В этой избе может быть только один проказник, который будет не давать им жить, — и это я, — продолжал Игоша.

Домовиха покачала головой. Не этот бедный ребёнок должен разбираться с незваной гостьей, а она. Её оставили за главную. Она ведь была домовым.

— Что? Куда это они? — раздался тихий, всхлипывающий голос. — Почему они уехали?

Федора охнула, подпрыгнув. Она схватилась за сердце и обернулась.

На неё полз трёхмесячный мальчишка. Он был укутан в пелёнки и перемещался, как червяк.

Федора опешила. У неё были мысли, что дух, который завывал по ночам и устраивал беспорядки, мог быть недавно скончавшимся от болезни ребёнком Марьи и Ивана, но она до последнего надеялась, что её предположения не подтвердятся.

— Ох, Илюшенька, ты ли это? — спросила домовиха, подойдя ближе к духу.

Услышав это, дух свернулся на деревянных досках клубочком. Раздался оглушительный нечеловеческий крик. Соседские собаки подняли лай.

Федора закрыла уши руками. Она совсем забыла, что те, кто не успел пожить, быстро теряют связь с именами, что они приносят им боль.

По щекам Илюшеньки потекли чёрные слёзы.

— Прости меня, — произнесла домовиха, когда крик сменился детским плачем.

Она взяла его на руки. Дух оказался с неё ростом.

— Что же мне делать с тобой, Игошка? — спросила Федора, пытаясь покачать его. — Нельзя тебе в доме остаться и продолжать пугать Ванюшу и Марьюшу.

Игоша не отвечал, продолжая всхлипывать. Домовиха тяжело вздохнула. Она занесла его в дом и усадила на скамью.

— Ты же понимаешь, что пугать родителей — нехорошо? — продолжала Федора, разломив хлеб на два кусочка. — Они же правда посчитали, что в избе завёлся чёрт.

— Они забыли меня! — возразил Ильюша.

— Вовсе нет, — покачала головой Федора, промокнув хлеб в молоко и поднеся к его рту. — Марьюша каждый день проливала слёзы под яблоней, где схоронили тебя. А Ванюшка попросил у соседки сделать куклу, похожую на тебя.

Игоша не верил. Он нехотя съел протянутый ему кусок хлеба. Ильюша не чувствовал вкуса молока и влажности выпечки. Его мысли были заняты словами домовихи. Он слышал голоса родителей, помнил их, но не их лица.

Игоша видел перед собой страшные осунувшиеся силуэты — без глаз и зубов, с редкими волосами. Он завывал по ночам, переворачивал вещи в попытке понять, действительно ли эти существа — его родители, или это упыри.

Из мыслей его выдернул шорох за окном. Игоша видел, как Федора поставила блюдце и остатки хлеба на скамью, как она сделала два шага — и…

В дверном проёме показался нос. Длинный, похожий на лисий, только сильнее вытянутый, но сделанный из бересты. За ним показалась маленькая голова, укутанная в платок, покрытый листьями и болотной тиной. Крохотные чёрные глазки с хитринкой осматривали избу.

Домовиха и игоша переглянулись. У них был один и тот же вопрос: «Что тут забыла кикимора?».

— Хорошая изба, — голос незваной гостьи походил на скрип старого дерева на ветру. — Хозяев в нём нет. Значит, будет мой дом!

— Но это не твой дом, — вежливо возразила домовиха.

Но её слова не были услышаны. Кикимора прошла в дом, оставляя берестяными лапами грязные следы.

— Эй! Кому сказали: «Это не твой дом, и в гости тебя не звали!» — крикнул Игоша, прыгая по скамье.

Он с неё соскользнул, но вместо того, чтобы упасть, завис в воздухе. Все были так заняты незванной гостей, что не обратили на это внимание.

— Не мой? Как это не мой? — искренне удивилась Кикимора. — Если дом пустует, значит, он ничей. А раз он ничей, то будет мой.

— Кикимурушка, у этого дома есть хозяева — Марьюша и Ванюша. Они скоро вернутся, — пыталась объяснить Федора.

— Они уехали, — отрезала Кикимора. — Я сама видела. Они поехали в соседнюю деревню, а значит, изба им больше не нужна.

Она достала из‑под подола сарафана настоящий лисий хвост и вымела домовиху и игошу из дома.

— И соседи мне не нужны! — заявила Кикимора, заперев дверь.

***

— Мы должны её напугать! Прогнать из дома! — заявил Ильюша.

Федора охнула, всплеснув руками.

— Как напугать? Как прогнать? — запричитала она.

— Ты домовой или кто? — грубо для своего возраста спросил Игоша. — Ты должна охранять дом, а вместо этого впустила в дом кикимору!

— Но есть и другой способ, — попыталась вразумить его домовиха. — Вежливо попросить.

— Ещё чего, — огрызнулся Ильюша, не слушая её. — Не работает на неё твоя вежливость.

— Но мы даже не попытались, — пыталась настоять на своём Федора.

В глубине своего естества она понимала, что должна действовать решительнее, что она должна доказать, что не зря два поколения, прожившие в этом доме, уважают её и доверяют ей избу. Но…

Домовиха уже не была такой, какой была в молодости, — такой же решительной и самоуверенной, как Кикимора, и такой же боевой, как игоша. Сейчас она была милой, кроткой старушкой, которая хочет покоя, а не конфликтов.

— Ты можешь провести нас обратно в дом? — неожиданно осенило Ильюшу. — Почему мы вообще тут сидим? Разве дверь — такая уж серьёзная преграда?

Федора посмотрела на дверь, потом на окно. Ей показалось, что Кикимора смотрит на них, следит и подслушивает. Голос наглой захватчицы подтвердил её догадки:

— Она‑то проведёт? Не смеши меня. Разве настоящий домовой давно бы этого не сделал?

— Не тебе об этом судить, болотная! — возразил игоша. — Вот попадём мы в дом — и ты у нас попляшешь!

Захватчица смеялась над его словами, принимая их за пустые угрозы.

Федора молчала, нервно сжимая сарафан. Кикимора была права: она давно перестала быть настоящим домовым и ничего не могла сделать против неё.

— Смейся сколько влезет, — фыркнул Ильюша. — Но потом будем смеяться уже мы, правда, Федора?

Он повернулся к домовихе в попытке увидеть, что та наконец‑то решилась поступить правильно и прогнать Кикимору.

— Не могу, — отрицательно покачала головой Федора. — Я слишком стара стала для этого. Мне не хватит сил прогнать её, даже если бы я хотела сделать это силой.

У Ильюши отвисла челюсть. Он не ожидал, что она будет продолжать бездействовать. Кикимора победоносно хихикала.

— Не все домовые до самого своего ухода идут в бой ради своего хозяйства. Поймите, мы тоже стареем и тоже хотим покоя, — продолжила домовиха. С каждым словом её голос становился всё тише и тише. — Я не хочу оставить Марьюшу и Ванюшу без дома, поэтому и хочу поговорить с тобой, Кикимурушка. Найти мирное решение этой проблемы.

Если бы у игоши были руки, он бы схватил себя за голову или встряхнул бы домовиху, чтобы она не говорила эту чушь. Кикимора скрылась в глубине дома, потеряв интерес к этому разговору.

— Прости меня, — проговорила Федора. — Я могу провести тебя в дом, и ты можешь попробовать сам прогнать её.

— Но я не домовой, — заметил Ильюша. — И только Марья и Иван могут меня им сделать.

— Или другой домовой, — поправила его Федора. — Если ты станешь домовым, то больше не сможешь проказничать, и мне сподручней будет, ведь мне скоро будет пора уходить в лес, а оставить дом без «невидимого хозяина» нельзя.

Игоша молчал. Он не задумывался о том, чтобы стать домовым, но осознание, что это может стать единственным выходом, откидывало намёк на мысли о других вариантах.

— Что я должен сделать? — спросил Ильюша.

— Процесс становления домовым не быстрый, — покачала головой Федора, снимая с шеи вгурок с деревянной ручкой «благополучие». Она надела его на игошу. — Но самое главное — это вернуть и принять имя, что дали тебе твои родители, Илья.

По естеству Ильюши пробежалась волна тепла. Мир перед глазами стал чётче, а слух — острее, словно до этого он был слеп и глух. Его качало из стороны в сторону. Домовихе приходилось его придерживать, чтобы тот не разучился парить так же внезапно, как и научился.

— Ты принял своё имя, — кивнула она. — Твоё желание защитить родимый дом помогло тебе. Может, поэтому ты и перестал ползать?

Илья молчал, всё ещё приходя в себя после обретения, а точнее — возвращения имени.

— А теперь пойдём, — продолжила домовиха. — Я знаю, где находится щель, через которую мыши забираются в дом. Через неё мы и попадём в дом.

Илья медленно кивнул и последовал за Федорой.

Ярослава

Девушка сидела у окна избы. В её руках были спицы, но работа не продвигалась. Голубые глаза с грустью смотрели на тропинку за окном.

— Почему он не возвращается? — одними губами спрашивала девушка. — Он же обещал, что вернётся.

— А я тебе говорил, — прокряхтел старик, нарезая за столом грибы. — Я говорил тебе, дуреха, что не вернётся твой Сашка. Если бы он тебя любил, то давно бы забрал к себе.

Девушка кусала губы. Она не хотела признавать правоту старика, надеясь, что тот ошибается.

— Он обязательно вернётся и заберёт меня, — еле слышно промолвила девушка.

Старик лишь устало махнул рукой. Он понимал, что переубеждать внучку бессмысленно.

— Ярослава! Ярослава! — неожиданно с улицы раздались крики.

Девушка отложила вязание и прислонилась к окну. По тропинке к дому бежали соседские ребятишки. Вид их был взволнованный и испуганный.

— Ярослава! — дети продолжали звать девушку.

Ярослава поспешно выбежала во двор и направилась навстречу детям.

— Что такое? Что случилось? — спрашивала она.

— Саша! Он был на болоте! Его схватили! — кричали наперебой дети.

Ярослава ничего не понимала. Её голова болела от детских криков.

— Давайте по очереди или кто‑то один, — попросила она.

Самый старший из ребятишек вышел вперёд. Он глубоко вздохнул и выпалил на одном дыхании:

— Сашу схватила Шишига!

Мир Ярославы пошатнулся. Она медленно пятилась назад, схватившись за сердце. Ей не хотелось в это верить, но такими вещами не принято шутить.

***

С тех известий прошло две зимы.

Ярослава вспоминала тот день в своих кошмарах. Она не смогла тогда прийти и посмотреть, что осталось от её возлюбленного, не смогла проводить его в последний путь. Девушка сильно исхудала, перестала следить за собой и практически не выходила из дома.

Старик качал головой. Он с самого начала знал, что Сашка не пара его внучки, но теперь, видя её состояние, невольно задавался вопросом: «А не был ли я слишком строг к нему?».

Старик хотел завязать разговор с ней, как в дверь постучались. Седые брови нахмурились. Время было позднее для визитов.

Стук не прекратился.

Старик бурчал под нос, но недовольно открыл дверь.

На пороге стоял юноша со шкурой медведя на плечах. Хозяин дома сразу по ней понял, что перед ним берендей.

— Добрый вечер, хозяин‑батюшка. Я ищу девушку по имени Ярослава. Не подскажите, здесь ли она живёт? — спросил незваный гость.

Старик не ответил. Ярослава была его единственной внучкой, единственным членом семьи. Он не знал этого берендея и не знал его намерений по отношению к ней.

Незнакомец достал из‑за пазухи свёрток и протянул его старику. Краем глаза он заметил женский силуэт в окне. Берендей не был уверен, что это та, кого он ищет, но, видя недовольство хозяина дома, решил пояснить цель своего визита:

— У меня был друг. Его звали Сашка. Он тоже хотел стать берендеем, как я, но это было ему не дано. Мы с ним давно не общались, но он рассказывал, что встретил самую милую девушку во всей деревне и влюбился в неё. Он хотел быть с ней всю жизнь, но не смог. Навлек на себя гнев Шишиги и сгинул две зимы назад.

Ярослава тихо, словно тень, выглянула в дверной проём, прячась за спиной дедушки.

— Я сам узнал об этом не так давно, — продолжил берендей. — Я не знал, что делать и как реагировать на эту новость, пока не вспомнил, что Саша меня попросил сохранить это у себя. Но думаю, он был бы рад, если бы это оказалось у Ярославы.

Старик взял свёрток и развязал его. Внутри оказался платок, в который было завёрнуто обручальное кольцо.

По щекам Ярославы побежали слёзы. Она хотела взять этот подарок, хотела броситься в объятия гостя, чтобы отблагодарить за этот дар, хотела убежать обратно в избу… Эмоции переполняли её, она не могла выбрать, как поступить.

Старик внимательно осмотрел подарок и вернул кольцо берендею.

— Не думаю, что оно теперь уместно. Оставь себе, — проговорил он, протягивая внучке платок, в который она тут же закуталась. — Время позднее. Может, останетесь у нас на ночлег?

Берендей поначалу отнекивался, но после недолгих уговоров согласился.

Ярослава больше не вслушивалась в разговор. Она стояла, укутавшись в платок, и дышала полной грудью. Впервые за две зимы на её душе стало спокойнее. Впервые в её голове появилась мысль, что пора отпустить Сашу.

— Он хотел бы, чтобы я продолжала жить дальше… — тихо произнесла она, глядя вдаль.

Волколак

Волки. Стая, построенная на семейных узах. Даже одиночки рано или поздно обретут её — возвращаясь туда, откуда пришли, или создавая собственную.

Но можно ли считать волколака полноценным волком? Где находится его стая?

Бажен был одним из тех, кто находился между мирами. Он, как и берендеи, и волкодлаки, был связан со шкурой животного, в которое обращался. Но животная природа брала верх над ним куда сильнее, чем над ними.

Нет, его не манила луна, как живущих за морем оборотней.

Бажен мечтал навсегда сбросить человеческое лицо и примкнуть к волчьей стае.

Волколак сидел в дряхлом домике с перекошенной крышей у самого леса. Солнце окрашивало небо красными и жёлтыми цветами заката. Зелёные глаза с чёрными вкраплениями изучали письмена, доставленные крючковатым почерком наставника. Мужчина, который вырастил Бажена как родного сына, уснул и так и не проснулся. От него остались только наставления в виде нескольких пергаментов. Бажен знал их содержание наизусть, но не мог прекратить их перечитывать — не хотел терять то немногое, что удерживало его на грани с полным одиночеством.

Стоило на землю опуститься сумеркам, он отложил пергаменты. Он встал и потянулся, разведя руки в разные стороны. Его пальцы случайно коснулись волчьего хвоста, прикреплённого к ноге чуть ниже пояса из волчьей шерсти.

Обычно у волколаков это что‑то одно. Бажен тоже использовал только пояс, а хвост… Хвост принадлежал его наставнику.

Тяжёлый вздох сорвался с губ парня. Он скучал по человеку, который его вырастил, скучал по единственному члену своей стаи. Подушечки пальцев трепетно погладили хвост.

За окном раздался волчий вой. Это одновременно завораживало и настораживало Бажена. Он, не раздумывая, выбежал на улицу, на ходу скрывая пояс, чтобы обратиться в зверя.

Волки редко выходили из леса в деревню, и тем более не шли мимо этого дома.

Но пояс не понадобился, что немного разочаровало волколака. Он обернул его обратно вокруг себя и стал наблюдать с крыльца, как мужчина, крадучись, несёт в большой корзине что‑то. Вой точно исходил из неё.

— Эй, добрый человек, что там у вас? — спросил Бажен, неторопливо спускаясь по ступенькам крыльца.

Мужчина вздрогнул и замотал головой, прежде чем увидеть парня. В полумраке он едва смог различить волчьи атрибуты на его поясе, что позволило ему выдохнуть. Перед ним был колдун — тем более такой, что способен становиться зверем.

— Моего сына прокляли, — проговорил мужчина. — Каждую ночь, независимо от луны, он становится волком. Мы с женой ходили к разным волхвам и ворожеям. Никто не может снять проклятье. Это может только тот, кто его наслал. Но как это узнать?

Бажен внимательно слушал, заглянув в корзину. Внутри был совершенно обычный маленький серый волчонок. Если бы волколак не чувствовал от него человеческий дух, то не поверил бы в рассказ.

— Я могу дать вашему сыну оберег — и пока он его будет носить, обращений быть не должно, — задумчиво заключил он, уходя в дом. У порога Бажен остановился и добавил:

— Но! Но когда он сам подрастёт, то приведите его ко мне или к другому колдуну, способному обратиться в зверя — не только в волка. Таким, как он, нужен наставник, который поможет ему справиться с тем, что он другой.

Мужчина не знал, радоваться ему или расстраиваться. Проклятье полностью не снять, но этот человек даёт ребёнку шанс на нормальное существование среди людей. Не успел он прокрутить в голове слова про наставника, как Бажен вернулся. В его руке был шнурок, на который были нанизаны какие‑то бусы, примотаны клочья волчьей шерсти, а в центре висел кусок дерева с вырезанным на нём силуэтом волка. Парень надел оберег на шею волчонка — и в то же мгновение тот преобразился, став мальчиком.

— Спасибо, — прошептал мужчина, вытаскивая из корзины сына и обнимая его. — Спасибо вам большое.

Бажен только кивнул. Он проводил их взглядом, сорвал с себя пояс, перепрыгнул через него три раза и обернулся белым волком с двумя хвостами: белым и чёрным. Хвост учителя отображался на звериной форме, но волколак никогда не перестанет его носить с собой.

Сильные лапы неслись по лесу, а в голове волколака была всего одна мысль: «Вернётся ли ребёнок? Сможет ли он тоже стать для кого‑то наставником?».

Скоморох и кошки

— Все знают, что кот сам себе хозяин. Он бродит где хочет и делает что хочет. А может кот быть и человеком? — рассказывал на деревенской площадке скоморох.

Толпа разразилась смехом, крича наперебой о том, какая это всё глупость.

— Нет? — наигранно удивился скоморох.

Он обвёл взглядом своих зрителей, пока не заметил у ног одной женщины пятнистого кота. Его огромные глаза с чёрными вкраплениями внимательно следили за действиями человека, словно всё понимая.

— Это ваш кот? — спросил скоморох у женщины и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Присмотритесь к нему! Какие у него умные глаза! Как необычен их цвет! Только присмотритесь: как он сидит и внимательно слушает!

— Я не её кот, — человеческим голосом ответил кот.

Толпа расступилась и попятилась назад. Не каждый день они слышали, как дворовые коты разговаривают.

Скоморох весь побледнел. Его ноги задрожали. Кот широко зевнул, не удивлённый такой реакцией.

— И так всегда с тех самых пор, как я стал таким, — проговорил он, вставая на задние лапы.

Скоморох не верил своим глазам.

Все не верили своим глазам.

Кот стал приобретать человеческие черты. Не стал человеком — а, казалось, тело довольно миниатюрного человека покрылось шерстью, и человеческую голову заменила кошачья. Конечности, кисти рук и стопы тоже оставались звериными.

— Демон! — крикнул кто‑то из толпы.

— Кошколак, — поправил кот, убрав лапы за спину и мерно раскачивая хвостом. — Вы, похоже, впервые видите людей, способных на такое. Но в моём случае это действительно не дар, а проклятье. Но демон… Это совсем верх бестактности.

Скоморох рухнул на землю. Тело его не слушалось и билось мелкой дрожью. Перед его глазами стоял не этот уверенный в себе кот, от которого так и веяло мудростью, а рыжий котёнок. Руки сами собой сжались на голове.

То, что молодой человек хотел забыть, словно сон, вновь зазвенело в его голове…

***

Это произошло в дождливую ночь. Миша, ещё тогда бывший сыном гончара, сидел в избе за гончарным кругом. Завтрашний день был для него особым: он впервые будет участвовать в ярмарке не как помощник отца или случайный зевака, а как мастер своего дела. Ему хотелось столько всего показать — от посуды до свистулек и вещиц на подарок.

Тихий стук в дверь прервал Мишу.

— Это, должно быть, Митька, — размышлял он вслух, вытирая руки. — Я уже думал, что грибной дождь его испугал.

Гончар подошёл к двери и отпер её.

На пороге стояла Настасья, девушка с окраины деревни. Сердце Миши забилось чаще от волнения. Он не виделся с ней девять месяцев. Ему даже казалось, что она забыла о нём и нашла себе другого.

— Можно мне войти? — жалобно попросила Настасья.

Миша убежал вглубь дома, прибирая комнату после своего рабочего процесса и ставя воду греться.

Девушка нерешительно вошла.

— Располагайся. Сейчас чай будет, — суетился Миша.

— Не нужно. Я не надолго, — покачала головой Настасья, ставя на пол корзину. — Мне не хочется с ней расставаться, но выбора у меня нет.

Гончар ничего не понимал. Он заглянул в корзину и увидел там то ли ребёнка, то ли котёнка.

— Что это? — только и смог спросить Миша.

— Это моя дочь и… — девушка запнулась на полуслове, не решаясь сказать, что он — отец девочки. — Мне надо уехать ненадолго, до Ивана Купала. Мои родители слишком стары и не смогут за ней присмотреть…

Слова девушки превратились для Миши в далёкий гул. Он смотрел на ребёнка. В его груди разрасталось чувство отвращения и презрения к этому созданию и его матери.

— Убирайся, — неожиданно для себя сказал гончар.

Настасья опешила. Она догадывалась о такой возможной реакции, но не надеялась на неё.

— Убирайся! — повторил Миша громче. — И забирай с собой своего демона!

— Она не демон, — пролепетала Настасья. — Она кошколак, как и я.

Молодой человек её не слушал. Он выставил её с ребёнком на улицу, под холодный дождь.

***

Та ярмарка стала для Миши и гибелью, и началом новой жизни. Его подняли на смех, а товары более искусных мастеров превосходили его собственные.

К людям липнут все слова, которые бросают в них другие. Кто‑то будет это игнорировать, а кто‑то полностью подчинится.

Миша был гончаром, но стал скоморохом. Его перестали звать по имени. Он стал для всех безликим скоморохом — таким же, как и другие скоморохи.

Из воспоминаний его выдернул детский смех. Он не верил своим глазам: дети, несмотря на страх и недоверие взрослых, столпились вокруг кота, а тот рассказывал истории — как он помогал людям, какие советы им давал.

— Почему? — одними губами спросил Миша. — Почему они его слушают? Почему не боятся? Не кидают в него камни? Он же не человек, а такая же нечисть, как русалки и кикиморы.

Кот обернулся на его голос и с сочувствием произнёс:

— Чем нечисть отличается от людей? Отсутствием души. Но порой, глядя на некоторых людей, я сомневаюсь, что у них она есть.

Он медленно подошёл к скомороху. С каждым шагом кот становился всё больше похож на человека, пока полностью им не стал.

Дети хлопали в ладоши, словно это был фокус, а их родители удивлённо ахнули.

— Я знаю тебя, — продолжил кошколак, заглядывая в глаза скомороха и потирая шрам от когтей на своей руке. — Ты выгнал девушку и своего ребёнка в дождь. Теперь она — моя супруга, а её девочка мне как родная. Благодаря им я смог принять своё проклятье и научился пользоваться звериной формой.

— Настасья? — переспросил скоморох, не веря своим ушам. — Как она? Где она?

— Не ищи её, — проговорил кошколак, возвращаясь к детям. — Рана, которую ты нанёс в её сердце, только зажила. Я не позволю ей проливать больше слёз из‑за такого, как ты.

Скоморох был унижен, загнан в угол. Он впервые почувствовал одиночество. Впервые его осуждали не за плохо сделанную работу, а за поступок, который уже не исправить. Ему было больно оставаться здесь и смотреть на кота.

Скоморох ушёл.

Но с того дня он задумался: действительно ли нечисть так ужасна? И как загладить вину перед теми, кто больше не ждёт его извинений?

Случай на рыбалке

Чудь белоглазая скрыта под землёй.

Чудь белоглазая не видит солнца и не слышит пения птиц?

Чудь белоглазая никогда не показывается на глаза другим?

Берег реки. Томаш кидал в воду камни, наблюдая, как они ритмично прыгают по водной глади, прежде чем скрыться под ней. Он ждал друга, единственного, кто смотрел на него без опаски и подозрения.

Бледная кожа, белоснежные волосы и глаза… Пустые белесые глаза, как у слепого человека. Всё это отталкивало окружающих. Не до всех доходило осознание, что этот странный парень — не дух, а человек, пусть и не совсем обычный.

Молодому человеку было всё равно. Его даже забавляло это. «Люди с верхних поселений такие забавные. Они думают, что я слуга Великой Морены!» — каждый раз говорил он, возвращаясь под землю. Все его соплеменники лишь охали и посмеивались, но никто не решался тоже подняться наверх.

— Томаш! — крикнул чудь старческий голос.

Губы Томаша расплылись в улыбке. Он обернулся и помахал старому берендею, своему другу. Белёсые глаза подметили на бурой медвежьей шерсти седину.

— Прости за опоздание. Ребёнок отбирает всё свободное время, — продолжил берендей, подходя к другу.

Они обменялись рукопожатиями.

— Ребёнок? — то ли удивлённо, то ли нервно икнул Томаш. — Прокл, ты, должно быть, шутишь. Сколько я тебя знаю, у тебя не было не то что детей — я рядом с тобой женщину никогда не видел, если она, конечно, пришла не за советом.

Прокл промолчал. Он никогда не рассказывал другу, почему до сих пор не женат, считая его ещё слишком юным для таких вопросов.

— Не ужели ты взял кого‑то себе в ученики? — продолжал спрашивать Томаш, подбирая разные варианты, откуда мог взяться ребёнок. — Или… Только не говори, что ты его украл?

— Гнева Перуна на тебя нет! — возмутился Прокл, нахмурив брови. — За кого ты меня принимаешь? Я честный берендей и никогда ничего не воровал.

Он хотел было продолжить, пояснить этот вопрос, но за его спиной раздался детский девичий голос:

— Дедушка, ты удочки забыл.

Томаш вздрогнул от неожиданности и заглянул за спину друга.

Маленькая рыжая девушка с веснушками и зелёными глазами, как у оленёнка, стояла перед ними. Она держала в руках два длинных прута с привязанным к ним куском верёвки.

Чудь хотел было спросить, но берендей его опередил, взяв у ребёнка удочки:

— Линас, что ты тут делаешь? Я же говорил тебе не ходить в лес без меня.

Он закрыл девочку собой, чтобы ребёнок не смущался при виде чуди.

— Я хотела тебе помочь, — объяснила Линас. — Ты же уже старенький. Тебе тяжело ходить так далеко по лесу несколько раз за день.

Она пыталась выглянуть из‑за спины дедушки, чтобы разглядеть его друга. Девочка никогда не видела людей с такой необычной внешностью.

— Девочка, а ты чья? Почему у тебя имя мужское? — поинтересовался Томаш, обходя друга и присаживаясь, чтобы быть с ребёнком на одном уровне.

— Дедушкина, — проговорила Линас, удивлённо хлопая глазами. — У меня кроме него и братца Ульяна никого нет. Но братец сейчас учится у богатырши Настасьи, а я — у дедушки.

На вопрос про имя она решила промолчать. Томаш смотрел ей в глаза и видел, что она знает и скрывает что‑то намного большее, чем причины появления такого причудливого имени. Он не стал больше ничего спрашивать. В глубине души чудь понимал, что у них впереди ещё много встреч.

— Можно я порыбачу с вами? — попросилась Линас, забрав у берендея обратно одну из удочек.

Прокл подумал несколько мгновений и кивнул, разрешая. Глаза ребёнка заблестели. Девочка побежала к водной глади.

— Ну так, откуда она у тебя? — спросил Томаш, забирая у друга вторую удочку.

— Это долгая история, — покачал головой берендей. — Да и лучше рассказывать её не при ней. Не надо ребёнку вспоминать такое.

Чудь пожал плечами.

Сердце лиса

Ночь. Воздух пропитан сыростью и свежестью после дождя. Люди спят в своих домах, а многие духи перестают наблюдать из тени.

Но кто это?

Из княжеского терема, крадучись, словно вор, ускользал парень. Он не хотел попасться на глаза ни другим слугам, ни людям на карауле. Конюх ждал наступления ночи весь день, и никто не мог его остановить, чтобы наконец уйти.

Огнеяр дошёл до конюшни. Кони насторожились. Их ноздри раздувались чаще, чем когда его не было рядом, их глаза неотрывно следили за каждым действием конюха, а стоило ему только подойти, как они предупреждающе били копытом о землю, словно это были не кони, а быки. Они чувствовали от Огнеяра что‑то нечеловеческое и не смогли привыкнуть к его запаху.

Парень не обращал на животных внимания. Сейчас они его не интересовали. Он прошёл вглубь конюшни и отодвинул одну из плохо приколоченных досок.

Между стеной, окружающей княжеский терем и двор, и конюшней было довольно тесно. Даже самому худому человеку приходилось вытягивать живот и не дышать.

Огнеяр пальцем приманил доску вновь обратно. Она, как живая, послушалась. Парень стал отсчитывать шаги вдоль стены.

Один. Два. Три…

Резко земля ушла из‑под ног. Огнеяр провалился вниз. Ползком, прижимаясь к сырой земле и вдыхая её запах, он пополз вперёд.

Выход находился за стеной под корнями одиноко растущей дикой яблони. На её коре и корнях — следы лисьих когтей. Местами можно было замечать клочки шерсти после линьки.

Многие считали это место лисьей горой, многие видели в ней и саму лису, но никто не смог её прогнать или застрелить. Она ускользала, словно дух, и всегда возвращалась.

Одежда Огнеяра стала грязной от сырой земли, но ему было всё равно. Он вышел на лунный свет и вздохнул полной грудью, блаженно прикрыв глаза. Парень ждал этого момента весь день. Днём ему не позволили бы гулять без дела.

Но только парень ли он?

Ореховые глаза с чёрными вкраплениями светились при лунном свете. Чёрные волосы с едва заметным серебром танцевали на ветру.

Огнеяр присел на корточки и прыгнул, словно собирался нырнуть в видимую только ему воду. Только вот приземлился не он, а чёрный лис. Его шерсть едва переливалась серебром.

Огнеяр был хозяином мнимой норы. Не он её вырыл, но нашёл её и пользуется ею.

Лис переминался с лапы на лапу, после чего бросился вскачь, словно маленький детёныш. Он падал на спину и тёрся о мокрую траву, избавляясь от людских запахов дня. Огнеяр вытянулся на брюхе.

Он не был чародеем, способным превращаться в зверя, не был проклят кем‑то…

Он никогда не был человеком…

Огнеяр был лисом сколько себя помнил, пока на него не обратила свой взор богиня Макошь. Она дала ему способность превращаться в человека и попросила подождать. Скоро должно было произойти такое, куда не могли бы вмешаться духи и боги.

Лис ждал этого дня. Три зимы он ждал этого дня, чтобы понять, чем он может помочь богине.

Но этот день всё не наступал и не наступал.

Огнеяр чихнул. Он вскочил на ноги и побежал в лес. Его путь лежал через деревни.

Лис прислушивался, прижимался боком к стенам домов и перемещался перебежками. Ему не хотелось попасться людям на глаза. За три года он понял, что самое противное в мире людей — это не пороки, а человеческий крик.

Люди кричат, пытаясь подражать реву животных, даже когда боятся. Звериный слух острее: они слышат эти попытки. Им больно от этих звуков.

За три зимы Огнеяр так и не понял домашних животных, не понимал их реакции на этот шум — как они могут в нём распознать команду и причину этого звука?

Лис остановился. Он помотал головой, почесал лапой нос и продолжил свой путь.

У самого леса лис услышал волчий вой. Его уши навострились. Звук был совсем рядом. Нос подёргивался, принюхиваясь: запах был знакомым.

Огнеяр побежал в лес, не предпринимая попыток пересечься взглядом с волком. Его шаги были лёгкими, оставляя в грязи неглубокие лужицы. Он слышал за своей спиной погоню, но не пытался от неё убежать. Завидев вдалеке поваленное дерево, лис залез под него и притаился.

Преследователь тоже стих, но Огнеяр чувствовал его запах — волка с двумя хвостами.

Стоило Бажену только приблизиться к дереву, как на него выпрыгнул Огнеяр, повалив его на бок.

Если бы они в этих обличиях могли смеяться, то давно бы рассмеялись. Лис в знак приветствия ткнулся в чужой нос и побежал дальше. Сегодня он хотел провести ночь со своими сородичами, а не с другом.