Я, Анна, мой Дэви и весь мир

Я, Анна, наш див и Новый Год

Моя мачеха, Анна, не из колдовского рода. Она из тех женщин, которые умеют держать дом, не повышая голоса, и любить так, что никто не замечает, сколько в этом любви.

Резо — первый див, которого она увидела вблизи. И, надо сказать, впечатление он произвёл сомнительное. Он выглядел как древний старик, говорил загадками, мог исчезнуть в самый неподходящий момент и появиться ровно тогда, когда этот момент снова становился неподходящим.

Моему отцу, колдуну высшей категории, азнауру Шалве Чартишвили, такое поведение фамилиара казалось забавным. Мне, если честно, тоже. Анна считает, что у нас с отцом дурацкое чувство юмора — одно на троих с нашим дивом. Теперь — на двоих…

Отец женился не из любви — из расчёта. Как и любой колдун, он был военнообязанным и прекрасно понимал, что война неизбежна.

Анна была сестрой его близкого друга — женщина спокойная, надёжная, уже пережившая развод: муж ушёл от неё, обвинив в бездетности. Ребёнок у неё был, но умер младенцем.

Когда отец погиб, Анна осталась со мной. И всю ту любовь, которая у неё не успела вырасти, она перелила в меня — без остатка, без условий, будто я был её собственным ребёнком.

Анна любила меня безоговорочно. Но если вы думаете, что безоговорочная любовь — это тёплые слова, жалость и вечное «пусть отдохнёт», вы просто не знали Анну. Для неё любовь означала одно: воспитать сильного человека.

А сильный человек, по её мнению, не боится работы, умеет всё, не ноет и, если надо, станет воином. Она пережила слишком многое, чтобы растить из меня хрупкий цветочек. Муж у неё был колдун, а значит — солдат по умолчанию. И сына, то есть меня, она собиралась воспитать так, чтобы мир его не сломал — ни с первого удара, ни со второго… ни с десятого.

А ещё у нас было большое хозяйство. И Анна считала, что если в деревне, на земле, принадлежащей нашему роду, остались женщины без мужей, значит, мы — их мужья на время. Починить крышу, натаскать воды, расчистить двор — это не подвиг, а порядок.

Резо от этого страдал особенно.

— Я древний дэви, — ворчал он. — Я предназначен для защиты рода, а не для таскания навоза!

— Навоз тоже защищает род, — спокойно отвечала Анна. — От голода.

И Резо шёл.

Зимние каникулы у нас в деревне начинаются не с отдыха, а с фразы Анны:

— Ну что, раз учёба закончилась — теперь поработаем.

Я ждал этого с осени. И всё равно оказался не готов.

Анна считала, что каникулы — это не награда, а возможность научиться тому, на что в обычные дни «не хватает времени». Дрова, крыша, сарай, помощь соседям — список был длиннее, чем мои планы на счастье.

В тот вечер я сидел у печки и мрачно смотрел на огонь, будто он был виноват во всём сразу. Резо грелся рядом, вытянув ноги и бормоча что-то про старость и неблагодарную молодёжь.

— Резо, — сказал я тихо.

— Если ты опять про работу, — вздохнул он, — я заранее на твоей стороне. Снег я раскидаю гораздо быстрее, чем десятилетний мальчик. Но аррс ведь не в снеге…

— Вот так, — сказал я. — Говорит, что мужчина без дела — это беда.

— Она права, — пробормотал он автоматически… и тут же спохватился. — То есть… права, но сейчас же каникулы!

Я подсел ближе.

— Резо… ты же дэви. Ты древний. Мудрый. Страшный.

— Особенно страшный, — кивнул он.

— Придумай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Чтобы она меня зимой не гоняла работать.

Резо задумался. Очень серьёзно. Настолько, что это меня насторожило.

— Зимой, тем более на каникулах, — медленно сказал он, — человек должен отдыхать. Это я поддерживаю. Но ты в следующем году отправишься в Академию. Значит, должен быть ко всему готов. Это я тоже поддерживаю.

— Только один день без всякой этой работы по дому… Ну пожалуйста, помоги мне! Каникулы же! Почему вообще я, азнаур, должен всем этим заниматься? — прошептал я.

И сам удивился, что в голосе слышны слёзы.

В гимназии меня дразнили: «азнаур, азнаур, дырявые штаны». Штаны у меня совсем даже не дырявые — Резо умел их так зашить, что и не заметишь. Да, мы бедные, и кроме дворянского патента и клочка земли у нас ничего нет… Но я всегда думал: ну и что? А теперь почему-то вдруг…

Я продолжил зло:

— И так позорюсь пять дней в неделю в гимназии, а ещё эти обязанности слуги! Никто из моих одноклассников так не позорится. Хотя они там все сплошь купцы да чиновничьи дети. Азнауров — раз-два и обчёлся! Зачем мне такая жизнь? Может, лучше на скалу забраться и…

Резо дёрнулся, как будто я предложил ему съесть собственный хвост.

— Я не могу лгать в присутствии колдуна. Ты же знаешь.

— Но ты можешь… — я подбирал слова, — говорить не всё. И я знаю, каково твоё оружие — забирать силу колдуна. Устрой мне небольшое недомогание.

Резо улыбнулся. Это была плохая улыбка.

— Ты растёшь, Хвича. Это меня пугает.

Некоторое время он сидел молча, продолжая свою работу.

— Хвича, — проникновенно сказал Резо, откладывая мои носки, которые штопал, — ты мой хозяин. Я тебя должен слушаться безоговорочно. Но должен предупредить, что ты замышляешь глупость. Простительную подростку, но не его фамилиару.

И тогда я сделал то, чего не делал почти никогда. Я приказал.

Плечи Резо поникли. Он опустил голову и пробормотал:

— Как прикажешь…

Анна выглянула во двор и сказала спокойно, как говорила всегда:

— Хвича, после завтрака пойдёшь снег чистить.

Я поднялся со скамьи — и вдруг понял, что пол слегка качнулся. Совсем чуть-чуть, будто дом вздохнул.

Я остановился. Подождал. Пол не спешил возвращаться на место.

— Ты чего застыл? — спросила Анна.

— Ничего, — сказал я и сам услышал, что голос вышел тоньше обычного.

Я сделал шаг — и лопата, прислонённая к стене, вдруг показалась слишком тяжёлой, как будто налитой свинцом. В пальцах появилась странная слабость, будто я долго держал что-то холодное.

Резо, сидевший у печки, сразу насторожился. Он не улыбался.

— Госпожа моя Анна, — сказал он тем самым тоном, от которого обычно падали полки или находились пропавшие вещи, — я бы сегодня… не стал.

Анна повернулась к нему резко:

— Почему?

— Есть обстоятельства.

Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Сердце стукнуло сильнее. Потом ещё раз. И ещё. Слишком быстро.

Анна посмотрела на меня. Не строго — внимательно.

— Хвича?

— Я… — я хотел сказать «нормально», но язык вдруг стал сухим. — Мне жарко. И холодно одновременно.

Резо уже был рядом. Он взял меня за запястье. Пальцы у него были тёплые — и он слишком долго молчал.

— Странно… — пробормотал он.

Это было лишнее слово. Я понял это сразу.

Анна побледнела:

— Он болен?

Резо медленно выпрямился:

— Я бы сказал… что его лучше сегодня не трогать холодом.

— Простуда? — спросила она, уже подходя ближе.

— Не совсем.

Сердце у меня заколотилось так, что стало трудно дышать. Я вдруг понял, что мне действительно страшно. Не из-за снега — из-за того, что я уже не совсем понимаю, где вру, а где нет.

— Хвича, — Анна положила мне ладонь на лоб. — Ты бледный.

— Свет так ложится, — сказал я и сам не поверил.

— Сердце? — спросила она тихо.

— Стучит, — ответил я честно. — Как будто спешит куда-то.

Резо кивнул. Слишком быстро.

— Наследственное. У колдунов бывает. Очень тонкая материя.

Анна села, хотя раньше всегда стояла. Руки у неё дрогнули.

Через час я уже лежал укутанный, и Анна гладила меня по голове — так, как не гладила уже давно. Шептала что-то себе под нос. Резо стоял у стены, не глядя ни на меня, ни на неё.

Я хотел сказать, что со мной всё в порядке. Что это глупость. Что можно идти чистить снег.

Чародей приехал к обеду. Осмотрел. Послушал. Попросил меня сесть, потом встать. Я сделал это легко — и в этот момент понял, что всё прошло.

Он посмотрел на Резо долгим взглядом.

— Мальчик здоров, — сказал он наконец. — Крепкий. Живой. Сердце как у телёнка. Хоть сейчас снег чистить. Но… я хотел бы поговорить с вами наедине. Прикажите фамилиару оставаться здесь.

Анна молча подошла к сундуку. Достала деньги. Пересчитала, вдохнула и предпочла расстаться с парой серёг. Я только сейчас заметил, что шкатулка гораздо пустее, чем была прежде.

Я впервые почувствовал не облегчение, а стыд. Горячий. Тяжёлый.

Они вышли.

Резо остался стоять у окна. Сгорбленные плечи его вдруг распрямились. А в оконном отражении мелькнуло другое лицо — молодое, почти мальчишеское. Мелькнуло и пропало.

Я вскочил с постели и подошёл к двери.

— Госпожа Анна, — сказал чародей спокойно, — есть серьёзный риск. Дивы… особенно такие, как Резо, могут выйти из-под контроля, если хозяин мал. Вы знаете, что он уже один раз поглотил члена семьи? — Он сделал паузу. — Вмешательство может быть необходимым. В монастыре его можно удерживать, пока Хвича не станет достаточно взрослым и сильным.

Анна сжала кулаки, стараясь собраться:

— А если мы это сделаем… всё хозяйство? Деревня? Всё держится на нём!

— Я знаю, — сказал чародей, — но ребёнок важнее. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми.

Я почувствовал, как горечь и страх смешались с пониманием: я своими действиями поставил всех под угрозу.

Анна закрыла глаза, глубоко вздохнула. Слёзы катились по щекам.

Я подбежал к ней, закричал:

— Это я виноват! Это я ему приказал! Я просто работать не хотел!

Анна взорвалась не сразу… Исполнила свой долг гостеприимной хозяйки, накормила чародея. Серьги он брать не стал, а вот от ветчины с собой не отказался.

Мы пообедали в тишине. Резо, как положено диву, не сидел с нами за одним столом — устроился у печки, ел кашу с салом раза в три больше, чем мог бы съесть такой тщедушный старик, будь он человеком.

А когда обед закончился и Резо стал собирать со стола посуду, Анна сбросила деревянную миску со стола и заорала:

— Вы понимаете, что наделали?!

Резо попятился, словно ожидая удара. Я опустил голову, не зная, куда спрятаться.

— Молчать! — закричала она так, что, казалось, сам воздух сжался. — Ты — древний див! Ты должен был остановить!

— Я хотел… защитить, — пробормотал Резо, тихо, почти шёпотом.

— Защитить?! — она рассмеялась сквозь слёзы. — Я хоронила ребёнка! Маленького! Холодного! И мне говорили: «Просто простыл»! А теперь мне ещё говорят, что ты вытягиваешь силу из колдунов, что ты поглотил ребёнка — брата моего мужа!

Резо тихо сказал:

— Да. Но господина Хвичу я не поглощу.

Анна отвернулась.

— Видеть тебя не могу. Иди работай.

Он потоптался на пороге.

— А наказание?

Анна не обернулась:

— Сам себя накажи, чёрт лохматый.

Резо поклонился и вышел.

***

Резо тогда только перешёл из второго класса в первый. Стал из «кудиани», хвостатых, полноценным дэви — дивом первого класса. Откровенно говоря, жизнь Курши, весёлого пса Курши, нравилась ему больше, чем дурацкое человеческое тело и дурацкие человеческие обязанности…

Гражданская война, будь она неладна, необходимость защищать хозяина — всё решила за него.

Сыновей хозяина он обожал.

Близнецы, как солнце и луна. Разные и по-своему прекрасные.

Хвича был слабым ребёнком: болел, много плакал. Но был с Куршей, а потом с Резо всегда ласков и нежен, обучил его писать и читать. И колдуном стал бы сильным.

А Шалва был другим.

Сильным. Ловким. Живым. Тем, кому всё давалось без усилий — и потому он даже не понимал, за что его могут ненавидеть.

Они спорили постоянно.

Как спорят близнецы, когда каждый хочет доказать, что он не тень.

В тот день спор был глупым. И после него Хвича ушёл.

Резо — глупый, глупый, глупый молоденький фамилиар — не сразу это заметил. Занят был: шуточно боролся с Шалвой в своём боевом облике, и так это было здорово! Крылья, шерсть, четыре лапы.

Думал, что Хвича в библиотеке.

Погода менялась быстро.

Мокрый снег. Тяжёлый. Липкий.

Он приказал Резо остаться.

— Не иди за нами, — сказал он резко. — Это приказ.

И Резо остался.

Глупый, глупый, послушный пёс в человеческом облике.

Он чувствовал воду.

А вода лишает дивов сил.

Снег был мокрым. Камни — скользкими. Мир — враждебным.

Он поскулил немного. И пошёл. Не за Шалвой и Хвичей… просто в сторону гор. В сторону гор идти к у не запрещали.

Нашёл их на склоне.

Хвича лежал странно, и Резо быстро понял почему.

Позвоночник был сломан.

Он уже не чувствовал боли.

Шалва стоял рядом и не понимал, что делать.

Он кричал. Звал. Пытался поднять брата — и не мог.

Скала была крутая. Спуск — невозможен.

Резо понял всё сразу. Он был истощён.

Мокрый снег прожёг его до самой сути.

Он не смог бы спустить обоих.

Даже одного — с трудом.

Он поглотил Хвичу. И это придало ему сил спустить со склона Шалву.

А дальше — он отказался быть человеком. Потому что, когда он смотрел в зеркало, на него смотрел Хвича. Его глаза.

Чужая жизнь, застрявшая внутри.

Шалва не заставлял его.

Хозяин и хозяйка — тоже.

Они все горевали слишком сильно, чтобы ещё и требовать.

Резо жил зверем.

Долго.

Потом — понемногу — он снова начал принимать человеческий облик. Но предпочёл казаться стариком.

И потому, когда новый Хвича — живой, упрямый, сердитый подросток — заговорил про скалу, Резо очень сильно испугался. Очень сильно.

Потому что, поглотив Хвичу, он знал то, о чём никому не сказал:

тот не соскользнул со скалы случайно.

Он осознанно сделал шаг.

Госпожа Анна спала, когда Резо вошёл в спальню.

Он достал из сундука шкатулку. Вынул оттуда серебряные украшения госпожи, связал их между собой ниткой, чтобы аккуратно вытащить потом. Проглотил их.

Серебро обожгло пищевод.

Легче не стало.

***

Анна три дня с нами не разговаривала.

Не кричала. Не смотрела. Ничего не поручала.

Я мог делать что угодно. Читать. Рисовать. Гулять с друзьями.

Он не делал ничего.

Дом без её голоса оказался пустым.

День без приказов — бессмысленным.

Без заботы — холодным.

В свободное время Резо сидел на крыльце и молчал, иногда морщился и массировал то грудь, то живот.

Я сидел рядом. Мы не разговаривали.

На третий день я понял: работа — это не наказание.

Это способ сказать: «ты мне нужен».

А тишина — вот настоящее наказание.

На четвёртый день, тридцать первого декабря, Анна вышла во двор.

Мы с Резо сидели на ступеньках. Солнце светило ярко, нагло и не к месту, искрился снег.

Анна подошла не спеша. Села рядом.

Между нами — ровно столько места, сколько нужно, чтобы не задеть и не оттолкнуть.

— Резо, ты не знаешь, где мои серебряные украшения?

Дэви вздрогнул.

— В очень надёжном месте, госпожа моя.

— Верни их в шкатулку, ладно? Мне так спокойнее.

Что это у тебя изо рта торчит? Нитка?

Резо пробормотал что-то невразумительное.

Она долго молчала. Потом вытащила из-под платка два леденца.

Один протянула мне. Другой — Резо.

— Мне сказали, дэви любят сладкое, — сказала она так, будто говорила о погоде.

Резо взял леденец не сразу. Посмотрел. Потом поднял глаза.

— Любят, — ответил он медленно.

Анна кивнула.

— Вот и ешь, хвостатый пройдоха.

Резо хмыкнул.

И это был первый звук, похожий на смех, за эти три дня.

Я придвинулся ближе. Очень осторожно, будто боялся спугнуть.

— Прости меня, мама, — сказал я.

Она не ответила. Просто положила ладонь мне на затылок.

Тяжёлую. Тёплую. Настоящую.

Резо сидел рядом и молчал. Леденец у него уже исчез.

Мы ещё немного посидели, глядя на снег, и пошли готовиться к Новому году.

И выпьет он воды Терека

— Ну нэ могу я это виучит! — воскликнул я по-русски, читая задание вслух.

Анна схватилась за голову так, будто хотела снять её и положить рядом — отдышаться.

— Не может он! Не может! Вся Россия по-русски говорит, а он не может!

Она говорила это с таким чувством, будто Россия стояла за окном и внимательно слушала.

Резо как раз проходил мимо с охапкой дров. Он всегда ходил мимо именно тогда, когда разговор становился напряжённым. Это был его особый талант — появляться в нужный момент и делать ещё хуже.

— Один мой знакомый див выучил итальянский за неделю, — сообщил он между делом.

— Ты не помогаешь, — сказала Анна, не оборачиваясь.

— Но я и не собирался, — честно ответил Резо. — Я просто сказал, что мой приятель-див выучил итальянский за неделю. Он ещё немецкий хорошо знал.

Анна медленно повернулась.

— Немецкий тоже так выучил?

— Нет. Трёх немцев сожрал.

— Разве у дивов бывают приятели? — спросил я, стараясь говорить чётко. По-русски.

— Мы в лесу одного лося вместе ели и не подрались. Почти что на брудершафт выпили, — ответил дэви и ушёл за новой охапкой дров, будто сказал что-то совершенно обыденное.

Мы с Анной забыли о споре. Думаю, именно этого Резо и добивался своим разговором и монотонным мельтешением мимо нас.

— Сильный он див, умный, — сказал Резо задумчиво. — Только дурак.

— Почему дурак? — спросил я.

— Отдыхать не любит.

Я вздохнул.

— Если бы это помогло, я бы своего учителя русского съел бы, да не поможет.

— Я бы тоже съела, — грустно согласилась Анна. — В табеле-то у тебя «хорошо» стоит. А на деле…

Резо остановился, будто что-то вспомнил, и строго напомнил:

— Люди не едят людей.

Это было важное напоминание. Особенно в период подготовки к экзаменам.

***

Резо превратился в коня без всякого предупреждения. Пегого и не самых лучших кровей. С выражением морды таким, будто он делает нам одолжение.

Я посмотрел и вздохнул.

— А… получше нельзя было?

Резо обернулся обратно человеком, молниеносно оказался одет. В глазах — оскорблённая древность.

— Ты думаешь, это просто? — возмутился Резо.

— Он неказистый, — честно сказал я. — Я в Академию еду, а не на рынок.

— Неказистый! — фыркнул Резо. — Конечно! Чем кормили, то и получилось. Да у меня был приятель-див, который вообще боевым конём у Петра Первого служил!

Анна замерла с узлом в руках.

— У Петра… какого?

— Того самого, — важно кивнул Резо. — Царь, флот, реформы — всё, что Хвича вчера зубрил!

— И что, — осторожно спросил я, — он был красивый?

— Ещё какой, — сказал Резо с уважением. — Ему лучших коней скармливали!

Я решил больше не уточнять.

Анна помогла мне забраться. Сидеть было неудобно: спина у Резо оказалась неожиданно широкой, а шаг — слишком уверенный для существа, которое только что жаловалось на старость. Как и все деревенские мальчишки, я прекрасно сидел верхом без седла. Да и упасть со спины собственного фамилиара не так-то легко.

Мы выехали за околицу. Деревня осталась позади — тёплая, знакомая, с дымом из труб и людьми, которые махали нам руками, как будто мы уезжали навсегда.

Анна шла рядом до самой развилки. Потом остановилась.

Она не любила долгих прощаний. Считала, что мужчинам они мешают идти. Поправила на мне ворот, как делала всегда, даже когда я был уже не маленький, и наклонилась к уху Резо.

— Береги его, — шепнула она.

Он не стал фыркать.

Я оглянулся. Анна стояла ровно, руки сложены, взгляд прямой. Не махала. Не плакала. Любить она умела иначе.

Резо шёл уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался. Часа через два он остановился, мы сели перекусить. Августовское солнце припекало. Резо обернулся псом, шмыгнул в кусты, поймал кого-то, съел. Личина требовала сил.

— Всё-таки, — сказал я спустя время, — мог бы быть и покрасивее.

— Привыкай, — ответил он. — В жизни редко едешь на том, кого заказывал.

***

В городе было шумно. Камень, люди, крики. На нас оглядывались — на коня особенно. Кто-то хмыкал, кто-то крестился.

— Умный взгляд у лошади, — сказал один извозчик.

Судя по чувствам Резо, охватившим меня, он хотел бы сказать что-то вроде: «Это потому что я умнее тебя».

На вокзале он снова стал стариком.

Поезд до Тифлиса пыхтел, как сердитый гвелишапи.

— Вот, — сказал Резо, глядя на состав. — Дальше поедем железным дэви.

Я поднялся в вагон и вдруг понял: путешествие действительно началось.

Не с экзаменов. Не с Академии.

А с того момента, как деревня осталась позади, а впереди оказалось всё остальное. И русский язык. И история.

И мир, который не спрашивает, готов ли ты, — просто трогается с места.

***

Я азнаур, пусть у меня и дырявые штаны… Но я азнаур, да ещё и путешествующий с дивом первого класса. А значит, и на билет пришлось потратиться. Первый класс, с серебряной клеткой. Никакого дива первого класса эта клетка не удержит, но Резо сказал:

— Правила есть правила.

Клетку я запирать не стал.

Вот дома, в комнате вызовов, у нас клетка как клетка! А это… тьфу.

Колёса стучали так, будто повторяли даты — настойчиво, без жалости к тем, кто их забывает. Я сидел у столика и зубрил историю.

— Двадцать шестого мая тысяча девятьсот восемнадцатого года… — бормотал я, глядя в тетрадь. — Грузия провозгласила независимость. Демократическая Республика…

Резо сидел в клетке спокойно, как будто всю жизнь так путешествовал.

— До тысяча девятьсот двадцать первого, — продолжал я. — Потом… потом…

— Потом её обратно присоединили, — подал голос Резо. — Но не просто так.

Я поднял голову.

— Ты откуда знаешь?

— Жил, — пожал он плечами. — А жить — это лучший учебник.

Он откинулся назад, серебро клетки мягко блеснуло.

— Февральская революция была шумная, — начал он. Увлёкся, рассказывая о тех событиях с точки зрения дива.

Я слушал, забыв про тетрадь.

— В двадцать первом пришли снова, — продолжал Резо, — но уже не так, как раньше. Император Александр Колчак был человеком практичным. Силой можно взять землю, но удержать — только договором.

— Георгиевский трактат, — тихо сказал я.

— Расширенный, — кивнул Резо. — Автономия, своё управление, свои законы. Внешняя политика — за Империей. Внутреннее — как умеете. Почти честно, по меркам истории.

Он говорил легко. С иронией. Смешно вставлял детали — кто с кем спорил, кто кого перехитрил, кто просто не туда посмотрел.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

И вдруг заметил: лицо Резо стало другим. Моложе. Глаза яснее. Спина — прямее. Будто он не вспоминал, а возвращался.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я наконец.

Резо замолчал. Поезд стучал. Где-то за стенкой храпели.

— От другого Хвичи, — сказал он тихо. — От дяди твоего.

Я напрягся.

— Он много читал, — продолжил Резо. — Очень много.

Он посмотрел в сторону окна, где отражался тёмный вагон и огни станции, которой мы не знали.

Потом повернулся ко мне и сказал уже привычным тоном:

— Пора спать, хозяин. Завтра рано вставать.

В мгновение в клетке лежала уже не старик, а собака. Крупная, тёмная, свернувшаяся клубком так.

Я лёг на верхнюю полку и долго смотрел вниз. Глаза у него были не собачьи. Слишком тоскливые.

Поезд шёл в Тифлис.

А я засыпал, впервые понимая, что история — это не даты.

Это те, кто помнит.

( Тергдалеулеби», буквально — испивший воду Терека, то есть побывавший, получивший образование в России. В нашей реальности - в первую очередь политеческое движение. Здесь более буквально.

Гвелишапи - дракон)

Не сказка для Хвичи

В Москву мы ехали долго.Настолько долго, что даже поезд, кажется, начал сомневаться, зачем он вообще туда едет.Днём мне было скучно.

Я познакомился с соседями — они спросили, чей я, откуда и кем собираюсь быть. Услышав слово «колдун», уважительно кивнули и тут же потеряли ко мне интерес. Я поиграл в прятки с какими-то мальчишками из второго вагона, но они быстро устали, потому что я всё время прятался там, где нельзя. Я угостил их чурчхелой и пошёл дальше.

Резо ходил за мной в личине собаки. Большой и лохматой.С таким видом, будто он не сопровождает ребёнка, а терпит его из последних сил.

— Ты мне мешаешь, — сказал я ему шёпотом.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему уйти и вернуться через пару лет.

Я болтался по всем вагонам. Уговорил Резо показать фокус, и нас угостили конфетами. Кому-то наше брожение туда-сюда показалось подозрительным.

Кондуктор посмотрел сначала на меня, потом на собаку, потом снова на меня — и сделал вывод, который мне не понравился. Кто-то подумал, что мы с Резо — попрошайки.

— Предъявите билет, — сказал проводник.

Я открыл рот, чтобы объяснить, что я не попрошайка, а абитуриент Академии Колдовства, но слова застряли где-то между стыдом и обидой.

Резо зарычал. Тихо. Очень нехорошо.

— Не сейчас, — быстро сказал я и потянул его за ошейник.

Мы ушли, не оглядываясь.

В купе я лёг и уснул сразу. От расстройства.

Проснулся я вечером, когда за окном уже было темно, а поезд стучал иначе — тише, как будто боялся разбудить кого-то важного.

Резо сидел у двери. Уже не собакой, а стариком. Он смотрел в пустоту и не двигался.

— Почему они так подумали? — спросил я, не вставая.

— Потому что бедность люди узнают быстрее, чем правду, — ответил он. — Это у них хорошо получается.

Я перевернулся на бок.

— Я не бедный.

— Я знаю, — сказал Резо. — Но людям всё равно.

Ночью мне не спалось.

Я думал о Москве. О том, какая она. О том, узнают ли там, что я чего-то стою, если сначала увидят только одежду и растерянность на лице.

Я думал об Анне. О том, как она бы сказала: «Нечего переживать. Встал — пошёл дальше».

Резо поднялся и подошёл ко мне.

— Хочешь правду? — спросил он.

— Хочу, — честно сказал я.

Он сел рядом и положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— В Москве ты будешь не первым, кого не поняли, — сказал он. — И не последним. Главное — чтобы ты сам себя понимал.

Поезд шёл вперёд.

Ночь тянулась.

А я лежал и слушал, как дышит дорога, и думал, что путешествие — это не когда едешь. Это когда учишься оставаться собой, даже если тебя приняли за кого-то другого.

Я лежал и смотрел в потолок, где тени от лампы качались, словно страницы, которые кто-то лениво перелистывал.

— Резо, — тихо сказал я. — А ты русскую литературу любишь?

Он хмыкнул.

— Некоторые книги читают, — сказал он, устраиваясь поудобнее. — А некоторые сначала живут, а потом становятся книгами.

Я повернулся к нему. Резо продолжал, хитро прищурившись.

— Пушкина читал? «Сказку о попе и работнике его Балде»? А я его знаю. Балду. Знал…

— В смысле — знал?!

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, с каким обычно сообщают что-то совершенно невозможное, но очевидное.

У меня перехватило дыхание.

— Как… знал? Он же… сказка! Сказочный персонаж!

Резо рассмеялся. Тихо, грудно, так смеются те, кому есть что вспомнить.

— Хвича, — сказал он. — Ты правда думаешь, что Балда — человек?

Я замотал головой.

— Ну… он странный.

— Он див, — сказал Резо просто. — Самый обычный.

Он начал загибать пальцы.

— Спит на соломе. Ест за четверых — варёную полбу, между прочим, отличная вещь. Работает за семерых — дом, двор, хозяйство, поле. Силен. Хитёр. И цену себе знает.

Он посмотрел на меня.

— Ну?

Я сглотнул.

— Прямо… как ты?

— Правда? — Резо приосанился и подкрутил усы. — Я, конечно, получше буду, но в целом — типаж узнаваемый.

— Как же так вышло?

— Его хозяин умер. И он ушёл. Не сбежал — ушёл. Попробовать. Каково это — быть человеком.

— Человеком?

— Почти, — кивнул Резо. — Три года жил жизнью обычного человека. В те времена это было не так сложно, как сейчас.

Я слушал, затаив дыхание.

— Деньги у него были, — продолжал Резо. — Но тратил он их в основном на сладости. Пряники, мёд, пастилу, леденцы. Всё остальное див может добыть без особых проблем.

— Он воровал? — спросил я.

— Нет, — резко сказал Резо. — Он слишком долго служил в Тайной канцелярии. Для него воровство было позором. Предательством памяти хозяина.

Он помолчал.

— Еду добыть — не вопрос. Он не хотел становиться животным. Даже в лютые холода. Говорил, что слишком долго был конём. Хватит. А значит — нужны одежда, дом и дрова. Всё по-честному.

— А поп? — осторожно спросил я.

— А вот поп — классический случай, — вздохнул Резо. — Думает, что умнее всех. Хочет силу подешевле. Не понимает, что с дивами торгуются осторожно.

Он наклонился ко мне и заговорил, понижая голос, будто рассказывал настоящую тайну.

— С точки зрения дива всё было просто. Предложил честную сделку: работать много, брать мало. Поп согласился, потому что жадность у людей всегда громче разума.

— А потом?

— А потом див сделал ровно то, что обещал, — пожал плечами Резо. — Работал. Старался. А когда пришло время расплаты — взял своё. Не больше. Не меньше.

Он усмехнулся.

— Людям не нравится, когда договор выполняют до конца. Особенно если они надеялись, что другая сторона забудет взять свою оплату.

Я молчал, переваривая.

— Значит, — медленно сказал я, — сказка не про наказание жадного попа?

— Нет, — ответил Резо. — Она про то, что нельзя управлять дивом, не выполняя обещаний. Обещал наказать - наказывай. Обещал поощрить - поощряй. Ну это все тебе в Академии объяснят и не раз.

Поезд вздрогнул, словно подтвердил его слова.

— А Пушкин знал, что пишет про дива? — спросил я.

— Он знал достаточно, — сказал Резо.

Он снова стал старше — морщины вернулись, плечи опустились. Но глаза всё ещё блестели.

— Спи, хозяин, — сказал он. — Завтра тебе понадобится свежая голова.

Я лёг, но ещё долго улыбался в темноте.

***

Когда хозяин крепко уснул, Резо выбрался из клетки. Он двигался медленно, сел в кресло у окна и уставился в черноту. Для человека за окном была просто тьма. Для дива — дорога.

Он видел деревья, видел редкие огоньки далёких домов, видел следы жизни — старые, новые, человеческие, звериные. Всё, что поезд оставлял позади, и всё, что догоняло его.

И видел своё отражение.

Старик в стекле был привычен. Но сквозь морщины, как через треснувший лёд, проступало другое лицо — ненавистное и любимое одновременно.

Лицо Хвичи. Хозяина-луны. Далёкой звезды, скрытой туманом, слабой, но упрямой. Той, что светит не для всех, но для одного — всегда.

И ещё — лицо Шалвы.Хозяина-солнца. Яркого. Прямого. Не умеющего прятаться. Его Резо тоже потерял.

И обрёл их обоих снова — в лице своего нового маленького хозяина.

Он не стал рассказывать Хвиче подробностей разговора с Владимиром. Не потому что скрывал. А потому что некоторые знания нельзя передавать рано — они слишком тяжёлые для юных плеч.

Это было весной сорок пятого. Поганой весной. Когда земля ещё не знала, что скоро закончится война, а существа — стоит ли им жить дальше.

Они с хозяином Шалвой были в отряде, который должен был сопроводить колдуна Меньшова и его дива через фронт. Каждый раз, когда Владимир касался шеи, колдун Меньшов говорил ему:

— Нельзя, дружочек, потерпи! Не привлекай внимания к шее!

Владимир был уверен, что идёт на смерть. А потому говорил честно. Всё началось с простого вопроса — почти глупого, ночью на привале.

Зачем ты мёрзнешь ночью в человеческой форме, когда можешь обернуться зверем? Владимир тогда долго молчал.

А потом сказал:

— Потому что если я стану зверем — я выживу. А если останусь человеком — возможно, пойму, зачем вообще живу.

Он говорил, что зверю не стыдно. Зверь не помнит договоров. Зверь не чувствует вины за силу. А див… Див помнит всё. Он говорил, что человеческое тело — это не слабость. Это испытание. Что холод — это напоминание. Что боль — это якорь.

— Если мне станет слишком легко, — сказал тогда Владимир, — я перестану быть собой.

Резо слушал. Не перебивал. Он умел слушать тех, кто стоит на краю. У них была ночь и был заваленный ночью лось, которого они честно поделили между собой и колдунами. Колдуны пожарили себе мясо на костре, а дивы съели остальное.

С точки зрения колдунов они в этот момент выглядели как животные: крылатый пёс и химера орла и волка гложут кости.

А они говорили. Говорили. Говорили.

Владимир рассказал тогда, почему он вернулся в Тайную канцелярию. Попа он не бил, и тот и с ума вовсе не сошёл.

Но черти в той истории были.

***

Он нёс на руках труп девочки. Это было нелогично — лучше было взять на руки самую младшую из выживших в яме детей.

Но вместо этого он нёс мёртвое тело, прижимая его к себе, почти качая в объятиях. Это было глупо.

Рядом с домом попа, у которого служил Владимир, действительно жил «чёрт». Так говорили в округе. Шёпотом. С оглядкой на озеро.

Ночью там видели огни.В округе нашли несколько убитых, стали пропадать дети.Люди объясняли это просто: рядом завёлся демон. Владимир слушал и молчал.

А потом он наткнулся на труп. После встречи с дивом тел не остаётся. И укусы не были похожи ни на следы зубов ни одного животного.

Были укусы. Грубые. Неровные.Был след колдовской силы.Он пошёл по этому следу.

Он вступил в бой, поглотил этого колдуна и долго потом лежал, скорчившись на траве у самой воды, перебирая память чужой жизни.

Если бы дива могло стошнить, его бы тогда стошнило. Тот колдун был безумен, жил у озера и считал себя дивом.

Украл нескольких детей, держал их в яме, пытался «пробудить» в них силу, которой не существует. Он нашёл яму и доставал из неё детей по одному.

Четверо были живы. Одна… одна помощи не дождалась. Они были лёгкие, слишком тихие, слишком живые для того, что с ними пытались сделать.

Пока он играл в человека, кто-то использовал образ дива, чтобы творить зло.

Возвращение в Тайную канцелярию Владимир «обставил с шиком» — так сказал один из колдунов, к которому позже был привязан Владимир. В этих словах было восхищение и даже уважение.

Сначала он пошёл к Иннокентию. Они служили вместе — недолго, но достаточно, чтобы доверять друг другу больше, чем это принято между дивами. В руках он держал тяжёлый свёрток.

— Я раскрыл дело, — сказал он вместо приветствия и положил его на стол. Иннокентий развернул ткань.

Железная пасть была сделана грубо: шестерни, пружины, острые пластины, следы крови в углублениях.Рядом он положил доклад, написанный мелким, но легко читаемым почерком.

А вслух просто сказал, что готов вернуться. Не потому что не смог жить иначе.А потому что иного пути у него не было.

Иногда служба — это не цепь. А единственный способ не позволить чудовищам называться твоим именем.

***

Хвича перевернулся с боку на бок, и Резо вздрогнул. Теперь, глядя в окно, он знал: Хвиче не нужно знать таких вещей. Пока.

Пусть сначала будет дорога.Экзамены.Москва.

Воспоминание

Резо осмотрел номер внимательно — номер для колдуна с дивом.

Кровать. Стол. Шкаф. Окно. Клетка. В клетке матрас.

Всё на месте. Ничего подозрительного.

— Так, — сказал он и потер ладонями, будто стряхивая с них дорогу. — Хозяин, марш мыться.

Хвича обернулся с искренним удивлением.

— Сейчас?

— Сейчас.

Резо, как и все дивы, воды не любил. Он терпел её, уважал, признавал необходимость, но держался подальше — словно вода могла утащить что-то важное, что потом не вернёшь. Сам он к умывальнику даже не подошёл, остановился в дверях ванной, как сторож на посту.

— Уши, шею, за ушами. После поезда ты пахнешь… жизнью. В приличном обществе это не приветствуется.

Хвича фыркнул, но послушно ушёл.

Резо остался у двери, прислушиваясь. Вода зашумела — ровно, уверенно, без капризов. Через мгновение из ванной донёсся восторженный возглас:

— Резо! Тут вода сама идёт!

— Я знаю, — отозвался он невозмутимо. — Не разговаривай с ней, хозяин. Она всё равно не ответит.

Он отвернулся, сделав вид, что это его совершенно не интересует, и прошёл к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью — далёкой, чужой, шумной. Резо прислушивался к плеску воды и мысленно отмечал: хозяин доволен. Это было важно.

Пока хозяин мылся, Резо занялся делом.

Резо всегда занимался делом, когда не знал, что чувствовать. Дело было надёжнее любых мыслей. Он разложил вещи аккуратно, как раскладывают трофеи: ничего лишнего, всё под рукой. Проверил костюм на завтра — тот самый, «приличный», который надевают, когда идут решать судьбу. Погладил рубашку, придирчиво осмотрел ворот.

И тут заметил штаны.

Вернее — то, что от них осталось.

Разрыв был наглый, свежий, почти вызывающий. Такой не появляется сам собой. Такой появляется, если на вокзале за пятнадцать минут найти двух мальчишек с мячом, забыв, что ты вообще-то дворянин и будущий студент Академии, а твой див в это время изучает карту, пытаясь понять, почему в Москве столько улиц с одинаковыми названиями.

Резо вздохнул. Глубоко. С чувством.

— Хозяин… — пробормотал он, хотя того рядом не было.

Впрочем, трагедии не случилось. В кармане его плаща нашлись нитки и иголка — див без этого из дома не выходит. Он сел на край кровати, расправил ткань, прищурился и принялся штопать, ловко и уверенно, как делают те, кто шил ещё тогда, когда готовую одежду покупали не все.

И тут он против воли улыбнулся.

Память — штука коварная. Стоит взять в руки иголку, и она тут же тянет за собой прошлое.

Лет пять назад, перед ёлкой, Хвича заявил, что хочет быть сереньким волчком.

Резо кивнул. Принял к сведению. И, как всякий див, напрочь лишённый человеческого воображения, пошёл в лес — искать серенького волчка.

Он вернулся к утру. С волчьей шкурой.

Анна нашла его там — хмурого, виноватого, уже представляющего себе, как не успеет подготовить всё к празднику и как объяснять это ребёнку. От позора его спасла именно она: отобрала шкуру, велела немедленно убрать это безобразие и отправила его шить костюм из серой ткани.

Откуда ему было знать?

Когда Хвича и Шалва были маленькими, Резо ещё числился дивом второго класса. Его мало интересовало, что люди носят, во что играют и почему волчок обязательно должен быть именно сереньким, а не самым настоящим.

Он аккуратно затянул последний стежок, откусил нитку и удовлетворённо кивнул.

Работа сделана.

Хозяин завтра будет выглядеть прилично.

Хвича мылся долго. Слишком долго по меркам дива, выросшего рядом с тазом и ковшом. Резо терпеливо ждал.

Когда мальчик вышел, вытираясь полотенцем и сияя так, будто только что открыл новый закон мироздания, он заявил:

— Я тоже водопровод хочу.

Резо повернулся к нему медленно. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом существа, видевшего, как строятся империи — и как они рассыпаются в пыль.

— Хочешь — значит добьёшься, — сказал он наконец философски. — Поступишь в Академию — может, и воду проведёшь. И эту... Электрификацию. Пойду-ка я за ужином, хозяин.

Резо спускался в ресторанный зал с единственной понятной целью — добыть ужин. Всё остальное он привык считать побочными эффектами жизни.

На середине лестницы он вдруг остановился.

Запах.

Слабый, почти стёртый временем, как след на старом снегу. Не человеческий, не гостиничный, не московский. Резо прикрыл глаза, втянул воздух глубже. Нет, не показалось… или всё-таки показалось? Слишком много лет прошло. Запахи, как и лица, любят врать, когда по ним скучают.

Владимир.

Если это был он.

Резо нахмурился и пошёл дальше. Дивы не верят первому чувству. Второму — иногда. Третьему — почти всегда.

У стойки он увидел человека, и запах вдруг встал на место, как последняя деталь мозаики.

— Ваше благородие, — сказал Резо, остановившись в шаге и чуть склонив голову.

Алексей Николаевич Меньшов обернулся. Взгляд у него был всё тот же: цепкий, внимательный, без лишних эмоций.

— Резо… дружочек, — сказал он мягко. — Вот уж кого не ожидал встретить.

— Мир тесен, — ответил див. — Особенно после войны.

Меньшов внимательно оглядел его, будто проверяя, всё ли на месте.

— А где твой хозяин, дружочек? Шалва Георгиевич как?

Резо не стал уклоняться.

— Погиб. Уже после войны. В дороге стало плохо. Я его не довёз. Они ведь ранен в голову были в сорок третьем. Вроде как всё зажило. А потом... гематома. А я не почувствовал, не понял. Ведь внешнего кровотечения не было. Он умер у меня на руках. Сказал, что голова болит. Лёг поспать. И не проснулся.

Улыбка Меньшова погасла, словно кто-то задул свечу. Он кивнул, не сразу найдя слова.

— Жаль слышать, очень жаль… — тихо сказал он. — Многих не стало. Слишком многих.

Резо принял это без спора. Потом, выждав, спросил:

— А Владимир?

Меньшов ответил почти сразу, но голос стал другим — всё ещё мягким, но пустым.

— Владимир больше ко мне не привязан, дружочек.

Без пояснений. Без лишних слов.

Резо хотел сказать, что несколько минут назад отчётливо уловил знакомый след. Что дивы не путают такие вещи. Что запах был свежий.

Но он вспомнил, с кем говорит.

Мягкий голос. Ласковое «дружочек».

И взгляд человека, который привык, чтобы его не понимали больше, чем понимали.

А вдруг… вдруг тут какая-нибудь тайная операция, а он, олух деревенский, всё испортит?

Резо уже повернулся к стойке, но всё-таки счёл нужным добавить — такие вещи не оставляют недосказанными.

— Я не просто так в Москве, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь сразу. — Хозяина нового привёз. Сына Шалвы Георгиевича. В Академию вот поступает.

Меньшов вскинул брови — живо, по-настоящему.

— Вот как… — сказал он и улыбнулся шире. — Значит, кровь не прервалась. Это правильно.

Он чуть наклонился вперёд.

— Я теперь в Академии преподаю, дружочек. Технику работы с оружием и бой в связке с дивом. Старые навыки, знаешь ли, в мирное время тоже пригодились.

Резо кивнул. В груди у него что-то тёплое шевельнулось — редкое чувство, когда прошлое вдруг не кусает, а поддерживает.

— Буду рад познакомиться с сыном Шалвы Георгиевича, — добавил Меньшов. — Очень рад.

Резо помялся. Для дива это было почти неприличным жестом.

— Хозяин… — начал он и кашлянул. — Устал после дороги. Поест и ляжет спать. Дорога была длинная.

Меньшов усмехнулся — понимающе, без тени насмешки.

— И правильно, — сказал он. — Перед экзаменами надо спать, а не геройствовать.

Он шагнул ближе и легонько постучал Резо по плечу рукой в чёрной перчатке — жест короткий, дружеский, почти семейный.

— Ты хорошо сделал своё дело, дружочек, — тихо сказал он. — Шалва бы тобой гордился.

Чужое лицо

Голубые глаза смотрели на него из тени у стены. Холодные, прозрачные, слишком внимательные.

Резо замер на долю секунды.

— Владимир, — сказал он негромко.

И сразу выдохнул.

Радость накрыла его просто и честно, без мыслей и расчётов. Как накрывает ветер в жару. Как встреча с тем, кто говорит на том же языке — даже если молчит.

Владимир стоял спокойно.

— Хорошо, — сказал Владимир ровно. — Что ты не сказал ему, что я здесь.

Резо кивнул. Это было очевидно. Хозяев надо беречь от лишнего знания — оно редко делает их счастливее.

— Что происходит? — спросил он прямо.

Владимир пожал плечами. Чуть заметно. Так пожимают плечами те, кому давно всё ясно.

— Есть вероятность, — сказал он, — что один из врагов моего бывшего хозяина захочет сегодня ночью навестить его.

Он говорил спокойно, почти скучающе. Как о погоде. Как о плохой дороге.

— Нынешний мой хозяин… — Владимир поморщился, будто попробовал что-то кислое. — Как человек — неплох. Взятки не берёт. Законы уважает. Но дальше собственного носа не видит.

Резо слушал, не перебивая.

— Пришлось хорошенько постараться, — продолжил Владимир, — чтобы у него появилась мысль провести отпуск именно здесь. Именно в эти дни.

Он посмотрел на спящего Хвичу. Взгляд его на миг стал мягче — почти незаметно, но Резо заметил.

— Так что сегодня я здесь, — закончил Владимир.

Тишина в номере легла плотнее. Резо кивнул — не потому, что требовалось, а потому, что так было правильно.

Владимир посмотрел на него внимательнее.

— Скажи, — произнёс он после паузы. — Алексей Меньшов видел твоего хозяина? Знает, сколько мальчику лет?

Резо медленно покачал головой.

— Нет.

Владимир не ответил сразу. Он смотрел долго, не мигая, как смотрят существа, которым не нужно торопиться и которые привыкли взвешивать не слова — сущность.

— Ты ведь в Пустоши толком и не был, — сказал он наконец. Не вопрос — утверждение. — Тебя почти бесёнком, несмышлёным, вытащили в этот мир. Дали удобную, красивую звероформу. Пес, породистый. И сокол. Холили, лелеяли. Сначала ты был игрушкой юного колдуна.

Резо напрягся, но промолчал.

— И ты обожал своих хозяев, — продолжал Владимир спокойно. — Потому что это были сильные, умелые колдуны. Достаточно умные и великодушные, чтобы не быть жестокими. Ты знал голод, холод и страх, и боль. Горе тоже знал. Но всё это никогда не исходило от твоих хозяев.

Резо скривился.

— Ты Фрейда сожрал, что ли? — резко спросил он.

Владимир усмехнулся. Лёгко, краешком губ.

— Нет. Он сам умер, в 1939. — И тут же добавил, почти с любопытством: — Откуда провинциальный див знает такие имена?

— Один из моих хозяев любил читать, — буркнул Резо.

Владимир снова посмотрел на него. Всё так же не мигая.

— Поддержание внешности старика тяжело тебе даётся, верно?

Слова попали точно. Резо сжал пальцы.

— Я не могу смотреть в это лицо, — выдохнул он.

И позволил себе расслабиться.

Спина распрямилась. Плечи стали уже. Морщины сошли, будто их никогда и не было. Перед Владимиром стоял уже не сухой старик, а юноша —

почти точная копия Хвичи, на пару лет старше.

Владимир одобрительно кивнул.

— Отлично.

Он перевёл взгляд на кровать, на спящего мальчика.

— Твой хозяин часто проказничает?

— Ещё как, — без тени сомнения ответил Резо.

— Может ли он, — мягко продолжил Владимир, — побегать по коридорам, пока его див отвлёкся? И узнав от дива, что здесь профессор из Академии, заглянуть к нему?

Резо понял всё сразу. И вздохнул.

— И в какой номер я должен случайно зайти? — спросил он сухо.

Владимир холодно усмехнулся.

— Будь обаятелен. Ему нравится возиться с детьми, с юными мальчишками, будущими колдунами. Займи его на час. Или около того. Я свяжусь с тобой, когда устраню... Опасность.

Резо кивнул без колебаний.

— Владимир, дзмао(1) — сказал он вдруг, с неожиданной, почти неловкой искренностью, — клянусь тем борджигали( 2) , из которого меня на этот свет вытянули… будет и у тебя хороший хозяин.

Владимир посмотрел на него холодно и прямо.

— У меня один хозяин, — ответил он сухо. — Империя и порядок.

Резо фыркнул.

— Поесть тебе надо, — пробурчал он. — Когда ты поешь, ты добрее становишься, половиной того лося клянусь!

Ответа не последовало. Но уголок рта Владимира дрогнул — почти незаметно.

Резо отвернулся и занялся делом.

Он быстро переоделся в одежду Хвичи. Встряхнул головой, позволяя в повадки просочиться мальчишеской суетливости, и вышел в коридор.

Дверь Меньшова открылась почти сразу.

— О, — сказал тот, улыбаясь. — Ты, значит, и есть сын Шалвы Георгиевича? Твой див тебе обо мне рассказал?

Резо поднял глаза — широко, открыто, с тем самым любопытством, которое у детей получается без усилий. Он видел, как Меньшов всматривается в лицо, выхватывая знакомые черты, узнавая родство, и расслабляется.

— Ага, — кивнул Резо. — А вы правда в Академии преподаёте?

Вот и всё. Колдун попался на крючок.

Резо ел печенье, крошил его на блюдце, пил чай маленькими глотками, задавал вопросы — глуповатые, восторженные, бесконечные. Смеялся там, где надо. Молчал там, где взрослым приятно быть умными. И почти расслабился.

Щелчок был тихий. Неправильный.

Он медленно поставил чашку на стол.

Бомба?

Резо улыбнулся Меньшову — той самой детской улыбкой, в которой не было ни капли фальши.

— А можно… — сказал он тонко, — я в уборную схожу?

Он уже начал вставать, когда мир рванулся ему навстречу.

Огромный огненный меч возник в воздухе без предупреждения — не вызов, а рефлекс. Пламя хлестнуло по комнате, рассекло пространство так близко, что Резо едва успел отпрянуть. Жар лизнул щёку.

— Ай! — выкрикнул он, спотыкаясь. — Батоно(3) Меньшов! Вы чего?!

Меч завис, дрожа, как натянутая струна.

— Это я, Резо! — быстро, слишком быстро заговорил он. — Меня Владимир прислал!

— Владимир? Он здесь? — переспросил Меньшов. В голосе не было недоверия. Было хуже — мгновенное понимание, что всё действительно плохо.

— Владимир здесь, — выдохнул Резо. — И бомба тоже здесь!

— Какая ещё бомба?!

Резо дёрнул головой, прислушиваясь. Щелчок повторился. Тише. Чётче.

— Которая тикает! — рявкнул он. — Ай!

Меньшов действовал мгновенно. Огненный меч погас, колдун шагнул вперёд, схватил Резо за шкирку — крепко, по-военному — и рванул к окну.

Резо успел только подумать: не успеем.

Слишком мало времени. Слишком близко. Слишком хорошо спрятано.

Он не стал объяснять. Не стал спорить. Не стал рассчитывать.

Он просто сделал то единственное, что было возможно.

Развернулся — резко, всем телом — и накрыл собой колдуна. Принял удар на себя.

Последнее, что он почувствовал, — это не боль. Это было странное, почти спокойное удовлетворение: хороших хозяев надо беречь. Даже если они чужие.

…Было очень темно.

И очень тепло.

Тепло лилось в него щедро, густо, как летнее солнце, когда лежишь в траве и не думаешь ни о чём. Оно текло прямо в рот, в грудь, в самую сердцевину, наполняя, удерживая, не давая рассыпаться.

И вдруг — понимание ударило резче боли.

Хвича.

Это Хвича.

Это его кровь.

Ребёнок. Хозяин.

Нельзя. Нельзя столько. Нельзя вот так.

Резо дёрнулся всем, чем ещё мог. Инстинкт рвался в разные стороны: отстраниться — и прижаться; уйти от драгоценной жидкости — и удержать тепло, потому что если оно уйдёт, он уйдёт вместе с ним. Он заскулил — тихо, беззвучно для людей.

— Тихо, тихо… — сказал кто-то рядом.

Голос был знакомый. Спокойный. Человеческий — и потому почти нереальный.

— Молодец, — продолжил голос. — Правильно упал. Очень правильно.

Резо попытался сфокусироваться. Мир не спешил возвращаться.

— Тебе только ноги оторвало, — буднично добавил колдун Меньшов, будто речь шла о порванном плаще. — А не голову. Всё хорошо. Для дива — так вообще почти пустяк.

«Почти», — хотел огрызнуться Резо. Не вышло.

По связи накрыло волной.

Страх Хвичи был чистым, звонким, без примесей — как ледяная вода. Он бился, звал, метался, не понимая, что происходит, но зная одно: див исчезает. Уходит. Растворяется.

— Бедный хозяин… — подумал Резо и попытался подтянуться к этой связи, обнять её, как мог.

Я здесь. Я никуда не делся. Я просто… полежу.

Он почувствовал движение. Чужую, сильную волю, которая аккуратно, почти нежно, отрезала поток крови.

— Спокойно, — сказал Меньшов уже тише, ближе. — Ты держись, дружочек. Мальчику я ничего не дам сделать лишнего. Обещаю.

Резо поверил. Почему-то сразу.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль:

Владимир будет недоволен.

План был аккуратнее.

Он хотел усмехнуться. Не смог.

Но всё равно было тепло.

И темно.

И связь с хозяином — живая.

Значит, ещё не конец.

1 дзмао - брат

2. Борджигали - грузинский солярный символ.

3. Батоно - господин.

Разговоры

Двух живых свиней Резо поглотил с огромным, почти торжественным удовольствием — особенно если учитывать, что предоставлены они были за счёт московского Управления по делам колдунов и дивов, а не за хозяйский счёт. Империя щедра, когда напугана. А Резо не видел причин отказываться от компенсации за утраченные конечности.

Допрос прошёл терпимо. Колдун был въедливый, с цепкими глазами и привычкой задавать вопросы так, молчание даёт не меньше пищи для раздумий, чем развернутый ответ. Резо выворачивался как умел: где прикидывался простоватым, где уходил в ненужные подробности, где честно не понимал, о чём его спрашивают. Главное — он не произнёс имени Владимира. За такое самоуправство того могли серьёзно наказать.

Потом его оставили приходить в себя — на узкой койке в одной из комнат общежития для дивов. Белые стены, почти незаметное давление серебра. Ноги отросли недавно и ещё не вполне слушались: тянули, ныли, будто обижались за вынужденный перерыв. Резо валялся, глядя в потолок, и делал вид, что ему скучно.

Когда к нему пустили Хвичу, всё пошло не по плану.

Мальчик влетел в комнату и бросился к нему, не думая о последствиях. Резо инстинктивно попытался встать — и едва удержался на ногах, ухватившись за край койки. Новые конечности дрогнули, но выдержали.

— Тише, хозяин… — пробормотал он, уже обнимая.

Хвича говорил взахлёб. Про то, что экзамены сдал. Про то, что его сюда привёз колдун Меньшов. Про Воробьёвы горы, где ветер дует так, что хочется раскинуть руки. Про музей. Про мороженое — два раза, потому что первый шарик оказался слишком холодным и растаял быстрее, чем ожидалось.

Резо улыбался и слушал. Не перебивал. Запоминал.

Хвича наконец притих, прижался к нему и спросил тихо, почти опасаясь ответа:

— А ты опять постареешь, Резо?

Резо задумался. Ненадолго.

— А ты каким меня видеть хотел бы, хозяин? — спросил он.

Хвича пожал плечами.

— Если я буду выглядеть молодым, госпоже не так совестно будет меня нагружать…

Хвича рассмеялся и легонько толкнул его в плечо.

— Хвостатый ты проныра.

Резо фыркнул.

— Какой есть, хозяин. Какой есть.

Хвича посмотрел на него внимательнее, чуть прищурившись.

— Ты так на папу похож… на старых фото.

Резо отвёл взгляд.

Это была одна из причин, по которой он предпочитал выглядеть стариком.

Хозяин должен видеть в диве — дива.

А не своего отца.

Меньшов попросил Хвичу выйти. Мальчику конечно, было интересно посмотреть на жизнь Управления. Как и многие юные колдуны, он мечтал работать здесь. В Грузии, где были свои законы, он при этом имел возможность не разлучаться с Резо, работать с ним.

Колдун сел напротив Резо не спеша. Посмотрел внимательно, без враждебности, но с тем особым прищуром, которым смотрят не на собеседника, а на интересную задачу.

— Ну что, дружочек, — сказал он почти ласково. — Оклемался?

— Как видите, ваше благородие, — ответил Резо и слегка склонил голову. — Свиньи были отменные. Молодые. Империя знает, как заглаживать неловкости.

Меньшов хмыкнул.

— Знает, — согласился он. — Особенно когда неловкости громкие.

Он помолчал. Чай остывал в чашке, но он к нему не притронулся.

— Владимир, — произнёс он наконец, будто невзначай. — Ты его давно не видел?

Резо пожал плечами — аккуратно, ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

— Я много кого давно не видел, — ответил он. — Москва большая. А я див провинциальный.

Меньшов задал ещё пару вопросов — обтекаемых, как галька, вылизанная рекой. Где был. Кого встречал. Кто мог заинтересоваться старым разведчиком и его привычками. Резо отвечал так же — честно в мелочах и пусто в главном. Уводил разговор в сторону, цеплялся за слова, вспоминал несущественное.

В какой-то момент Меньшов понял.

Он вздохнул, усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Ладно, — сказал он. — Сдаюсь.

Резо моргнул.

— Если ещё увидишь своего приятеля, — продолжил Меньшов уже без нажима, — передавай ему от меня привет. Скажи, что я понимаю, почему он не хочет меня видеть.

Он сделал паузу, глядя куда-то мимо Резо.

— С глаз долой — из сердца вон.

Потом улыбнулся. Теплее, чем можно было ожидать от человека с такой биографией.

— При всей его неуживчивости и демонстративной холодности, — добавил он, — мой Владимир крайне сентиментален. Чувствителен. И склонен к эффектности.

Меньшов чуть наклонил голову.

— При всей его эффективности.

Резо не ответил.

***

Сбор урожая близился. А в деревне — женщины, дети, старики и горстка мужчин, вернувшихся с войны не целыми, а упрямыми. Без дива там будет тяжело. А Резо не любил, когда тяжело без него.

Он собирался молча. Его вещей было мало: всё нужное див носит в себе. Старческая личина уже сидела привычно — сухие руки, осторожные движения, лукавые морщинки у глаз.

Хвича стоял в дверях комнаты общежития и делал вид, что ему всё равно. Делал плохо.

— Значит… до зимних каникул? — спросил он, опираясь плечом о косяк.

— Если, хозяин, ты доживёшь, не угробив себя учёбой или геройством, — отозвался Резо. — Академия — место опасное. Тут либо умнеют, либо её не заканчивают.

Хвича усмехнулся, но глаза выдали его.

— Ты за всем присмотришь? — всё-таки спросил он.

Он подошёл ближе, осмотрел хозяина придирчиво, как мастер осматривает недоделанную ещё вещь, из которой, однако уже видно, что выйдет толк.

— Спи. Ешь. Учись. Дружи. Не лезь туда, где пахнет славой.

Хвича кивнул. Потом шагнул вперёд и обнял его — неловко, по-мальчишески, но крепко. Резо вздохнул, будто недовольно, но ладонь всё равно легла ему на спину — тяжёлая, тёплая.

— Вырастешь — сам будешь так уходить, — сказал он тихо. — И тоже делать вид, что ничего не чувствуешь.

Он отстранился первым. Так было правильно.

— До зимы, хозяин, — сказал Резо уже от двери. — И чтобы без глупостей.

— Это обещать не буду, — честно ответил Хвича.

Резо усмехнулся. Вот за это и любил своего хозяина. Своё солнце и луну.

***

Владимир стоял чуть в стороне, как всегда. Не прятался — просто не нуждался в том, чтобы быть заметным. Плащ застёгнут аккуратно, лицо холодное, будто вырезанное из камня. И взгляд — внимательный, слишком живой для того, кто делает вид, что ему всё равно.

Резо усмехнулся и подошёл без церемоний.

— Ну что? — сказал он буднично, будто предлагал чаю. — Поделим ещё одного лося пополам?

Владимир приподнял бровь. Чуть-чуть. Для него это почти смех.

— Лося?

— Ага. — Резо кивнул в сторону лесной полосы за путями. — Недалеко ведь Лосиный остров. А там лоси.

— Это заповедник, — сухо напомнил Владимир.

— Но волки-то охотятся на лосей. Почему нам нельзя? — Резо развёл руками, и в этом жесте было столько древнего нахальства, что любой устав самосжёгся бы на месте. — Я вот недавно новое слово в словаре вычитал. «Хобби». Такое занятие для души и пользы. А может, у меня хобби есть — с тобой лосей делить и тебя слушать, а, Владимир?

Владимир вздохнул. Почти незаметно.

— Ты довольно редко это делаешь.

Резо пожал плечами — спокойно, без оправданий.

— Мы дивы. Мы можем себе позволить делать что-то редко, но метко.

Владимир кивнул в сторону путей.

— А поезд?

— Я ещё билет не купил.

И у них снова была ночь.

Был лось.

Были волчьи личины.

И был разговор — долгий, неторопливый, такой, какие случаются нечасто и потому стоят больше любых каждодневных бесед…

Много лет спустя

— Резо!

Тишина.

— Резо! Где этот чёрт лохматый?!

— Да, хозяин?

Из-за угла городского дома главы Озургетского Управления по делам колдунов и дивов вышли трое парней — на вид лет по шестнадцать, одного роста, похожие друг на друга, как братья.

На крыльце стоял Хвича Шалвович — глава Управления, выбритый наполовину: одну щёку успел, вторую — нет.

— Где вы были? — голос у него был усталый, но грозный. — Резо, Шалва, Георгий, я вас спрашиваю!

Один из парней — див, это чувствовалось сразу, — шагнул вперёд.

— Посылку получал.

— Какую ещё посылку?

Див вздохнул. Тяжело. С выражением существа, которого опять не поймут.

— Лося. Я купил лося.

Хвича Шалвович медленно прислонился к перилам.

— Чтоб тот борджигали, которым тебя в этот мир вытянули, в обратную сторону провернулся… — выдохнул он. — Зачем тебе лось?

— В Грузии лоси больше не водятся, хозяин, — терпеливо начал Резо. — Подвид кавказского лося был довольно распространён до середины XIX века, пока популяция не начала сокращаться из-за чрезмерной охоты. Вымер в начале XX века.

— И? — мрачно уточнил Хвича.

— Ко мне едет приятель, хозяин. Владимир. Мы с ним скинулись пополам и купили лося.

— Владимир?

— Ну да. Который Балда. Который с колдуном Меньшовым служил. Который…

— Из-за которого тебе ноги оторвало, — закончил Хвича Шалвович.

— Ай, пустяки, — отмахнулся Резо. — Зато хороший человек жив, а плохой — в тюрьме.

Хвича прищурился.

— И который сейчас служит в Петербургском Управлении по делам колдунов и дивов? Следователем? И привязан к графу Аверину?

Резо закивал с искренним, почти детским воодушевлением.

— Он самый.

Хвича Шалвович медленно выпрямился.

— Три минуты назад мне позвонили из Тифлиса, — сказал он тихо. — И знаешь, что мне сообщили?

Резо насторожился, но молчал.

— Граф Аверин едет в отпуск сюда. В Озургети. С тремя, — он поднял палец, — с тремя, понимаешь ты, хвостатый чёрт, дивами. Ты понимаешь, что это значит?

Резо задумался.

— Что надо было брать сразу двух лосей? Трёх?

Хвича Шалвович застонал и аккуратно, со знанием дела, ударился лбом о резную деревянную колонну.

— Стариком, Резо, — глухо сказал он, — ты мне нравился больше.

А Резо только улыбнулся.

( Озургети - столица Гурии, небольшой области в Грузии) .