Writober-26: Портретные Зарисовки

1. Раскол

Я сидел у стены велосипедной лавки и ждал, пока мастер заклеит проколотую камеру. Дверь держали настежь: день стоял тёплый, из тех ранних летних дней, когда в тени ещё зябко, но на солнце уже начинало припекать. Тополиный пух волочился по полу, лип к масляным пятнам и забивался в щели. Возле верстака в жестяном тазу плавала моя камера. Мастер время от времени погружал её в воду, поворачивал, и тогда у самого ниппеля вырывалась мелкая цепочка пузырьков.

От нечего делать я разглядывал проезжающие мимо лавки машины, поэтому сразу заметил, как на велосипеде ко входу подкатил темноволосый мальчишка. Пока он перебрасывал ногу через раму, колено задело руль, и я отметил, что этот велосипед был ему чертовски мал. Седло подняли до последней риски, но даже это уже не спасало. Зелёная эмаль на раме облупилась у педалей, заднее крыло держалось на проволоке, а на цепь налип пух и превратился в серые клочья.

Продавец поднял голову от счётной книги навстречу вошедшему.

— Ну что, Родерик, накопил?

Мальчишка кивнул и полез в поясную сумку. Монеты он высыпал на прилавок осторожно, придерживая ладонью, чтобы не раскатились. Некоторые пахли медью так сильно, что запах добрался даже до моей скамьи. Он раскладывал их ровными стопками по десять, продавец собирал следом и пересчитывал.

— Хватает, — объявил продавец.

Родерик засиял. Он даже не стал выбирать. Сразу подошёл к тёмно-синему велосипеду у самой витрины. Очевидно, присмотрел его задолго до сегодняшнего дня. Продавец выписал квитанцию и снял с руля картонную бирку.

— Забирай.

Колёса мягко зашуршали по дощатому полу, когда мальчишка прокатил велосипед мимо меня, от новой резины пахнуло особенно сильно. Он уже добрался до двери, когда с улицы вошли ещё двое: мужчина в рубашке с закатанными рукавами и мальчик примерно тех же лет, что Родерик, только пониже ростом.

— Мы за велосипедом, — сказал мужчина и полез во внутренний карман. — Синим. Я во вторник задаток оставлял.

Продавец застыл с ручкой над книгой.

— Каким синим?

Мужчина развернул квитанцию. Его сын ничего не сказал, только вытянул шею, заглядывая Родерику за плечо. Увидев велосипед, он ничего не сказал, но будто весь сжался и поник.

Продавец забрал бумажку, нахмурился, стал листать книгу назад. Потом полез под прилавок, вытащил несколько согнутых карточек и среди них нашёл ещё одну.

— Вот зараза. Я отметку не туда вложил.

— И что теперь?

— Теперь… — продавец кашлянул. — Теперь он продан.

Наступила неприятная тишина. Тополиная пушинка залетела через дверь и зацепилась за мокрый обод моей камеры, которую мастер только что вынул из таза.

— Как продали? Я же вам деньги оставил!

— Я вам задаток верну, конечно, — продолжил продавец. — Или закажу такой же.

— Когда?

Продавец помедлил.

— В августе.

— Отлично.

Мужчина шумно выдохнул и упер руки в бока. Его сын подозрительно шмыгнул носом.

Родерик всё ещё стоял у двери со своим новым велосипедом. До улицы ему оставался один шаг. Он провёл большим пальцем по чёрной резиновой ручке руля. Потом повернул переднее колесо чуть вправо, словно собирался вывести велосипед наружу.

А затем покатил велосипед обратно.

— Я не возьму. Можно мне деньги обратно?

Продавец уставился на него.

— Что?

Мальчишка достал квитанцию и разгладил её о прилавок.

— Верните деньги.

— Погоди, ты тут вообще ни при чем. Это я напутал.

Родерик покосился на второго мальчика. Тот нерешительно косился на велосипед.

— Они же раньше заплатили.

— Они задаток оставили, а ты заплатил полностью. Я разберусь.

Мужчина вмешался:

— Оформите ему возврат, он же сам просит. Вот и решим проблему.

— Подождите...

— Не нужно. Это я подожду до августа, — сказал Родерик.

Продавец поджал губы.

— Ты к этому велосипеду с апреля ходишь.

Мальчишка молча пожал плечами. Я заметил, как сильно он стискивал резиновую ручку. Под пальцами она смялась, на миг потеряв круглую форму. Потом он разжал руку и протянул ее продавцу.

— Деньги, пожалуйста.

Продавец ещё несколько секунд смотрел на него, затем вздохнул и открыл кассу. Монеты возвращались на прилавок одна за другой. Родерик складывал их обратно в поясную сумку уже без прежней аккуратности. Один медяк выскользнул, прокатился между велосипедными стойками и лёг плашмя возле моего ботинка. Я поднял его и протянул мальчишке. Он коротко поблагодарил.

Тем временем продавец уже рассчитывал мужчину. Его сын подошёл к синему велосипеду. Коснулся седла, проверил тормоз, осторожно крутанул педаль. Заднее колесо завертелось в воздухе, и трещотка зачастила сухо и весело.

Родерик не обернулся на звук, он вообще смотрел только себе под ноги. Вышел на улицу, отвязал свой велосипед и несколько секунд выковыривал пух из цепи. Измазал пальцы смазкой, вытер их о штаны. Потом забрался на слишком высоко поднятое седло и оттолкнулся.

Другой мальчик в лавке чуть ли не подпрыгивал возле своего подарка. А продавец уже предлагал его отцу купить к велосипеду инструменты.

Тополиный пух ещё долго тянулся за велосипедом Родерика по мостовой, подхваченный воздушной струёй от колёс. Словно снежная метель посреди лета.

2. Решение

В комнате пахло пылью и табаком. На кровати осталась вмятина от портфеля, а возле двери стояла коробка с ненужными вещами: стопка журналов, банка с шурупами, старый радиоприемник и еще куча неопознанного хлама.

Портфель ждал в прихожей. Внутри туго свернутые рубашки, полотенце, бритвенный набор и документы. А из боковых карманов торчали пачка сигарет и аудиокассета в треснувшей коробке.

Плеера в портфеле не было. Не было его и в комнате, и среди выброшенных вещей. До вчерашнего дня кассета лежала в верхнем ящике стола, за запасными батарейками и квитанциями. Теперь от нее на пыльном дне ящика остался только прямоугольный след.

Надпись на кассетной коробке не читалась — наклейку когда-то давно намочили, и все буквы превратились в расплывчатые пятна. Плёнка у правой катушки лежала неровно: её часто вытягивали наружу, расправляли и осторожно наматывали обратно карандашом.

На спинке стула висел дождевик, фонарь остался лежать на полке, фляга — на подоконнике.

А кассета лежала в портфеле, хотя места там и без неё едва хватало.

3. Агония

На большой перемене они заняли подоконник у лестницы — туда не заглядывали дежурные, предпочитая ругаться на младшие классы в коридорах. У Томаса оказалось целых три засахаренных ореха, и он объявил, что поделится ими в обмен на хорошие истории.

Начал Томас. Утром он проспал, прибежал к остановке, когда автобус уже тронулся. Но тот, не успев далеко отъехать, заглох. Пока водитель, ругаясь, пытался вновь завести его, Томас успел добежать.

— Слабенько, — сказал Мартин. — Автобусы старые, твоя удача тут может быть ни при чем.

У Мартина было лучше: вчера учитель почти вызвал его к доске, но в этот момент в окно влетела птица. Пока её ловили, прозвенел звонок. Томас вручил ему орех.

Эмиль рассказал про монету, которую подбросил двадцать три раза и двадцать один раз получил орла. Ему не поверили, и он с видом оскорбленного достоинства достал монету.

Первые четыре раза выпал орёл.

— Видали?

На пятом выпала решка.

— Всё, кончилась, — сказал Томас.

— Ничего не кончилась. Двадцать один из двадцати трёх!

Родерик пересчитал про себя: если сейчас ещё дважды выпадет решка, будет двадцать один из двадцати пяти. Всё равно здорово.

Он заметил, что остальные смотрят на него.

— Что?

— Твоя очередь.

— А.

Родерик покрутил пуговицу на рукаве пиджака.

— Вчера нашёл пять ассов возле булочной.

— И всё?

— А что ещё должно было произойти?

Томас фыркнул.

— Родерик, я на прошлой неделе нашёл кошелёк. Там было сорок ассов.

— Которые пришлось вернуть.

— Сорок, — повторил Томас. — Против пяти.

Родерик потянул пуговицу на себя, нитки держались крепко.

— Хорошо. На прошлой неделе я уронил чашку, и она не разбилась.

Мартин засмеялся.

— Всё хуже и хуже.

— Она упала с кухонного стола.

— Моя бабушка в прошлом году упала с лестницы и не разбилась.

Теперь засмеялись все, Родерик тоже.

— У моего отца в детстве Дар тоже почти не проявлялся, — сказал Мартин. — А потом его молния ударила.

— И это помогло?

— Нет. Но он выжил.

— Обнадёживает.

Звонок застал их за спором, считается ли удар молнии сильным проявлением Фортуны, если после него три недели не можешь встать с кровати.

Томас первым спрыгнул с подоконника, остальные потянулись за ним. Родерик тоже поднялся и только тогда разжал руку.

Пуговица осталась между большим и указательным пальцами.

Он посмотрел на неё, потом на торчащие из рукава нитки. Быстро сунул пуговицу в карман, одёрнул манжету так, чтобы пустое место оказалось внутри, и поспешил за остальными.

4. Разочарование

Тео нашел тетю Сабину в дальнем конце читального зала. Она стояла на стремянке и расставляла возвращенные книги.

Сабина заметила его не сразу.

— Теодор? Что случилось?

Тео придержал стремянку, пока она спускалась.

— Я за тобой. Домой проводить.

— Феликс что-нибудь натворил?

— Надеюсь, нет.

— С Кларой что-то случилось?

— Нет, все в порядке.

Она выжидательно посмотрела на него, скрестив на груди руки. Пришлось объяснять.

— В порту утром взяли контрабандистов. Двоих, кажется, остальные ушли.

— И?

— И теперь гвардия по всему городу их ищет.

Тетя Сабина не выглядела обеспокоенной, и он продолжил.

— Нас дернули к старым складам около полудня. Они там вскрыли какой-то ящик, внутри оказалась дрянь, которую нельзя было просто оставить валяться. Пока разбирались, гвардейцы перекрыли набережную. Потом мост, а когда я уходил, проверяли уже на Рыбной улице.

— Очень неприятно.

— На площади тоже стоят. Проверяют документы.

— Понятно.

Она повернулась к тележке с книгами и двинулась вдоль полок, Теодор пошел вслед за ней.

— До закрытия еще двадцать минут, Тео.

— Я подожду.

— У меня еще есть дела после работы.

— Я уже передал госпоже Вейр, что ты не придешь.

Сабина остановилась.

— Когда ты успел поговорить с госпожой Вейр?

— По дороге сюда.

— А со мной решил поговорить после?

— Я сейчас с тобой разговариваю.

— Нет. Сейчас ты мне сообщаешь.

Тео потер переносицу.

— На площади три патруля. Один у моста, еще один я видел возле почты. Они останавливают всех, кто идет со стороны порта. Что именно я должен был у тебя спросить?

— Например, собираюсь ли я идти через площадь.

Тео вздохнул.

— Хорошо. Ты могла пойти другой дорогой. Через Верхнюю улицу — лишние двадцать минут и пост у вокзала. Через сады — полчаса, если не больше, и я понятия не имею, добрались они туда или нет. Можно еще спуститься к реке и попытаться обойти мост, но это уже просто глупость.

— Спасибо за такой подробный расчет.

— Пожалуйста.

Она посмотрела на него.

— Если бы Феликс оказался сейчас в городе, — продолжил Тео, — ты бы сама велела мне найти его и привести домой.

Сабина взяла книги с нижней полки тележки и перенесла их на стойку.

— Ты мог просто прийти и рассказать мне о проверках.

— Так ведь я пришел.

— После госпожи Вейр.

Тео уже жалел, что вообще упомянул ее.

— Какая разница? Ты бы все равно к ней не пошла.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это бессмысленный риск.

— Я не об этом спросила.

Тео не ответил. За окнами несколько раз звякнул велосипедный звонок. С площади донесся свисток, следом — недовольный мужской голос. Слов было не разобрать.

— Отец поступил бы так же, — сказал Тео.

Сабина взяла со стойки первую книгу, но не открыла.

— При чем здесь твой отец?

— Ни при чем. Я просто говорю, что он не стал бы рисковать из-за какой-то встречи.

— Моей встречи.

— Какая разница?

Сабина положила книгу обратно и постучала пальцем по обложке.

— Ты часто так делаешь?

— Как?

— Решаешь за Феликса, за Клару. Теперь за меня.

— Мама однажды полезла чинить проводку ножом, а про Феликса я вообще молчу.

Сабина невольно улыбнулась, но тут же покачала головой.

— Ты так уверен, что без тебя мы непременно погибнем?

Тео нахмурился. На площади снова свистнули. На этот раз ближе.

— Если я вижу опасность, которую можно избежать, я ее избегаю. Это моя работа.

— Мы твоя семья, а не работа.

— Тем более.

Сабина провела ладонью по корешкам, нашла свободное место и поставила туда книгу.

— Когда тебе было четырнадцать, я думала, это пройдет.

— Что?

— Ничего.

Она потянулась за следующей книгой, Тео забрал ее раньше.

— Куда поставить?

Сабина назвала номер полки. Он нашел нужный ряд и поставил книгу на место. Потом взял следующую. Так они разобрали всю тележку.

Когда на стойке не осталось ни одной книги, Сабина сняла с крючка сумку и надела ее через плечо. Тео взял ключи.

— Через заднюю дверь, — сказал он.

Сабина ничего не ответила.

5. Перед судом

На кухонном столе лежали учебник геометрии, игольница и две коричневые пуговицы. Рядом остывал чай, который Родерик налил себе ещё до ужина и с тех пор ни разу не отпил.

Мама сказала, что все пуговицы одинаковые. Родерик проверил. У одной ободок был толще, и она была заметно темнее на свету. Вторая почти не отличалась от остальных на школьном пиджаке, если не класть их рядом. Он выбрал ее.

Нитка никак не хотела проходить в ушко. Родерик обрезал распушившийся конец и попробовал снова.

В прихожей хлопнула дверь.

— Я дома!

Мама отозвалась из комнаты. Следом зашуршало пальто, что-то тяжёлое стукнуло о тумбу.

Отец появился на кухне с портфелем под мышкой и шарфом, который ещё не успел снять. Остановился возле стола.

— Что случилось с пиджаком?

Родерик опустил рукав.

— Зацепился.

— За что?

Он снова промахнулся мимо ушка.

— Не заметил.

Отец хмыкнул, наконец снял шарф и повесил его на спинку свободного стула, достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и положил рядом с учебником.

— Господин Вальтер передаёт привет.

Нитка наконец прошла.

— А.

Отец придвинул к себе чайник, потрогал ладонью.

— Ещё он интересуется твоим здоровьем. Головная боль у тебя, оказывается, начинается строго по четвергам перед его занятием.

Отец налил себе уже тёплого чая, сел напротив и развернул листок. Родерик сразу узнал свою подпись внизу. То есть мамину.

Он сделал вид, что занят узлом на нитке.

— Я не уходил из школы. Я был в библиотеке.

Родерик проткнул ткань с изнанки. Игла вышла слишком близко к краю пуговицы. Пришлось вытянуть её обратно.

— Почему библиотека?

— Эти уроки все равно бессмысленные.

— Вальтер знает, что у тебя Дар почти не проявляется.

— Знает.

— Он же не требует от тебя того же, что от остальных?

— Нет.

— Тогда в чем причина?

Родерик протолкнул иглу сквозь плотную ткань. Металл царапнул ноготь.

— Мы же там не одни.

Из комнаты донёсся мамин голос:

— Грегор, будешь пирог?

— Буду!

— Родерик?

— Потом!

— Потом его уже не будет.

Он посмотрел на дверь.

— Буду!

— Так и знала.

На кухне снова стало слышно только часы над холодильным шкафом. Они спешили на четыре минуты. Родерик несколько раз просил их перевести, но отец говорил, что человеку полезно иногда приходить раньше.

— Почему ты не уходишь домой, если пропускаешь занятие? — спросил он.

Родерик затянул стежок.

— Томас с Мартином торчат у главного входа.

— И?

— Если я уйду раньше, они увидят.

— Родерик.

Пуговица снова съехала. Он распорол два последних стежка.

— Потом будут спрашивать.

— И что?

— Ничего.

— Поэтому ты каждый четверг сидишь полтора часа в библиотеке?

— Не каждый.

Отец поднял брови.

— Родерик. Я же не ругаюсь.

Родерик молча пожал плечами, не поднимая глаз. Отец отодвинул чашку и наклонился к портфелю. На этот раз достал другой лист — плотный, с печатами.

— На Вязовой есть школа. Я сегодня разговаривал с директором.

Родерик перестал шить.

— Зачем?

— Там нет отдельной практики Дара Фортуны. Обычные занятия, программа почти та же. Математика хорошая. После каникул тебя возьмут, если захочешь.

За стеной звякнули тарелки.

— А здесь что скажут?

— Что ты перевёлся.

— Да, но по какой причине?

Отец немного помолчал.

— Сынок, ты ни перед кем не обязан оправдываться.

Родерик попробовал подцепить узел кончиком иглы.

— Господин Крамер лучше объясняет геометрию.

Отец откинулся на спинку стула.

— Господин Крамер учился у меня.

Это было нечестно.

— И что?

— Ничего. Хороший преподаватель.

— Вот.

— Но на Вязовой преподаёт госпожа Марен.

Родерик не знал госпожу Марен и поэтому промолчал.

Отец вздохнул и потянул к себе учебник, лежавший раскрытым возле локтя Родерика. На полях карандашом были исправлены две опечатки в условии задачи.

— Ты уже решил это?

— Почти.

— Здесь можно короче.

Он взял карандаш и под формулой написал две строки. Родерик прочитал. Так действительно было короче.

— Я бы сам додумался.

— Конечно.

Отец вернул ему карандаш.

Несколько минут они молчали. Родерик распутал нитку и заново пришил пуговицу. На этот раз она встала точно на место.

Отец подпер рукой подбородок, глядя на него.

— Тебе нравится в этой школе?

— Нормально.

— Я ведь не это спросил.

Родерик проверил, крепко ли держится пуговица. Если не знать, куда смотреть, разницы с остальными пуговицами почти не было.

— Я там уже всё знаю.

Отец усмехнулся, но спорить не стал. Сложил заявление пополам и положил возле учебника.

— Подумай.

Мама внесла пирог прямо в форме, от него ещё шёл пар.

— О чём подумать?

— О школе, — сказал отец.

Она поставила пирог на деревянную доску и посмотрела сначала на него, потом на Родерика.

— А-а. Тебе край или середину?

— Серединку, конечно.

Мама отрезала ему кусок и подвинула тарелку. Родерик убрал игольницу, сложил нитки и взял пиджак со стола.

— Пуговицу покажи, — сказала она.

Родерик застегнул рукав.

— Вот.

— Здорово получилось. Совсем не отличишь.

— Ага.

Он повесил пиджак на спинку своего стула.

Заявление так и осталось лежать на столе.