Writober 2026

Темы челленджа

01. Apple. Яблоко 02. Relic. Реликвия 03. Miniature. Миниатюра04. Cactus. Кактус05. Smack. Шлёпнуть06. Ogre. Огр07. Panic. Паника08. Stinky. Вонючка09. Ram. Таранить10. Mystical. Мистическая11. Rescue. Спасение12. Toss13. Flimsy14. Lady15. Hooray16. Gangly17. Contraption18. Flightless19. Confused20. Lounge21. Hero22. Beacon23. Dapper24. Bake25. Fracture26. Zip27. Dumb28. Trophy29. Tusk30. Cookie31. Flex

Плюс вариант перевода, на который я смотрю, но не опираюсь

01. Apple. Яблоко

Я сижу на уличной веранде, и любуюсь растущим через дорогу деревом, названия которого я не знаю. Я потягиваю недурственный муль и смотрю на тронутую золотом листву верхних веток. Ближе к середине листва ещё совсем зелёная, и я пытаюсь вспомнить, не рассказывала ли мне бабушка, почему с деревьями бывает так. Вспоминается плохо, и больше о неприятных вещах, и потому я отпускаю попытки. Просто наслаждаюсь последними тёплыми днями осени.

Ещё вчера я тряслась в телеге торговца фруктами, который по доброте душевной согласился подбросить меня до города. Добрейшей души человек, с такой теплотой говоривший о гарнизонных солдатах. На мне тогда тоже была шерстяная мантия с гарнизонным гербом, и поэтому он пытался проявить заботу и обо мне. Предлагал ужином угостить, но я отвечала, что у меня есть золото. Рассказывал, что у него дочка на одном из молодых офицеров помолвлена, и я искренне желала им многих витков. Торговец щебетал, как будто не было для него за перевалом войны. Наверное, для него и вправду её не было. Возможно, поэтому он и не стал спрашивать у меня, зачем мне столько мечей.

Нам, наёмным магам, офицерскому составу, и даже некоторым из отличившихся пехотинцев королевской милостью выделили три дня увольнительных, перед грядущим наступлением. И так удачно совпало, что в городке неподалёку в эти дни как раз проходил фестиваль урожая. Корона платила исправно, поэтому мы могли позволить себе хорошо так гульнуть, перед тем как вернуться к кровопролитию.

Ну, напиваться я не хотела, хотя мрачные воспоминания так и норовили с глотком горячего вина попасть ко мне в голову, поэтому я просто выбрала место с видом получше, и надеялась досидеть на нём до вечерних гуляний. Через дорогу воздвингулась лавка торговца, который меня подвёз, и я заодно смотрела, как он, весело болтая, расставался со своим урожаем. Торговля у него шла споро, и мне было приятно смотреть, как зарабатывается золото ремеслом, не связанным с войной.

Но, к сожалению, слишком уж хорошая была погодка, и слишком уж приятно растекалось внутри меня вино, так что я всем нутром чувствовала, что обязательно приключится что-то не то. И так и вышло. Пара юнцов решила похулиганить с приезжим торговцем, а я, из-за того, что просила подогреть мне ещё муля, пропустила начало. Увидела лишь, как они опрокинули корзину, и, схватив по паре плодов, побежали через площадь. Как раз в мою сторону.

Я окликнула официантку, но та была немного занята. Ребята промчались мимо, и я сама подошла к девушке, быстренько сунула ей пару монет и направилась вслед за хулиганами. Те, впрочем, увидев, что за ними никто не спешит, прекратили бежать. Перешли на шаг, но, всё ещё опасаясь наказания, решили свернуть в переулок. Там то я их и нагнала.

Эти паразиты описывали друг-другу выражение лица бедного мужика, который им никакого зла то и не сделал, да наслаждались вкусом украденных яблок. Хрустели, гады, плодами наливными. Я, покачав головой, достала из ножен меч. Те обернулись на скрежет металла.

– Вы чего это, уважаемая, железом светите? – испуганно спрашивает один из них. Тот, кто одет попроще, в кожаные штаны да шерстяную безрукавку поверх льняной рубахи.

– Да вот к совести вашей хочу успеть воззвать до того, как моё место займут.

– И для чего вам наша совесть? – говорит второй. У него и жакет дорого выглядит, и рубашка отбеленная. Вижу перстень серебряный на пальце, но меня этим не проймешь.

– Вы за яблоки эти расплатились?

– Может и расплатились, – с вызовом бросает мне второй. – Твоё то какое дело?

– А пойдём спросим, так ли это?

– Не пойду я с тобой никуда, – теперь уже огрызается он. – Вырядилась в солдатскую форму, и думаешь, можешь мне указывать?

– Ты что, какой-то особенный, что тебе просто старшие не указ?

Парень как будто ждал этого вопроса, с такой скоростью вперёд перстень выпятил, что аж огрызок из руки вывалился.

– Я из рода Байори! Старший сын управляющего этих земель! Знатная кровь! Сама ты, коль не знатная, изволь склонить колено.

Я фыркаю.

– Генрих Байори простой лендлорд, он здесь по найму, а не по праву рода.

– Как ты смеешь! – парень тянется к рукояти у пояса, но я изображаю останавливающий жест.

– Если ты перед наёмным магом клинок оголишь, то тебя никакой отец не спасёт.

– Вы что, ещё и маг? – спрашивает первый. Ему эта перепалка явно не нравится.

– Он самый.

– Что-то брешите вы, сударыня, – со злобой в голосе выдаёт заводила. – И доспехи нацепили, и ножен четыре штуки, теперь ещё и магом зовётесь. Всем иногда хочется кем-то особенным казаться, но, боюсь, перебрали вы.

Парень вновь тянется к рукояти, и у меня как раз заканчивается желание с ним препираться. Я тянусь к той же рукояти магией, и оказываюсь быстрее.

Меч выскакивает из ножен, режет парня по ладони и зависает в воздухе, нацелившись ему в горло. Более пугливый прихлебатель тянется к ножу в сапоге, но я забираю и его.

– Пощадите! – вопит он.

– Вы заплатите, если с моей головы хоть волосок упадёт, – поддакивает второй. Я ухмыляюсь и убираю свой клинок в ножны. Иду к ним.

– Интересно как ты себе это представляешь? Мирским судом за перевал отправитесь со мной судиться? Потому что через три дня я уже там буду.

Я, конечно, привираю о темпах нашего наступления, но парень смотрит на меня до жути испуганными глазами. Я подхожу к нему почти вплотную, осматриваю висящий в воздухе короткий меч.

– Недешёвый. Папочкин подарок?

– Я сам себе его купил.

– О, так ты при золоте? А за яблоки расплачиваться не стал?

– Да дались вам эти яблоки? Уж вы-то знаете, что им грош цена.

Я отклоняю в сторону весящий между нами клинок и бью парня кулаком в живот. Тот загибается и стонет от боли. Мне приятно ответить за того, кто отнёсся ко мне хорошо. О том, что он моложе меня, не задумываюсь. Раз потянулся к клинку, будь уж готов ко всякому.

– Это жизни твоей грош цена, если ты труд своих соплеменников не ценишь.

Я ещё разок пинаю его, просто чтобы покрепче запомнился урок, а потом снимаю кошель у него с пояса, чтобы отнести продавцу. Поворачиваюсь ко второму.

– Ты чего глупого скажешь, чтобы я и тебя с чистой совестью могла отметелить?

– Ничего не скажу, госпожа. Позвольте вернуться к продавцу и прощения попросить. Я расплачусь за украденное. И за него тоже.

Я недовольно хмурюсь, хотя про цену этому хватает ума не заикаться.

– И какой тогда для тебя из этого будет урок?

– Так, это. Солдаты, значится, злятся, когда мы даже по мелочи неудобства причиняем.

Я качаю головой, и хлопаю мальца по щеке. Понимаю, что он на полголовы выше меня, и сцена выходит не такой показательной, как мне хочется.

– Не только солдаты, малой. Твои родители тоже вряд ли тебя за этот поступок по голове погладят. Не дело это, честных людей обижать.

Говорю я это с серьёзным видом, а внутри мне самой от себя смешно. Много ли ума вложишь кулаком? Много ли в их головах поменяет эта моя сцена? За перевалом сидит война, и если не справимся мы, то она пламенем скатится с гор. Выжжет всё, до чего дотянется, и не будет на следующем фестивале никаких яблок.

02. Relic. Реликвия

Мне снится девушка со светлыми волосами, которая стоит ко мне спиной. Я не вижу её лица, но именно так мы и изображаем Всеблагую Матерь на наших иконах. Но вот она поворачивается ко мне, и прежде, чем мы встречаемся взглядами, сон обрывается.

Что-то не так. Привычная тишина ночи разбита звоном клинков и шумом боя. На храм напали. На храм Всеблагой Матери, верховного божества пантеона Света напали враги. Мне требуется мгновение, чтобы осознать всю глубину этого события. Да, сей дом света стоит на пограничных землях, но для того он и был возведён, чтобы быть местом мира и отдохновения.

Я накидываю белую сутану со знаками отличия старшего прелата. Взываю к Ней, и получаю её благословение, золотым нимбом загорающееся за моей головой. Матерь слышит, и я буду её дланью. Выхожу из своей кельи. Двери в ближайшие покои распахнуты, внутри никого нет. Я чувствую укол совести, что я так поздно проснулся, но тёплое касание к моему плечу говорит, чтобы я не корил себя. И для меня это значит, что я не буду чувствовать вины.

В окне дальше по коридору видно, как вокруг центрального здания пляшет пламя. У меня сердце уходит в пятки. Её икона. Её реликвии. Огонь поглотит всё, чего касалась она, когда ещё ходила по земле. Это не просто обрывок плаща с оттиском золотой ладони, оставшейся от её прикосновения. Это знак, что она была здесь, на земле, среди неверующих и её детей.

Во мне нарастает гнев, но свет за моей спиной словно толкает меня в плечо, не позволяя поддаться ему. Матерь не хочет моего гнева? Хорошо, будет так, я отвечу на брошенное ей оскорбление с незатуманенным взором.

Спускаюсь по лестнице. Вижу первые следы сражения. Наёмники. Люди. Видимо, они попытались ворваться в келейный корпус, и перерезать нас во сне, но им дали отпор. Среди мертвецов нет моих братьев, и потому я иду к выходу на улицу.

За дверью вижу, как под взмахом короткого клинка падает юноша в белом аколитском стихаре. Я не могу разобрать лица, но мне не нужно знать, кого именно я намереваюсь защитить. Я поднимаю правую длань, и солнечный свет становится моим клинком.

После того, как я сокрушил ближайшего разбойника, я тянусь к павшему левой дланью, и позволяю заботе моей стечь к ранам павшего собрата. Матерь стоит за моим плечом, и потому мне легко творить чудо исцеления. Аколит приходит в себя и тут же вскакивает на одно колено. Я знаю его имя, он в храме больше полугода.

– Монсеньор, – говорит он. Я жестом указываю ему встать.

– Не время для почестей, брат. Ты готов дальше держать в руках меч?

– Да.

Я киваю, и осматриваюсь по сторонам. Верхние этажи храма пылают, огонь вырывается из разбитых окон, первый этаж тоже охвачен пламенем, но мне кажется, что я ещё мог бы пробраться к реликварию. Матерь обращает мой взор дальше, на братьев, которые лежат без дыхания. Склонив голову пред её волей, иду к ним.

Аколит идёт за мной следом, подобрав сразивший его меч, осматривается по сторонам, ожидая, что нападающие захотят пролить моей крови. Я не боюсь этого. Закрыв глаза, я шепчу имена упавших, и прошу Всеблагую нашу покровительницу позволить вернуть дыхание в их бренные тела. Я чувствую её благоволение в ответ на мою просьбу, ибо золотом исходит из моих рук исцеление.

И вот их уже трое, стоящих вокруг меня братьев, взявшихся за мечи. Я снова кидаю взгляд на храм, и снова Матерь указывает мне, где от меня будет больше пользы. Я крушу, потому что того желает она. Я исцеляю, ибо такова её забота. Я слышу, как трещит обрушивающаяся крыша, и понимаю, что реликварий обречён.

– Это просто вещи, – слышу я её безмятежный шёпот, и от благоговения у меня подкашиваются ноги.

– Простите меня, о Всеблагая, – шепчу я, склоняя голову и опускаясь на колени. Из глаз моих льются слёзы. Защитники мои в панике начинают озираться по сторонам, словно не сам я склонился, а был поражён вражеской стрелой.

– Каждое моё дитя – куда больший дар. Встань. Тебе ещё столь многих нужно будет сегодня спасти.

Я чувствую прикосновение её руки, не заставляющее, но просящее поднять взгляд. Я отвечаю на этот жест, и как будто снова возвращаюсь в сон. Она стоит ко мне в пол оборота. Локоны её сияют на солнце, скрывая взгляд. Но я вижу остальное её лицо, и оно становится моим ориентиром. Оно заставляет меня подняться на ноги и вновь сотворить в свою руку меч. Больше я не сомневаюсь. Таков мой долг, и так желает она. И значит, я спасу своих братьев.

– А потом ты станешь моим мечом, – шепчет она.

– Я стану вашим мечом, – киваю я в ответ.

Я должен буду наказать тех, кто посягнул на её святыню. Всех, кто поспел замыслить эту ересь. Я стану орудием, которое выжжет на их душах образ, что стоит сейчас пред моими глазами. Они узнают, клянусь ей я, каким может быть гневный лик Всеблагой Матери.

03. Miniature. Миниатюра

Доброго вам дня, граф Дескьюра.

Спешу просить вашего прощения, но ближайшие месяцы, а может и годы, я не смогу более выполнять возложенную на меня роль провизионера для поселений Мирамского пограничья. Временно, до следующего вашего назначения, моими обязанностями будет заниматься знакомый вам юный баронет из рода Марлетто. За последние полтора года он, следуя вашим настояниям, перенимал все тонкости моего дела, и, заверяю, вполне способен продолжить заниматься обеспечением оставшихся в целостности колоний.

Причиной же моего ухода с должности послужило как раз нападение на одну из них. Господин, я не могу описать словами увиденное мною. Я был при вас, когда вы занимались обеспечением военных направлений, боги свидетели, я, как и вы, видел войну. Но то, что довелось увидеть мне здесь – не было войной.

Прошу простить меня за неровный почерк, передо мной всё ещё стоят эти наполненные ужасом лица. Я накрыл первую из погибших своим плащом. Следующую накрыл юный баронет. Вы знаете, в моем подчинении двенадцать человек, и мы все остались без плащей ещё до того, как добрались до повешенных. В одном из домов были дети…

Я знаю, господин, что вам не чужда человечность, и вы можете понять мой ужас, когда я шёл в поисках выживших, тихо отодвигая носком сапог разбросанные по полу миниатюры солдатиков, чтобы случайно не раздавить их, и находил только бездыханные тела. Я сам, кажется, умер в тот миг, и более не способен чувствовать ничего, кроме желания поквитаться.

Это и является моей причиной, господин. Я намереваюсь использовать собственные средства, чтобы обратиться в церковь Тьмы, ведающей смертью, или в любую иную церковь, которая поведает мне о том, кто именно совершил это чудовищное нападение. Кто отдал приказ. Я использую весь имеющийся авторитет моего дома, чтобы заручиться поддержкой Короны. Но даже и без неё я всё равно намереваюсь расплатиться за тех, кто лежит теперь в земле, укрытый символами по вере их.

P.S. Простите меня, господин, за то, что это извещение стало исповедью. Надеюсь на ваше понимание, и молюсь за ваших детей. – Д.

04. Cactus. Кактус

Для чего? Для чего мы решили напасть на них? Для чего я решил напасть? Чтобы увидеть Великого Вождя? Какая глупость. Я слабее Загркаша, мы выясняли это трижды, и это значит, что не быть мне новым сосудом для воплощения. Зачем я остался в банде? Ради них? Я принял своё место в мире. Я слишком слаб, и в таких набегах не наберёшься силы.

Я свалился назад и холодный песок обжёг мою спину. Моего дромедара убили. Его кровь свернулась, и наступил рассвет. Наступил день. Я пришёл в себя слишком поздно, чтобы успеть соорудить себе укрытие от безжалостного солнца. Мой бурдюк пуст. Я умру, как умирают большинство вольных глупцов моего народа. Не в славной битве, что останется в сказаниях, а безвестно сгину в песчаных барханах Бескрайней пустыни.

Мне почему-то становится смешно. Мы раньше называли эту пустыню Хал-харра. Колыбель, как перевели бы это слово на имперский. Ведь именно в ней был взращён Великий Вождь, и именно здесь он вновь и вновь воплощался в тех поколениях, которым уготовано было прославить нашу расу в сражении. Мы больше не зовём родную землю так, как звали её многие поколения прежде.

Мы крушили дворфов, пока они не спрятались в горы. Мы рубились с эльфами, пока они не бросили свои дома. Мы отвоевали у драконов их колодцы, которые они дерзнули возвести в нашей колыбели. Легенды говорят, что мы первые плечом к плечу бились с богами, когда некому больше было противостоять злу, обитавшему за гранью.

А что теперь? Мы проиграли людям. Великий Вождь убит какой-то волшебницей и больше не воплощается среди нас. Мы изучаем их язык, как они изучают наш. Мы торгуем, и я, проиграв Загркашу ещё в первый раз, подумал, что было бы здорово торговать с людьми. Хаграшт! Тогда мне было стыдно признавать свою слабость, но разве не было это глупостью? Сильным может быть только один.

Я почти ничего не вижу из-за солнца, но вот тень закрывает мне обзор. Тень не уходит, а это значит, это не просто падальщики, что кружат надо мной, ожидая моей кончины. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, что же встало между мной и моей кончиной.

Человек?

– Смейся надо мной, если хочешь, – говорю я на их языке, сплёвывая песок. – Но если у тебя нет укрытия, то ты такой же мертвец, как и я.

– Почему ты думаешь, что у меня нет укрытия? – отвечает он еле слышно, но слова впиваются мне в уши, как рокот боевых барабанов. Это не людской язык, и не орочий. Я не уверен, что вообще услышал слова, а не просто попал под гром с небес, сформировавший в моей голове мысли.

– Кто ты? – спрашиваю я, и пытаюсь встать.

– Ты не выдержишь моего имени, – вновь гремит его шёпот в моих ушах.

Мужчина стоит, загораживая солнце, и потому я не могу разглядеть черт его лица. Одежды на нём как на одном из ремесленников, что я видел в людских городах. Мастер по дереву, думаю я, видя фартук с инструментами.

– Ты тоже мог бы работать такими, – подмечает он на что упал мой взгляд.

– В пустыне не растут деревья.

– А из чего, кроме костей и камня, вы делаете ваши дома?

Я пытаюсь протереть глаза, но сил в руках у меня почти нет. Наверное, я просто брежу при смерти. Не самый плохой конец.

– Это ещё не конец, – отвечает мужчина моим мыслям.

– Меня не напугать колдовскими трюками, – отвечаю я. – Я убивал магов и пострашнее.

– Не думаю, что ты видел кого-то страшнее меня.

Мужчина поворачивает голову вбок, и мне удаётся рассмотреть его глаз. Серый, как камень. Как сталь, выходящая из-под молота кузнеца. А потом и из-под автоматизированного молота. Я вижу десяток таких устройств. Сотни. Они выплёвывают и выплёвывают детали, которые собираются в другие механизмы. Они порождают друг друга, заполоняя мир. Меня пробирает дрожь. Что можем мы, племена в пустыне, против неизбежного хода прогресса, который несут люди?

Он поворачивается обратно, и наваждение исчезает. Я снова орк, умирающий в пустыне. Мне хочется вскочить и сразиться с ним, чтобы остановить этот неизбежный ход порождающих друг друга машин. Чтобы хотя бы уйти достойно. Мужчина качает головой.

– Ты хочешь жить по-новому, а не умереть, следуя старой вере.

– Ты не знаешь меня!

– Я знаю тебя, Юзраг. Я знаю твою мать, Шазуль, и твоего отца, Грумаша. Я знаю твою первую любовь, твоего учителя, имена твоих мёртвых друзей, и имена твоих живых обидчиков.

– Чего ты хочешь от меня?

– А сам ты чего хочешь?

– Стать Великим Вождём и разбить твоё лицо.

– Боюсь, этого больше не случится, – спокойно отвечает он. – Мы убили вашего вождя. Ты сам знаешь это, где-то в глубине вашего племенного восприятия вы все знаете это. Он не вернётся. Его опыт, его сила – в Океане Душ, сражаются с первобытным злом за гранью.

– Я не верю тебе!

Сказав эту фразу, я подскакиваю на ноги. Я слышу, как он ухмыляется, но сам не понимаю, что происходит. Теперь я стою на ногах, но он всё ещё возвышается надо мной, отгораживая от меня солнце. Он не был великаном, когда я лежал на земле.

– Мне прискорбно слышать эти слова от тебя, Юзраг. Потому что мне хотелось бы заполучить твою веру.

– Кто ты? – вновь, совсем растерянным голосом спрашиваю я.

– Ты знаешь, кто я. Ты узнаешь, как зовут меня Её дети, когда придёшь в любой из людских городов.

– Чего ты хочешь от меня?

– А сам ты чего хочешь? Чего ты хотел, когда думал, что умираешь? О чем ты мечтал? О какой жизни молился?

Я вспоминаю, и мне становится мерзко от самого себя. Не может быть, что он пришёл ко мне из-за минутной слабости.

– Ответь на вопрос, – ничего не требующим голосом говорит он.

– Я хотел бы торговать с людьми. У племён, которые этим занимаются, дела идут лучше прочих, – бросаю я ему в лицо.

– Это плохо?

– Это наша кончина.

– Это ваше спасение.

– Через подчинение?

– Подчинение? Кому?

– Тебе.

Мужчина качает головой.

– Я не самый главный.

– А кто тогда у вас во главе всего?

– Время. Которое утекает, песчинка за песчинкой, пока грань не истончится настолько, что зло хлынет наружу, и сметёт всё то, что мы создавали.

С каждым его словом в моё сознание бьют образы. Бесформенные твари, что крушат его бесценные механизмы. Жгут, убивают, уничтожают. Тошнота подступает к моему горлу, хотя я абсолютно уверен, что в моём желудке не осталось влаги.

– Чего ты хочешь? – в третий раз спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты взял мой фартук, – почему-то в этот раз он решает мне ответить. Я совсем ничего не понимаю.

– Зачем?

– В тебе есть талант, который нашёл бы этим инструментам применение.

– Ты думаешь, я стану резчиком по дереву?

– По дереву, по волокну кактусов, по кости.

– Я не понимаю тебя.

– Я всей милостью своей даю тебе ещё один шанс, Юзраг. Что тут может быть непонятного?

– Но почему?

Прежде, чем я заканчиваю вопрос, мне вспоминаются образы, и я понимаю ответ. Мужчина кивает, а потом тянется к своему плечу. Он скидывает с себя фартук и протягивает его мне.

– Я узнаю твоё имя, – говорю ему я, принимая дар. Мне не верится, что я что-то изменю, но в это верит он. Я чувствую иронию в том, что в меня верит бог.

– Лучше заведи семью и построй город, – не отвечает он моим мыслям.

Я просыпаюсь от прикосновения к плечу. На дворе ночь, и юная орчиха проверяет, жив ли я ещё. Я лежу, прижавшись к мёртвому дромедару, свернувшись, как младенец, оберегая фартук, в кармашках которого первоклассные столярные инструменты.

– Ой! – отшарахивается девушка. – Я думала, ты мёртвый уже.

– Чудом выжил, – отвечаю я, хотя ощущаю, словно и не было для меня испепеляющего дня.

– Похоже на то, – говорит она мне, улыбаясь. – Ремесленник?

– Хотел бы стать таковым.

– Не воин?

Я качаю головой.

– Больше нет.

Она почему-то верит мне. Раньше отказ от судьбы воителя был бы позором. Сейчас же она спокойно принимает мои слова.

– Неподалёку был бой, живых я там не нашла, только вот дромедара изловила. Если хочешь, можешь пойти со мной, – говорит она мне. – Моё племя в двух днях пути на север. Мы как раз выращиваем кактусы.

05. Smack. Шлёпнуть

Доброе утро, класс. Усаживайтесь, успокаивайтесь, готовьте письменные принадлежности.

Сегодня я расскажу вам о влиянии магии на идею неравенства полов. Всех вас, так или иначе воспитывали в традиции уважения ко всем живым существам, но считается, что у этой традиции есть вполне объяснимые предпосылки из времён, когда мы ещё не могли гордиться тем, что называем себя «цивилизация».

Общепринято, что людские дети начинают учиться магии не раньше, чем с тринадцати лет. Крайне редко в них просыпаются способности до того, как они достигают половозрелости. Бывают, конечно, исключения, но, зачастую, даже у юноши или девушки, которые успели стать родителями, способности просыпаются сильно позже тринадцати лет.

Я сейчас не говорю о чём-то вульгарном, так что, класс, прошу, сократите перешёптывания до того уровня, чтобы не мешать вашим соседям. Вот так, спасибо.

Кхе-кхм. Так вот, ещё реже магические способности могут проснуться в человеке в миг острых переживаний, тревог, страха, или, наоборот, восторга. Все вы слышали присказку, что если слишком сильно шлёпнуть женщину, то можно разбудить ведьму.

Да, я понимаю, что смешно слышать такие слова от преподавателя, но в сохранившихся книгах даже на начало Второй эпохи есть истории, о загнанных в угол женщинах, в которых, к горю их угнетателей, просыпается магический дар. Эвелинн и смерть её двойни, породившая весьма жуткую историю мести. Есть и значительно менее жуткая история Альдины в цепях. Кхм, да, я вижу, многие из вас знакомы с ней не благодаря академическому интересу.

Класс, тише, понимаю ваш интерес к озвученному рассказу, но прошу всё-таки сосредоточиться на теме занятия. Тем более, что вы наверняка можете назвать ещё несколько похожих рассказов, потому что, к гордости нашего университета, мы принимаем учеников со всех концов Империи.

Несмотря на то, что исторические документы эльфийского и дворфийского народов предполагают, что незадолго до наступления Второй эпохи произошли какие-то мировые изменения, нет основания полагать, что они как-то повлияли на время и способность пробуждения дара к магии в обычных людях.

Да, мы доподлинно не знаем, что было до Второй эпохи, и что послужило причиной наступления Великой зимы, но традиции воспитания подрастающих магов существенно не изменились ни за последние полторы тысячи лет, ни за неизвестный период длительности Великой зимы.

Впрочем, мы всё ещё можем судить по историям подобным сказанию о Эвелинн или Альдине, что опасение перед силами, которые могут проснуться в угнетаемых, послужило сдерживающим фактором, помешавшим развитию долгосрочных угнетающих организаций. По крайней мере – открытых.

Есть также более прагматичная теория, которая тоже берёт основу в природе волшебства. До развития более академического подхода к магии, и изучению основных способов ведения боя, приёмов атак и способов им противодействовать, считалось, что магия – это наука нападения. Поэтому существовало мнение, что на любую несправедливость, вершимую слишком открыто, найдётся маг, который захочет её исправить. Да, прибегая к самым решительным методам.

Эти истории также глубоко укоренены в сказаниях, которые передаются из поколения в поколение из-за рубежа между эпохами, я не буду их называть, потому что они ещё более распространены, чем легенды о женщинах, обретших дар. Отмечу лишь, что в тех историях зачастую очень посредственно описаны последствия таких бессистемных актов правосудия.

Да, к сожалению ли, или к счастью, но реальный мир значительно сложнее этих историй. Вопросы?

***

Шлёпнуть. Smack (verb)

to hit someone or something forcefully with the flat inside part of your hand, producing a short, loud noise.

06. Ogre. Огр

Земля дрожала с каждым шагом уродливого гиганта. Он спускался следом за горной речкой, не ведя дням счёту. Спал, где доведётся, охотился на подворачивающуюся добычу, но всё ещё не мог насытить свой неутолимый голод.

Прошлым летом закованные в железо карлики пришли в его предгорья и развязали драку с козолюдами, которых так любил грабить и жрать огр. Сначала козолюдов стало просто меньше. Потом оставшиеся обзавелись острыми палками, которые начали применять и против соседа. Нарушители спокойствия так и вовсе никогда не ходили по одному, и даже если существу удавалось совладать с небольшой их группой, то после этого порезы долго проходили, а выковыривать мясо из лат утомляло до озверения.

С первым снегом ссора маленьких народцев приутихла, и козолюды куда-то ушли. Просто взяли и ушли, оставив огра бегать за редкой добычей, забредавшей в угодья возле его норы. Гигант пытался выследить железных, но те обитали в дурацких каменных домиках, и сыпали в него ворохом острых игл-заноз, которые потом долго приходилось выдирать из открытых участков кожи.

Промучавшись с ними всю зиму, гигант решил уйти куда-нибудь подальше от новых неудобных и злобных соседей. Стоило растаять снегу и чутка подсохнуть грязи, как он взял всё имеющееся у него добро, завернул в грубо связанные между собой шкуры, привязал к дубине и пошёл с рекою вниз. Навстречу к солнцу, которое так приятно согревало его кожу.

В один из дней он наткнулся на деревянную конструкцию, едва доходившую ему до пояса и тянувшуюся от края просторной поляны, до самой реки. За ней паслось мясо. Чудесное четвероногое мясо, уготовленное специально для утоления аппетита огра. Он счёл это хорошим знаком.

Бросив пожитки и проломившись через ограду, гигант бросился утолять свой голод. А после, наевшись, ещё немного поигрался с живым мясом, просто потому что соскучился по возможности причинять кому-нибудь боль. Вдоволь наигравшись, он решил, что здесь и будет его новый дом. Прихватив с собой немного мяса, он поплёлся в сторону ближайшего подлеска, чтобы обустроить себе жилище.

Он валил деревья и складывал их в кучу, как подсмотрел когда-то у козолюдов, но нормальное сооружение у него не получалось. Да и работа с наконец-то набитым желудком, после игры, быстро утомили существо. Вытряхнув своё барахло, он подстелил шкуры у края его нового «дома», и, довольный, лёг спать.

Правда проснулся он не потому, что выспался, а от крика какого-то существа. Продрав глаза, он увидел карлика в железе, от которого так хотел убежать, и ещё одного невысокого, более тощего, в развевающихся тряпках.

– Bona vespera tibi! – выкрикнул тот, что был в железе.

– Vix te intellegit, – с усмешкой сказал второй первому. Огр встал, и угрожающе зарычал. На карликов, правда, его угроза почему-то не подействовала, и ему это очень не понравилось.

– Tempus nostrum terimus, Ars, – вновь высказался тощий. Его собеседник покачал головой.

– Fortasse Elficam linguam scit? Quaeso, experire.

– Elhime, iowe! – обратился тощий к огру, подняв руки. Тот понял, что карлик сдавался.

Приходя в себя после неприятного пробуждения, гигант заметил, что мелкие пришли к его обители не своим ходом. Они привели с собой ещё мяса. Не такого вкусного, как то, что досталось ему по прибытии в новые угодья, более жилистого и быстроногого, за которым обычно приходилось бегать, но если это было их подношение, то он был готов с радостью принять его.

– Я возьму ваш дар, – сказал огр.

– Maledictum, haec est quaedam dialectus nanorum. Ego eam omnino nescio, – недовольно выругался латник.

– Scio, – грустно выдохнул тощий, а потом обратился к гиганту на его языке. – Мы не с дарами пришли к тебе.

– А я вижу дары, отдавай.

– Боюсь, что ты не совсем правильно оцениваешь ситуацию, в которой оказался.

– Длинные слова прекрати, или я тебя ударю.

Тощий потянулся левой рукой ко лбу.

– Stultus etiam est, – с разочарованием он обратился к своему собеседнику.

– Quid dicit?

– Dona postulat, equos nostros, ut videtur.

– Explicavistine ei legem imperialem violasse?

– Vereor ne talibus notionibus cogitare possit.

– Чё вы бормочите. Говорите нормально.

– Ты нарушил закон, посягнул на чужое имущество.

– Ничего чужого, всё моё.

Тощий ответил на эту реплику тяжёлым вздохом.

– Мы не найдём общего языка, если ты так считаешь, – с вызовом бросил он гиганту.

– О-хе-хе. И что ты мне сделаешь?

– Просто убью.

– Неа, – огр покачал головой, не воспринимая угрозу. – Скорее это я тебя съем.

– Попробуй, – тихо ответил он, а затем обратился к своему спутнику. – Sermo cursum suum peregit. Ad pugnam te para.

– Maledictum! – ответил латник и вынул из ножен меч. Огр в очередной раз зарычал, и помчался на расстроивших его посетителей.

Тощий начал махать руками, и произошла вспышка света. У гиганта обвисла рука с дубиной, но тот не стал разбираться в причинах, а просто продолжил мчаться на обидчиков. Латник отходил в сторону, чтобы огр не мог навредить одновременно обоим, и именно его он и выбрал своей первой целью. Он замахнулся здоровой рукой, готовясь раздавить карлика в лепёшку, но свет вспыхнул снова, и у огра подкосилась нога.

Он бухнулся в землю до того, как успел сделать два последних шага до латника, попытался встать на ноги, но правая не слушалась ниже колена. Огр попытался оставшейся рабочей рукой её поставить, и почувствовал под коленкой кровь.

– Ты меня поцарапал! Я сделаю из тебя комок боли!

– Не сделаешь, – ответил тощий, и сотворил ещё одно заклинание.

У огра заболела шея, по груди потекло тепло. Он попробовал подползти к тощему, чтобы раздавить того, но конечности стали удивительно тяжёлыми. Он сделал ещё рывок, и понял, что не видит, где его добыча. Мир заволокло пеленой, как будто голодная зима вернулась по его душу. Ему не нравились зимы, но он знал, что в них главное было – не замёрзнуть. Поэтому он упал на бок и, как мог, свернулся.

– Я согреюсь и… съем тебя, – из последних сил прорычал гигант, и, выдохнув, испустил дух.

07. Panic. Паника

Зло учится. Последнее прямое нападение его на Империю не увенчалось успехом, но это не значит, что оно отбросило попытки. Я прекрасно понимаю, что потакаю великому злу, но горящее во мне желание отомстить сильнее доводов разума. Что для меня имперский мир, если я не желаю быть его частью?

Город, в котором мы находимся, некогда – столица моего государства. Ныне же – место проведения празднеств по случаю захвата Империей Лорелей очередных «заплутавших» людских земель.

Я вспоминаю ночь, когда они убили её, и не могу сдержать слёз. Не могу сдержать гнева. Государство, провозглашающее себя носителем Света во всём материальном мире, использовало магов, чтобы забросить передовой отряд за линию фронта. Чтобы добраться до короля и его семьи.

Да, я был настолько дерзновенен, что пожелал руки одной из дочерей королевской семьи. Это не было тайной, и семья короля видела в этом браке свою выгоду. Так же, как и моя семья. Мы же с ней были просто счастливы. В её глазах было столько света, настоящего света, когда она смотрела на меня. И во мне плясал целый океан эмоций, когда я был рядом с ней. Мы должны были быть счастливы, если бы не наступила та ночь.

По официальным бумагам я числился погибшим в том нападении. То, что я жив – всего лишь стечение обстоятельств. Упущение, которое я сам исправлю на сегодняшнем выступлении. Я ненавижу Империю, и то, что я умру, нанеся ей удар – надежда, которую я уже и не думал испытать.

Мужчина с янтарными глазами пришёл ко мне, когда я был на самом дне своего горя. Лихорадка после ран уже прошла, но я всё ещё не мог нормально ходить, и я день за днём лежал и вспоминал, как холодело в моих руках её тело. Как вокруг горела ночь, но огонь этот не мог её согреть.

Он предложил мне возможность отомстить, и я ухватился за неё. Не сразу. Сначала я вообще ничего не хотел. Даже думал лишить себя жизни, чтобы просто отправиться вслед за ней, но яд возможности уже капнул ко мне в душу, и потому я не нашёл в себе сил.

Всё, что от меня требовалось – сотворить заклинание. Янтарноокому было легко о нём говорить, потому что он был магом. Я же не обладал способностью к колдовству вовсе. Для него не было в этом проблемы. То, чем занимались мы, после того, как я встал на ноги – не описано ни в одном учебнике по теории волшебства. Он говорил мне, что будет больно, но никакая боль тела не могла сравниться с агонией моей души, что порождали воспоминания о ней.

За несколько месяцев я был изуродован, я состарился на десятилетия, утратил способность спокойно спать и крепко держать оружие. С каждым днём, с каждым изнуряющим ритуалом, с каждым шрамом, оставляемым на моём теле и моей душе, он словно выдавливал наружу, капля за каплей, спрятанную где-то глубоко способность колдовать. Да, это сработало. Где-то с вырывавшейся наружу рвотой, вперемешку с кровью, из глубины меня выбралась способность творить магию. Я научился, и стал способен выполнить то, ради чего он и обратился ко мне.

Я думаю, будь я поспособнее, у меня даже была бы возможность пережить этот парад. Янтарноокому не было необходимости врать мне, потому что он видел меня насквозь. Кажется, он мог чувствовать, как наполняет меня гнев. Он скрывал это, как мог, но я знал, что это ощущение, как и моя боль, доставляли ему удовольствие.

И вот я, юноша, утративший любовь, облачённый в тело старца, иду к площади, на которой произойдёт награждение. Говорят, что Империя велика и прекрасна. Город, и без того красивый, к празднику преобразился до неузнаваемости. Флаги, цветы, подкрашенные фасады… Мне горько от того, что наши праздники проходили не с таким размахом, но я обращаю эту горечь в гнев. Мы не думали о том, что народу нужна эта показная красота, и потому мне особенно противно видеть радостные лица в толпе.

На возведённой сцене уже проходит награждение. Там и сенешаль императора, услужливый старик с наградными листами. Там же и первосвященник строящегося храма Всеблагой Матери, будь прокляты все её дети. Генералы, державшие фронт. Офицеры, участвовавшие в нападении. Маги, совершившие бросок.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, чему радуется простой народ. Неужели их так пьянят новые обещания? Новые свободы и попущения? Неужто не способны они за эти месяцы понять, что всего лишь сменили одно ярмо на другое? Во мне нарастает отвращение и, как и учил меня мужчина с янтарными глазами, я вливаю свои эмоции в заклинание.

Я чувствую хруст в груди. Резкая боль разрывает моё тело. Вены, как и ожидалось, не выдержали. Я падаю на колено, но из последних сил смотрю на сцену. На моих старческих губах расползается улыбка. Получилось. Заклинание сделало своё дело. Ненавистные мною новые правители этих земель поражены. Кто-то просто упал. Кто-то ещё стоит, крича от боли.

Раздаются взрывы, из которых приходят союзники янтарноокого. Они пользуются неожиданностью, и нападают на тех, кого не до конца погубило моё заклинание. Я падаю на землю, не в силах больше держаться на ногах, и теперь вижу лишь лица простых людей. Они смотрят с ужасом туда, где я увидел свою последнюю радость.

Ещё один миг – и наступает паника.

08. Stinky. Вонючка

Мне было десять лет. Мой отец и старшие братья проиграли сражение. Я постоянно болел, но, к разочарованию вождя, всё никак не мог издохнуть. В тот день я, всё ещё слабый после очередного приступа, сторожил дромедаров. Даже будь я здоров, мне вряд ли доверили бы драться вместе со всеми, слишком уж вялым я был, и потому не было ничего удивительного в том, что нападавшим удалось обезвредить меня без боя. Я упал в горячий песок и верно знал, что это был последний миг, когда я его буду чувствовать.

Но, к моему удивлению, они решили оставить меня в живых. Помню, я тогда задавался вопросом: «кому вообще нужен чахлый орчонок?», пока меня тайком везли через земли Империи, и не находил ответа. Очень скоро, впрочем, я перестал задавать вопросы, и лишь дивился тому, сколь необъятен был, оказывается, мир. После того, как я всю свою никчёмную жизнь провёл в песках, для меня было настоящим чудом увидеть лес, подпирающий своими кронами небо.

Правда, из-за того, что сухой и горячий воздух пустыни сменился холодным и влажным туманом подлесья, вновь обострилась моя хворь. Я не мог сам есть. Кажется, были дни, когда я не мог самостоятельно дышать. Мои похитители гневались на мою слабость, проклинали наших орочьих богов, не способных побеспокоиться о собственном сыне, но выхаживали меня. Они проявляли ко мне заботу, которую я смог запомнить даже сквозь пелену беспамятства.

Я выжил, мы покинули поднебесный лес и оказались в океане зелени. В океане жизни. Здесь, как объясняли мне от скуки работорговцы, еда росла прямо из земли, и её нужно просто собирать и сохранять. Не было никакой необходимости биться за неё изо дня в день. Я не верил их словам, и они смеялись, называя меня глупым дикарём.

В конце концов, меня привезли к покупателю. Как я теперь понимаю, это был успешный торговец, всеми силами пытавшийся забраться на следующую ступень, и стать настоящей знатью. Он кичился своим богатством, сделав из меня при помощи магических оков своеобразную зверушку в его выдающемся зверинце. Он гордился тем, что заполучил такой уникальный экземпляр, пока его дети глумились надо мной, зная, что я не смогу им ответить.

Кажется, богатство слишком ослепило его, позволив думать, что оно будет дороже любой чести. Может, и я был слишком пугающим примером, на что способен был этот мужчина. Он пытался купить себе в жёны наследную дочь знатного рода, а купил лишь смерть, обернутую в красивые шелка. Знатную деву, вонзившую шпильку ему в горло за все то, что он позволил себе сделать и сказать.

Он упал на пол своего зверинца, и от этого падения перелистнулась страница моей нелепой истории.

Наверное, это дети позвали городскую стражу. Они не додумались спрятать ни меня, ни другие отцовские прегрешения, и очень быстро дело об убийстве ушло на второй план. Чем-то слишком нехорошим занимался мой предыдущий хозяин, и смерть его, как я понимаю, стала властям совсем не так интересна, как предшествовавшая ей жизнь.

Меня же, тем временем, передали в храм Всеблагой Матери. Все сироты в Империи достаются божественным приютам, и Её – просто оказался самым близким. Именно там из игрушки в клетке и вылепили члена общества. Да, это было непросто, потому что я был неграмотен и бескультурен. Дик, что вполне подходило для экспоната на цепи, но не очень хорошо вписывалось в цивилизованное общество.

И всё-таки старшему настоятелю удалось подобрать ко мне ключик. Тогда я дивился, откуда идут слова, которыми он задевал меня, заставлял слушаться и сомневаться. Я и сейчас не уверен. Не могла же сама Матерь вкладывать слова в его уста ради простого орчонка?

Только в храме, сидя перед старшим настоятелем, мужчиной в возрасте, с сединой в привычной для него короткой военной стрижке, я услышал вопрос: чего я сам хочу. Я не нашёл тогда, что ответить, и мужчина предложил пожить мне немного в храме, научиться читать, жить в Империи, а потом снова задуматься над ответом на этот вопрос.

Я попал в приют слишком взрослым даже по людским меркам, чтобы меня попытались приобщить к их вере. Не стали меня учить и боевому делу, и я могу их понять. Тогда я радовался этому свободному времени, которое мои собратья вынуждены были проводить перед манекенами, или за чтением пыльных томов об истории богов. Сейчас же, я скорее сожалею, что учители не решились попытаться приблизить меня к их вере, потому что душою я всё равно тянулся к ней.

Я помнил своё имя, и, кажется, именно в храме, впервые в Империи, его захотели узнать другие. «Горвон», представлялся я, но никто не называл меня так. У простого народа Империи есть традиция сокращать имена до одного слога, и поэтому половина звала меня Гором, а другая – Воном. И это было только половиной путаницы.

Воспитанники храмов не носили нормальные имена. Они получали друг от друга клички, которые и становились, после деликатной коррекции настоятелями, их настоящими именами. Старший настоятель, занимавшийся моим индивидуальным воспитанием, например, носил имя «Клин», от «Клинча», любимого его приёма ещё в детские времена. Он рассказывал, что его умершая матушка успела назвать его Клендриком, но он никогда не слышал из её уст этого имени.

Заговорили мы с наставником об именах как раз из-за моей ситуации. Я появился в приюте поздно, и у всех детей вокруг уже были клички-имена, а меня почему-то надо было называть Воном. Ну, вот они и придумали, что если нельзя дать мне кличку, которая станет моим именем, то, значит, надо найти такую, которая бы уже подходила.

И так они стали звать меня Вонючкой. Пускай я был слабее своих сверстников в пустыне, но здесь, в сердце Империи, да ещё и после лечения, которое подарила мне Всеблагая, я легко справлялся с самым тяжёлым трудом, которым нас могли нагрузить. Да, я мог, наверное, плохо пахнуть после таких работ, но мне, существу, обладающему нюхом, было странно слышать эту кличку. Сами то они были не многим лучше меня, а временами – даже хуже.

И мы сидели и разговаривали с Клином о том, как мне к этому относиться. Наверное, где-то в этих разговорах я и понял, что захочу остаться при храме. Да, мне была странной, но не обижала доставшаяся мне кличка. Мне скорее было забавно, как бегает вокруг меня совсем мелюзга у выхода из бани, весело щебеча «Вонючка помылся!».

09. Ram/Таранить

Военный совет. Доклады гласят, что наш фронт разведки уже соприкоснулся с их. Это значит, что мы где-то в дне марша от их армии. Наброски карт местности лежат на столе. Хорошо, что мы успели форсировать реку, за ней довольно открытая местность, на которой нас должна ждать честная сеча. Моё любимое поле боя.

– В этом бою нам нужна капитальная победа, – начинает генерал. – Исходя из состояния морали их армии, мы не можем надеяться, что они отступят при серьёзных потерях.

– Возможно, оно было бы иным, если бы за перевалом не произошла резня, – начинает эльф в длинных лёгких одеяниях.

«И как он в них только не запутывается?» – задумываюсь я. Отвечаю, впрочем, по-другому.

– А может дело в том, что на северном направлении кто-то уронил на их город целую скалу?

– Отставить препирания, – тихо говорит генерал. – Судя по донесениям, численность их армии сопоставима с нашей. У них числятся два мага. У нас – три. Подкрепления в пути. Инициатива тоже на нашей стороне. Пойдём напролом.

Я вздыхаю, понимая, кого именно он имеет в виду.

***

Одинаковое количество не означает одинаковое качество, понимаю я, смотря на сплошную линию вражеских легионеров на горизонте. Элита. Тяжёлая пехота. У нас такой от силы треть, и генерал расположил её по фронтам. Это часть плана. Их присутствие должно растянуть фланги, особенно – левый, куда и ударим мы. Я, и все, кто останутся стоять на ногах, когда мы пересечём пролом в их рядах.

Правда, чтобы нам не проиграть до этого момента, нужно сохранить центральное направление, лишённое самых крепких сил авангарда. Поэтому там сейчас стоит генерал, держа знамя Альянса Освобождения. Пока он не озвучил своё намерение стоять в первых рядах, я даже подумывала, что он просто намеревается положить побольше людей ради красивой финальной победы. Теперь же я с ещё большим уважением смотрю на него.

«Если со мной что-то случится, знайте – приказы отданы. В силах подкрепления достаточно офицеров, чтобы принять командование.»

Перевожу взгляд на эльфа. Тот смотрит на вражеские порядки, наверное, выискивая, откуда ему ждать удара. Это тоже часть плана. Хорошо, когда есть план. Помогает унять дрожь в руках.

– Почему тебя называют «Стой слева»?

– Скоро узнаешь. Вы, люди, всегда удивляете меня своим умением переизобретать и переименовывать то, что уже придумано и названо.

– На земле не написано, как её называли тысячу лет назад. А вы не рассказываете.

Эльф пожимает плечами. Взгляд его всё ещё бродит по рядам противника. Где-то там затаились двое вражеских магов. Как только он начнёт творить, если его не заметят раньше, враг контратакует. После этого уже наш третий должен будет атаковать их мага. Затем их второй ударит в нашего третьего. По идее, дальше уже я должна была бы атаковать дальнобойной магией, но, к сожалению, я у меня нет подходящих для этого заклинаний. Моя специализация вообще весьма специфична. Мечи. Я, девушка-маг, повелеваю мечами.

Поэтому и «Стой Слева», и третий потратили уйму сил на защитные заклинания. Эльф так и вовсе вызвался наложить часть своих чар и на меня. Удивительная самоотверженность для существа, чьё королевство даже не состоит в Альянсе. Он просто пришёл к нам сам, вызвался помогать, потому что узнал, что наш враг – дьяволопоклонники.

– Началось, – говорит он, а потом с ухмылкой добавляет. – Стой слева.

Я с распахнутыми глазами смотрю на то, как он одновременно сотворяет два заклинания. Это с учётом, что он держит щит ветра на себе и, отдельно, на мне.

«Так же нельзя», – с досадой думаю я. Эльфу на мои мысли всё равно.

Одно заклинание вынимает и стягивает камни из земли вокруг него, и вихрем ведёт их ему за правое плечо. Второе заклинание формирует какой-то невероятный поток природных сил над его поднятой правой ладонью. Я понимаю только то, что он создал трубу из ветра, направленную во вражеские ряды, а перед ней – какое-то волшебство, от которого плавится реальность.

– Иди, – командует он. Я бегу вперёд. Солдаты, увидевшие знак, следуют за мной. Левый фланг, как и ожидалось, чуть изогнулся, маневрируя и перестраиваясь перед нашей тяжёлой пехотой, и именно в этот изгиб и должен быть направлен удар.

Я не вижу, как именно он колдует. Слышу невероятно быструю серию хлопков, и камни, которые собирало заклинание эльфа, с невообразимой скоростью устремляются в слабое место вражеского строя.

– За Альянс! – на ходу кричит офицер по левую руку от меня, видимо один из тех, кому уже доводилось сражаться со «Стой слева». Он уже знает, каким деморализующим может быть последствие его магии, даже когда ты понимаешь, что оно применено против твоих врагов.

Мне некогда переживать за перемолотый вражеский строй. Я не вглядываюсь под ноги, достаточно и того, что просто воздух стал туманом из свежей крови. Над моей головой громыхает контратака вражеского мага, а я тянусь к мечам уже павших, или просто слабым духом врагов. Поднимаю их перед собой, и выстраиваю в стену клинков. Мы проходим пролом, а это значит, что настаёт моё время. Руки больше не дрожат.

***

Ram(verb)

to hit or push something with force

10. Mystical. Мистический/ая

Она никогда не была набожной. В мире, где боги есть истина, как можно было сомневаться в них? И в том же мире, где твой отец, и твой брат способны были при помощи шпилек и пружинок сотворить маленькое чудо, как можно было ждать чего-то от богов. В мире, где в ней проснулась магия, она решила, что сама будет вершить свою судьбу.

К двадцати семи она уже творила для императора. Через десять лет – для его сына. А потом – и для следующего наследника. Но стоя уже перед первым из череды носителей короны, она чувствовала, что божество само прикоснулось к ней.

Она не придала тогда этому большого значения. Прошла война. Она смогла воскресить брата, хоть это и не принесло ей в тот момент счастья. Магия её уже тогда начала вытягивать жизнь из мира вокруг. Смерть, ещё как явление, уже тогда была неотделимой частью её жизни.

За верность силе и смирению перед судьбой, Госпожа в Чёрном сняла с её плеч бремя старости. Оставшись такой, какой Её впервые увидел император, Она три сотни лет служила своей стране. Три сотни лет оберегала императорский род. Три сотни лет Она смотрела в зеркала, и не видела изменений. Ну, эльфы тоже не меняются, думала Она, потому что Ей повезло и не повезло быть знакомой с несколькими из них.

Она мерила время могилами, с которыми говорила чаще, чем с людьми своего времени. Так получилось, думала Она. Так проще, думала Она. Так действительно было проще. Ничего не изменилось и тогда, когда её попросили помочь другому народу.

Уже тогда Она была ближе к своей незваной наставнице, чем к простому люду. Где-то в середине Её пути в Империи, Она и вовсе стала частью культа. Священники богини Смерти склоняли головы перед ней, простой смертной волшебницей, как Она сама себя считала. Она не лгала им. Не использовала предлагаемые ими дары во зло, лишь шагала дальше, и тем больше было восхищения в слагаемых о Ней легендах.

Чужой народ. Её народ. Часть королевства эльфов уже была захвачена Империей. Второй – оставшейся, разваливающейся на части – грозила гибель от чужаков с севера. Возможно, именно тогда Она надавила слишком сильно. Не убедила, но вынудила императрицу-регента выступить на защиту чужих земель. Она считала, что так правильно. В математике смертей, в математике блага и Империи вечной, Она делала правильное дело. Она действовала, потому что хотела защитить. Как когда-то, давным-давно, юной девочкой хотела защитить всех от первой войны.

Но даже в новой войне Она служила, как должна была служить любая знатная персона. Как должен был служить маг. Она исполняла свою роль, советовала и подчинялась приказам. Она даже не сеяла смерть своими руками, продолжая думать о себе, как о простой волшебнице, хотя уже понимала, что временами слишком похожа на Госпожу в Чёрном. Поэтому в сеянии этом не было нужды, потому что Её воля уже была – рябью на воде тысяч жизней.

Она выбрала себе цель, и следовала ей, не обращая внимания на детали. Императрица подготовила заговор, но не смогла дотянуться до Неё. И поэтому она разрушила всё остальное. Императрица изгнала саму Смерть из веры Империи, установив новый порядок, провозгласив новую веру. Глупая игра, развернувшаяся в то же время, когда Она убивала идола чужой веры.

Она убила Великого Вождя, и он больше никогда не возродится. В конце концов, он и был смертен, а Она просто поставила точку, разорвала цепь, сотворённую орочьими богами вокруг его души. Уже тогда Она уподобилась наставнице, но рядом с ней не было смертных, кто мог бы это лицезреть.

Да, родная земля отвернулась от Неё, когда Она подхватила упавшее знамя желанной войны. Да, Она сочла это оскорблением, за которое Ей хотелось расплатиться. И да, только старший жрец Госпожи в Чёрном смог Её остановить.

Нет, не убить, что вы. Её уже ничто не сможет убить. Он лишь раздобыл скелет дракона, и на нём спустился с небес, чтобы преклонить перед Ней колено. Она несла десять тысяч смертей, самую простую и самую естественную для Неё магию. Несла в отместку за Её обиды, а он стоял перед Ней и просил простить. Нет, не императрицу. Простой народ, которому Она служила. Который Она оберегала. Которому Она, на самом деле, несла эти десять тысяч смертей.

И Она согласилась, потому что Она всё ещё хотела защищать, а не нести погибель. И в тот миг для Империи лучшей защитой было с нею проститься. И Она простилась, потому что не знала, как удержать. Она взяла его руку и ушла. Ушла прочь, на запад, искать свою наставницу и госпожу. Свободно шагающую Госпожу в Чёрном.

Она нашла Смерть, потому что ничто не могло укрыться от Её взора. Сама реальность, порою казалось, двигалась, когда Она желала того движения. Они встретились, и Госпожа в Чёрном нарекла Её своей дочерью. Не праздник и не печаль, скорее, неизбежный финал её путешествия. И открытая перед Ней новая дверь. Перед девушкой, что предстала перед императором. Перед женщиной, ставшей могучей волшебницей. Перед дочерью империи, от которой отвернулся родной дом. Перед слугой короны, освобождённой от службы. Вольной теперь, как вольна сама Смерть, поступать так, как желает сама Она. Вольной, как отец и брат, творить чудеса.

***

От автора.

В мире, где боги есть истина… кхм, простите. В мире, где боги – есть, найти мистическое одновременно и очень просто, и крайне сложно. Пока я смог сотворить для себя только один миф, и это миф о Ней.

11. Rescue. Спасение

Гигантское существо, выглядящее как помесь дикобраза и медведя, сидело на большом, как раз под его размер, камне. Как и обычно, оно смотрело на запад, туда, где стоял имперский город, и туда, куда ушла и до сих пор не вернулась…

Существо оборвало мысль о той, кого оно продолжало ждать. Снег таял каждую весну. Неважно, сколько времени прошло. Неважно, как болело сердце. Существу досталось быть Хранителем этих земель, и оно будет их хранить. Земля шепчет ему, огоньки лесных духов танцуют вокруг. Возле сосредоточия силы голос природы слышен особенно чётко. Когда-то оно слышало его тише, чем её голос.

Зима вышла сложной, вновь собираясь с мыслями, думало существо. Люди срубили больше, чем им было нужно для обогрева. Поэтому звери переселились вглубь. Поэтому охотники начали заходить ещё глубже. Ну, кому-то всё равно нужно быть землёй, из которой взойдёт новая жизнь. Это было справедливо по мнению существа, и никто не мог с ним спорить.

Возможно, именно из-за того, что у прилегающих к городу земель был Хранитель, город не спешил разрастаться как ремесленный центр. Город дымил, поднимал пыль. Город шумел мертвым деревом и отёсанным камнем так громко, что в нём совершенно нельзя было расслышать природу.

Люди распахивали земли, на которых росли разные травы, чтобы засадить их своими одинаковыми культурами, и потом удивлённо чесали затылки, когда саранча выедала всё подчистую.

Люди занимались скотоводством. К этой деятельности существо относилось спокойно. Пастухи и коневоды понимали пределы. И свои, и земель, которые им были отведены. Некоторые из них даже были знакомы с Хранителем, и относились к нему если не с почтением, то хотя бы с уважением.

Больше всего ему нравились травники. Возможно, потому что она тоже была травницей… Неважно. Сейчас в его землях тоже жила травница, но она была из людской породы, очень своенравная, но и способная тоже, это существо могло ощутить.

Люди копошились во внутренностях земли. Такие ему не нравились даже сильнее, чем охотники и дровосеки. Каждый раз, нелепые людские существа, каждый раз Хранитель отваживал их от этого дела, и каждый раз они возвращались к нему. С ними приходилось сложно, потому что было жаль оставлять их тела под землёй.

Весна прошла спокойно. Слишком спокойно, думал Хранитель. Ни одного крупного шторма. Много серолистов стояло по округе, продолжая угрожающе покачиваться на подтреснувших, но не опавших до конца стволах. Казалось бы, чего плохого от падения дерева в лесу, но существо было явно уверено в том, что что-то обязательно случится.

Иногда в лес забредали разные особи, чтобы поспорить с Хранителем. Рассказать ему, что оно не право. Некоторых из них было достаточно припугнуть. Некоторым хватало разговоров. Оно умело разговаривать, потому что она его научила. Остальным же нужно было демонстрировать силу, а её, что в теле, что в плетении, у существа было предостаточно. Особенно возле сосредоточия.

Иногда к нему приходили животные. Некоторые были ранены и хотели жить. Некоторые были совершенно здоровы, но, как и существо, желали умереть. Какие-то приходили делиться, а какие-то – просить. Хранитель старался соблюдать равновесие. Не брать больше, чем нужно. Не давать больше, чем можно было бы найти и без него. Ну, почти всегда.

Волк пришёл к его камню, и Хранитель обернулся к нему. Мальчик умирал в лесу, и волки хотели забрать его. Мальчик был сыном травницы и пастуха. Совсем детёныш, ещё не знающий ничего. Хранитель много отдал за эту весну, и мало взял. Правильнее было бы получить свою долю и дать ребёнку умереть.

«Правильнее было бы дать тебе умереть», – вспомнил Хранитель её слова, когда сам ещё был детёнышем, алчным до крови и не знавшим, как на самом деле устроен большой мир.

Почему она выходила его? Почему ушла?

Придётся поколдовать, чтобы возместить долг. Придётся варить зелья, чтобы выходить мальчонку. Придётся уйти от сосредоточия, и если она вернётся, то они разминутся. Слабые и раненые должны умирать, но оно почему-то живо, хотя и не всегда оно было таким сильным. Может, если оно поступит так же, как поступила она, оно поймёт? Вряд ли.

Вряд ли это будет так же. Но, быть может, существо узнает что-то, чего она не рассказала?