Writober 2026

Закрытая дверь

Он смотрел на закрытую дверь, отрезавшую от него Первого. Насыщенный зеленый, почти болотный, цвет расслаивался на бесконечные микроскопические каналы.

Он знал, как Первый ненавидел эту дверь: и за ее деревянную природу — живую и блеклую — и за свою уступку, которую она символизировала. Компромисс. Слабость, выказанная перед младшим братом. Первый разрешил ему спроектировать вход в свои личные покои, и теперь думал, что брат сомневается в его власти.

Видимо, поэтому он настоял на таком украшении двери. Зеленое полотно пересекал глубокий узор, в недрах которого разливалась горящая лава.

Четкие и прямые линии могли понравиться самому младшему их брату: Криос всегда был зациклен на правильности. Сам Нимрот предпочитал что-то более сложное, и Первый это знал. Вот только старший брат не учел, что текущая в узоре лава, пульсирует пламенем, которое теперь отзывается на Нимрота.

Он поднял руку, провел вдоль прямой линии, пересекающей дверное полотно, лава взволновалась, выбрасывая в пространство раскаленные капли. Внутри Нимрота, казалось, разливался тот же огонь, пожирая его, оставляя только ярость, злость и уверенность в своем решении.

Первый всегда был прозорлив. И в этот раз предчувствие не подвело его: он действительно совершил ошибку, разрешая создать дверь в его личные покои по вкусу Нимрота. Он показал свою слабость. Теперь Нимрот точно знал, что Первый не идеален. А значит, шансы скрыться есть.

Кожа на ладони неприятно зазудела, в воздухе запахло дымом, дверное полотно вокруг узора начало тлеть. Нимрот длинно выдохнул и заставил себя отвернуться. Быстро зашагал прочь.

Где-то по центру переходной каменной галереи он остановился, устремив взгляд вниз на мир, раскинувшийся под ногами. Поморщился. Первый всегда любил вычурность и яркие краски.

Бордовая земля кое-где перемежалась вкраплениями алой почвы, два светила в небе заливали мир розовыми лучами. Синие и зеленые существа, населяющие этот мир, ходили босыми по фиолетовой растительности. Они имели короткие ноги, длинное, вытянутое тело, руки, свисающие до колен и яйцеподобную голову. Нимрот ненавидел их. Первый старался не смотреть на них — существа не вписывались в высокие стандарты брата, который признавал только идеальные формы. Но даже боги были бессильны в этом: они могли лишь вдохнуть искру в то, что обладало потенциалом разума, но какую форму примет разумное существо, не мог предугадать никто.

Первый любил этот мир и любил пластичность населявших его живых существ. В его руках они легко становились тем, кем он хотел их видеть, так что на их несовершенство внешней формы брат закрывал глаза.

Нимрот сейчас тоже прикрыл веки и вспомнил свой шедевр.

Выверенные пропорции тела, разнообразие кожного покрова, не кричащее, а то, на которое можно смотреть долго без опасения раздражить свои глаза: нежно-розовые, смуглые, золотистые, бледно-белые. И мир, на котором взор отдыхает: оттенки зеленого и голубого, лишь слегка подсвеченные желтым фильтром единственного светила. А еще там была ночь. Его гениальное изобретение: время, когда можно скрыться от внешнего и погрузиться во внутреннее. Первый назвал это блажью и нерациональным использованием ресурсов. Он изначально невзлюбил тот мир. Слишком спокойный и умиротворенный для его сияющей натуры.

— Грязный. Ты создал грязный мир и предлагаешь нам им править.

Слова Первого зазвучали в голове, будто он и сейчас стоял рядом и брезгливо морщился, носком белой, расшитой золотом, туфли ковыряя мягкую землю.

Нимроту огромных трудов стоило уговорить брата завершить тот проект: заселить его сознательными существами. И то, если бы не Сонан…

— Первый, вспомни: Нимрот потратил много сил, чтобы создать новый мир по твоему приказу, — сказал Сонан, флегматично перевязывая пояс на своем бархатном балахоне. — Ты сам хотел новый проект, нас устраивал и старый.

Первый капризно сморщил тонкий нос и поджал губы.

— Брат, этот мир тосклив до колик в животе. Уверен, даже тебе аппетит испортит.

— Не волнуйся за меня, я стойкий, — улыбнулся Сонан, похлопав себя по животу. — Лучше подумай: если не дать Нимроту отдохнуть и восстановить силы, какой мир получится в итоге? Уверен, никто не хочет жить в очередном болоте.

Лица вокруг дружно скривились, припоминая мир Теснины, в котором им пришлось прозябать пять или даже семь тысячелетий.

— А вот нечего было перед работой меня расстраивать, — буркнул Нимрот, обращаясь к воспоминанию.

Но когда они вдохнули в тот мир свою искру и появились люди — название придумал самый младший — Первый пришел в настоящую ярость.

Нимрот и остальные замерли, пытаясь осознать то, что видят перед собой, потом стали искать, что в окружающем мире могло создавать иллюзию зеркальности. Боги словно смотрели на самих себя. Их копии имели знакомые пропорции. Единственное, что на первый взгляд их отличало — размер: люди были миниатюрными по сравнению с ними.

Все стало совсем плохо, когда они поняли — получившиеся существа не поддаются контролю. Никогда за все время всех миров они не видели такого.

Их божественной волей дарилась искра. Благодаря им появлялась жизнь. И эта жизнь всегда помнила, кому обязана. До того момента.

Люди обладали свободной волей, а они — их создатели, их божества — не могли в нее вторгнуться.

Первый ревел так, что некоторые горы треснули, извергая из себя потоки его ярости.

— Ты специально создал бракованный мир! — громыхал он Нимроту. — Решил, что достаточно вырос и вправе демонстрировать свое непослушание?!

— Братец, не ори так, — скривилась Камала, их младшая сестра.

— А ты… — развернулся он, но не успел продолжить, Вторая положила руку ему на плечо.

— Она права, все можно высказать, не раздражая наши уши. И потом, — Вторая ободряюще улыбнулась Нимроту. — Ты не можешь обвинять брата в произошедшем. Если посудить, то мы все виновны, что эти несчастные вышли бракованными.

Старшая сестра с грустью взирала на людей, сбившихся в одну кучу. Одни рыдали и падали от толчков земли, другие пытались бежать, хотя явно не понимали куда.

— И в чем же мы виновны? — проворчал Первый, но кричать перестал. — Нимрот — архитектор. Его чертежи и планы создали этот… — он скривился и выплюнул: — мир.

— Но не он один запускал в него искру. Все мы. И ответственность на всех.

Нимрот вздохнул и пошел по галерее дальше.

Они недолго задержались в том мире. Даже название ему не дали. Первый заставил его создать другой, более достойный их божественного величия.

Пока Нимрот занимался проектированием, старший брат все же нашел способ, как можно было управлять людьми. Внешний контроль через страх и принуждение требовал от каждого в семье много сил и не всегда срабатывал. Поэтому они без сожалений бросили тот мир.

Никто из их многочисленной семьи не находил интересным зарабатывать, а не внушать, почтение существ. Никто не хотел возиться с людьми. Так думал Первый.

Он даже не стал уничтожать ненавистный ему мир. Посчитал, что это лишняя трата сил, и бракованное создание быстро исчезнет само по себе.

Вот только после того случая Нимрот уже не мог смотреть на свою жизнь, как прежде.

Сколько раз он создавал миры? Сколько раз терпел несправедливые упреки от Первого? Брату все время что-то не нравилось. Он все время был недоволен тем, что Нимрот не может выполнить свою работу идеально. А сам Нимрот не мог возразить или хотя бы защититься — ведь Первый был самым старшим.

После людей Нимрот все чаще задумывался, зачем родители создали остальных? Почему не остановились на Первом, Второй и Третьем? Ведь их достаточно. Только они обладали родительской мощью. Остальные братья и сестры довольствовались жалкими крохами, потому и получили имена. Как клеймо для тех, кто не может творить вечность сам. Старшие могли. И миры создавать они могли, но Первый решил, что это не нужно — должны же быть младшие при деле. Так вот и получилось, что талант архитектора стал повинностью Нимрота.

Он остановился, будто споткнулся обо что-то. Уперся кулаком в стену. Рыкнул, резко ударив по серому камню. Сжал зубы.

Еще одна уступка Первого. Брат терпеть не мог серый, но без камня здесь нечего было бы делать Сонану. А без Сонана старшим пришлось бы самим разбираться с дорогами и прочей «незначительной ерундой», как говаривал Третий.

— Я пойду с тобой, если ты обещаешь не мстить этому миру.

Нимрот вздрогнул от неожиданности, сильнее сжал кулак, все еще прижимающийся к стене, скосил глаза в сторону.

Сонан стоял, облокотившись плечом о стену галереи. Как всегда в длинном балахоне любимого зеленого цвета. Пояс был повязан под его круглым животом. Нимрот с досадой мазнул кулаком по стене и отдернул руку, запоздало осознавая, что камень не скрыл от брата его маленький срыв. Уголок рта Сонана приподнялся.

— Не понимаю, о чем ты, — холодно отозвался Нимрот.

— Брат, ты забыл, кто я? — уже не скрываясь ухмыльнулся Сонан. — Я вижу открытые дороги под твоими ногами.

— И куда же они ведут? — скептически выгнул бровь Нимрот.

— Туда, куда ты пожелаешь, — пожал плечами брат.

— Ты младше меня.

— И не стану оспаривать твое право.

— Тогда зачем тебе это?

— Затем, что ты старший из названных. Затем, что ты дорог мне, и я хочу видеть тебя живым.

— Значит, не все пути ведут к жизни, — хмыкнул Нимрот.

— Я бы сказал: стоять на месте смерти подобно.

Сонан отстранился от стены, любовно огладил камни и тихо спросил:

— Ты знал, что я могу путать тропы?

Нимрот удивленно покачал головой.

— Но это временная мера. Ты должен обещать, что найдешь иной путь.

— Что еще я должен обещать?

— Что не останешься один.

— Ты же будешь со мной, — подозрительно сощурился Нимрот.

Сонан взглянул прямо в его глаза.

— Не ты один должен увидеть закрытую за собой дверь. И не ты один мне дорог.

Они не сводили пылающего взгляда друг с друга. Воздух вокруг пах смесью костра и печеной сдобы. Сдобы, которой не существовало в этом мире.

Нимрот кивнул, соглашаясь на условия брата. С деланным безразличием уточнил:

— И кто же еще?

— Уверен, ты сделаешь правильный выбор. Как старший, — удовлетворенно улыбнулся брат.

Мох

Нимрот шёл вдоль стены их дома, бормоча себе под нос:

— Мох, мох, мох.

Сонан обещал: когда придёт срок, мох выведет Нимрота к месту сбора. Но сейчас Нимрот думал не о зелёном растении, чуждом этому алому миру. Забыть слова брата он тоже не боялся. Однообразные движения ног и губ помогали сосредоточиться.

Он не знал точно, сколько времени прошло после разговора с Сонаном. В этом мире не было растений, по которым можно заметить смену поры; два светила тоже стояли неподвижно, намертво приклеенные к небосводу. Миенам — местным жителям — не оставили почти ничего, что подсказало бы им мысль о ходе времени. Безумный эксперимент Третьего, который Первый поддержал с энтузиазмом. Даже рождение, взросление и смерть миены воспринимали как неизбежность, такую же, как потребность в еде и воде.

Погружённый в размышления Нимрот не замечал ничего вокруг, потому возникший внезапно запах кислого брожения, будто залепивший его глотку, заставил рефлекторно прикрыть нос ладонью. Справа открылось небольшое озеро. От кисельной воды малинового цвета и поднимался смрад. Нимрот сплюнул вязкую слюну, задрал голову и едко ухмыльнулся.

Это было мелочно, но всё равно приятно. Его маленькая шалость: озеро располагалось аккурат под окнами Первого. Тогда Нимрот ещё не знал, что местные станут добывать в этой мерзкой жиже пропитание. Первый получил не только удручающе неидеальный аромат, но и постоянный гам: миены так тесно облепили берег, что походили на единое сине-зелёное, очень шумное чудовище. Нимрот только разводил руками: озеро оказалось важной опорной точкой мира, перенести его было нельзя, а миенам недоставало пищи. Так что Первому приходилось держать окна закрытыми. Ещё одна слабость, которую показал старший.

Раньше Нимрот решил бы, что Первый слишком горд, чтобы сменить покои, или что это незначительная для его внимания ерунда. Но теперь замечал, как брат едва заметно щурится, глядя на воду, и как напрягается его подбородок, когда он возвращается к себе. Первого бесила необходимость держать закрытыми окна, занимавшие почти всю стену комнаты. Окна, за которыми находились огромные песочные часы. Единственные во всём мире.

Впрочем, Нимроту они всё равно не помогли бы: часы Первого отмеряли не дни и даже не годы, а тысячелетия.

Оставалось полагаться только на внутреннее чутьё, а оно говорило поторопиться, пока на дне часов не скопилось слишком много бело-жёлтого песка. Пока Первый не наигрался и не заскучал, требуя нового мира.

Но кто ещё должен пойти вместе с ним и Сонаном?

Галдящее сине-зелёное чудовище осталось позади. Запах брожения почти выветрился, а мысли Нимрота снова пошли по ставшему привычным кругу.

Сколько их осталось в семье? Тридцать шесть? Тридцать девять? Он путался, но знал точно: меньше сорока. С тех пор как Анаки ослушался старшего, а тот развеял его и его братьев-близнецов в прах.

Нимрот нервно пригладил волосы, стянутые мягким шнурком в короткий хвост.

Анаки был молод и излишне пылок. С Нимротом такого не случится.

Горло сжалось, Нимрот с трудом сглотнул.

Не случится. Первый не позволит ему кануть в небытие так быстро и просто.

Рядом кто-то высморкался и всхлипнул.

Нимрот замер. Местные существа не умели плакать. А среди многочисленных братьев и сестёр только одна предавалась этому занятию постоянно.

Камала.

Нимрот обречённо вздохнул и воровато огляделся в поисках пути к отступлению. Подмывало просто исчезнуть, раствориться на месте и возникнуть в собственных покоях. Вот только перемещение оставит после себя слишком заметный флёр, по которому его легко вычислить. Нарываться на лекцию Второй о Камале и её чувствительности не хотелось даже больше, чем на рыдающую сестру.

Из небольшой ниши в стене торчал край прозрачного персикового платья. Нимрот прищурился. Сквозь каменную кладку пробивался зелёный мох. Совсем немного, но намёк был более чем ясен.

— Ну нет! — едва слышно простонал Нимрот.

— Ты уже знаешь?

Камала выпорхнула из ниши и встала перед братом. Шифоновое платье было длинным, но вряд ли скрывало хоть что-то.

— На свидание бегала? — спросил Нимрот, всё ещё надеясь избежать разговора и сделать вид, будто не заметил мох.

— Он отказал мне! — истерично взвизгнула Камала и прижалась к брату, заливая ему грудь слезами.

Помедлив, Нимрот всё же приобнял сестру одной рукой за талию, а другой осторожно погладил по волосам.

— Значит, он не достоин тебя, — прошептал он ей в черноволосую макушку.

— Конечно, не достоин. Не говори глупостей, — она на миг отстранилась и недовольно заглянула ему в лицо.

— Тогда отчего же ты рыдаешь? — растерялся Нимрот.

Камала сердито выпуталась из его рук, отступила на шаг и спросила:

— Почему я должна их соблазнять?!

— Но ты богиня Соблазна, — развёл руками брат.

— Да? А кто так сказал? Кто спросил меня, хочу ли я этого?

— Но…

Она шагнула к нему, закрыв своей ладошкой его рот. От сестры пахло горькими персиками.

— Я ничего не хочу слышать про талант! Если бы всё дело было в нём, он бы не отказал!

— Кто он? — Нимрот мягко отвёл её руку и улыбнулся. — Хочешь, я накажу его? Спроектирую вместо кровати огромный котёл с кипящим маслом.

— В этом мире нет масла, — буркнула она. — И неважно, кто он. Важно, что я к нему чувствую. Чего я хочу.

Нимрот молчал. Ему очень хотелось уйти, но теперь он не мог. Глаза сестры снова наполнились слезами.

Вторая всегда заступалась за Камалу. Если он сейчас сбежит, то позже будет снова слушать её нудный голос, будто ввинчивающий слова прямо в голову: «Если бы не она, всем нам пришлось бы разбираться с этими внезапными вспышками чувств и коктейлем эмоций. Она взяла на себя большинство из них, и мы можем полноценно жить, не отвлекаясь на лишнее и не совершая ошибок».

— И что же ты чувствуешь? — рассеянно спросил Нимрот, отгоняя воспоминание.

— Любовь. Я люблю его!

— Снова? — вырвалось у него.

Камала надула губы. В карих глазах проступили золотые пятна. Нимрот поднял ладони, словно защищаясь.

— Я просто хочу понять, Камала. Ты говоришь о любви, но до этого любила другого, а ещё раньше — третьего. Не кажется ли тебе, что это называется как-то иначе?

— Не кажется!

Она скрестила руки на груди и отвернулась. Плечи поникли, голова опустилась. Изнутри Нимрота будто огонь лизнул. Раз. Другой. Он подошёл к сестре, мягко приобнял за плечи и произнёс дежурную фразу:

— Я беспокоюсь о тебе. И хочу, чтобы ты была счастлива.

Плечи под его ладонями вздрогнули, голос зазвучал так, как никогда прежде.

— Раньше мне и правда хватало быть богиней Соблазна. Но потом что-то изменилось. Понимаешь?

Нимрот всегда считал, что Камала не умеет говорить всерьёз. Теперь он уже сомневался, знает ли сестру вообще. Он чуть крепче сжал её плечи и кивнул, хотя она не могла этого видеть.

— После смерти Тары я не нахожу удовольствия в своём деле. Внутри словно бездна разверзлась. И сколько я ни бросаю в неё плотских даров, ей мало.

Тара. Он и забыл совсем. Одна из младших сестёр, богиня любви. Нимрот всегда считал её дар малополезным, Камала в этом плане была хотя бы практичнее. Он вспомнил, что Тара вечно крутилась рядом с Анаки и его братьями. Вроде бы Первый не собирался уничтожать её, просто она оказалась слишком близко, когда он развеял их в прах.

Камала продолжила уже совсем тихо:

— Я хочу любви, и я хочу дарить любовь. Я хочу занять место Тары, — она повернулась, робко посмотрела на него из-под ресниц. — Но Первый запретил мне даже заикаться об этом.

Смуглая кожа под его ладонями была гладкой и мягкой, в карих глазах плавилось золото, захотелось убрать грусть с её милого личика.

Мысль пришла внезапно.

Первый пытался подчинить людей силой и страхом. Это срабатывало не всегда. А если к методу Первого добавить, то, что давала Камала: теплоту, уязвимость, мягкость, желание. Смогут ли люди тогда устоять? И что сделают для того, чтобы сохранить это?

Краем глаза Нимрот заметил зелень. Он взглянул поверх головы сестры: пятна мха между камнями разрослись. Такое мягкое, податливое, но сильное и живучее растение. Решение оформилось в тот же миг.

— Когда придёт время, ты увидишь мох. Следуй за ним, и он приведёт тебя туда, где ты сможешь попытаться стать той, кем хочешь, — Нимрот перевёл взгляд на Камалу. Она не дышала, ловя каждое его слово. — Но цена будет высокой. Придётся стать сильнее, чем когда-либо, и оставить прежнюю жизнь. Приходи, только если будешь к этому готова. Отказаться и вернуть всё, как было, уже не получится.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Камала шмыгнула носом, порывисто обняла его, сразу же отстранившись.

Лишь отойдя так далеко, что фигурка Камалы стала едва различима, Нимрот позволил себе улыбнуться. Улыбка вышла не такой радостной, как он ожидал.

Он не сомневался: Камала придёт. Возможно, она не лучший выбор, но из этой затеи могло что-то получиться. Первый по ней не затоскует. А Вторая… Внутренний голос шептал, что старшая сестра только вздохнёт с облегчением.

Получается, их уже трое. Как и старших. Возможно, стоит взять ещё кого-то. На всякий случай.

Но на этот раз он выберет сам. Всё-таки он Старший.

Потерянная игрушка

У Нимрота не было сомнений: они сбегут в тот «бракованный» мир. Но привычка всегда иметь запасные идеи и чертежи заставляла продумывать пути отступления. Черновые наброски пока содержали только опорные точки и общую форму мира. Он впервые что-то копировал, а не создавал с нуля. Это было странным, но не менее странным, чем называть себя старшим братом. А с этим он вполне справлялся.

Крики за дверью становились все громче. Игнорировать их больше не получалось. Нимрот раздраженно взглянул на дверь. Первый. Конечно, Первый. Но на кого и почему он кричал, было не разобрать.

Оставив чертежи, Нимрот вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Не стоило давать кому-либо повод заинтересоваться его работой.

Первый нависал над Парисом. Тонкая фигура младшего брата напоминала гибкий прут: Парис отклонялся назад, прогнувшись в спине, и смотрел на старшего снизу вверх. Золотистые кудри откинулись, открыв побледневшее лицо, на щеках алел лихорадочный румянец. Нимрот пока не мог понять от злости или стыда.

Хотя могло быть и то и другое. Парис был само противоречие: не отличался терпением, но мог ждать дольше всех; отлично знал правила и почти никогда не следовал им; был добрым, но не упускал возможности пошутить над другим. Нимрот считал его трусом, вот только Парис никогда не бегал от сражений.

— Ты погубил две тысячи душ! — ревел Первый.

Черные тонкие брови почти сошлись, рот искривился от ярости, в глазах расползалась тьма. В отличие от Нимрота, Первый не обладал внушительной фигурой. Скорее напоминал Париса, но его аура не оставляла сомнений: это божество нельзя злить. Обычно мощь брата клубилась почти незаметным туманом. Сейчас туман сгустился в грозовое облако, прорезанное черными трещинами самой вечности.

Нимрот гадал, с каких пор Первый так печется о жизнях существ, но брат уже гремел:

— Их и так мало! И ты знаешь это лучше других — сам вел их учет. Они слишком медленно восстанавливаются после потерь.

— Я всего лишь пошутил! Это был спор ради забавы! Они сами согласились на правила игры.

Парис пытался говорить легкомысленно, вот только пальцы излишне сильно сминали белоснежную тогу.

— Сами?! — Облако вокруг Первого прорезали черные молнии. — Ты бог, а они твой скот. Они пойдут туда, куда ты прикажешь!

— Это была всего лишь шутка. Я не думал… Они не должны были…

Парис сбился, зашарил взглядом по сторонам и увидел Нимрота. В глазах вспыхнула отчаянная надежда. Первый медленно повернул голову, проследив за взглядом Париса. Уголки губ презрительно дрогнули. Он выпрямился, будто лишь теперь заметил, как мелко и постыдно выглядит его ярость. Аура вспыхнула тьмой бесконечности и вмиг снова приняла прежнюю туманную форму. Разве что более плотную, чем обычно.

— Вы так кричите, что и родители наверняка услышали, — хмыкнул Нимрот, отмечая, как поджал губы Первый. — Что случилось?

Старший брат молчал: не ему отчитываться перед младшим. Парис, приободренный улегшейся тьмой, сказал:

— Я заключил с миенами пари. Они должны были прыгать с обрыва: чем больше прыгнет, тем больше еды получит их поселение.

Нимрот приподнял брови.

— Что? Я делал свою работу! — пошел в атаку Парис. — И мне было скучно.

Первый длинно выдохнул.

— Я не думал, что они не умеют плавать, — пожал плечами Парис.

Нимрот расхохотался.

Его смех оборвал холодный вопрос Первого:

— Ты, видимо, достаточно восстановился, раз так веселишься? Если этот идиот, — он ткнул пальцем в Париса, — решит еще раз пошутить, оставаться нам здесь будет незачем.

Конечно. Нет существ — нет власти. В пустом доме, каким бы прекрасным он ни был, править некем. И с этим Нимрот был согласен.

— Полагаю, наш брат понял свою ошибку, — Нимрот взглянул на Париса, тот торопливо закивал. — Ошун могла бы помочь с… восстановлением потерь.

На лице Первого промелькнуло что-то вроде одобрения.

— Ты слышал? — повернулся он к Парису. — Займешься.

Затем взглянул на Нимрота:

— А ты готовь новые наброски. Если этот и Ошун не справятся, придет твой черед.

Сколько прошло с того случая: неделя, месяц, а может год? Нимрот сидел на краю крутого обрыва и смотрел на розовые воды океана. Нужно принять решение. Нужно двигаться дальше. Но кого позвать еще?

Может, Зрою? Нет, она не пойдет против старшего, не нарушит приказов. Или Нергала? Он поморщился: Нергал неизменно пугал созданных существ, но и у него самого вызывал предательские мурашки.

Рядом опустился Парис и свесил ноги с обрыва.

— Пришел посмотреть на место моей славы?

Нимрот нахмурился, и Парис пояснил:

— С этого обрыва бросались миены.

Нимрот хмыкнул. Они замолчали. И чем дольше длилось молчание, тем яснее он понимал: с Парисом что-то не так. Не умел брат долго грустить или корить себя. Теперь же сидел тихий, потухший.

Нимрот вздохнул. Не в его правилах было спрашивать, но тишина становилась колючей и мешала думать. Да и Парис всегда нравился ему своим умением обходить правила Первого.

Нимрот уже открыл рот, но брат заговорил первым.

— Он забрал их, — Парис поднял на Нимрота большие блестящие глаза. — В наказание.

— Кого?

— Весы.

В горле Париса что-то булькнуло, и он резко отвернулся.

Нимрот понял. Та странная детская игрушка, которую брат таскал с собой с незапамятных времен. Потемневшее дерево не рассыпалось в прах лишь потому, что Парис поддерживал его магией. «Они помогают мне помнить, кто я, и балансировать так, как я того пожелаю» — вспомнил Нимрот признание, которое невольно однажды подслушал.

— Ты никогда не рассказывал, как они у тебя появились.

— Теперь уже неважно.

Никакой бравады или шутки в ответ. Нимрот снова почувствовал то же, что рядом с Камалой: словно он совсем не знает брата.

— Вернет, когда сочтет, что ты расплатился сполна.

Парис ответил глухо, не оборачиваясь:

— Они потеряны навсегда.

— Дерево? — догадался Нимрот.

— Да.

Первый не станет поддерживать магию формы в старой игрушке.

— И что ты думаешь? Что хочешь сделать?

Океан под ними забурлил, будто вскипел. Нимрот сжал плечо брата, в попытке то ли поддержать, то ли удержать от новой ошибки. Вода успокоилась, лишь кое-где продолжали вздуваться огромные пузыри.

— То, что я хочу сделать, все равно невозможно, — Парис взъерошил кудри. — Скроюсь где-нибудь, чтобы не видеть его лица. Иначе, боюсь, не сдержусь.

— Ты же знаешь: он везде найдет, — прошептал Нимрот.

— Знаю, — буркнул брат.

Парис поднялся и побрел прочь. Нимрот смотрел ему вслед. Брату с его неуемной энергией всегда не хватало занятий. Первый знал это, но ничего не менял: младший не достоин большего, чем ему отмерила воля старшего.

Мысли в голове Нимрота бежали все быстрее.

Знает все правила и выходит сухим из воды. Любого другого Первый уже распылил бы. Любой другой побоялся бы пойти против воли старшего, дабы не навлечь его гнев. Но Парис… Разве кто-нибудь другой не ненавидел сейчас Первого столь же сильно, как сам Нимрот?

Он вскочил на ноги.

— Парис, постой!

Догоняя брата, Нимрот чувствовал торжествующее предвкушение. Можно переходить к следующему этапу.

Чёрные птицы

Сначала Нимрот пытался держаться с достоинством, как обычно. Делать вид, что просто идёт туда, куда ему надо. Забавно, что так и было. Вот только вскоре пришлось забыть о том, как он выглядит со стороны, и опустить голову, внимательно приглядываясь к земле.

Даже так он несколько раз умудрился потерять след. Хотя, казалось бы, зелёное на красном должно кричать о себе. На деле мох пробивался из земли еле-еле и был таким блёклым, будто долго голодал. Скорее всего, так и было: почва этого мира плохо удерживала воду.

Наконец, призрачная дорожка изо мха вывела его на побережье.

— Каменный берег. Ну конечно, — пробормотал Нимрот.

Хотя мох здесь прятался глубоко между камнями, Нимрот пошёл быстрее — зная, где искать, он находил зелень сразу.

Через несколько сотен метров Нимрот заметил тёмный зев пещеры и остановился. Осмотрелся по сторонам. Берег был пустынным, вода едва заметно волновалась. Он задрал голову: над ним нависал очередной обрыв. Сколько их получилось в этом мире? Стоило так и назвать его — Ярый. Зато пещера была надёжно укрыта от чужих взглядов.

Вдалеке над водой мелькнули чёрные точки. Нимрот прищурился, но рассмотреть их не смог.

Птиц в этом мире не было. По крайней мере, летающих. По крайней мере, местных. Криос притащил с собой из прошлого мира огромных воронов. Как сувенир. Иногда они пугали миен своим карканьем, кружа над яйцеподобными головами.

Нимрот поспешил скрыться в пещере. Криос — самый младший и всего лишь летописец, который ничего более не умеет. Однако и у него есть язык. А ещё какое-то болезненное отношение к правилам. Пожалуй, он знал их, лучше самого Первого, который каждое и придумал.

Внутри пещеры было сыро и пахло лёгкой кислятиной, как и везде, где была вода. Камень должен был гулко разносить его шаги, но звук словно тонул в мягкой перине. Стены густо облеплял мох. Видимо, он и гасил шум. Какие ещё таланты скрывает Сонан?

Его команда уже была в сборе. Он прибыл последним.

Камала ёжилась, растирая плечи ладонями. Парис хмурился, с вызовом разглядывая остальных. Сонан оставался безмятежным. Время от времени он поднимал руку и поглаживал мох на стене.

Нимрота встретили молчанием. Только Сонан едва заметно улыбнулся.

— Раз вы здесь, то приняли твёрдое решение, — начал Нимрот.

Голос его слегка сел от волнения, но в пещере это прозвучало не как слабость, а почти зловеще.

— Ты говорил про возможность самому выбирать свой путь. — Парис приподнял подол тоги, чтобы не намочить его, и шагнул к Нимроту. — Пока что это, — он обвёл рукой пещеру, — больше похоже на детские игры миен.

— О да, — вклинилась Камала, хлопнув в ладоши. — Они обожают играть в прятки. Это весело. Правда, найденных с позором клеймят. — Она брезгливо поморщилась. — Слушать их стенания уже не так весело.

— Уверен, для начала нас тоже заклеймят, — мрачно хмыкнул Парис.

Нимрот стиснул зубы и взглянул на Сонана. Брат безмятежно гладил мох, что-то нашёптывая ему.

— Называй это как хочешь, — зло сказал Нимрот. — Детскими играми, прятками, дурью. Но ты стоишь здесь, рядом со мной, значит, не согласен местом и ролью, которые тебе отвели.

— Но и прятаться в пещере, как какая-нибудь крыса, не собираюсь. Уж лучше связанным на поверхности.

— Я тебя не держу.

Нимрот вполоборота развернулся к выходу и указал на него обеими руками. Парис презрительно фыркнул.

— Подождите вы! — воскликнула Камала. — Парис, он ещё ничего не рассказал, дай ему хотя бы высказаться. — Она тряхнула головой, отбрасывая длинные волосы назад. — А ты, Нимрот… Скажи уже, что ты придумал. Я тоже не хочу прятаться в мокрой и холодной пещере.

Нимрот выдохнул и сказал главное:

— Мы сбежим.

Только журчание воды стало ему ответом. Парис выпустил подол тоги. Камала замерла с пальцами в волосах. Сонан опустил руку и широко улыбнулся.

— Очень смешно, — отозвался Парис. — Ты сам сказал: «Он везде найдёт».

— В этом мире — да…

— Сомневаюсь, что его остановит такая мелочь, как расстояние, — перебил Парис.

— А что ты предлагаешь? Драться? — вспылил Нимрот. — Этого ты ожидал? И как долго собираешься продержаться? Неделю? Пару часов?

Нимрот не заметил, как подошёл вплотную и упёрся пальцем Парису в грудь. Они сверлили друг друга взглядами.

— Мальчики, — со стоном протянула Камала.

Нимрот на шаг отступил. Парис сердито сдул упавшую на глаза кудряшку.

— Куда ты хочешь сбежать и как намерен скрываться?

Брат всё ещё был зол, но говорил уже тише.

— В тот мир, который Первый назвал «бракованным».

— Ты в своём…

Снова взвился Парис, но осёкся: пещера наполнилась звуком, словно ветер шуршал листвой.

— Это что, птицы? — спросила Камала, всматриваясь в сторону входа.

Три чёрных ворона появились словно из ниоткуда и разразились звонким карканьем. Мох не поглотил ни звука. Казалось, пещера превратилась в бутыль, внутрь которой насыпали мелких камней и потрясли.

Сделав несколько кругов над их головами, вороны улетели.

Нимрот и Парис выругались. Сонан легко пробежал пальцами по стене. Камала задумчиво смотрела вслед птицам.

— Криос, — мягко сказала она, первой заметив младшего брата.

Криос шёл неспешно. Волосы до плеч блестели, как крылья его воронов, и были так же черны. Он уступал в росте Нимроту, но держался прямо и уверенно.

— Братья. Сестра, — кивнул он, остановившись чуть поодаль.

— Что ты здесь забыл, Криос? — процедил Нимрот, напряжённо вглядываясь за его спину.

— Хочу, чтобы вы взяли меня с собой, — заявил он.

Парис расхохотался:

— Не знал, что у тебя есть чувство юмора.

Криос даже бровью не повёл и глаз от Нимрота не отвёл.

— Парис, не будь таким. — Камала махнула рукой и, не договорив, повернулась к Криосу: — Мы рады тебе! — Поймав яростный взгляд Нимрота, она стушевалась. — Ведь правда?

— Сестра, это ты не будь наивной, — парировал Парис. В сладости голоса тёк яд. — Твой любименький младшенький сейчас же донесёт на нас старшенькому. Ведь так?

— С чего ты взял?! — возмутилась Камала. — Он никогда так не сделает.

Парис закатил глаза:

— А как он сделает? Он, как там говорила Вторая… — картинно пощёлкал пальцами Парис, словно припоминая. — А! «Совесть нашей семьи»! Он же скорее себе сердце проткнёт, чем позволит кому-то нарушить правила.

Пока Камала и Парисом препирались, остальные трое молчали. Нимрот и Криосом напряжённо всматривались друг в друга. Сонана безмятежно переводил взгляд с одного лица на другое.

— Вот, возьми, — неожиданно сказал Криос.

Он достал из пышных складок тоги небольшие деревянные весы и протянул их Парису. Тот замер, но уже через мгновение оказался рядом. Его рука дрогнула, когда он забирал игрушку.

— Но как?

— Первый не имел права отнимать часть тебя, — ответил Криос. Потом подмигнул: — Это не по правилам.

Воздух вокруг затрепетал от звонкого смеха Камалы.

— Зачем ты хочешь идти с нами? — спросил Нимрот.

У него было много вопросов. Как Криос узнал о плане? Как нашёл их? Кто ещё знает? Как он достал весы? Но Нимрот выбрал тот, который сейчас показался важнее остальных.

Все смолкли в ожидании ответа.

— Парис прав, — начал Криос, бросив быстрый взгляд на Сонана. — Я не могу нарушать правила, и мне сложно переносить, когда их нарушают другие. И как Первый использует мою особенность? — Он сжал пальцы в кулак. — Назначил писарем.

— Пока не понимаю, — честно признался Нимрот, когда Криос замолчал.

— Он может следить, но не может влиять, — тихо вздохнула Камала.

Криос кивнул и выплюнул:

— Фиксировать. Моё дело — фиксировать! Как думаешь, что я чувствую?

Он повернулся к выходу, словно прислушался к чему-то. Затем снова посмотрела на Нимрота.

— У тебя мало времени, брат. Первый вернулся в свои покои, и никто не знает, когда он обнаружит пропажу, — Криос выразительно посмотрел на весы. Парис водил пальцами по дереву, восстанавливая барьер, удерживающий форму. Заметив взгляд младшего, он быстро спрятал игрушку в складках тоги. — Решение нужно принимать сейчас. И уходить сейчас.

— Но это же против правил, — не сдавался Нимрот. — То, что мы собрались делать.

— Если очень хочется, то можно, — усмехнулся Парис. — Не так ли, брат?

— Парис, прекрати! — снова вступилась за брата Камала.

Криос благодарно улыбнулся сестре и ответил Парису:

— Есть правила важнее тех, что написал Первый. В них сказано: не препятствовать таланту. Не потому ли вы сейчас все здесь?

— Первый помешан на контроле, — нарушил молчание Сонан.

Все с удивлением повернулись к нему. Он продолжил, будто не замечая реакции:

— Старший понимает: если даст нам полностью владеть своими силами, не сможет приказывать. Придётся договариваться.

— Криос от тебя всё узнал, — понял Нимрот.

— Я сказал: не ты один мне дорог, — пожал плечами Сонан.

— А как же Камала?

— Что Камала?

— Когда я встретил её, рядом… — Нимрот не договорил, красноречиво обвёл взглядом покрытые мхом стены.

— Иногда мох — это просто мох, — изрёк Сонан.

Нимрот открыл рот, чтобы возразить, но брат опередил его:

— Вы встретились у стены? — Нимрот кивнул, и Сонан усмехнулся. — Моим покоям не всегда удаётся удержать всё, что находится внутри.

Выходит, Камалу он выбрал сам. Обдумать это Нимрот не успел: Криос вернул разговор к главному.

— Парис прав и в другом. Если вы не возьмёте меня с собой, мне придётся доложить обо всём Первому.

— Хорош! — хохотнул Парис.

— Шантажируешь? — прищурился Нимрот.

— Всего лишь следую правилам, — повёл плечом Криос.

Нимрот прикрыл глаза. Кажется, ему досталась самая неудобная команда из всех возможных. Но разве он хотел занять место Первого и требовать того же послушания? Нет. По крайней мере, не этого он искал в мире людей. Его тянуло к существам, которые могли отказать даже своим создателям. Рядом с ними скучать не придётся.

И всё же без правил не обойтись. Нимрот взглянул на Криоса из-под опущенных век: жёсткие черты, непримиримый взгляд. Такой сумеет следить за порядком.

Нимрот размял шею и произнёс:

— Уходим. Сейчас. С остальным разберёмся позже.

Он повернулся к Сонану:

— Сонан.

Тот погрузил пальцы в мох и начал выводить замысловатые узоры.

— Подожди! — крикнул Парис. Сонан не остановился. — Как мы скроемся от Первого?

— Сонан запутает пути к нам, — ответил Нимрот, не отрывая взгляда от брата у стены.

— Это сработает? — усомнилась Камала.

— Старшие никогда не интересовались дорогами, — усмехнулся Криос. — Для этого у них был Сонан.

В следующий миг пещера превратилась в тёмное звёздное небо. Ещё через мгновение они оказались в оглушающей пустоте вечности. И стало всё равно: на Первого, на страх разоблачения, на свои желания. Не было ничего, чтобы осталось бы важным. Кроме того, чтобы плыть по чёрным водам вечности. А после солёный воздух резко наполнил их лёгкие. Под ладонями оказался твёрдый мокрый камень, холод пробрал тело. Четверо мужчин и одна девушка зашлись в продолжительном кашле.

Письмо в конверте

— Я только смешал джин с тоником! — разочарованно протянул Парис.

— А у меня свидание!

Камала притопнула ногой и повернулась к Нимроту:

— Когда это уже закончится?

— Никогда, — ответил Нимрот, оглядываясь.

— Похоже, Римская империя, — сказал Криос, тоже разглядывая раскинувшийся перед ними город. — Я бы поставил на время около сотого года новой эры.

Нимрот кивнул, но тут же поморщился: Парис и Камала возмутились одновременно.

— Что значит «никогда»?

— Это значит, что прекратить наши внезапные прыжки во времени невозможно, — вздохнул он. — Я нашёл все опорные точки, выровнял все линия, но нас не закрепить.

Он развёл руками.

— В этом мире нет магии, — напомнил Криос.

— Я до сих пор не понимаю, как может не быть магии в мире, который создали мы.

— Не мы, Камала, — хмыкнул Парис. — Нимрот.

— Не начинай, — Нимрот сдвинул брови.

— Пока и не пытался, — ослепительно улыбнулся белокурый бог.

— Мальчики, только не снова! — взмолилась Камала. — Лучше скажите, есть ли у нас здесь дом и одежда. Боюсь, моя не очень подходит этой эпохе.

Парис неспешно оглядел платье сестры, сверкавшее на солнце рубиновыми пайетками. Закрытый верх компенсировала длина — подол едва доходил до середины бедра.

— В таком платье тебя даже за гетеру не примут. Разве что за скорт…

Он закашлялся, не договорив, уперся руками в колени и выплюнул вороньи перья.

— Очень смешно, — процедил Парис, глядя снизу вверх на Криоса.

— Поделом тебе! — отрезала раскрасневшаяся Камала.

Нимрот всё это время пытался понять, куда конкретно их занесло. Место для этого было удобным: с высокого холма открывался вид на большое поселение — тесную застройку белых домов, узкие мощёные улочки, колоннады, красные крыши. Дальше тянулась жёлтая полоса побережья и море.

— Что-то не так, — пробормотал Нимрот, обращаясь к Сонану. — Что-то напоминает. Никак не пойму.

Сонан лишь пожал плечами. Неизменный зелёный балахон висел на нём печальной тряпицей. Лицо осунулось и побледнело. Нимрот сжал челюсть и повернулся к остальным, собираясь задать вопрос.

— Отдай! — Криос требовательно протянул руку к Парису.

— Кто забрал, тот и читает.

— На конверте моё имя.

Парис положил конверт на ладонь и покачал ею вверх-вниз, словно взвешивая.

— Тяжёлое, — диагностировал он. — А имя… Я таскал это письмо ещё со времён Греции, так что мне причитается.

— Ты же сам его забыл отдать, — фыркнула Камала.

— О чём вы на сей раз спорите? — устало спросил Нимрот.

— Мы не спорим, — Парис перебросил конверт из руки в руку. — Мы же семья. Вместе читаем семейную корреспонденцию.

И он резко оторвал край конверта, вытряхивая содержимое.

— Ого! Тебе что, кто-то поэму написал? — восхитился Парис.

— Кто-то в любви признался! — хлопнула в ладоши Камала и подскочила к Криосу, хватая его за руку. — Кто она, брат?

— Какая любовь, — буркнул Криос, осторожно высвободил руку и шагнул к Парису.

— Парис, верни письмо…

Нимрот не успел договорить. В который раз с тех пор, как они появились в этом мире?

Парис громко и с выражением прочитал:

Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!

Он замер, кинул короткий взгляд на Криоса и быстро пролистал остальные страницы, бормоча отдельные строки.

— Ну, Парис! — нетерпеливо позвала Камала.

Парис прищурился и снова посмотрел на Криоса. Услышав первую строку, тот заметно расслабился и теперь с улыбкой наблюдал за братом.

— «Горе-Парис, лишь по виду храбрец, женолюб, обольститель!» — почти прокричал Парис.

— Это так ты меня видишь, братец?! — Он потряс страницами и подбросил их вверх. Желтоватые листы, исписанные мелким плотным почерком, медленно опускались на землю. Камала подхватила парочку, вчиталась.

— А как я должен был тебя видеть в той истории? — Криос сложил руки на груди, но улыбка его стала еще шире. — Я предупреждал: не лезь в игры людей.

— Да в чём дело?! — не выдержал наконец Нимрот. Он встал между братьями, переводя взгляд с одного на другого. — Что всё это значит?

Тон Нимрота намекал: ещё немного, и они получат выволочку в стиле Первого.

Парис закатил глаза и демонстративно отвернулся. Ответил Криос:

— Это было в Греции. По меркам времени, откуда нас только что выдернуло, — в древней. — Криос расстегнул верхние пуговицы голубой рубашки и смахнул пот со лба. — Парис соблазнил чужую жену, а потом решил, что будет весело подкинуть её врагам.

— И было весело, — не оборачиваясь, буркнул Парис.

Улыбка исчезла с лица Криоса. Он впился взглядом в светловолосый затылок брата:

— Это он развязал войну. Бессмысленную. Жестокую.

Нимрот прижал пальцы ко лбу и протянул:

— Парис.

— Что, Парис? Тогда тебе дела не было до Париса! — вскинулся брат, резко развернувшись.

— Мы уже говорили о твоих играх. Или ты забыл миен?

— О, не волнуйся братец. В этой войне погибло больше, — вставил Криос.

— Ничего я не забыл! И люди — не миены.

— Какая разница?! Ты должен их защищать и направлять. Быть для них примером. — Голос Нимрота становился всё громче.

— Ну да, Парис виноват, а Криос — паинька, — скривился Парис.

— И что же сделал Криос? — тяжело выдохнул Нимрот. Хотелось присесть, но он остался на ногах.

— Написал инструкцию, как развязывать и вести войны, — съязвил Парис, указывая на разбросанные листы.

— Предостерёг следующие поколения от безрассудства, — возразил Криос.

— И как, получилось?

— Криос, ты — Гомер? — ахнула Камала, оторвавшись от страниц.

— Чистый и незапятнанный, тот, кто не умеет лгать, спрятался под чужой личиной, — продолжил Парис, отвешивая Криосу шутовские поклоны.

— Это псевдоним. Безрассудно вершить подобное под собственным именем, — многозначительно посмотрел он на Париса.

— А как же старость и слепота? — спросила Камала, присев на короточки и собирая остальные листы.

Криос поморщился:

— Этот образ придумали фанаты.

Нимрот потряс головой.

— Подождите. При чём здесь фанаты, и зачем нам сейчас эта история?

— Нимрот, — едва слышно позвал Сонан.

Старший не услышал. Зато услышал Криос и успел подхватить оседавшего на землю брата.

— Что с тобой? — спросил он.

Лоб Сонана покрылся испариной. Лицо совсем побелело, губы и пальцы дрожали. Нимрот подскочил и поддержал его с другой стороны.

— Он близко, — прошептал Сонан. — Слишком. Я не могу…

— Кто близко?

— Что с ним?

Парис и Камала спросили одновременно, подбегая к братьям.

— Сонан, используй мою магию, — Нимрот сжал плечо брата, пытаясь заставить открыть глаза.

— Она исчерпается быстрее, чем восстановится.

Голос Сонана звучал всё глуше. Он так и не открыл глаз:

— Всей нашей магии не хватит.

— Что это значит? — тихо спросил Парис.

— Что нам надо уходить, — раздражённо ответил Нимрот.

— Но почему? — не поняла Камала.

— А то ты не видишь.

У Нимрота не осталось сил сдерживаться.

— Сонан тратит слишком много энергии на то, чтобы скрывать нас здесь, — объяснил Криос.

Они с Нимротом переглянулись и осторожно опустили Сонана на землю. Тот привалился к плечу старшего.

— Он же всё время отказывался от веселья, защищая нас, — запоздало осознал Парис.

Камала опустилась на колени перед Сонаном, вытерла испарину с его лба.

Землю тряхнуло, будто под ней прогремел гром. Потом ещё раз. Все, кроме Сонана, огляделись.

— Не может быть, — прошептал Криос.

После нового толчка вдали поднялся столб дыма. Казалось, он упёрся в небо и пытался пробить в нём дыру. Запахло серой.

— Твою мать!

Парис и Нимрот выругались одновременно — фразу они подхватили у людей.

— Первый… — побледнела Камала и отшатнулась.

Нимрот зашарил в карманах пиджака, который так и не снял, несмотря на жару. Вытащил сложенный треугольником лист и тронул Сонана за плечо:

— Брат, ты сможешь? Только один переход. В карман Ничто.

— Недолго, — слабо ответил Сонан.

— Нам хватит, — уверил Нимрот. — У меня готов мир. Компактный. Нам хватит, — повторил он.

На желтоватые листы, оставшиеся лежать на зелёной траве холма, упал первый серый пепел.

Бессонница

Прежде чем пространство вокруг них схлопнулось, Нимрот понял.

— Помпеи. Это были Помпеи, — произнёс он, когда они материализовались снова.

Голос прозвучал глухо, будто над ними лежала толща воды. Воздуха не было, вместо него — рваный туман. Как и опоры под ногами, но они продолжали стоять. Каждое движение давалось с усилием, словно они были мухами, попавшими в желе.

— Мы бы заметили вулкан, — возразил Криос. Одной рукой он всё ещё поддерживал Сонана, другой пытался пригладить волосы, разметавшиеся вокруг головы, как конечности многоножки.

— За вашими спорами и не такое можно пропустить, — отмахнулся Нимрот, поправляя съехавший набок пояс балахона Сонана.

— Ты хочешь сказать, Первый стал причиной гибели города? — со смешком спросил Парис, наблюдая, как Камала тычет пальцем в туман. После каждого прикосновения в тумане оставалась вмятина, которая тягуче-медленно затягивалась.

— Это ужасно, — Камала перестала тыкать пальцем в туман.

— Он оказался ближе, чем я думал, — отозвался Сонан.

— Возможно, так даже лучше. — Нимрот резко поднял руки, отгораживаясь от гневного взгляда Камалы, но ладони тут же опустились, будто на них надавили. — Если бы мы оставались где-то в центре материка, последствия были бы ещё ужаснее.

— Нимрот прав, — подтвердил Сонан, высвобождаясь из рук братьев. — Спасибо. Здесь нет нужды держать меня, — слабо улыбнулся он.

— Если он нашёл нас там, найдёт и здесь. Это недолго, — нахмурился Парис. Белокурые кудряшки торчали вверх, делая его похожим на безумного панка. — Хотя бы методом исключения, когда он поймёт, что не видит наш флёр.

— Это так, — просто согласился Нимрот.

Остальные в тревоге смотрели на него.

— Нужно поговорить с матерью, — поделился он своей идеей.

— Ты в своём уме?! — воскликнула Камала, но вопрос почти сразу утонул, захлебнувшись в эхе собственного голоса.

— Поэтому ты выбрал её карман, — кивнул Криос.

— Нам нужно время, — Нимрот посмотрел на каждого. — На обустройство нового мира. — Он показал зажатый в пальцах бумажный треугольник. — На восстановление Сонана.

— А потом? — Камала подплыла к нему, цепляясь за плечо, как схватилась бы за бортик бассейна. — Что, если Сонан снова потратит слишком много сил? Что, если Первый всё равно нас найдёт?

— Мы отыщем решение, — упрямо проговорил Нимрот. — На это тоже нужно время.

— У нас уже было время, — возразил Парис. — Мы прожили там два тысячелетия. И никакого решения. Мы даже не могли толком влиять на мир людей: нас мотало по эпохам, как щепки в водовороте.

— И Первый, кажется, стал только злее за это время, — закусила губу Камала и сильнее сжала плечо Нимрота.

— Чем ты собираешься расплатиться? — вдруг спросил Сонан. — Ты уверен, что тебе есть, что предложить матери?

— Я спрошу, чего она хочет. Выберу то, что будет нам по силам.

Туман вокруг Париса дрогнул. Вместо смеха из его горла вырвалось бульканье:

— Брат, все твои планы строятся на допущениях и возможностях. Этого мало.

— Можешь вернуться. — Нимрот спрятал свой чертёж в карман.

— Э, нет. Ещё поживу, — хмыкнул Парис в ответ.

— Вот и отлично. — Нимрот развернулся и привычно попытался глубоко вдохнуть. Вместо выдоха изо рта вылетела стайка мелких пузырей. — Я к матери.

— Береги себя, — тихо попросила Камала.

Остальные промолчали, мрачно глядя ему вслед.

Вокруг Нимрота собирались клочья тумана, словно сами с собой сшиваясь в единое плотное полотно. Стоило брату исчезнуть за этой завесой, как потемнело и стало холодно. Вдали мелькнула и упала звезда. Камала едва приоткрыла рот, чтобы сказать об этом, как Нимрот снова стоял рядом.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Парис.

— Она даст нам время построить новый мир и восстановить силы Сонана, — произнёс Нимрот отстранённо, будто ещё не вполне вернулся.

Камала выдохнула, и от неё побежала тёплая волна.

— Цена? — хрипло поинтересовался Сонан.

— Мать мучит бессонница, — будто невпопад ответил Нимрот. Он закрыл глаза и начал загибать пальцы, что-то подсчитывая.

— Бессонница? — переспросила Камала.

Братья хмуро следили за руками Нимрота.

— И что может усыпить Ничто? — не дождавшись ответа, прошептала Камала и спешно прикрыла рот ладонью.

— Энергия смерти, — вместо старшего ответил Криос.

— Смерти? — переспросил Парис. — Существа в новом мире? Но что, если их будет слишком мало? Или они будут слишком медленно восстанавливаться? Если мать не заснёт достаточно крепко, то… — Он не договорил, запустил обе руки в волосы.

— То мы будем мечтать оказаться в руках Первого, а не в её, — спокойно закончил Нимрот. — Я ожидал подобных вопросов от кого угодно другого,— улыбнулся он. — Не беспокойся, брат. Я договорился: начнём выплачивать долг, когда существа нового мира будут готовы умирать, а Сонан восстановится. Будем отдавать все души, до капли.

— Но тогда они не смогут переродиться в своём мире, — Камала дрожала, пытаясь натянуть подол платья ниже.

— Нет, — согласился Нимрот. — Они переродятся в том месте и в то время, которое будет угодно матери.

— Если она их отпустит, — уронил Криос.

Все посмотрели на него.

— Тогда в наших интересах сделать их жизнь в нашем мире хорошей, — сказал Нимрот.

Сонан рассёк руками желеобразное пространство и подплыл к Нимроту, заглядывая ему в глаза.

— Такое количество энергии не пройдёт бесследно. Мы не скроем поток.

— Одна точка, — мрачно усмехнулся Нимрот. — Всего одна точка в мире, ведущая прямиком в сон матери. В сон Ничто. След даже не появится.

— Зачем это ей? Зачем поддерживать распри внутри семьи? — Камала обхватила себя за плечи.

— Бессонница мучит мать сильнее, чем разногласия её детей, — пожал плечами Нимрот.

— Мы не можем. Не вправе… — сбивчиво начала Камала.

Нимрот перебил её.

— У нас нет другого выхода. Единственное, что мы теперь не можем — отказаться.

Он вновь достал чертежи, сложенные в треугольник, и взглянул на Сонана:

— Как будешь готов, брат.

Плетёный браслет

Через 120 лет после создания нового мира

Нимрот смотрел, как Камала плетёт браслет.

Сестра сидела верхом на каменных перилах балкона. Той ногой, которая свисала наружу, она неспешно покачивала в такт движениям рук, переплетающим полоски кожи.

Верхний этаж остался общим пространством. Небоскрёб Нимрот спроектировал по привычным стандартам, которые мог повторить с закрытыми глазами. Пока что небоскрёб в этом мире был один, но скоро потребуются другие. Перемещаться здесь было легко: магия пропитывала воздух. И всё же не пристало богам довольствоваться одним домом. Может, для следующих небоскрёбов он придумает иную архитектуру. Хотя ему нравились строгие линии дома божьего, его устремлённость вверх, простор залов и покоев, где мог заблудиться сам ветер.

Камала скрутила одну полоску кожи и улыбнулась чему-то своему. Затем скрутила другую и переплела их между собой. Повторила снова. Незамысловатый узор складывался в плотный жгут. Удушающий.

Нимрот устало потёр лоб. Надо бы отдохнуть, иначе мысли начинают петлять опасными тропами.

— Пробил час платить по счетам.

Пальцы Нимрота замерли на лбу, потом медленно скользнули вниз. Рядом мелькнула зелёная мантия Сонана. Не дождавшись ответа, брат тихо сказал:

— Первый человек умер.

Прикрыть глаза и не дышать. Позволить себе несколько мгновений тишины, то ли в память о первом умершем существе этого мира, то ли о собственных спокойных временах. Нимрот знал, что спросит Сонан. И у него даже был готов ответ. Почти на всё.

Точку соединения с Ничто он определил сразу — далеко от суши, в глубине океана. Рядом он возвёл архипелаг островов, на всякий случай. Люди до него не доберутся. По крайней мере, не так скоро. А когда будут достаточно развиты, их остановит магический барьер. Тело, всё ещё вмещавшее душу и посмертную энергию, нужно доставить к этой точке и опустить на глубину. С одним умершим справится любой из них. Но что делать, когда смертей станет много?

Нимрот открыл глаза и снова посмотрел на сестру. Камала доплела один браслет и начала другой, теперь из трёх полосок красной кожи. Первый чёрный жгут лежал перед ней на голубоватых перилах.

— Нимрот.

Сонан тронул его за плечо, и Нимрот оторвал взгляд от браслета.

— Омут, — сказал он. Сонан приподнял бровь, приглашая продолжить. — Омут поможет затягивать тела к точке соединения. Я создам бездну.

— Это должно сработать, — согласился брат.

— Но как добиться, чтобы люди сами привозили туда своих умерших? — он поправил ворот простой рубахи и поморщился: — Заставить? Угрожать?

Сонан заложил пальцы за пояс и покачался на пятках.

— Выкупать? — предложил он.

— Создать традицию. Ритуал, — сказала Камала.

Братья одновременно обернулись. Камала сидела, опираясь ладонями на перила и свесив обе ноги внутрь балкона.

— Ты слышала? — удивился Нимрот.

Лёгкая улыбка стала ответом.

— Это должно было произойти рано или поздно, — печально сказала она.

Сонан вздохнул.

— Что значит «создать традицию»? — уточнил Нимрот, уводя разговор от эмоций.

Камала покачала головой:

— Ладно Сонан, ему было не до этого. Но чем ты был так занят, что не смотрел по сторонам в собственном мире, в который так жаждал вернуться?

Нимрот нахмурился, но сестра уже продолжала:

— У людей в прошлом мире было много традиций, в том числе связанных со смертью. В разные времена разные народы выбирали разные обряды. Одно оставалось неизменно: прощание с умершим и его проводы в мир иной.

— И ты предлагаешь?..

— Создать у нас свою традицию проводов, — вместо Камалы ответил Сонан.

— Да! Если уж мы не можем этого отменить, пусть хотя бы проводы не станут ещё одним мучением.

Камала спрыгнула с перил и подошла к братьям. Взяла Сонана за руку и надела ему на запястье чёрный браслет.

— Сохранит силу, — шепнула она. Потом отступила на шаг. — Мы расскажем людям, что умерших нужно провожать до твоей бездны. Придумаем обряд. Скажем… — она на секунду задумалась, — зачарованные лодки будут доставлять покойников к границе миров.

Сонан провёл пальцем по плетению браслета, чуть расправил плечи и добавил:

— И зачарованные телеги. — В ответ на недоумённые взгляды пояснил: — Не все будут жить рядом с бездной. Путешествие с разложившимся родственником вряд ли станет достойными проводами. Телеги сохранят тело в неприкосновенности.

Камала сморщила нос, но согласилась:

— Ты прав, брат. — Взглянула на Нимрота. — Нужно придумать, как всё будет происходить. Чтобы было торжественно, но оставалось личным. Чтобы было красиво и давало живым надежду.

Нимрот кивнул:

— Ты умница, Камала. И мне всегда не нравились эти жуткие обычаи закапывать тела в землю. Да и сжигать не лучший вариант.

— Тогда за работу! — скомандовала сестра. Подхватила братьев под руки и увела с балкона.

***

Они стояли впятером на пригорке и смотрели, как лодка с первым умершим этого мира направляется к тёмному водовороту.

Несколько минут назад Камала подошла к жене и детям покойного. По очереди поднесла им красный браслет, и каждый коснулся кожи губами. Потом она собственноручно надела его на мёртвую руку: тепло родных должно было согревать умершего в пути. Нимрот благословил семью и сам оттолкнул лодку от берега.

Немногочисленные зеваки робко топтались позади. Нимрот был уверен, что Камала придумала всё правильно: люди разнесут весть и в следующий раз сами придут сюда с похоронной процессией. Парис уже договорился с парочкой торговцев, которые будут предоставлять зачарованные лодки. Оставалось найти тех, кто займётся телегами для дальних поселений.

Наблюдая за грубо сколоченной лодкой, Нимрота не отпускала тревога. После проводов стоило переместиться на архипелаг и проверить, достигло ли тело точки соединения.

Нимрот подошёл к Сонану и склонился к его уху.

— Мать ведь сняла защиту?

— В тот же миг, как человек умер, — не стал отпираться брат. — Теперь тропы к этому миру открыты.

— И как долго ты сможешь?..

Он не договорил, но Сонан и без того понял.

— Здесь мне легче. Намного, — успокоил его брат. — Я уже начал путать следы. Но Нимрот… — Он посмотрел старшему прямо в глаза. — Нужно что-то ещё. Чем дольше мы остаёмся в одном мире, тем больше нашего флёра в нём накапливается. Однажды он превратится в маяк.

Нимрот сжал плечо брата. Хотел пообещать, что они разберутся, но Парис выдохнул:

— Мать…

Нимрот и Сонан повернулись к воде. Лодка подплыла к той самой магической завесе, которую не смогут преодолеть люди. Пересекла её и вошла в водоворот. В тот же миг лодку поглотил туман. Рваный, но плотный. За ним ничего нельзя было разглядеть. Люди на берегу ахнули. Кто-то упал на колени. Жена покойника заплакала в голос.

Все пятеро молча следили за стеной тумана. Через пару минут он рассеялся, словно его никогда не было. Как и лодки с телом.

— Она может проникать в наш мир, — не отрывая глаз от бездны, произнёс Парис.

— Только в бездну, — ответил Нимрот.

— Ты уверен? — обернулась к нему Камала.

Нимрот болезненно поморщился и признал:

— С матерью нельзя быть уверенным.

— Она не пойдёт дальше, — вдруг сказал Криос.

— Откуда ты знаешь? — Парис посмотрел на младшего с интересом.

Криос пожал плечами:

— Ей незачем. Иначе она не будет получать души для своего сна, и бессонница вернётся.

— Как думаешь, она их отпустит? — негромко спросила Камала.

— Когда-нибудь, — неопределённо ответил младший, вглядываясь в тёмные воды бездны, по краям которой течения переплетались в плотный жгут. Совсем как полоски браслета на запястье Сонана.

Воображаемый друг

Через несколько тысячелетий после событий первых рассказов сборника.

Через 2 года после событий «Колыбельной сирены».

За 16 лет до «Томления».

Холи сидел в гостиной на пушистом ковре. Здесь ничего не изменилось с того дня, как проявился его дар. Дед потребовал оставить всё, как прежде — «для укрепления духа». Отец и брат избегали этой комнаты, стараясь задерживаться в ней как можно меньше. А Холи почему-то тянуло сюда.

На низком столике перед ним лежала открытая тетрадь. Мальчик старательно выводил что-то похожее на ноты между ровными рядами цифр отчёта.

— Боюсь, Радмир меня ненавидит, — тихо обратился Холи к другу, сидевшему по другую сторону стола, целиком скрытому тенью.

В окно уже заглядывал молодой месяц. Одна за другой, подмигивая, зажигались звёзды. Пора было отложить занятия, но мальчик ещё не закончил упражнение, которое поручил ему дед.

— Знаю я, что будешь меня отговаривать, — махнул Холи рукой. С пера сорвалась капля чернил и растеклась остроконечной звездой по белой бумаге. Мальчик наклонил голову в одну сторону, потом в другую, рассматривая пятно, и дорисовал ему хвост.

— Нет, это не рыбий хвост, — засмеялся он. — Разве не видишь? Это звёздный след.

— Почему не бывает? — насупился мальчик. — Такие звёзды летают между мирами и переносят новости из одного в другой.

Он прислушался к едва слышному шелестящему голосу.

— Если сирены умеют перемещаться между мирами, то я тоже могу?

Холи оторвал взгляд от тетради и посмотрел в тень по другую сторону стола.

— Да, — слабый ответ почти сразу растворился в воздухе.

Мальчик выпрямился на коленях, упёрся ладонями в столешницу и подался вперёд.

— Как мне это сделать? Как переместиться?

Голос взлетел под потолок, отразился от каменных колонн и рассыпался на звонкие осколки. Холи воровато оглянулся на дверь и быстро зашептал:

— Расскажи же! Мне очень нужно! Тогда Радмир перестанет меня ненавидеть, и мама…

— Иван, ты здесь? — Густой бас громом прокатился под потолком, заполнив сразу всю комнату. В дверях появился высокий крепкий мужчина. В его тёмных волосах уже рассыпалась седина, облюбовавшая виски и густую бороду.

Холи вздрогнул, еще сильнее подался вперед, повторяя:

— Как? Как?

Показалось шелест донёс слово «пой». Но дед уже заметил Холи и, приближаясь, продолжал басить:

— Почему ты не отзываешься? Что ты здесь делаешь?

За спиной деда показалась тёмная макушка Радмира. Брат выглянул и ехидно улыбнулся, услышав тон Володимира.

— Занимаюсь отчётом, который ты дал, — чётко отрапортовал Холи, выпрямив спину и глядя деду прямо в глаза.

— Закончил? — Голос Володимира стал самую малость мягче.

— Почти, — буркнул Холи.

— Я слышал, ты будто с кем-то говорил? — спросил дед, цепко оглядывая полутёмную гостиную.

Холи промолчал, опустив глаза на хвостатую звезду в тетради.

— Снова со своим воображаемым дружком? — съехидничал Радмир. — Настоящих-то нет.

— Зато у тебя много, — отрезал дед. Радмир тут же втянул голову в плечи. — Иной раз воображаемый друг надёжнее тех оболтусов, что вьются вокруг тебя.

— Воображаемый друг не придёт на помощь, — негромко ответил Радмир, — не разделит ни печаль, ни радость.

Володимир прищурился, глядя на старшего внука.

— Тебе уже четырнадцать, Радмир, — разочарованно протянул он. Затем повернулся к Холи и резко спросил: — Иван, кто должен приходить тебе на помощь?

Мальчик подскочил на ноги и отчеканил:

— Я должен сам справляться с любыми трудностями. Даар не имеют права на слабость или ошибку. Потому что мы добываем уголь.

— Единственные, кто может тебе помочь, — родные. — Володимир снова повернулся к Радмиру. — И ты… — Он наклонился, приблизив лицо к лицу старшего внука, — Ты должен быть опорой брата. Скалой, которая поддержит его, пока он управляет империей. А ты — нюня, ищущая утешения в подхалимах.

Холи вытянулся ещё сильнее, сжал кулаки и с надеждой посмотрел в тёмный угол за столом. Губы Радмира задрожали. Он мотнул головой, пряча глаза за волосами.

— Вот пускай его воображение и будет ему скалой! — выкрикнул брат и выбежал из гостиной.

Евген как раз входил в комнату. Он попытался удержать сына, но Радмир резко дёрнул плечом и вырвался.

— Что произошло? — спросил Евген у Володимира, затем посмотрел на застывшего Холи, всё ещё сжимавшего кулаки.

— Из Радмира не выйдет ничего путного, — отмахнулся Володимир, подошёл к столу и подхватил тетрадь.

— Ты давишь на него, — мягко сказал Евген. — Ему и так пришлось нелегко. А в его возрасте…

Володимир перебил:

— В его возрасте ты уже познакомился с их матерью и доказывал мне полезность этого знакомства. И ведь доказал!

Евген побледнел и отвернулся. Холи затравленно взглянул на отца.

— Иван, что это? — Дед ткнул пальцем в каракули, которыми пестрела тетрадная страница.

Холи приподнял подбородок и с вызовом ответил:

— Новая песня.

Дед хмыкнул.

— О чём?

— Пока не знаю. — Мальчик стушевался и опустил плечи. — Это только мелодия.

Володимир бросил тетрадь на стол, подошёл к внуку и с силой расправил его плечи. Затем приподнял его подбородок.

— Ты всегда должен отвечать уверенно. Даже если сам ещё чего-то не знаешь, — наставительно произнёс он. — У тебя ошибка в предпоследней строке, поэтому ответ не сходится. Перепроверь и иди ложись спать.

— Хорошо, — кивнул Холи.

Дед развернулся и широким шагом направился к двери. Уже на пороге, не оборачиваясь, сказал:

— Завязывай с друзьями. Любыми. Ты не можешь себе их позволить.

Евген нахмурился. Когда Володимир скрылся за дверью, подошёл к сыну:

— О чём он?

— Ни о чём, — мотнул головой Холи и поджал губы.

Отец вздохнул. Заглянул в тетрадь.

— Песня, говоришь? — усмехнулся он.

Мальчик отвёл глаза: в отличие от деда, отец хоть немного разбирался в нотной грамоте.

— Что ж, похоже, этот урок Володимира Даара, ты усвоил, — грустно улыбнулся он и потрепал сына по волосам. — Не засиживайся. Или тебе помочь?

Холи посмотрел на отца: под глазами синяки; худой; уставший, даже побриться не успел.

— Сам справлюсь, там недолго.

— Как знаешь, — с лёгким разочарованием отозвался Евген. — Только… — Он помолчал, подбирая слова. — Не все советы деда стоит исполнять в точности. Друзья важны.

Отец снова потрепал его по волосам и вышел.

Оставшись в одиночестве, Холи осмотрел гостиную и тихо позвал:

— Эй, ты здесь? Что я должен петь?

Но сколько бы он ни прислушивался к тишине, ответа так и не получил.

Чай со вкусом железа

Через 1500 лет после создания нового мира

Закатное солнце окрашивало сочную зелень осенней рыжиной, а проходы между рядами заливались чернилами. Матеуш оглядел чайные плантации, раскинувшиеся до самого горизонта.

Он стоял на границе между двух участков: своего и соседского. Непосвящённый не сразу заметил бы, что по разные стороны растёт разный чай.

Зелёные листья на его участке были плотными, сочными и гладкими. У соседних кустов — такими же сочными, но края заметно зубрились. «Зубатка» так Ян назвал свой новый сорт. Тот, который всколыхнул весь Чаргород. Теперь в чайных, трактирах и даже ресторанах посетители неизменно спрашивали про «зубастый» чай.

Матеуш сплюнул под ноги.

После «зубатки» язык слегка покалывало, а по телу разливалась лёгкая эйфория. Чашки чая оживляла даже самого замученного работягу.

Матеуш не знал, как Ян вывел этот сорт, но был убеждён: такого чая не должно существовать. Он даже ходил в храм — небоскрёб Париса, расположенный на побережье. Жрецы приняли подношение, выслушали прошение, но бог его тревоги. не разделил.

«Лёгкость и веселье не помешают людям. Лучше попросись к соседу в долю».

Вот и весь божественный ответ.

Матеуш тогда сжёг полученную записку. Думал, что принимает божью волю, но привычного умиротворения так и не почувствовал.

Мог ли бог ошибиться?

Парис благоволил торговцам. Потому-то близ плантаций и возвели его храм: чай нужно сбывать. Только Матеуш сомневался, что здесь речь о торговле.

Конечно, и сбыт его интересовал. Верные покупатели уже начали заказывать меньшие объемы. Его чай был самым первоклассным, но обычным.

Стоило бы съездить в храм Пятерых. Но он уже задал свой вопрос. Боги не любили отвечать на одно и то же, и на памяти Матеуша никогда не оспаривали решения друг друга.

А значит, ему придётся брать дело в свои жалкие человеческие руки.

Матеуш посмотрел на раскрытые ладони. Глубокие линии бороздили белёсую огрубевшую кожу. Он сжал кулаки. Он делает это для других. Не только ради себя.

Хорошо ещё, что Ян не успел засадить новым сортом весь участок. И все «зубатки» тянулись вдоль общей границы. Это ли не знак, что именно Матеуш должен решить проблему?

Наклонившись к ближайшим кустам, он поднял спрятанный там мешок с железной стружкой.

***

Нимрот сидел в общей комнате на последнем этаже небоскрёба, опёршись локтями о стол и прижав по два пальца к вискам. Перед ним лежал пергамент с прошением. По краям тянулись красные пятна, означавшие, что проситель понёс кровавую потерю.

Криос растянулся на софе и уже десять минут следил за неподвижным братом.

— Что же там случилось такого, что ты так задумался? — наконец не выдержал он.

Нимрот поднял на него взгляд. Божественная ретроспектива уже показала ему случившееся: стоило обратиться к прошлому существ, и события открывались такими, какими произошли.

— У этого бедолаги, — Нимрот снова посмотрел на прошение, — Яна Бергмана. У него погибли жена и две дочери. Вся его семья.

— И что же в этом необычного? — уточнил Криос.

— Они отравились чаем. — Нимрот со вздохом откинулся на спинку кресла. — Ян — плантатор. Его новый сорт чая начал погибать. Пытаясь спасти хоть что-то, он собрал уцелевшие листья и по невнимательности положил их в корзину, откуда домашние брали чай для себя.

Нимрот замолчал и снова взял пергамент в руки. Криос свёл брови:

— Брат, я всё ещё не понимаю. Можешь нормально объяснить, что тебя тревожит?

— Его сосед посыпал почву ни его участке железной стружкой. Чайные листья впитали её и стали ядовитыми.

Криос сел.

— Хочешь сказать, сосед из алчности убил троих.

— Он хотел погубить урожай. Но в итоге… да, убил троих.

— Я займусь его наказанием, — Криос перехватил волосы в хвост, собираясь подняться, но передумал. — Есть что-то ещё, что тебя тревожит в этой истории?

Брат неопределённо взмахнул пергаментом.

— Не только в этой. Сколько раз уже случалось подобное? Сколько раз мы наказывали виновных? — Нимрот посмотрел за открытую балконную дверь.

— Но ты и хотел таких созданий, брат, — напомнил Криос. — И мы знаем, как с этим справляться. Отрезанный от предназначения, виновный будет мучиться, искупая преступление.

Нимрот лишь слегка скривил губы. Криос предложил:

— Хочешь, отправлю его в Дальние земли? Там только начали разрабатывать угольное месторождение. Сложное место, почти невыносимый труд.

— Их память становится всё короче. Они слишком быстро забывают. — Нимрот снова посмотрел на Криоса. — Сколько пройдёт времени, прежде чем этот убийца или его родные решат, что могут вершить свой суд?

— И что ты предлагаешь?

— В том-то и дело, что не знаю, — вздохнул Нимрот, сворачивая пергамент.

— Короткая память, — повторил Криос. Он поднялся и зашагал по комнате. — Значит, нужно продлить её. Продлить напоминание о наказании.

— И как?

— Заставить помнить не только виновного…

— Родовая память! — подскочил с кресла Нимрот. Криос остановился. — Дети и продолжение рода — самое важное, что есть в их жизни.

— Для большинства, да, — согласился младший.

— Если наказание не закончится со смертью виновного, а перейдёт к его детям… — Нимрот замолчал, глаза его заблестели.

— То они будут бояться не только за себя, — закончил Криос.

— Вы же не хотите принести в этот мир проклятия! — воскликнула Камала.

Братья одновременно повернулись на её голос. Камала стояла в дверях, гневно сжимая края полупрозрачного платья.

— Проклятия? — переспросил Нимрот. — Да, именно они. То, что нужно.

Он бросил ей свёрнутое прошение плантатора и начал рыться в ящике стола.

— Прежде чем ты будешь возмущаться, прочти, — велел Нимрот, доставая чернильницу, бумагу и перо. Поморщился. — Нужно всё-таки научить их делать нормальные ручки.

Криос подавил смешок. Камала прошла к софе, на ходу читая прошение, села.

— Это ужасно, — сказала она, сворачивая пергамент. — Но Нимрот, нельзя проклинать собственных созданий.

— Будут больше думать, прежде чем совершить очередную глупость и обречь чужую душу на небытие в Ничто, — отрезал он.

— Они же не знают об этом, — вставил Криос.

Нимрот только отмахнулся. Камала подошла к столу.

— Нельзя, чтобы потомки отвечали за то, чего не делали. У них же тогда не останется веры в справедливость. Веры в нас.

Нимрот отложил перо и задумался.

— Но сейчас они принимают нашу кару и считают её справедливой.

— Потому что она справедлива, — отозвалась Камала. — А то, что ты предлагаешь, — нет.

— Мы можем накладывать проклятие и можем снимать их, — негромко сказал Криос, подходя к столу и присаживаясь на край.

— Точно! — подхватил Нимрот. — Когда будем уверены, что урок усвоен полностью.

— Так нельзя… — снова начала Камала.

— Вот так нельзя! — Нимрот ткнул пальцем в пергамент в её руках, а после вернулся к бумагам.

— Какое наказание ты хочешь ему назначить теперь? — уточнил Криос.

— Отлучение от предназначения. Шахты в Дальних землях. И до конца жизни он сможет пить только чай, который будет отдавать для него железом, — после недолгого раздумья ответил Нимрот.

— А его род?

Старший взглянул на Камалу.

— Будет проклят вместе с ним. Но, чтобы уважить сестру и проверить новый метод, оставим потомкам только последнюю часть наказания. Предназначения лишать не будем.

— Значит, весь род… — Криос взял у Камалы пергамент, развернул его, пробегая глазами строки. —- Род Матеуша сможет пить только чай со вкусом железа, в память о том, как их предок погубил невинных людей?

Нимрот кивнул.

Камала склонилась над столом. Её чёрные волосы упали на бумаги Нимрота.

— Дайте им ещё одну возможность.

— О чём ты? — спросил Криос.

— Условие, выполнив которое они смогут снять проклятие без нашего позволения.

Нимрот покачал головой.

— Слишком мягко. Даёт излишнюю надежду на быстрое избавление.

— Смотря какое условие, — задумчиво произнёс Криос. — Его выполнение должно искупить совершённое злодеяние. Цена — равная причинённому вреду. Не каждый сможет такое сделать.

Камала поджала губы, но продолжать спор не стала. Нимрот покрутил перо между пальцами.

— Хорошо. Запишем и условие. Какие будут предложения для первого случая?