Writober 2024

День 1. Нельзя спать

В самую длинную ночь нельзя спать. Батюшка говорит, что это правило распространяется только на взрослых, а Нэйтто ещё слишком мала, чтобы ему следовать. Но она хорошо помнит, что родилась именно в эту ночь. Сколько отец ни просил служанок и старшего брата не называть её «дитя Самой Длинной ночи», они всё равно будут. У всех вокруг дни рождения, а у неё одной – ночь. Так сложилось. Слишком особенная ночь, чтобы забыть о ней. Батюшка уже почти смирился, только иногда ворчит, что у человека должен быть день – строго определённый день, когда он родился, чтобы не путать, не высчитывать, а самая длинная ночь то одним днём, то другим – никакого порядка. Старший брат – а от него и Нэйтто научилась – на это только тихо вздыхает и говорит, что Самая Длинная ночь – слишком большой праздник, чтобы забыть или запутаться, а её время рассчитывают лучшие астрономы столицы. На это батюшке ответить уже нечем, приходится смириться и в очередной раз согласиться, что праздновать они будут ночь, а не день.

– Король опять даёт бал, – сказал брат, сидя на подоконнике и пытаясь пальцем растопить немного лёд на стекле, чтобы можно было посмотреть на темноту за окном. – Отец сказал, что ему очень надо там быть, а мы ещё слишком малы.

– Но тогда гувернантка опять будет укладывать нас спать! – сказала Нэйтто и резко отложила перо в сторону. В углу листка с рунами расползлась небольшая клякса. – А тебе придётся с ней ругаться.

– Он сказал, что на праздники отпускает её домой, и подмигнул. А ещё я по секрету узнал у кухарки, что нам накроют праздничный стол. Ночью!

– А как же Веленор? Он же совсем маленький...

– Отец сказал, что служанки уведут его спать, если он будет сонным или уставшим. А нам можно встречать рассвет.

Брат спрыгнул с подоконника, подошёл к столу и взял с него лист с подсыхающими чернилами. Нэйтто тут же поднялась, попыталась вырвать его, помешать рассмотреть руны, но на белых губах брата уже появилась лихая улыбка.

– И что же это такое? – спросил он, прищурившись.

– Руны. От холода, – буркнула Нэйтто, нисколько не краснея от лжи.

– Да? А мне казалось, что это усыпляющая формула. Ты собиралась кого-то усыпить? Неужели гувернантку? – наигранно удивлённо спросил он.

– Сказал бы раньше, что она уедет, не пришлось бы учить эту формулу. Сам-то раньше не увлекался рунами, только амулеты и научился делать...

– Когда ты так хорошо разбираешься в рунах, мне следует знать хотя бы основы. Вдруг и меня усыпишь? – он усмехнулся, помолчал, а потом улыбка его стала доброй. – Но лист лучше спрячь. Вдруг ещё понадобится.

День 2. Звон в ушах

Нэйтто шла по пустому спящему дворцу. Её туфли не издавали звуков: у неё давно были пары с мягкой подошвой, а привычка тихо ходить появилась ещё в детстве. Ковры, постеленные в коридорах, и вовсе не оставляли надежд на появление звуков. Простое тёплое платье не шелестело золотым шитьём и шуршащими дорогими тканями – этого на нём попросту не было. Во дворце стояла абсолютная тишина. Нэйтто ускорила шаг. После долгих балов, после собраний, после вечных перебранок со старшим братом и попыток успокоить нервного мужа у неё звенело в ушах в такой тишине. В спальне было пусто, душно и тихо. В любой комнате замка было тихо в такой час.

Она открыла тяжёлую дверь и вышла во внутренний двор. Здесь почти не было ветра, но вершины деревьев, поднимающихся над дворцовыми стенами, плавно покачивались. Между ними тихо-тихо шелестел небольшой фонтан. Нэйтто побежала мимо гвардейцев, которые уже не удивлялись, увидев свою королеву посреди ночи, прямо к нему. Вблизи шум воды был громче, капли сносило едва ощутимым ветром, и они порой касались лица. Нэйтто закрыла глаза. Звон в ушах стихал. Она положила руки на бортик фонтана и подняла взгляд на вершину струи. В темноте было видно плохо, но в этом была особенная прелесть.

– Ваше Величество, вы опять вышли ночью? – раздался позади тихий укоряющий голос верной фрейлины.

– Ночью легче дышится, – спокойно сказала она, не разворачиваясь. Она даже не солгала.

– Вы совсем не высыпаетесь, Ваше Величество. Опять не можете уснуть?

Фрейлина подошла к фонтану сбоку от королевы, тоже положила руки на бортик, разглядывала рябь на воде и мелкие брызги. И только потом повернулась к Нэйтто, которая всё это время молчала.

– У меня звенит в ушах от этого постоянного шума. И тишины.

Нэйтто тихо закашлялась и поёжилась от внезапного порыва ветра. До чего же холодный. И первые листья плывут на воде. Начинается осень. А брат опять будет спускаться в лёгком кафтане и читать дневник, пока все остальные не могут сделать и шага в летних платьях на осеннем ветру. Повезёт, если не будет дождя.

– Вам нельзя выходить в одном платье, – сказала фрейлина и сняла с себя накидку, накинула на плечи королевы. – Вам передали музыкальную шкатулку. В спальне не будет так тихо. Я прослежу, чтобы она не прекращала играть. Пойдёмте.

Нэйтто в последний раз взглянула на фонтан и вернулась во дворец по спящим коридорам. Этой ночью она наконец-то смогла уснуть, не слыша назойливый звон в ушах. Жаль только, что музыкальная шкатулка не спасала от тяжёлых мыслей.

День 3. Аргументы иссякли

Колдун сидел возле пустого камина и медленно потягивал из кубка красное вино – в полумраке зала оно казалось очень тёмным и навевало мысли о крови. Тем более, что колдун был очень бледен, невероятно силён, и в глазах его плескалось что-то потустороннее. Особо памятливые вспоминали, что он никогда не спорил с теми, кто называл его чудовищем и говорил, что он давно перестал быть человеком.

Гость напротив него уже едва не трясся от злости: они начали говорить, когда солнце было в зените, а теперь оно клонилось к закату, и колдун никак не мог ответить на просьбу. Он был удивительно спокоен, как будто его нисколько не утомлял этот длинный и бессмысленный разговор.

– Можешь повторить, что тебе нужно?

Колдун посмотрел в опустевший кубок, неспешно наполнил его вином – на столе уже стояли две пустые и одна наполовину выпитая бутылки – и поднял заледеневшие серо-зелёные глаза на гостя. Тот поперхнулся словами и посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.

– Повторяю, – сквозь зубы сказал он, – я предлагаю тебе сделку. Ты помогаешь… Ты просто не мешаешь нам, а мы приносим тебе добычу и оставляем тебя ярлом Города.

– Напомни, почему меня это должно интересовать? – почти скучающе спросил колдун и сделал большой глоток вина.

– Ты северянин! – воскликнул гость, за день перебравший все возможные причины и уговоры. – Мой конунг из твоего рода! Неужели ты – тот человек, которому настолько наплевать на честь?!

Колдун усмехнулся – точно трещина поползла по поверхности льда. Он поиграл пальцами по ножке кубка, поставил его на стол и внимательно посмотрел на гостя. Тот – испытанный в боях вояка – почувствовал, как по спине побежал холодок. То ли колдовство, то ли взгляд у этого колдуна слишком ледяной и страшный. Как говорят все легенды.

– У меня нет рода. И я уже не человек.

Колдун ответил холодно и резко. По каменным плитам пола побежал иней, окна затянуло папоротниками морозных узоров. Колдун встал на ноги, гость поспешно вскочил. Воздух стал таким морозным, что было больно дышать.

– Иди и скажи своему конунгу, что слышал. Город всегда будет под защитой Бессмертного.

В глазах гостя плескался ужас, злость и отчаяние. Он стоял и смотрел на колдуна, пока холод не стал нестерпимым даже для него – воина-северянина из суровых краёв. Тогда он резко развернулся, взмахнув плащом, и ушёл из замка. Колдун вновь усмехнулся, взял кубок и опустошил одним глотком. Осталось только написать письмо Духу о том, что случилось.

День 4. Остывший кофе

Замок спал. Даже король отошёл ко сну, и из окна была видна лишь густая темнота и редкие масляные фонари. Любовник ушёл, обещав в одиночестве подумать над рунами, а Нэйтто приказала принести ещё одну чашку кофе.

– Ваше Величество, вы не собираетесь спать? – осторожно спросила фрейлина после того, как убежала служанка.

– Книга может открыться в любую минуту, а я ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы оградить нас от лишних проблем.

Фрейлина больше не посмела ничего сказать. Нэйтто вновь села за руны: разложила вокруг множество листков с разными знаками, обведёнными, перечёркнутыми, замазанными чернилами, с пометками и без. На полу валялось несколько скомканных листов. Не выходило ничего. Как заставить всё оставаться на своих местах, когда открывается книга? Как совладать с суровыми законами их существования?

– Ваше Величество, надеюсь, это последняя чашка на сегодняшнюю ночь? Завтрашним утром вы должны быть на заседании сената.

Нэйтто неопределённо пожала плечами и вновь взяла перо. Она не может сдаться перед этой несчастной формулой! На бумаге раз за разом появлялись новые знаки, сложные, сплетённые из множества линий и начерченные с предельной аккуратностью и точностью. Они то завивались в круг, то ровной строкой выстраивались друг за другом, то превращались в сложный узор, больше напоминающий восточную вязь. Старые листки всё чаще оказывались на полу или складывались вырастающей стопкой на столе. Перед Нэйтто лежало с десяток формул различного вида, когда она вспомнила, что служанка принесла кофе.

– Подай, пожалуйста, не хочу отвлекаться от работы.

Фрейлина перенесла чашку с кофейного столика на рабочий с тихим вздохом: обычно Её Величество вела себя совсем иначе. Нэйтто бросила на неё строгий взгляд, и та отошла с почтительным поклоном. Королева сделала глоток, протёрла глаза и вернулась к формулам.

Когда опустился белёсый туман, уже близилось утро: Нэйтто уснула за столом, рука её лежала на столе, перо, сделав лишний росчерк по выверенным знакам, покатилось в сторону; чашка с холодным кофе стояла прямо на листе бумаги.

Нэйтто исчезла и открыла глаза на набережной в траурной вуали. Она вновь не могла сделать ни единого движения. Книга открылась. Всё вернулось в тот самый миг из прошлого.

Только в кабинете королевы на листке с перечёркнутыми рунами столе стояла остывшая чашка кофе.

День 6. Витражи воспоминаний

Нэйтто поднялась с кресла и отдёрнула портьеру. Осенняя ночь приходит рано, подумалось ей, когда она увидела тёмное небо, затянутое тучами, и поняла, что ей придётся брать экипаж, чтобы вернуться в замок, домой, к мужу. Герцогиня подошла к ней и, тоже выглянув в окно, отправила слуг готовить карету для Её Величества.

– Брат снова в замке? – спросила Нэйтто, как будто сама не знала, как часто он допоздна пропадает в кабинете короля.

– Сказал, что сегодня у них много дел и не стал посвящать меня в них. Но обещал вернуться ближе к ночи.

Вдвоём они отошли от окна и неспешно отправились полутёмными коридорами к дверям – светлая и мягкая герцогиня и мрачная строгая королева. Шли молча. Во дворце было так тихо, словно стояла глубокая ночь: слуги если и шумели, то лишь на первом этаже, откуда не долетали звуки, других гостей не было, а младший брат проводил вечер в одном из салонов, куда его отправила королева.

За тяжёлыми позолоченными дверями был бальный зал, в котором Нэйтто вдруг остановилась. Редкие свечи отражались в зеркальных коридорах, и в темноте казалось, что стен нет вовсе: только бескрайний простор для танцев. Нэйтто сделала несколько шагов вперёд. Очертания стен слабо выступили из темноты, но она предпочла их не заметить. Повернулась к дальнему зеркалу, из которого на неё смотрело смутное отражение тонкой девушки в тёмно-синем платье, в первый раз вышедшей на бал в честь Самой Длинной ночи именно здесь, в отцовском доме. Тогда она улыбалась немного стеснительно, делала глубокие реверансы, опуская аккуратную головку, а зал казался ей бесконечным из-за огромных зеркал, отражавшихся в них гостей, свечей и чувства переполняющего счастья. Среди танцующих тёмной тенью кружился старший брат, а младший подсматривал из-за двери или пробирался на хоры, мешая оркестру.

Нэйтто развернулась в другую сторону. Вместо окон с тяжёлыми портьерами по бокам здесь был огромный витраж, занимающий половину стены. В темноте сложно было разглядеть цвета, но Нэйтто помнила их: ярко-синие, молочно-белые, зелёные, фиолетовые и красные. Прекраснейшая сцена любви из древней легенды. Но вместо неё королева видела в темноте только своё отражение: бледное лицо и уставшие глаза. Долго смотреть на него не было сил. Она развернулась и услышала, как бьются бесконечные зеркальные коридоры, уводившие её в прошлое. Нэйтто стала королевой, дома она лишь гостила, отец умер, а обоих братьев не было дома. Она вздохнула и сделала несколько шагов к следующим дверям, но вновь взглянула в дальнее зеркало, где едва угадывался тонкий силуэт, и остановилась.

– Скажи слугам, что экипаж не нужен. Я вернусь в замок утром.

День 8. Сокровище

После того, как в их мире всё изменилось, герцог стал стремительно терять в весе. Обычно было нужно несколько месяцев, чтобы он так исхудал, и за это время нельзя было заметить, сколь сильны изменения. Любимая Экели всё равно беспокоилась, велела поварам подавать мужу больше мяса, запрещала много заниматься с мечом, чтобы не терять силы ещё и на этом.

С последнего чтения прошло не больше недели. Герцог стоял перед зеркалом в распахнутой рубашке и мрачно смотрел на то, как тонкая, ставшая болезненно-бледной кожа обтягивает рёбра и ключицы. Вид действительно почти пугающий, словно его голодом морили. Но грудь и шею ещё можно спрятать под шейным платком, плотным камзолом и кафтаном, чьи широкие рукава и прямой крой заставят его казаться всего лишь худым, каким он был до книги и своей смерти. А вот что делать с икрами, которые плотно обтягивают чулки? Их не скрыть ничем. Герцог тяжело вздохнул, быстро оделся и вышел из спальни.

Экели ждала его в столовой. За завтраком он старался улыбаться как можно естественнее и не подавать виду, что чем-то обеспокоен. Жена улыбалась ему в ответ, говорила о планах на день и жаловалась, что осенью особо заметно пачкаются её любимые светлые платья. Герцог постепенно успокаивался, глядя в её блестящие глаза, на её светлую улыбку. Экели вся была как ангел, одетая в белое, с золотыми локонами и с тёплым взглядом.

Этой ночью он особенно обрадовался тому, что в его время приняты раздельные спальни: под одной лишь ночной сорочкой прекрасно было бы видно его болезненную худобу. Герцог вернулся от короля в темноте, сел в кабинете возле камина и мрачно смотрел в пламя. Экели уже должна была отойти ко сну: сегодня он задержался особенно сильно. Но вдруг раздались тихие шаги, и вскоре красавица-жена опустилась в соседнее кресло.

– Ты сегодня особенно мрачен, – тихо сказала она и внимательно посмотрела ему в лицо. – Что случилось? Его Величество опять заставляет тебя слишком беспокоиться? Или это из-за того, что теперь ты гораздо быстрее теряешь вес?

Герцог удивлённо изогнул тёмную бровь, стараясь не выдавать, насколько глубоко поражён внимательностью любимой жены, а потом подумал, что за столько лет должен был привыкнуть. Он смог только нервно улыбнуться и посмотреть слегка виновато.

– Оно не стоит твоего беспокойства.

– Если это беспокоит тебя, это стоит моего беспокойства. – Экели подошла к нему и взяла длинную ладонь в свои белые мягкие руки, слегка сжала и посмотрела в чёрные глаза любящим тёплым взглядом. – Я попрошу твою сестру найти том с лекарственными рунами, они наверняка смогут помочь. А если нет, пусть она вместе с медиками попытается создать для тебя новую формулу. Твоя худоба всегда кажется болезненной, но почти не влияет на твоё здоровье. Я верю, что и сейчас всё будет хорошо. Не переживай.

Элосто смотрел на неё и снова удивлялся, как такая светлая и прекрасная женщина могла стать его женой, не разорвать помолвку после похорон его брата и планов на столь поспешную свадьбу. Он поднялся на ноги, поцеловал её руку и обнял, нежно прижимая к своей груди. В его дворце было без конца драгоценностей, но самое главное сокровище он держал в руках.

День 9. Запертый

Веленор очнулся в полной темноте. В голове гудело, в теле ощущалась жуткая слабость. Что произошло? Воспоминания всплывали очень неохотно, вяло тащились одно за другим, все ненужные, все не о том. Веленор хмурился через силу и тяжело дышал. Горло драло от сухости, хотелось откашляться, но слабая мысль билась, говоря, что так будет только хуже.

А потом Веленор вспомнил туман… Густой туман, застилающий всё перед глазами, где бы ни находился. Невозможно убежать, нигде не укрыться. А следом за ним – темнота. Он умер. Опять. Но почему вокруг до сих пор так темно? Веленор попытался пошевелить руками, коснуться хоть чего-то. Сбоку был камень. А снизу что-то почти мягкое. Гроб?! Он всё ещё в гробу? Почему его ещё никто не вытащил? Почему не подняли крышку? Дыхание, и без того тяжёлое, сбилось. Веленор начал задыхаться. Горло жгло. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть. Полуживое сердце вдруг зашлось, застучало, стало биться о рёбра. Вместо привычного холода пришла духота. Не вздохнуть… Он не хотел умирать снова! Он не хотел умирать здесь, в этом узком гробу! Веленор судорожно вдохнул, упёрся в мраморную плиту, но руки были слишком слабы. Он не мог снять крышку, не мог даже увидеть узкую щель. Что же делать? Где все? Где гвардейцы? Почему никто не приходит спасти его?! Веленор стал биться всем телом, лишь бы скинуть эту тяжёлую крышку. Тело почти не слушалось, слишком слабое, полуживое, холодное. Кровь начала течь совсем недавно.

– Помогите!

У него получилось прохрипеть чуть громче шёпота, но от одного слова в горле стало невыносимо сухо, словно туда песка насыпали. Веленор закашлялся, его всего обожгло от боли. Сколько времени прошло?! Скоро закончится весь воздух! На глазах выступили злые слёзы. Только не так, только не здесь! Из-за темноты ему казалось, что стенки гроба становятся всё ближе, зажимают его ещё теснее, и он уже не может шевельнуться…

Вдруг в глаза ударил свет. Веленор зажмурился и резко вдохнул. Холодный воздух! Он тут же сел, снова зашёлся раздирающим горло кашлем и чуть не вывалился на пол, не удержавшись ослабевшими руками о края гроба.

– Просим прощения, господин! – раздался голос. – Что-то случилось с чтением, весь город гудит, не добежать сюда.

Веленор их почти не слышал. В подвале храма было влажно, гораздо лучше, чем в душном гробу. Но ему всё ещё очень хотелось пить и оказаться как можно дальше отсюда. Почему он настолько слаб? Один из гвардейцев поставил его на ноги и подхватил, когда тот начал падать.

– Вам сегодня хуже? – обеспокоенно спросил он.

Ему никто не ответил. Один из его товарищей подхватил Веленора с другой стороны, и они вдвоём почти понесли его наверх. На лестнице он почти не переставлял ноги, ударяясь о ступени и не падая только усилиями гвардейцев. Ему давно не было настолько плохо. Перед глазами вставала душная темнота, сердце снова заходилось в груди, и он опять спотыкался. Раньше ему в кошмарах приходил белый туман, и он просыпался в холодном поту. Теперь он будет видеть чёрную тесноту гроба.

День 11. Отказ ненавидеть

Хельги переоделся в более простые одежды, собрал волосы так, как это сейчас делают северяне, скрыл колдовство и постарался смягчить взгляд. Ему повезло, что сегодня у ворот стоят довольно молодые стражи, которые не знают его лица, которые не сражались с ним перед стенами. Он вошёл в Город под видом простого дружинника-северянина. Дух обещала встретить, спрятать лицо колдовством, но он пришёл задолго до условленного времени, чтобы пройтись в одиночестве.

Когда он разорял город, ему было некогда рассматривать улицы и площади. Он ненавидел их всех только за то, что они находятся за теми же стенами, что и дом одного колдуна. Он ненавидел каждого горожанина только за то, что им же был тот колдун. И сейчас он идёт, а в груди бушует пурга, пальцы сжимаются, едва не складывая знаки для жестоких заклинаний. Но Хельги заставляет себя идти ровно и смотреть на людей. Торговая сторона. Лавки, множество торговцев, гостей. Но Дух права, их действительно стало меньше. Раньше, когда Хельги ещё в самом деле был человеком, сюда приезжало много северян и людей с востока, ходили монеты со всего света.

Он уходит с торговой площади, идёт по узким улицам. Он с трудом различает в людях обычных людей, смотрит на них внимательно. Большинству нет никакого дела до гуляющего северянина, только некоторые косятся – на кольчугу и меч на поясе да вид явно не здешний. А в одной из частей города его и вовсе встречает несколько домов северян, построенных как в любом городе его Родины.

Он решает пройти мимо дома, в котором жил тот колдун, к которому он обратился, чтобы вырвать сердце. Там наверняка живут совсем другие люди. У того старца семьи не было, Хельги это хорошо помнит, как и то, что тот по счастью не дожил до того момента, как по его душу явился жуткий колдун, которого он сам и создал.

В Городе ничего не напоминает о том колдуне и том страшном ритуале. Те же стены, те же храмы, те же ни в чём не повинные люди – всё это с ним не связано никак. В груди сворачивается холодное, колючее, хочет вырваться, не хочет принимать так легко отказ от жажды разрушений, отказ от набегов, грабежа. В этом Городе родилась Дух. В этом городе Хельги перестал быть человеком. Виноват ли Город? Виновата ли Дух? Заслуживает ли Дух того, чтобы её дом погиб из желания слепой мести?

Хельги уехал из города ещё до условленного времени встречи. Ему не хотелось видеть рассветно-красную колдунью. Ему не хотелось видеть никого. Он приехал в замок, долго ходил по пустым залам, а потом остановился у огромного окна, за которым простирался бескрайний хвойный лес.

Когда они встретятся вновь, Дух не будет задавать вопросов: не один Хельги приехал в тот день так рано, только она ничем не выдавала своего присутствия. Женщина, одетая в простое платье, покрывшая голову платком, как положено, не вызовет подозрений у горожан и не напомнит ту, что ходит в странных одеждах обязательно красного и розового цвета, не прячет волосы и то и дело светится, как заходящее солнце. Дух будет знать: Хельги заставит себя забыть свою ненависть, чтобы не остаться вновь одному. Они оба уже не совсем люди.

День 14. Гора

Настоящих гор рядом с Городом не было, они начинались далеко за озёрами, на севере. Но здесь рядом были очень высокие холмы с каменистыми склонами, которых за неимением настоящих называли горами. На одном из таких стоял высокий замок с огромными кованными воротами – замок Бессмертного.

Раньше Елена слышала о нём в легендах, которых ходило, кажется, без числа, и подумать не могла, что когда-нибудь увидит хотя бы издалека. А теперь она сидит между зубцов башни и смотрит оттуда вдаль, в сторону Города. Лиственницы и берёзы окрасились золотым и огненным, и замок превратился в ледяную глыбу посреди гигантского костра. Рядом с ней тихо горел маленький серо-зелёный огонёк, точь-в-точь цвет глаз Хельги. Он легко прятался в рукавах и под волосами, если колдун поднимался на стену, хотя в последнее время Елена видела его редко. Он постоянно пропадал: то в Городе, то на севере, то ещё где-то, не узнаешь точно.

Когда позади раздались шаги, Елена вздрогнула и резко обернулась, тут же складывая пальцы для колдовства. Но рядом с ней стояла Дух в красном платье, как всегда лёгком, точно здесь не дул пронизывающий насквозь ветер. Елена не знала – дело в горах или в том, что здесь живёт Хельги.

– Он был готов плыть на север, – сказала ей женщина и тоже посмотрела вдаль. – Но до следующей весны у нас ещё есть время. Он может пройти по замёрзшей воде, а северяне будут ждать таяния льдов.

– Он скоро вернётся?

– Сегодня. Спускайся, – сказала она и подала руку.

– С башни хорошо видно.

– С горы всегда хорошо видно, иди в залу.

– Там нет запаха осени.

Елена, которая повернулась обратно, едва успев поздороваться, так и не отрывалась от почти не различимой дороги в лесу, на которой появится колдун. Кроны редеют, и дорогу становится видно чуть больше, хотя большая её часть всё равно скрыта под вечными елями. Но Елена каждый раз надеется увидеть Хельги раньше – там, в самом низу, разглядеть белое пятнышко его коня.

Дух вновь попыталась уговорить её спуститься, но Елена не соглашалась, и ей ничего не оставалось, кроме как снять с плеч лёгкую накидку и накинуть её на меховой плащ юной колдуньи. Тонкая красная ткань оказалась удивительно тёплой на ощупь. Елена улыбнулась и тихо сказала: «Спасибо». Дух кивнула ей, задержала взгляд на грустных глазах и тоже посмотрела вдаль. Она знала: Хельги уже ехал в этом лесу.

День 15. Апатия

Веленор лежал под горой одеял и смотрел в пустоту перед собой. За окном, сквозь которое он видел только небо, было позднее утро. А он ещё не вставал с постели. Опять. Хорошо, что старший брат постоянно занят, постоянно в королевском замке. Говорить с ним совсем не хочется. Вот только, кажется, сегодня его не ждут у короля: за стеной раздаются такие знакомые шаги. Веленор не оборачивается и продолжает смотреть на оконную раму даже после того, как слышит стук открываемой и притворяемой двери, шаги возле кровати. Брат стоит возле него, смотрит, а потом садится рядом.

– Так и будешь прятаться здесь от всего мира?

Веленор ничего ему не ответил. Пусть думает, что ему захочется, какая разница. И пусть уходит как можно скорее. После того, что он сделал, после того, как их весь мир словно бы сломался, перестал идти по такому знакомому неизменному сценарию, всё стало только хуже.

– Неужели ты всё ещё не можешь согреться? С последнего чтения прошло два дня, а ты всегда быстро приходил в себя.

Он действительно стал гораздо медленнее согреваться, а из склепа его и вовсе вынуждены выносить гвардейцы, хотя раньше он, прихрамывая, выходил сам. Вот только… Веленор закрыл глаза, сжал зубы и повернулся на спину. Разве он может понять?! Вот только тон и взгляд – он их слишком хорошо знает, – не оставляют сомнений в том, что брат тут будет сидеть хоть до полуночи, пытаясь выведать, что случилось. Возможно, даже из лучших побуждений.

– Да. Мне до сих пор холодно. Не как из склепа, но всё равно не так, как до того, как ты… – он замолкает, чтобы не начать ругаться, кашляет, а потом продолжает. – Нэйтто опять хочет, чтобы я ходил по салонам, постоянно танцевал, за всеми ухаживал… Я устал. Ты понимаешь?! Я не могу так больше! Неужели вам настолько всё равно на меня? На то, что я чувствую?! На того, кого я люблю?!

Веленор хотел снова отвернуться, не смотреть на чёрно-белого брата, холодного и жёсткого, так похожего на сестру. Тот смотрел на него странным внимательным взглядом, не хмурился, не ругался. А потом опустил руку под одеяла и нашёл ладонь Веленора – удивительно тёплую по сравнению с его, холодной, почти ледяной.

– Я попытаюсь уговорить Нэйтто. Но я не могу ничего обещать, ты знаешь её характер.

Брат улыбнулся бледными губами, встал и вышел. Наверняка ему всё равно надо во дворец. Веленор проводил его взглядом и снял пару одеял. Брат хочет поговорить с сестрой, поспорить с ней… Звучит как чья-то глупая шутка. Но в неё очень хочется верить.

День 16. Отражение луны

Осенними ночами было холодно, но Нэйтто всё равно не могла отказать себе в желании выйти из дворца, посмотреть на ночное небо. В стёклах отражалось её лицо, огни свечей, блики пламени на золочёных рамах. А на улице мешали лишь облака, но и они к ночи чаще рассеивались, открывая тёмно-синее густое небо.

Нэйтто плотнее закуталась в накидку и вышла на балкон: когда на сухой траве утром впервые появился иней, фрейлина не выдержала и отправилась сразу к королю с просьбой, больше похожей на требование, запретить его жене выходить ночью из дворца без острой надобности, чтобы не навредить здоровью. Его Величество Ренувин прислушался, и гвардейцы теперь настоятельно просили Нэйтто оставаться внутри, докладывали королю, а он потом вновь и вновь просил поберечь здоровье и жизнь – особенно теперь, когда она начала хоть что-то стоить.

Она положила руки на балюстраду и подняла голову. Холодный ветер успокаивающе касался лица, перебирал тёмные пряди. Нэйтто глубоко вздохнула свежий воздух, вглядываясь в темноту ночи. Над головой зажигались звёзды, яркие, маленькие, приятного холодного света. И впереди, над рекой, по небу плыл полумесяц. Нэйтто смотрела на него долго, вглядывалась в слабый узор его поверхности, в светящийся синий ореол. Один такой вид успокаивал, помогал расслабиться после ещё одного тяжёлого дня.

Время шло незаметно. Длинные рукава накидки закрывали ладони от холода, ветер не мог пробиться сквозь тёплую ткань. Нэйтто стояла и смотрела, замерев, точно ещё одна дворцовая статуя, когда сзади раздался стук в стекло, а затем шаги – тяжёлые, мужские. Она не обернулась.

– Ты стоишь уже очень долго, – раздался негромкий голос мужа. – Сейчас это опасно.

Он положил руки ей на плечи, мягко надавил, заставляя повернуться к себе. Лицо его было спокойным, но на дне зрачков и в морщинах вокруг глаз, мелких, почти незаметных, плескалась усталость и страх оказаться совсем бессильным.

– Да, я уже иду. Спасибо.

Она мягко улыбнулась ему и вложила руку в его ладонь. Последний взгляд на ночное небо – и в её глазах отражаются звёзды и полумесяц. Холодный, белый, совсем далёкий, чем-то напоминающий её.

Спустя несколько мгновений они развернулись, и в свете звёзд заблестела расшитая полумесяцами накидка и заколка с луной в волосах.

День 17. Дыши со мной

Мрамор блестел на солнце, когда герцог бежал вниз по лестнице, вновь торопясь в замок. Теперь, когда появилось время, когда закончилось их существование, Ренувин лютовал из-за опозданий, гонял советников, чтобы те работали быстрее и внимательнее, разъезжал по столице и постоянно отправлял людей в другие города страны. Герцог спешил к нему, легко спускаясь по синему ковру, как вдруг на последних ступенях попытался схватиться за воздух, не удержался и упал. В груди всё сжималось так, что хотелось кричать от боли, но в лёгких не было воздуха. Он лежал внизу лестницы, смотрел в потолок, перед глазами множились затуманенные люстры, уши заложило. Неужели его настигла смерть?! Теперь, когда он был уверен, что наконец-то стал счастлив?! Он пытался сжимать холодные пальцы, но те, словно замёрзшие, почти не слушались. Он пытался вдохнуть, но грудь как будто сжимали стальные обручи, боль, такая знакомая, только ставшая ещё сильнее, вонзалась в тело. Нет, нет, нет, нет! Только не сейчас!

Герцог метался бы по лестнице, но тело не слушалось. Перед глазами стояли бело-золотые круги. Время, злое время, за что с ним так? Перед глазами по-прежнему всё было бело-золотым, но что-то неуловимо изменилось. Он с трудом приподнял руку и вдруг почувствовал, как её коснулось что-то тёплое. Герцог сжал это так сильно, как только смог заледеневшими пальцами, потянул к себе, и сквозь глухую пелену услышал едва различимый голос. Он не мог разобрать слова, вездесущая боль не давала сосредоточиться, но он всей душой устремился к нему. Экели! Милая Экели – здесь. Зачем она здесь? Зачем ей это видеть?! Он хотел, чтобы она ушла и не видела, но ещё больше он хотел быть с ней рядом, удержаться, остаться, выжить.

– Держи меня, – с трудом разобрал он слова. – Дыши. Дыши, пожалуйста, дыши!

Он крепче сжал её руку и попытался вдохнуть. Горло и грудь сдавливало болью, тело не слушалось, но он пытался снова и снова – ради неё, ради любимой жены, каждый раз пытался изо всех сил, только слыша её тихое, едва различимое «дыши».

Он почувствовал, что у него получилось, когда грудь и горло опалило огнём, и он резко выдохнул, пытаясь избавиться от ужасной боли. А потом вдохнул снова. И снова. Внутри всё горело, каждый новый вдох приносил страдание, но он не мог не дышать, когда его просила Экели.

Время, ужасное время, он не понимал, как оно двигается. Только не отводил взгляда от лица жены, которое почти не видел за пеленой тумана, и больше всего на свете боялся отпустить её и перестать слышать её голос. Если она перестанет звать его, перестанет просить, он не выдержит, задохнётся, погибнет – теперь навсегда. Когда он наконец смог различить её лицо, услышать хриплый от стоящих в глазах слёз голос, дышать стало легче. Боль всё ещё мучила его, та самая, но он смог пошевелиться. Слабо повернул голову и ослабил хватку. На руке Экели наверняка остались синяки, ему следовало быть осторожнее…

– Пожалуйста, пожалуйста, дыши, не уходи, – снова просила она почти шёпотом.

Он медленно закрыл глаза и открыл снова. На кивок или слова у него не хватило бы сил. По щекам Экели побежали слёзы, она прижала его холодную ладонь к своему лицу. Её всю трясло от беззвучных рыданий, и герцог почти ненавидел себя за них. Откуда-то издалека раздавался топот – наверняка бежали слуги и лекари. Лишь бы их труды смогли удержать его здесь.

День 20. Падающие листья

Ранним утром от реки плыл густой туман, солнце пряталось за сизыми облаками. Нэйтто шла по саду вместе с фрейлиной и двумя гвардейцами, без которых в такое время её бы из дворца не выпустили. В саду царила тишина, и только под ногами шуршал песок и мелкие камни. Ощущение почти потустороннего пугало бы королеву раньше, а теперь она могла только улыбаться завихрениям тумана и выглядывающим вдалеке кривым ветвям, похожим на чьи-то нечеловеческие длинные руки.

Даже шаги из боковой аллеи её не испугали. Она только повернула голову, гвардейцы тут же вытащили мечи, а фрейлина сделала шаг, чтобы закрыть собой Её Величество. Но в таком тумане человек видел не больше, чем они. Выходящая из тумана фигура была очень высокой и широкоплечей. Черты лица его ещё было не разглядеть, но Нэйтто узнала в нём мужа и велела гвардейцам убрать оружие. Те послушали не сразу – лишь когда сами убедились, что идущий не представляет опасности, – а потом вытянулись по струнке и отдали честь.

– Ты сегодня ушла очень рано, – сказал он и сделал знак, чтобы их оставили одних. – Опять ночные кошмары?

Нэйтто натянуто улыбнулась ему и, подумав, кивнула. В последнее время муж слишком хорошо чувствовал, когда она лгала ему, и врать в таких мелочах уже становилось бессмысленно. Ренувин уже увидел, как по утрам она белит лицо, а фрейлина рассказала, что по ночам королева часто спускается в храм. Хорошо, что умолчала про отчаяние, в котором она молилась перед статуей Богини, и про постоянные слёзы.

Они шли по туманной дорожке мимо рыжеющих стен кустарника. Ренувин держал её под руку, говорил, что на шкафы с зимней одеждой уже наложили последние руны и ей нет нужды отдавать приказания и потом внимательно следить за каждой линией – всё сделано в наилучшем виде, что ей расшили новое пальто – красное, с цветами и каменьями, заплетёнными хитроумными узорами, в которых многократно складывались растущие полумесяцы.

Облака разошлись, и на небе появилось солнце. Туман медленно таял, гвардейцы шли всё дальше, а потом король и королева оказались в тишине вдвоём. Когда они вышли к ограде, Нэйтто смотрела на чистые дорожки сада, пустые постаменты, с которых сняли скульптуры, и думала, что ей сейчас удивительно спокойно. Ей казалось, что она может хотя бы ненадолго отпустить постоянный страх. Ренувин всё ещё держал её под руку. Он остановился, как только остановилась она, и только указал свободной рукой наверх. Порыв ветра сорвал рыжие листья с клёна, и те закружились, полетели на землю. Полёт их был долгий и плавный, они застревали в кустах, ложились огненным ковром на землю.

– Я ещё не видела листопада в этом году, – тихо сказала Нэйтто.

– Деревья вот-вот облетят, неужели ты не видела ни одного?

– Нет. Для этого нужно было остановиться.

День 21. Потерянный дом

Когда они наконец встретились у ворот города, оба вновь скрыли лица. Дух шла в простом северном платье, не сверкала розовыми глазами и убрала волосы, как и полагается женщине её возраста, под платок. Хельги завязал косы, и Дух колдовством изменила его лицо, заставила глядящих на него людей не узнавать в нём того северянина, который сам приходил с грабежами. Они вновь вошли в Город неузнанными.

Стояло раннее утро, торговцы только раскладывали товар, ремесленники принимались за работу, а двое шли по узким улочкам, точно муж и жена. Дух сказала, что просто хочет показать Город таким, каким она его видит, погулять и посмотреть на него снизу, как видят его простые люди. Вот только она явно шла не просто так, не каким-то особым путём, с которого Хельги увидит больше и лучше. Она вела его к чему-то конкретному.

Они шли возле дома, похожего на купеческий. Два этажа, резные расписные ставни, довольно просторный двор. Хозяин был не самым богатым человеком Города, но явно не бедствовал. Хельги заметил, что Дух задержала взгляд на этом доме, но старался не рассматривать ни его, ни её слишком внимательно. Но потом всё же спросил:

– Кто жил в этом доме?

– Человек, который должен был стать моим женихом, – ответила она почти сразу.

Хельги не стал ничего больше спрашивать. О Духе он знал очень мало – слухи о ней ходили слишком сказочные, неправдоподобные, а сама она успела рассказать лишь крохи. Но колдун был уверен – потом он узнает ещё. Он не останавливался и отвернулся от дома. Интересно, сколько поколений сменилось в нём? Как давно умер тот несостоявшийся жених?

Среди более бедных домов, больше похожих на ремесленные, Дух остановилась. Она не смотрела на какой-то один двор, не разглядывала ставни и окна, калитки и заборы. Она молчала. С её губ не срывалось ни звука, а взгляд стал отстранённым. В Городе никогда не бывало тихо, и лишь поэтому сложно было различить её неровное дыхание. Хельги не торопил её.

– Моего дома больше нет. Для меня его нет с тех пор, как я… стала такой. Но не осталось даже постройки. Её унесло время. Я прихожу сюда, а здесь даже земля перекроена.

Она улыбнулась, но её большие карие глаза блестели невыплаканными слезами. Хельги смотрел на неё, на могучего сильного Духа, про которого ходит столько легенд, которую боятся до дрожи и слава которой ушла далеко за стены Города, и видел юную девушку, лишившуюся семьи, дома, чьи мечты разбились много лет назад. Такую же, как он – тот он, что прячется за стенами замка и дорогими мехами, спрятавший разбитое сердце под семью замками. Тот он, что стал человеком без рода.

День 22. Печенье с предсказанием

Булат сидит перед кафедрой в ожидании Софии Александровны. Будет подарком судьбы, если его не убьют сегодня за то… За всё хорошее, в общем-то. Последний доклад сделал плохо, и научнице об этом, конечно же, рассказали. На экзамене не ответил на то, что им кажется таким банальным. И это тоже не могли не рассказать. А сейчас ещё и зима, на улице метель, а от метро идти минут пятнадцать, не меньше. Повезёт, если София Александровна не будет в плохом настроении.

Он крутит в руках телефон, пока не сталкивает один из углов чехла, и из-под него не вылетают бумажки. Булат разглядывает, совсем забыв, что складывал в телефон. Сто рублей, какой-то чек, шпора и длинная узкая бумажка. Он разворачивает её и читает: «Вас ожидают лёгкие романтические увлечения». На посвяте раздавали печенья с предсказаниями. Многим тогда попалось что-то с учёбой – высокие отметки, внимание преподов, начало карьеры уже в институте. Той ночью это мало кому было интересно, и ребята весело шутили, словно завидовали Булату. Может, и правда завидовали. Ему тогда тоже понравилось: шутки-шутками, но обещание отношений всегда приятно. А предсказание исполнилось, даже больше. Романтическое увлечение, совсем не лёгкое, дождалось, нашло его, вот только такому мало бы кто обрадовался.

Булат потирает глаза. Надо немного привести в порядок мысли. Но времени ему на это уже не дают – в коридоре раздаются шаги, мерный стук каблуков. София Александровна пришла. Булат тут же встаёт, здоровается, опустив взгляд, чтобы спрятать стыд и невовремя проснувшиеся эмоции. Пока он убирает телефон в карман, чехол снова слетает с угла, и из него вылетает бумажка – прямо под сапог Софии Александровны. Та быстро наклоняется, пока тающий снег не смазал весь текст. Она явно случайно пробегает по ней взглядом и улыбается.

– Прости, прочитала без разрешения. Но надеюсь, оно исполнилось.

На её губах появляется тёплая улыбка, и глаза лучатся светом. Булат не может не улыбнуться в ответ и не может отвести взгляд, даже когда София Александровна поворачивается к двери.

– Исполнилось, – подумав, отвечает он.

– Рада за тебя, – говорит она с той же тёплой улыбкой. – А теперь пойдём, обсудим твои труды.

Булат усмехается, ныряет на кафедру вслед за ней и закрывает дверь. Здесь больше никого нет. За окном метель, темнота, а здесь больше нет никого. София Александровна ставит чайник и достаёт из сумки конфеты. Булату кажется, что ругаться она точно не будет. И кажется, что даже в таком увлечении можно найти плюсы.

День 24. Человек без прошлого

Хельги вновь ушёл, оставив в замке Духа и Елену вдвоём. В последнее время слишком много людей хотели разобраться с грозным колдуном.

– Я была уверена, что его считают защитником Города, а не как раньше… – сказала Елена, глядя на Духа в непонимании.

– На него нападают не из Города, – сказала колдунья, медленно качая головой. Её взгляд был очень серьёзен, и под розовыми радужками – чуть темнее, чем обыкновенно, – пряталось беспокойство. – На него нападают северяне. Которые помнят, что он их далёкий родич.

Елена кивает, тоже мрачнея, правда, скрывать своё настроение у неё получается гораздо хуже. Она хмурится, смотрит на Духа внимательно. У неё тоже северное платье, только непривычного – для всех остальных людей – оттенка красного. Накидки, кажется, степные. И точно степная обувь. А украшения – местные, какие носят все модницы в Городе. Елена, кажется, только сейчас замечает, насколько странен этот наряд.

– А ты… – тихо начинает она. – Ты из Города? – когда ей кивают, она продолжает говорить. – О тебе ходит столько сказок, но ни одна из них не похожа на правду. И о тебе никто ничего не знает. Даже узнают не по лицу, а по колдовству.

Дух усмехается, молча смотрит большими розовыми глазами. Вся нечеловеческая, нездешняя, иная. Глаза нечеловеческие, свечение это рассветное, волосы, словно краской выкрашенные, – всё нелюдское. И одежда – не как у женщины из этих краёв, не как у северянки, даже не как у степнячки! Словно она вся ниоткуда, для всех чужая.

– Я не люблю говорить о прошлом, – негромко говорит она. – У Хельги оно было хотя бы славным. Прославленный воин с севера. И от такого прошлого не открестишься. А я… девочка из Города, волей судьбы переставшая быть человеком. Я предпочитаю делать вид, будто я всегда была такой. Так легче. Это не так больно.

Елена молча слушает и только кивает. Ей на это ответить нечего. Она знает, что Дух всё прекрасно помнит – видела, как менялось её лицо, когда она проходила по каким-то улицам Города, – но саму себя пытается убедить, что всё её прошлое – это то, что Город – её дом. А всего остального как будто бы не было. Она держится за Город как за то единственное, что вообще имеет смысл в этой жизни. Елена знает, что они с Хельги только поэтому и познакомились.

День 27. Оригами

Давным-давно любовник рассказал ей, что у людей с Востока есть особое искусство – складывание из бумаги разных фигур. Он говорил, что посол из той далёкой страны был у них при дворе совсем недолго, а он, как нелюбимый сын, едва ли мог с ним говорить, поэтому учился мастерству у одного из его подчинённых и совсем недолго. Но все его письма были сложены не простым конвертом, как это делали все вокруг. Королева получала бумажные цветы, белых горлинок, сердца и сложно завёрнутые квадраты, распускающиеся лепестками, на которых были нарисованы лианы цветов и написаны слова любви. Все они, прочитанные и сложенные обратно фигурами, хранились в небольшом сундучке в спальне королевы, ключ от которого она носила в медальоне вместе с портретом любовника.

Нэйтто сидела за столом в кабинете и перебирала письма. В горлице он говорил ей, как тоскует по ней, когда ему приходится уезжать обратно на Родину. В узком бутоне признавался, как боялся её отказа и как счастлив теперь. В широком, похожем на тюльпан, он писал, как желает уехать вместе с ней в одну из её фамильных усадеб и как жалеет, что этому не суждено сбыться. Столько приятных воспоминаний, столько любви. Нэйтто не разворачивала фигуры и не читала письма – она и без того помнит, о чём они, – но по её лицу текли слёзы. Она сейчас одна, она велела служанкам никого не пускать, сейчас можно.

Когда она услышала тихие шаги, она захлопнула сундук и наскоро вытерла слёзы рукой. Два глубоких вдоха, синий лёд в глазах, едва заметная улыбка бледных тонких губ. Она развернулась и увидела перед собой Экели. Её служанки вряд ли бы смогли задержать, пусть даже она никогда не бывала такой же страшной, как сама королева.

– Ты читаешь его письма? – спросила она, бросив короткий взгляд на знакомый сундучок.

– Да. Мне ведь теперь надо их сжечь, – тихим голосом ответила Нэйтто, с трудом справляясь с подступающими слезами: сжигать она их не хотела.

Экели положила руку на сундучок и защёлкнула замок.

– Не сжигай. Они слишком красивы, чтобы обернуться горсткой пепла. Даже твой муж не станет заставлять тебя сжечь их.

Нэйтто разжала правую руку и посмотрела на бумажный цветок. Помятый, потрёпанный, пожелтевший, старый. В нём ей признавались в бесконечной преданности и готовности положить голову за неё. Он до конца следовал этому обещанию. Он оставил её по одной просьбе и больше ни единым взглядом, ни единым словом не показывал, как они были близки когда-то.

– Я буду жалеть, что не сожгла их. И буду жалеть, если сожгу.

Нэйтто открыла сундучок, убрала внутрь цветок вместе с медальоном и заперла замок. Она долго смотрела на него, молчала и пыталась принять решение. Хранить письма любовника – против всех приличий, опасно. Ренувин ей пока действительно ничего не говорил, но кто знает, что будет через несколько лет? Настоящих лет. Каким станет Ренувин? Нэйтто посмотрела на сундучок, тяжело вздохнула и наконец сказала:

– Но лучше я буду тосковать, снова разглядывая их, а не воскрешая в памяти образы этих цветов.

День 29. Ты – не злодей

После всего того, что случилось, она не могла чувствовать себя иначе.

За стрельчатым высоким окном была непроглядная темнота. Во всём храме горело не больше десятка тонких свечей, которые она сама поставила вокруг скульптур. Редко потрескивал воск и шуршали ткани простого тёмного платья. Рыдания стихли, пропали всхлипы. Нэйтто стояла на коленях перед беломраморной женщиной в ниспадающих одеяниях, украшенных звёздами, а по её щекам, таким же белым, бесшумно текли слёзы. Дрожащими ладонями она держалась за постамент и боялась поднять взгляд на лицо Богини. Не после того, что произошло.

Она не услышала, как тихо открылась дверь храма, не увидела тонкой чёрной фигуры, которая подкралась к ней абсолютно бесшумно. Только заметила, как мелькнуло что-то сбоку, а потом рядом с ней на одно колено опустился старший брат. Она покачала головой, ничего не говоря, но ему не нужны были слова. Он, ослабевший, сам не отошедший от тяжёлой болезни, поднял её на ноги, подхватил, когда она чуть не упала, и вывел, почти не сопротивляющуюся, из храма.

До спальни они шли в два раза дольше, чем обычно. Она не могла идти быстрее, и он с трудом поднимался по лестнице. Слёзы перестали течь. Нэйтто позволила усадить себя в постель и накрыть одеялом, прямо так, в домашнем, не нижнем платье. Всё равно. И на то, что на голове ни колпака, ни чепца, тоже.

– Ты приходишь в храм каждую ночь и почти не спишь, – сказал брат и заглянул в её синие заплаканные глаза. – Успокаивайся, пора с этим заканчивать. Всё позади.

– Я не могу… Из-за меня он… Ты же видел его! А рука…

Она вспомнила, как выглядела рука с раздробленными пулей костями, как выглядели раны на теле, и не смогла сдержать новых бесшумных слёз. Брат сел рядом с ней, обнял её и уложил голову на своём плече. Как в детстве, когда у неё не получались руны, а гувернантка опять ругалась, что не девушке этим заниматься. Только сейчас всё совсем серьёзнее.

– Он тебя не винит. Он сам пожелал следовать каждому твоему слову, даже когда стоило успокоить тебя и уговорить ничего не делать. Тебя не винит никто. А он по-прежнему жив, улыбается. Только медики пока не разрешают ему вставать с постели.

Нэйтто спрятала лицо в чёрной ткани кафтана, крепко схватила брата за плечи. Она дрожала от слёз, от накатывающего, точно волны после корабля, чувства вины.

– Ну же, крошка Нэй, приходи в себя. Завтра твой муж обещал быть с тобой. Ты жива. Мы все живы. Надо вспоминать, что такое настоящая жизнь, а не плакать в храме, иначе ты пропустишь время. Оно теперь настоящее.

Он говорил это и мягко гладил её по спине. Нэйтто успокаивалась. Она не могла до конца поверить брату, но его напоминание о времени – о настоящем времени, о котором они успели позабыть, – заставило вытереть слёзы, глубоко вздохнуть и поднять голову.

– Я постараюсь, – тихим голосом сказала она.

День 31. Коробка из-под печенья

Они договорились встретиться поздним вечером, когда здание становится полупустым. У неё – магистранты до семи вечера, у него – практика и работа. Отчёт он сдал кое-как, что-то написал, досочинил и чудом получил зачёт. Но теперь надо по-настоящему садиться за курсовую. Третий год, следующий уже выпускной, надо подходить ответственнее. Он и сам это понимает.

За окном – февральская чернота и блестящий снегопад под фонарём. Новогодние украшения давно сняли, хотя отсюда их всё равно никогда не было видно. Булат поворачивается к столу Софии Александровны, которая отходила набрать воду в электрочайник, и садится рядом, уже по привычке откладывает в сторону папки и книги. Он раньше несколько раз спрашивал, нельзя ли сесть за овальный стол возле дивана, раз они всё равно будут пить чай с конфетами, да и с того места двоим гораздо удобнее смотреть на один лист бумаги. Но София Александровна садиться туда наотрез отказывается, как и отказывается объяснять, почему.

Она вместе с ним разбирает план, добавляет пункты, расписывает подробнее, на листах множатся записи её не очень ровным, но странно красивым почерком. Булат к третьему году научился слушать её внимательно, не отвлекаясь на то, как красив голос, как мягки руки и как голубы глаза. Хотя он по-прежнему находит всё это действительно прекрасным. Они оба пьют кофе – для чая слишком поздно, надо что-то, чтобы заставить мозг снова работать, хотя он явно хочет бастовать и уйти на заслуженный отдых. На столе перед папками и книгами лежит вазочка конфет, которые они оба почти не едят, и коробка печенья, подарочная, маленькая. София Александровна ест его больше, чем обычно, – наверняка, это любимое.

– Вы не уносите подарки домой? – спрашивает Булат, когда они уже закончили с курсовой и собираются по домам.

– Изредка. Всё равно здесь оставаться допоздна, почему бы не оставить с чаем? Эти, – она показывает на пустую коробку из-под печенья, – хотела забрать, но постоянно снегопад, не помещаются в сумку, намокнут.

– Зато пригодились, – улыбается он. –Скрасили поздний вечер на работе.

София Александровна усмехается и кивает. Она уже полностью одета, подходит к столу, чтобы убрать мусор, но Булат, заматывавший горло шарфом, опережает её, берёт в руки пустые стаканчики, коробку и пару фантиков с твёрдым «Я сам всё выкину». София Александровна кивает, пропускает его первым в коридор, и они вместе доходят до дверей университета. Её ждёт такси, а он идёт пешком к метро. Стаканчики и фантики оказываются в ближайшей мусорке, а коробку Булат аккуратно складывает, отряхивает от крошек и убирает в рюкзак. Телефон сел, а иначе он не запомнит, какое же у Софии Александровны печенье любимое.