Witching hour.

Глава 1. Ведьмин час

Слово «ведьма» происходит от старого слова «ведать». Это, вообще говоря, довольно несправедливо.

Потому что «ведать» означает знать. А знать — вещь сама по себе совершенно безобидная, если только человек не знает чего-нибудь такого, чего знать ему, по мнению окружающих, совершенно не следует.

Ведьма знает, почему ребёнок плачет по ночам (к слову сказать, мамы потом тоже без труда приходят к этому знанию).

Знает, отчего корова перестала давать молоко. Знает, какую траву приложить к ожогу и какую — к голове после слишком усердного праздника. Иногда она знает даже, что именно сказал сосед о вашей новой крыше, когда думал, что вы его не слышите.

Последний вид знаний особенно опасен.

Люди издревле боялись того, чего не понимали. А того, чего не могли объяснить, они боялись ещё сильнее. Так появились чудища, проклятия, дурные приметы и весьма солидный рынок амулетов.

Если человек заболевал — он мог быть просто болен.

Если человек заболевал после того, как прошёл мимо ведьмы, — это уже было гораздо интереснее.

Так уж устроены люди: им гораздо проще обвинить женщину в колдовстве, чем признать, что мир огромен, сложен и временами совершенно не поддаётся объяснению.

А ведьмы это знали давно.

Поэтому обычно молчали.

В маленьком городке Птаке, на окраине агломерации, было три ведьмы.

Ну, по крайней мере, официально.

Госпожа Дрозд жила на отшибе, рядом с заброшенным городским кладбищем. Его ещё называли чумным. Последняя вспышка чумы была сто лет назад, и кладбище после этого закрыли.

Дом около последнего пристанища был небольшой, покосившийся и совершенно не производил впечатления жилища человека, который умеет разговаривать с мёртвыми. Впрочем, мёртвые редко разговаривают первыми, а живые — слишком много болтают.

Местные обращались к ней как к повитухе, когда у кого-нибудь появлялся ребёнок, как к лекарке, когда ребёнок заболевал, и как к ведьме, когда никто не мог придумать более подходящего объяснения.

Она умела принимать роды, лечить простуду, вправлять вывихи и с одного взгляда определять, кто в городе скоро умрёт.

Последнее умение она считала самым бесполезным.

Люди всё равно продолжали.

Говорили, что госпожа Дрозд — разорившаяся графиня, опозорившая свой род, связавшись с каким-то крестьянином. Другие утверждали, что крестьянин был вовсе не крестьянином, а разбойником. Третьи — что он был оборотнем.

Самой госпоже Дрозд на это было глубоко плевать.

Она однажды сказала:

— Если бы я каждый раз получала медяк за слухи о моём замужестве, я была бы королём.

Госпожа Синица имела мясную лавку неподалёку от городских ворот.

Она была женщиной круглолицей, с вечно раскрасневшимися щёчками и белыми кудрями, обрамлявшими лицо, словно масляный крем на праздничном торте.

Поклонников у неё было много.

Некоторые приходили за колбасой три раза в неделю.

Некоторые — каждый день.

Некоторые вообще не ели мясо.

Никто так и не понял, почему госпожа Синица до сих пор не выскочила замуж при таких данных.

Когда её однажды спросили об этом, она ответила:

— Я не против замужества. Я против мужей.

На этом разговор закончился.

Про третью сестру, госпожу Ворон, мало кто мог что-либо сказать.

У неё было маленькое швейное ателье, но саму госпожу Ворон там видели редко.

Она носила траур — так давно, что никто уже не помнил, по кому именно.

Траурная вуаль всегда плотно закрывала её лицо, скрывая малейшие черты под тяжёлой, немного старомодной бархатной шляпой с перьями. Конечно, вороньими.

Ходили слухи, что она чёрная вдова.

А один особенно смелый человек, старьёвщик, расположившийся по соседству с ателье, однажды заявил, что у госпожи Ворон вообще никогда не было мужа. И всё это выдумки, чтобы нагнать таинственности и привлечь клиентов в ателье.

После чего госпожа Ворон посмотрела на него ТАК поверх вуали, что старьёвщик сразу извинился и замолчал на три дня.

Девочка из конюшни

История четвёртой ведьмы началась в один из тех холодных дней, когда зима уже закончилась по календарю, но забыла сообщить об этом погоде.

Конюх господского двора по имени Мартен пришёл утром кормить лошадей и услышал плач.

Сначала он решил, что это жеребёнок.

Потом — что кошка.

Потом — что у него самого начались неприятности с рассудком.

Плач доносился из дальнего стойла.

Мартен подошёл, поднял фонарь и увидел на соломе свёрток.

Внутри лежал младенец.

Девочка.

Живая.

Едва.

Она была настолько маленькой и слабой, что казалось, будто даже дыхание ей даётся в долг.

Мартен выругался.

Не потому что был человеком грубым.

Просто это был единственный способ общения, которым он умел выражать сильные чувства.

Он завернул ребёнка в свою старую лошадиную попону и понёс к госпоже Дрозд.

Она посмотрела на девочку, потом на конюха.

— Где нашёл?

— В конюшне.

— Чья?

— Наша.

— Значит, лошадь родила?

— Госпожа Дрозд! — возмущённо вскрикнул конюх.

— Я просто проверяю, насколько ты понимаешь ситуацию.

Она осторожно взяла девочку на руки.

Лицо её изменилось.

— Сколько она там пролежала?

— Не знаю.

— Кто её оставил?

— Не знаю.

— Есть ли рядом следы?

— Метель была, госпожа.

Госпожа Дрозд закрыла глаза.

— Ну, разумеется.

Она положила ладонь девочке на грудь.

Сердце билось очень слабо и глухо, как будто вода капает где-то на дне колодца.

Слишком слабо.

Госпожа Дрозд срочно отправила Мартена за госпожой Синицей, а потом — за госпожой Ворон.

Через час три ведьмы стояли вокруг стола в доме на окраине.

На столе лежала девочка.

Она почти не дышала.

Синица принесла молоко.

Ворон — три иглы.

Дрозд — всё остальное.

— Она не переживёт ночь, — сказала Синица.

— Не говори так, — ответила Дрозд.

— Я не говорю. Я констатирую.

— Иногда это одно и то же.

Ворон молчала.

Потом подняла вуаль.

— Есть способ.

Дрозд посмотрела на неё.

— Нет.

— Есть.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь «нет»?

Госпожа Дрозд долго смотрела на ребёнка.

— Потому что ведьмой становятся не для того, чтобы выжить.

Ворон слегка наклонила голову.

— Иногда именно для этого.

Наступила тишина.

Синица первой поняла, о чём идёт речь.

— Ты хочешь провести посвящение?

— Да.

— Она младенец.

— Именно поэтому.

Ведьмой нельзя просто стать.

Для этого нужно научиться видеть то, что скрыто от других. Нужно научиться слышать тишину, замечать то, что мир старается спрятать, и понимать цену каждого маленького чуда.

Но иногда мир сам выбирает.

Иногда он оставляет ребёнка на соломе в холодной конюшне.

Иногда сердце почти перестаёт биться.

А иногда три ведьмы решают, что Смерть слишком много о себе возомнила.

Они зажгли свечи.

Госпожа Дрозд взяла девочку на руки.

— Если она останется просто ребёнком, — сказала она, — она умрёт.

— А если станет ведьмой? — спросила Синица.

Дрозд посмотрела на неё.

— Тогда у неё будет шанс.

И они начали.

Никаких молний, таинственных песнопений и всяческой чепухи, которую придумывают люди, не было.

Небо не раскололось.

Дьявол не явился подписывать бумаги.

Ведьмы вообще-то редко любят бумажную работу.

Просто три женщины склонились над младенцем, и каждая отдала ей часть того, чем владела.

Дрозд отдала ей знание.

Синица — силу.

Ворон — память.

А потом произошло нечто странное.

Девочка сладко вздохнула полной грудью и истошно заплакала.

Громко.

Сердито.

Требовательно.

— Уаааа!

— Совершенно возмутительно, — сказала госпожа Ворон.

Госпожа Синица расплакалась.

— Она жива!

— Разумеется, — сказала Дрозд, хотя сама тихонько вытирала глаза от слёз.

Ворон впервые за много лет слегка улыбнулась.

— Значит, нас теперь четверо.

Так в кругу ведьм появилась четвёртая.

Имя ей дали не сразу.

Потому что имена — вещь ответственная.

Особенно для ведьм.

Но в ту ночь, когда девочка впервые уснула, ворон за окном каркнул трижды.

И госпожа Дрозд сказала:

— Пусть будет Ласточка.

Никто не стал спрашивать почему.

У ведьм вообще было правило: если госпожа Дрозд говорит что-нибудь таинственное, лучше подождать.

Обычно через несколько лет всё становилось понятно.

Иногда — через несколько десятилетий.

А иногда госпожа Дрозд сама забывала, что тоже было частью колдовства.

— Добро пожаловать в мир, госпожа Ласточка!

Глава 2. Тролль, вампир и все-все-все.

Ласточка росла, как и все обычные дети.

Исправно орала во весь голос, надувая щёки и возмущённо суча маленькими ножками и ручками, словно уже с рождения была глубоко не согласна с устройством этого мира.

И, надо признать, у неё были для этого определённые основания.

Мир, в который она попала, был странным местом.

В нём короли могли объявлять войны из-за неправильного цвета гербового полотна, маги спорили о правилах применения заклинаний, а люди, которые никогда в жизни не видели настоящего дракона, были совершенно уверены, что прекрасно знают, как с ними обращаться.

Но Ласточка пока не знала ничего из этого.

Она знала только три вещи.

Ей было холодно.

Ей было голодно.

И если достаточно громко сообщить об этом окружающим, кто-нибудь обязательно придёт.

Кушала она ещё исправнее, будто старалась угнаться за жизнью, которая была так заботливо подарена ей тремя ведьмами.

— Ну сколько можно орать? — возмущалась госпожа Ворон. — Моё ателье ещё никогда не кроило столько детских пелёнок.

— Дорогая, — отвечала госпожа Дрозд, — как будто ты сама, когда родилась, лежала тихо и никого не беспокоила. Младенцы именно этим и занимаются: едят, спят, пачкают пелёнки и кричат так, словно их режут. Это четыре незыблемых постулата младенчества.

Госпожа Синица склонилась над колыбелькой.

— Вы только посмотрите, как она крепко схватила соску ладошкой! Так и до волшебной палочки скоро дорастёт.

К слову, никаких волшебных палочек и прочих бесполезных атрибутов у ведьм не было.

Им не нужны были амулеты, свитки и прочие украшения для убеждения простого люда в своей силе. Настоящая магия редко нуждалась в красивой упаковке.

Ведьмам хватало простых вещей: крапивы, собранной в полнолуние, правильно свитой верёвки, восковой свечи, а иногда — просто Слова.

Так проходили дни трёх ведьм.

Со стиркой грязных пелёнок, приготовлением еды и попытками понять, каким образом маленькое существо весом меньше мешка муки способно создавать столько шума.

Но однажды в дверь постучали.

Точнее, не постучали.

Снаружи раздался топот.

Очень большой.

Очень организованный.

И очень военный.

Госпожа Дрозд выглянула в окно.

У дома стояла городская стража.

И, что было особенно подозрительно, держалась она на расстоянии.

На расстоянии оружейного копья.

— Госпожа Дрозд! Бургомистр срочно желает видеть вас.

— Если он так срочно нуждается во мне, зачем прислал всю городскую стражу и снабдил их копьями и шлемами? Или так нынче выглядит гостеприимство?

— Не могу знать, госпожа. Приказ есть приказ.

Командира городской стражи звали Питер. Лицо у него было немного придурковатое, что иногда встречается среди ярых блюстителей порядка.

Питер не понимал шуток.

Не понимал намёков.

А с сарказмом у него были отношения настолько сложные, что он подозревал: возможно, это разновидность преступления.

Питер любил порядок.

Правда, понимал его своеобразно.

Для него порядок был тогда, когда жалованье приходит вовремя, а потом исправно исчезает в ближайшем трактире вместе с товарищами по службе.

— Хорошо, я приду, — сказала госпожа Дрозд. — Но только своим путём.

И отвязала маленького ослика Иакова от крыльца хижины.

Иаков был классическим ослом.

Упрямым.

Неповоротливым.

Очень громким.

Но у него было одно превосходное качество.

Он кусался.

Однажды он прокусил металлический щит стражника, который слишком беспечно оставил его возле крыльца ведьмы.

После этого стража решила уважать личное пространство осла.

Перед уходом госпожа Дрозд наклонилась над колыбелью.

— Дождись меня, Ласточка.

Младенец очень внимательно посмотрел на ведьму, и на миг ей показалось, что даже кивнул.

И вся процессия неспешно направилась в город, в покои бургомистра.

Госпожа Дрозд ещё не знала, что совсем скоро в её доме появится гость, которому лучше было бы выбрать другое место для охоты.

***

В доме бургомистра госпожа Дрозд быстро поняла, что болезнь его жены необычна.

Жена бургомистра лежала бледная и неподвижная.

Госпожа Дрозд долго смотрела на неё.

Потом нахмурилась.

— Это не болезнь.

Бургомистр побледнел.

— Тогда что это?

— Не магия.

— Но если это не магия, то что?

Ведьма молчала.

Потому что знала.

Иногда магия — это просто то, чего люди пока не понимают.

Но это было другое.

Это было старше.

Старше заклинаний.

Старше книг.

Старше самих ведьм.

— Мне нужен совет, — сказала она.

— Чей?

— Того, кто помнит больше, чем мы. Это не магия, — сказала она.

Она решила обратиться за советом к тому, кого большинство людей считало тупым чудовищем.

К троллю под мостом.

***

Под мостом жил тролль.

И это, конечно, сразу заставляло большинство людей считать его глупым.

Потому что люди обладают удивительной способностью делать выводы исключительно по внешнему виду.

Большой.

Зелёный.

Живёт под мостом.

Значит, глупый.

Логика была железная.

И совершенно неправильная.

Тролли жили под мостами не потому, что были глупыми.

А потому, что устали. Устали от общества.

Они стали кочевниками знаний: путешествовали от моста к мосту, собирали книги, изучали историю и хранили память о забытых временах.

Старый тролль Громк однажды сказал:

— Сначала ты пытаешься изменить мир. Потом пытаешься объяснить миру, почему его надо менять. А потом находишь тихий мост и понимаешь, что мир прекрасно продолжает существовать без твоего участия.

Громк был начитанным.

Очень начитанным.

Он знал древние языки, историю забытых королевств и мог часами рассказывать о философии.

Правда, он предпочитал не делать этого без необходимости.

Потому что у него было ещё одно качество.

Он был мудрым.

А мудрые существа знают: большинство разговоров можно было бы заменить хорошим молчанием.

Громк встретил госпожу Дрозд за книгой.

— Ты пришла за ответом, — сказал он.

— Да.

— Значит, дело плохо.

— Почему?

— Потому что обычно люди приходят ко мне только за двумя вещами.

— Какими?

— Советами и камнями для строительства.

Он закрыл книгу.

Выслушал рассказ.

И задумался.

— Это не болезнь.

— Я тоже так думаю.

— Это голод.

Госпожа Дрозд нахмурилась.

— Чей?

Громк посмотрел на дорогу, ведущую к побережью.

— Очень старый голод.

Тролль посмотрел вдаль.

— Очень старый.

***

В это время на побережье соседнего с Птаком города открылась древняя могила.

Чёрные копатели искали сокровища, но нашли нечто гораздо хуже.

Вампира.

В книгах вампиров описывали как аристократов в бархатных плащах с изысканными манерами, которые пьют кровь миловидных девственниц и иногда на них женятся.

На самом деле первые вампиры были существами куда проще. Они больше напоминали огромных комаров с плохим характером: им требовалась кровь, а взамен они часто получали удары табуретами и вилами.

Этот вампир планировал проспать триста лет. Он наивно полагал, что, уснув на столь долгий срок, человечество исправится, и его перестанут тыкать кольями в сердце.

Но его разбудили раньше. Вампир проснулся голодным, злым и очень недовольным.

И тогда он почувствовал запах.

Тёплой крови.

Живой крови.

Младенческой крови. Где-то совсем рядом, сотню вёрст отсюда. От побережья сквозь леса он пришёл по запаху к хижине госпожи Дрозд.

В доме никого не было. Его не смутил странный дурманящий запах трав около хижины, он не почувствовал Силу. Голод и самая чистая кровь затуманили ему разум.

Он протянул руку к колыбели.

Ожидая страха.

Крика.

Паники.

Но Ласточка просто посмотрела на него.

Младенцы вообще редко ведут себя так, как от них ожидают.

Вампир коснулся её руки.

И маленькие пальцы мгновенно сомкнулись вокруг его пальца.

Он замер.

За сто лет никто не хватал его так уверенно.

А потом Ласточка укусила его.

Не из храбрости.

Не из магии.

Не из пророчества.

Просто потому, что была голодна.

Вампир отшатнулся.

— Она…

Он посмотрел на палец.

Потом на ребёнка.

— Она меня укусила?

— Да, — раздался голос за его спиной.

Госпожа Дрозд стояла в дверях.

Она посмотрела на вампира.

Потом на Ласточку.

Потом снова на вампира.

— Позвольте уточнить. Вы пришли выпить кровь моего ребёнка?

Вампир медленно кивнул.

— И как прошло?

Он посмотрел на Ласточку.

— Это оказалась сложнее, чем я ожидал.

Госпожа Дрозд вздохнула.

— Конечно.

Она подошла к колыбели и поправила одеяло.

— Несколько веков вы считались ужасом ночи.

Пауза.

— А потом проиграли младенцу.

Вампир молчал.

— Знаете, — продолжила ведьма, — возможно, проблема не в том, что вы слишком древний и страшный.

Она посмотрела на него.

— Возможно, вы просто никогда раньше не встречали младенцев.

Ласточка сладко зевнула.

Вампир впервые за сто лет почувствовал не голод, а растерянность.

И, что было гораздо хуже для существа ночи, — привязанность.

Глава 3. Первый сон Ласточки.

Что делают все младенцы? Конечно же, спят. Сон занимает большую часть их суток.

Спят сладко: улыбаются во сне, хмурят брови и покряхтывают, как старый сосед, которого опять прихватил очередной приступ ревматизма.

Иногда Ласточка улыбалась так широко, словно ей только что сообщили чрезвычайно приятную новость. Какую именно, разумеется, никто не знал. Младенцы вообще редко делятся подробностями своих снов. Возможно, она видела молочную реку. Возможно, огромную грудь, из которой никогда не кончалось молоко. А может, ей снилось, что она наконец нашла способ заставить взрослых приносить ей всё, что она пожелает, одним-единственным криком.

Последнее казалось вполне вероятным.

Порой во сне Ласточка морщила нос, поджимала губы и сердито хмурилась, словно спорила с кем-то весьма влиятельным.

А потом вдруг расслаблялась.

Крошечные пальцы разжимались, ладошки становились мягкими, и на лице появлялось выражение полного блаженства — такое бывает у человека, который только что выиграл спор, не произнеся ни единого слова. Или войну без единого выстрела.

Младенческий сон вообще отличается удивительной насыщенностью.

Но в ночь после встречи с вампиром он оказался совсем другим.

Ласточке снился лес.

Обугленный, мёртвый, без единой живой травинки.

А посреди леса стояла женщина. Голова и тело её были скрыты тёмной мантией, и только глаза светились под складками ткани.

Ласточка не знала, кто она.

Женщина сказала:

— Ты слишком рано проснулась.

Ласточка хотела заплакать, но во сне это почему-то не получалось.

Женщина подошла ближе.

— Они думают, что ты ребёнок.

Пауза.

— Пусть думают.

Затем женщина посмотрела куда-то за спину Ласточки и произнесла:

— А вот теперь тебе нужно проснуться.

Ласточка проснулась.

И в тот же миг в доме погасли все свечи.

Мимо спящей госпожи Дрозд пролетел холодный ветерок, хотя ставни были наглухо закрыты.

Наутро состоялось ведьминское совещание.

— Надо показать её специалисту, — сказала госпожа Синица.

— Какому? — нахмурилась госпожа Дрозд.

— Хорошему, конечно, — ответила Синица.

—Ты правда думаешь, что какой-то специалист разбирается в младенцах лучше ведьмы? — язвительно заметила госпожа Ворон.

— В обычных младенцах — возможно, нет. Но Ласточка не совсем обычный младенец.

Ворон перестала улыбаться.

— Ты тоже это заметила?

— А ты?

— Разумеется.

Дрозд посмотрела на них поверх очков.

— Что именно вы заметили?

— Она почти никогда не плачет, когда ей действительно больно, — сказала Синица. — Зато иногда начинает плакать за несколько минут до того, как что-нибудь случится.

— Например?

— Вчера перед тем, как ты разбила чашку.

— Я не разбила чашку. Она сама упала.

— Конечно, — согласилась Ворон. — Особенно убедительно она это сделала после того, как Ласточка посмотрела прямо на неё.

Дрозд нахмурилась.

— Совпадение.

— Возможно, — сказала Синица. — А ещё она смотрит туда, где никого нет.

— Младенцы вообще смотрят на всякие вещи.

— На стены — да. На пустой угол — тоже бывает. Но не тогда, когда в этом углу стоит кто-то невидимый.

В комнате повисла тишина.

— И ещё, — добавила Ворон, — помнишь, как вчера Иаков снова пытался укусить меня?

— Помню. Ты сама подошла слишком близко.

— Ласточка посмотрела на него, и он отступил.

— Иаков отступил? — переспросила Дрозд.

— Именно.

Все три ведьмы одновременно посмотрели в сторону ослика, который в этот момент мирно жевал сено за окном.

Иаков поднял голову и недовольно посмотрел в ответ.

— Возможно, он просто был сыт, — предположила Дрозд.

— Он никогда не бывает настолько сыт, — сказала Ворон.

— Есть ещё кое-что, — тихо добавила Синица.

Она посмотрела на колыбель.

— Когда Ласточка спит, свечи рядом с ней иногда горят без огня.

Дрозд медленно повернула голову.

— Что?

— Недолго. Несколько секунд. Потом всё как обычно.

— Почему ты раньше мне об этом не сказала?

Синица пожала плечами.

— Я думала, мне показалось.

— А мне не показалось, — сказала Ворон. — Вчера она уставилась на зеркало, а её отражение улыбнулось раньше неё.

Дрозд ничего не ответила.

На этот раз даже она не стала искать разумного объяснения.

Потому что некоторые вещи можно списать на совпадение.

Другие — на особенности младенческого возраста.

Но когда совпадений становится слишком много, ведьме приходится признать очевидное:

с ребёнком что-то происходило.

Что именно — они пока не знали.

И, если честно, госпоже Дрозд впервые за очень долгое время очень не хотелось это выяснять.

— Ладно, — наконец сказала она. — Но прежде чем мы понесём ребёнка к какому-нибудь специалисту, давайте хотя бы выясним, что происходит.

— Дрозд, не будем забывать: накануне мы пережили нападение вампира и успешно с ним справились, — продолжила она. — Кстати, где он?

— Громк забрал его на перевоспитание. Вампир клялся, что больше никогда не подойдёт к младенцам. Но что взять с кровососа? Это всё равно что попросить лису забыть дорогу в курятник.

— Кстати о Громке. Он что-нибудь нашёл?

Голос госпожи Дрозд стал тише.

— Нашёл. И это не сулит нам ничего хорошего.

— Что именно? — спросила Ворон.

— Старый Голод.

— Какой ещё старый голод? — переспросила Ворон.

— Такой старый, что существовал ещё в начале Большого взрыва.

Прим. автора: Нет, ну а вы что думали? Что ведьмы — невежественные старухи и ничего не смыслят в космосе?

— И этот Голод снова проснулся, — продолжила госпожа Дрозд.

— А что это такое? — спросила Синица.

Дрозд ненадолго замолчала.

— Это состояние мира. Когда-то очень давно существовали существа, которые питались не кровью, мясом или магией.

— А чем же? — спросила Ворон.

— Чем-то другим.

— Например?

— Жизнью.

В комнате стало тихо.

— Если такое существо просыпается, рядом без причины начинают болеть люди, растения перестают расти и усыхают, а животные становятся беспокойными.

— И что говорит Громк? — спросила Синица.

Госпожа Дрозд вздохнула.

— Он сказал: «Я надеялся, что эта история закончилась тысячу лет назад».

— А если нет? — спросила Дрозд, передразнивая его голос.

— Тогда нам лучше выяснить это до того, как кто-нибудь ещё проснётся, — закончила она.

Синица нахмурилась.

— И как утолить этот голод?

Госпожа Дрозд посмотрела на остальных.

— Громк считает, что нужен большой выброс энергии.

— Насколько большой?

— Очень.

— Насколько «очень»?

— Как во время Большого взрыва.

Ворон медленно моргнула.

— Ты хочешь сказать, нам нужен Большой взрыв?

— Нет, — ответила Дрозд. — К счастью, столько дров мы всё равно не собрали бы.

Синица задумалась.

— Тогда что именно ему нужно?

— Потенциальная энергия должна высвободиться и превратиться в кинетическую.

Ворон посмотрела на неё.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Должно что-то очень сильно взорваться.

— А.

Ворон задумалась.

— И что у нас есть?

Три ведьмы одновременно посмотрели на колыбель.

Ласточка мирно спала.

И улыбалась.

Слишком довольно для ребёнка, который только что проснулся после очень странного сна.

Глава 4. Кризис непредвиденных обстоятельств.

Идея, как это часто бывает у женщин, родилась не от великой мудрости, а от отчаяния и содержимого ведьминого чулана.

— Значит, нам нужно что-то, что хорошо взорвётся, — подытожила госпожа Ворон, оглядывая кухню так, словно надеялась, что чайник вызовется добровольцем.

— Не просто взорвётся, — поправила Дрозд. — Взорвётся так, чтобы Голоду хватило. Кинетическая энергия, помните? Много и сразу.

— У меня есть рябиновая настойка, которую я настаивала три года, — с гордостью сказала Синица.

— Она уже дважды пыталась взорваться сама.

— Это обнадёживает, — хмыкнула Ворон, — но нам нужен контролируемый взрыв, а не тот, который случайно снесёт крышу дома вместе с нами.

Синица слегка обиделась.

— Настойка дисциплинированная. Взрывается только по большим праздникам.

Список «подручных средств», который они в итоге составили, выглядел так:

- бочонок рябиновой настойки (взрывоопасность: высокая, характер: скверный);

- мешок сухого пороха, оставшийся от фейерверков на прошлое Солнцестояние;

- три банки болотного газа, которые Ворон почему-то подозрительно держала в погребе «на всякий случай»;

- щепотка звёздной пыли, добытая госпожой Дрозд ещё во времена, когда она была моложе и глупее (по её собственному признанию — впрочем, «моложе» она уточняла охотнее, чем «глупее»);

- и, разумеется, старое проклятое зеркало, которое давно просилось на утилизацию. Проклятие было скверное и заключалось в том, что зеркало говорило лишь правду о владельце.

— По отдельности каждая из этих вещей просто неприятна, — сказала Дрозд, оглядывая собранную коллекцию. — Вместе они опасны и, вероятно, незаконны.

— Значит, точно сработает, — кивнула Ворон.

Место для взрыва выбрали на пустоши за старой дубовой рощей — достаточно далеко от дома, чтобы, по расчётам Синицы, «взрывалось красиво, но не смертельно». Громка тоже не забыли: его отправили седлать телегу и подготовить укрытие; ослик Иаков был назначен ответственным за самое важное — перевозку Ласточки.

— Ты уверена, что это разумно? — с сомнением спросила Дрозд, глядя на осла.

— Иаков надёжнее, чем половина городского совета, — ответила Ворон.

— К тому же он единственный, кого Ласточка ещё не пыталась заворожить взглядом.

— Это потому что он ей не нравится, — заметила Синица.

— Тем лучше. Меньше доверия — меньше сюрпризов.

План был прост, как и полагается плану, придуманному за одну ночь: Громк с Иаковом и малышкой уходят на другой конец пустоши, к старой мельнице, подальше от эпицентра.

Ведьмы же тем временем устраивают контролируемый взрыв — ровно настолько большой, чтобы удовлетворить проснувшийся Голод неживой, «сгоревшей» энергией, и ровно настолько маленький, чтобы самим остаться в живых и с бровями на прежнем месте.

— Главное, — веско сказала Дрозд, — чтобы ребёнок был как можно дальше. Голод чувствует жизнь. А Ласточка... — она замялась, — Ласточка чувствуется слишком хорошо. Не хватало ещё, чтобы Голод перепутал закуску с десертом.

Все торжественно закивали.

План выглядел разумным.

Планы вообще всегда выглядят разумными — примерно до того момента, как в дело вмешиваются обстоятельства. Или ослик.

***

А дело было так. Иаков, как выяснилось, боялся звёздной пыли. Не самого взрыва, не грома, не даже случайно заглядывающих в дом вампиров — а именно мешочка со звёздной пылью, который Громк по рассеянности прикрепил не к телеге со взрывчаткой, а к седлу самого Иакова, «чтобы не мешалось под ногами». Звёздная пыль слабо, но настойчиво светилась и нагревалась. Ослы, как выясняется, этого не любят. Они вообще мало что любят, кроме травы, ягод и предсказуемости. На середине пути к мельнице Иаков решил, что с него хватит, и пустился галопом — насколько вообще может галопировать существо его комплекции — в противоположную сторону. То есть прямиком к пустоши, где ведьмы уже разжигали фитиль. Громк, вопреки устрашающей репутации, бегал быстро для существа его размеров, но недостаточно быстро для существа с четырьмя ногами и мотивацией избежать светящегося мешка.

— КУДА ТЫ ?! СТОЙ! — заорал он вслед, что было довольно бессмысленно, учитывая, что осёл не говорил на общем языке, а если бы и говорил, вряд ли стал бы отвечать на бегу. Колыбель, надёжно (по крайней мере, так казалось час назад) привязанная к седлу, раскачивалась в такт скачке. Ласточка, вместо того чтобы плакать, как поступил бы любой уважающий себя младенец при подобной тряске, весело булькала, будто участвовала в самом интересном аттракционе своей — прямо скажем, недолгой — жизни.

***

На пустоши в этот момент госпожа Синица подносила огонь к фитилю с видом человека, который делает это далеко не в первый раз и совершенно точно не в последний.

— Все отошли? — спросила она.

— Все, — подтвердила Ворон, пряча улыбку.

— Разве что осёл где-то скачет с Ласточкой, но это пока что не наша забота. С ними Громк.

Прим. автора: это был ровно тот момент, когда стоило насторожиться. Во всех историях фраза «это не наша забота» произносится ровно за секунду до того, как это становится чьей-то самой большой заботой.

Фитиль догорел. И в ту же секунду из-за холма, вопя всеми доступными ему связками, вылетел Иаков — с колыбелью, с Ласточкой и со светящимся мешком звёздной пыли, который к тому моменту решил, что раз уж его несут к взрывчатке, то почему бы заодно и не подружиться с ней.

— ЭТО НАША ЗАБОТА! — закричала Дрозд, срываясь с места быстрее, чем когда-либо в своей практике борьбы с нежитью. Взрыв случился на полсекунды раньше, чем она успела добежать.

***

Он был красив, надо признать. Синего, почти сиреневого оттенка, с золотыми прожилками — звёздная пыль определённо внесла свой художественный вклад. На мгновение показалось, что план сработал: воздух наполнился гулом высвобождённой энергии, земля вздрогнула, три банки болотного газа обиженно взвыли где-то в глубине огненного шара. А потом наступила тишина. Не та тишина, которая означает «всё закончилось». А та, что означает «всё только начинается, просто пока непонятно, что именно».

Дрозд первой добралась до места, где секунду назад стоял осёл. Иаков лежал в стороне — невредимый, но оскорблённый до глубины ослиной души: взрывной волной его просто аккуратно откатило, как кеглю. Колыбель осталась цела. Перевёрнута, но цела. А в самом центре, там, где мгновение назад бушевало пламя, сидела Ласточка. Совершенно спокойная. Совершенно сухая. Волосы её слегка шевелились, будто всё ещё чувствовали остаточный ветер взрыва, а на губах играла та самая, слишком довольная для младенца, улыбка. Вокруг неё трава, обугленная секунду назад, снова зеленела. Быстро. Слишком быстро. — Это... хороший знак? — тихо спросила Синица, хотя по голосу было ясно, что она уже знает ответ.

Дрозд медленно опустилась на колени рядом с ребёнком. Воздух вокруг них был странно тёплым, будто гудел на самой границе слуха.

— Голод не насытился, — прошептала она. — Откуда ты знаешь? — спросила Ворон.

Дрозд подняла взгляд. Где-то далеко, за пределами пустоши, начали, один за другим, гаснуть огни в окнах спящего города. Не мигать, а именно гаснуть, будто их аккуратно задували чьи-то невидимые губы.

— Потому что он только что попробовал на вкус нечто гораздо более интересное, чем неживая энергия, — сказала она. — И теперь он окончательно проснулся.

Ласточка, будто в подтверждение её слов, зевнула — широко, безмятежно, совершенно по-младенчески — и уснула прямо на обугленной, но уже зеленеющей траве. А где-то очень далеко, впервые за тысячу лет, что-то древнее открыло глаза.

У этого древнего существа внезапно материализовалось тело, и оно приняло вид женщины в тёмной мантии со светящимися глазами.