Взгляд за окно
I
- Слеподырь идет! – шумит навстречу ему базар. – Слеподырь!
Кто-то оглядывается, кто- то присматривается. Иные не обращают внимания – что удивительного в слепце? Разве что зверь-поводырь, про которого до сих пор не могут решить зеваки – собака он или кот?
- Он и впрямь слепой? – спрашивает кто-то новенький, должно быть, впервые очутившийся здесь.
- А ты что, не видишь? – отвечают ему. Слепой же улыбается – чуть-чуть, самыми уголками губ, - и идёт дальше, не оборачиваясь.
- Уверенно так шагает… - удивляется новичок.
- Так ведь всегда этой дорогой ходит… Людей смущает.
Его изъян – упрёком кажется иным. Они-то и смеются ему вслед лишь потому, что пожалеть не смеют. А он не просит жалости, не ждёт – идёт своей дорогой, как всегда ходил.
- Эй, любезный! – окликает кто-то слепца зычным голосом торгаша-зазывалы. – Купи себе подарок!
- Подарки дарят, а не продают, - усмехается пустоглаз, уже понукая своего четвероногого поводыря, готовый продолжить путь.
- А хочешь – подарю? – не отлипает всё тот же голос, и зверь, заставляя провиснуть струну повода, остаётся на месте, словно убеждая слепца – соглашайся.
- Что это? - осторожная рука, привыкшая к глупым розыгрышам дураков и болезненным шуткам подлецов, тянется на голос.
Странный купец подсовывает простую на ощупь коробку, по крышке которой струится тепло застрявшего в знойном зените жаркого солнца.
- Это – радость в твой дом, уважаемый! – убеждает даритель. – Бери, не пожалеешь!
Берёт. Не спешит поднимать крышку – не смотрят дарёному коню в зубы. Не смотрят…
- Идём, Гид? – спрашивает, чувствуя, как снова натянулся, увлекая за собой, поводок.
Идут.
- Он и впрямь слепой?
- А ты что, не видишь?
Коробка удобно устроилась под мышкой, даже, кажется, завозилась слегка, располагаясь поудобнее.
- Как думаешь, Гид, что в этой коробке? – спрашивает человек, оставив сутолоку базара за спиной.
Поводырь не отвечает, а слепому не дано увидеть. Только – придумать.
- Как думаешь, Гид? – повторяет человек, откидывая лёгкую крышку.
- А сам? – заинтересованно дрожит провисший ремешок поводка. – Как думаешь?
Увидеть – не дано. Дано придумать.
В коробке что-то (или – кто-то?) отчетливо шмыгнуло носом. Что-то необъяснимо зелёное.
***
- Куда он пошёл? – спросил новенький у кого-то из завсегдатаев рынка, провожая слепого с его зверем внимательным взглядом.
- А кто его знает, - пожимает плечами равнодушный к не собирающемуся ничего покупать любопытному торговец. – Всегда здесь ходит. Всегда туда идёт.
- А обратно?
- А зачем ему обратно? – вновь недоумённо приподнимаются скрытые ярким халатом плечи. – Туда ходит всегда. Всегда в одну сторону. И не возвращается никогда.
Мимо бредет толпа потенциальных покупателей, и купец забывает о собеседнике, как забывает обо всех уже который год. Давно здесь стоит – и каждого забывает. Вы подойдёте – и вас забудет. Тут все такие – или забывают, или забытые.
И всегда сквозь толчею и сутолоку людского безликого моря проходит слепой со своим поводырём.
Сквозь.
Навылет.
Любопытный бросается следом, вонзаясь в толпу жадным лезвием – и застревает в человеческом водовороте очередной безликой, на прочих похожей каплей.
- Куда он пошёл?!
- А ты – куда спешишь, дорогой? Не проходи мимо! Ах, какой горячий!..
- Куда он?! Куда?..
- Не волнуйся, он всегда здесь ходит, – успокаивает кто-то. - И всегда – туда.
И парень ждёт. Завтра будет новый день – и всё будет как всегда. По-другому не бывает.
***
Кто-то осторожно приподнял крышку Коробки, и Гобл-Мобл взволнованно задрожал, трепеща повышенной пушистостью ресниц, когда внимательные, как пристальный взгляд руки, коснулись его зелёной мордочки.
Ладони замерли на грани касания, одновременно пугая и притягивая теплом. Длинные сильные пальцы легко скользнули вдоль сжавшегося в комочек тельца – и отпрянули, словно удивлённые открытием. Гобл-Мобл тоже был немного поражён, почувствовав, как открывается Коробка, а над головой вместо привычного потолка распахивается бескрайняя синева, нарушенная смутным силуэтом неведомого открывателя.
"Где там сейчас Кот?" – подумал, зажмуриваясь, Гобл-Мобл. Хвостатый наверняка всё бы объяснил с присущей ему категоричностью (или – КОТегоричностью?) и успокоил бы одной своей неколебимой самоуверенностью. Но Кота поблизости не было, а рядом с силуэтом первого открывателя обозначился силуэт второго. Этот второй, в общем-то, был на Кота похож, но – и только.
"Как говорится: Кот, да не тот", - подумал про себя Гобл-Мобл, отчаянно распахивая глаза. Ещё успел удивиться собственной мысли – с чего он взял, что где-то кем-то так говорится? Придёт же на ум всякое…
- Здравствуй, малыш, - молвил первооткрыватель, вновь протягивая ладони к трепещущему зелёному крохе гоблину. – Мы встречались прежде?
Не-кот, замерший рядом с говорящим, лениво зевнул, обнажив два ряда безупречных зубов, но сделал это совершенно равнодушно – как умел Кот, - а потому было почти совсем не страшно. Почти.
- Гобл-Мобл, - вежливо, борясь с глубокой внутренней дрожью и её внешними проявлениями в виде стука зубами, представился первооткрывателю зелёный от переживаний и от рождения малыш. На всякий случай повторил и для похожего на Кота зверя: - Гобл-Мобл.
- Как забавно ты лопочешь, - улыбнулся обладатель уютных, как колыбель, ладоней. – Так и будем тебя звать.
Гобл-Мобл ещё удивился – ведь именно так его и звали, - но ничего не сказал.
Огромный зверь, по-прежнему ужасно похожий на Кота, тоже ничего не сказал, что было не очень-то вежливо с его стороны. Но, с другой стороны, кто их знает, этих зубастых. Опять же, когда настолько зубастая пасть более-менее плотно закрыта, на душе как-то спокойнее.
Зверь отвернулся и, натягивая узкий прочный ремешок, связывающий его с Первооткрывателем, сделал несколько шагов.
- Ты не против, если я спрячу тебя обратно в коробку? – спросил зачем-то Первооткрыватель. Не встретив возражений, он улыбнулся: - Как видишь, малыш, у меня появился повод продолжить путь.
Гобл-Мобл как-то не заметил, чтобы повод куда-то пропадал, но, с другой стороны, этому чудаку виднее, пропадал ли этот самый повод, появлялся ли вновь.
Крышка скрыла от маленького зелёного гоблина небо и всё, что под ним, подменив синеву без конца и края картоном собственной изнанки – и они двинулись в путь, продолжить который был повод.
***
Рынок казался бесконечным – отовсюду голоса, цвета и краски пестрят перед глазами, запахи заставляют то жадно давиться слюной, то брезгливо отплёвываться. Кто-то хватает тебя за руку, уговаривая остановиться, кто-то толкает, торопя или торопясь.
И – ни конца, ни края.
- Ты что-то хочешь купить, парень?
Юноша вздрогнул и обернулся к вопрошающему.
- Почему ты так решил? – несколько неуверенно улыбнулся он – бородатый его собеседник выглядел очень грозно и – богато.
- Просто я не вижу, что бы ты мог продать, - широко и легко улыбнулся суровый бородач, с лёгкостью меняя выражение лица со строгого на бесконечно дружелюбное – будто скинул маску. Или – поменял одну на другую.
Парень виновато развел руками – в них было пусто.
- Но, - хитро подмигнул бородатый, приближаясь и наклоняясь к самому уху собеседника, - бывают ведь товары, которые не показывают кому попало? А?
- Что вы! – поспешил ответить юноша, для убедительности отмахнувшись. – Разве я похож на контрабандиста?
Бородач засмеялся громко и весело, а после хлопнул молодого по плечу, словно старого и доброго знакомого.
- Кто говорит о контрабанде? – и уже шёпотом добавил: - Но ведь есть и товары, которых не видно? Верно? Умения, знания, - стал перечислять бородач, сопровождая каждый пункт списка хлопком ладони по плечу собеседника. – Тайны. Душа…
И парень вздрогнул, невольно вскинув руки, будто намереваясь что-то скрыть от пытливого взора навязчивого собеседника. Но разве укроешь то, о чём говорит бородатый? Есть товары, которых не видно…
- Бог с тобой, парень, - уже серьёзно, без тени улыбки, молвил бородатый. – Меня зовут Атей. Я здесь вроде старшины-старейшины, - широко развёл он руками.
И – показалось? – весь бескрайним кажущийся рынок уместился, потерялся в этом взмахе.
- Пойдём со мной, - властно бросил Атей и зашагал сквозь базарный гам и толчею, не оборачиваясь более на собеседника, уверенный в его согласии.
- Но я ничего не продаю! – бормотал тот, сам в своих словах уже сомневаясь, но торопясь следом.
- Значит, купишь, - так и не оглядываясь, равнодушно пожал плечами бородач. – Здесь третьего не дано: либо продаёшь, либо покупаешь. Либо ты не был бы здесь, - неожиданно закончил местный старшина.
Толпа расплескалась, а перед бородачом и его юным спутником выросла таверна.
- Устраивайся, - сказал Атей, кивая на дверь, а сам направился обратно – в шум, гам, сутолоку.
- Но я…
- Условия обсудим потом, - донеслось из снова ставшей единым целым толпы продавцов-покупателей, и странный собеседник растворился в её многоликом-многоголосом море – поди, отыщи его взглядом. Все похожи, все слились-смешались в одно шумное существо.
И ты – внутри этой живой громадины. А раз так, раз ты здесь, то решай – продаёшь? Покупаешь?
Парень вздохнул – то ли обречённо, то ли облегчённо, - и толкнул дверь словно именно его ждущей таверны.
Кто-то ушиблено вскрикнул по ту сторону, и первосортная брань окатила гостя.
- Простите…
- Смотреть надо! – ответили сердито. – Чего надо?
- Меня Атей привёл, - ответил парень, не понимая до конца, зачем он здесь.
- А! Ну, заходи, - смягчился ворчун, оказавшийся хозяином заведения. – Атей зря не приведёт.
Может странный бородач и не делает ничего зря, а вот сам юноша всерьёз подумывал, не напрасно ли он здесь оказался. Но что-то затягивало, заглатывало, перемалывало и переваривало его – а бороться не было ни желания, ни сил. И он решил, что со всем разберётся завтра.
А сейчас его ждала мягкая постель, вдвойне притягательная для того, кто измотан бессмысленным дневным походом, а там, если верить неожиданно потеплевшему хозяину, и ужин скоро, ради которого имеет смысл прервать блаженный отдых...
- Чего это будет мне стоить?
- Атей решит, - отмахнулся хозяин. И добавил: - Бог с тобой!
***
Снова рынок вокруг. Но – странно, теперь он уже не кажется новичку чужим, и сам он уже растворился в разноголосом и многоликом море. И ещё – появилось, засосало под ложечкой желание купить что-нибудь. Или продать.
- Не проходи мимо, уважаемый! – ухватил рукав торговец из оружейной лавки. – Купи что-нибудь!
- У меня нет денег, - с сожалением развёл руками парень, не умея отвести глаз от богатства и многообразия клинков и лезвий всех видов и даже невиданных вовсе. Засосало под ложечкой просто нестерпимо.
- А что шарахаешься здесь, голодранец? – разом очерствел купец. – Попрошаек не терплю! А может, - добавил, зло прищурив один глаз, - ты - вор?
- Что ты! – невольно попятился юноша, боясь, что, заслышав огнеопасное "вор", его тут же начнут хватать и вязать. Имей он смелость хотя бы бегло оглянуться, понял бы – к тому всё и идёт. Но он не смотрел по сторонам, лишь продолжал виновато оправдываться. - Я здесь вообще случайно! Атей пригласил задержаться…
Оглянись он – удивился бы непременно, как враз потеряли к нему интерес бдительные завсегдатаи огромного рынка. Некоторые даже с чем-то похожим на уважение глянули теперь в его сторону. Он не видел тех, других взглядов, но новый взгляд купца-оружейника был достаточно красноречив, словно зеркало, отразив в себе смену настроений толпы за спиной собеседника.
- Что ж ты сразу не сказал! – воскликнул он, маня подойти поближе радушным взмахом неожиданно щедрой руки. – Выбирай!
- Да я… - замялся удивлённый парень. – Может…
- Бог с тобой! Давай же! Бери!
Давать было нечего, а вот взять здесь было чего – глаза разбегались.
- Бог с тобой! – махнул рукой парень. – Беру! Вон тот клинок! – и нахально, как самому показалось, ткнул пальцем в самый дорогой меч в изукрашенных ножнах, лежащий на дорогой подставке под чудным прозрачным колпаком.
Купец лишь улыбнулся – и отдал меч.
- Бог с тобой! – только повторил – и отдал.
Где-то рядом, в бурном потоке людском мелькнуло лицо бородача Атея. Сверкнуло довольной улыбкой – и растворилось в толпе.
Меч приятно тяготил пояс, не путался в ногах, не мешал – словно век уж целый на этом месте. На своём месте.
От соблазнов подальше бросился парень обратно в таверну – чуяло сердце, что ни попроси – отдадут. Только помяни Атея-бородача, да скажи купцу: "Бог с тобой!". Ответит купец тем же, да и отдаст, что потребуешь, ничего не желая взамен.
Странно. Страшно.
Чем платить?
Чуть в стороне прошагал, сопровождаемый криками, давешний слепой с поводырём своим странным. В ту же сторону, что и накануне. Вот только был – и растворился, затерялся в людском шумном море-океане без конца-края.
- Куда он пошёл?
- Туда! Всегда туда ходит…
Не догнал, потерял. А вот и таверна.
- Ладно, - решил. – Завтра.
***
- Пустоглаз! – обронил-бросил кто-то, опуская оружие и отступая на шаг, давая дорогу слепому страннику с его жутковатым зверем.
Противник, вскинувший было меч для удара, остановил руку и тоже отступил.
Незрячий шёл, держась за поводок своего странного зверя, и там, где они ступали, стихала бесконечная битва, чтобы с новой силой вспыхнуть за напряжённо прямой спиной человека.
Здесь каждый был сам за себя и все против всех. Всё здесь несло гибель, и лишь гибель дарила жизнь. Невелик выбор – убить или умереть. Невелик и предопределён – убивать, убивать, убивать…
Снова сшиблись, высекая злые искры, клинки, и вот один уже окрасился алым…
- Куда он пошёл? – крикнул кто-то в спину торжествующему очередную победу воину. Рубака вздрогнул, оборачиваясь, махнул на удачу алым от победы лезвием… Встречный удар легко отвёл отчаянный взмах уже приготовившегося к смерти бойца, но вот добивать отчаявшегося мечника никто не стал. Юнец, держа свой клинок острием книзу, повторил дурацкий вопрос:
- Куда он пошёл?
- Кто? – нахмурился воин.
- Пустоглаз! – воскликнул нетерпеливо собеседник.
- А! Туда! – махнул рукой. – Всегда туда идёт. Я тут уж, почитай, третий день, и каждый раз он проходит, и всегда - туда.
- А обратно?
- А ты бы вернулся? – невесело оглядывается на бесконечное побоище вояка, удивляясь наивности юнца. – Вот и он… Только туда. Завтра, небось, снова пойдёт.
Не слушает больше молодой – бегом бежит в указанную сторону. Вздохнул воин, взмахнул мечом вслед – каждый за себя и выбор не велик…
С невозможной лёгкостью парировав неотразимым мнившийся ударявшему выпад, даже не оглянувшись толком, парень продолжил путь, живым тараном врубаясь в кровавое месиво схватки, живым проходя сквозь, живыми оставляя заступивших путь ему…
- Неужели, есть выбор? – удивился воин, растерянно глядя вслед чужому в бескрайней рубке юнцу.
Не успел додумать – людская круговерть исторгла навстречу могучего соперника, с улыбкой в огненно-рыжих усах молвившего:
- Бог с тобой! – снося голову непростительно зазевавшемуся мечнику.
- Атырь… - прохрипела, падая, голова. И – оскалилась в предсмертной улыбке, словно радуясь: бог со мной…
***
- Эй, Пустоглаз! – окликнул кто-то гордый и сильный. – Лови!
Слепой не вздрогнул, не отшатнулся – и солнечный луч, отражённый пляшущим в уверенной руке окликнувшего лезвием, падает ему на лицо, задерживаясь невозможно тёплым касанием. Был бы зрячим – ослеп, поймав взглядом шальной отблеск. А так – лишь улыбнулся, стряхивая трепетно-горячее пятнышко раненого луча с лица в свободную ладонь.
- Дарю! – смеётся вслед лихой рубака, бросаясь на очередного противника, забывая в горячке битвы о слепце, которому подарил жизнь – как самому казалось.
Но слепой не видит – и не понимает, что за подарок получил. И кажется ему подарком не насмешливое милосердие, а случайное тепло прикоснувшегося к лицу луча, скользнувшего в распахнутую навстречу ладонь боязливым тёплым кругляшом.
- Это ведь солнечный зайчик, Гид? – спрашивает у своего поводыря незрячий бродяга, держа перед собой раскрытую ладонь, на которой невозможно задержался пойманный дрожащий отблеск.
Зверь по ту сторону поводка оглянулся, с ленивым прищуром посмотрел на светлое пятнышко в руке хозяина, оскалился дружелюбно – и отвернулся, заметив, как вздрогнувший "солнечный зайчик", испуганно пискнув, скользнул в рукав человеку.
- Точно, - засмеялся слепой, не замечая, забывая, не обращая внимания на непрекращающуюся бойню вокруг. – И как его звать, интересно?
Маленький, теплый, плоский кругляш "солнечного зайчика" закопошился, заворочался за пазухой, устраиваясь поудобнее, пискнул ещё разок – и засопел.
- Экий ты Сплюшка, малыш, - догадался человек.
Увидеть не дано – дано придумать.
Уже упал, разрубленный надвое, смешливый воин, бросивший в лицо слепцу обрубок солнечного луча, уже погиб и его убийца – а раненный луч, став светлым кругляшком, сонно ворочается за пазухой незрячего странника, став живым и обретя имя.
- Ему, конечно, нужен дом, - молвил вполголоса бродяга, осторожно придерживая тёплого и сопящего малыша у себя на груди. – Что скажешь, Гид?
Зверь фыркает и продолжает путь. Что это было? Да? Нет?
А сам как думаешь? – струной звенит натянутый поводок.
И они идут дальше.
Завтра снова пойдут. Здесь. Туда.
- Куда он пошёл? – теряется чей-то вопрос где-то далеко за спиной, заглушённый звоном и стоном, воплем и лязгом, скрежетом и криком.
- Всегда здесь ходит. Всегда туда…
Звон. Крик.
Здесь каждый сам за себя и все против всех. Выбор невелик – умереть или убить. Да и есть ли выбор?
Но кто-то юный и горячий бежит следом за странным слепцом – живой мимо живых…
- Бог с тобой, - вырастает на пути юнца огнеусый здоровяк, поднимая для удара огромной меч, чьё лезвие багровее расплёсканного на западе заката…
II
- Ты пришёл сюда умереть, парень? – удивлённо отступил, опуская страшное оружие, усач, когда снова и снова и много раз ещё отразил его губительный любому прочему натиск юный соперник.
- Отчего решил ты так? – настороженно вопросил усатого супротивника парень, равнодушно пряча лезвие незапятнанного меча.
- Просто не вижу я, чтобы ты хотел убивать, - ухмыльнулся уже не враг, пусть и не надолго, а лишь собеседник.
Дёрнул плечом молодой – и не ясен его такой ответ.
- Хотя смерть не всегда ведь окрашена алым? – словно сам с собой размышлял между тем неотвязчивый собеседник юноши.
- Я не душитель и не отравитель, - отмахнулся тот, желая кончить разговор. Не отстаёт усач.
- А ведь губить можно не только тело? Чей-то замысел в зародыше, чью-то тайну – раскрыв её третьему… Душу, опять же.
Почему ты вздрогнул, парень? Задели тебя слова усача? За живое тронули, как пальцы по струнам пробежали? Или за самое душу ухватили цепкими теми пальцами, привычными держать оружье?
- Бог с тобой! – вдруг хитро улыбается усач, будто что-то нужное приобрёл втридёшева. – Меня Атырь кличут. Я тут вроде первого рубаки – и последнего для многих. Навроде самого живого средь живых, - кивает на побоище, что никак не утихает вокруг них. И – может, почудилось тебе, парень? – в каждом живом ещё бойце – знакомые черты усача, да и на мертвых лицах помятой маской – его же лик…
- За мной иди! – зовёт-зазывает Атырь-усач, и вроде как нет сил и желания отказываться. А он смело шагает в самую гущу рубки. – Не отставай!
- Я не хочу убивать! – кричит молодой, впрочем, уже делая шаг вослед.
- Значит, умрёшь! – чуть безумно смеётся богатырь, под пламенем усов которого зажигается пламень улыбки. – Здесь третьего не дано: убиваешь или умираешь. Или, - договаривает уже серьёзно, - ты не здесь.
И, рассеченная их уверенным шагом, бойня расходится краями ровной раны, пропуская сквозь себя этих двоих, словно острую сталь.
- Располагайся, - указал на раскинувшийся у края битвы город из разноцветных шатров всех форм и видов Атырь своему юному спутнику. – Многие из них бесхозны ныне – любой из таких тебя примет как хозяина.
- Но я…
- Не думай ни о чём. Умирать ли самому, убивать ли самому – после решишь. Пока же устраивайся.
И усач канул в безумии битвы, наполнив её собой, щедро плеснув через край. Вон виден смертоносный взмах его страшного меча. А вот уже не виден, растворившийся в тысячах прочих взмахов и ударов. Но, кажется, в каждом из бездумно и бессмысленно дерущихся на поле этой битвы – он, его черты. Даже в тебе что-то есть…
Парень вздохнул, и, отвернувшись от сражения, шагнул мимо одного шатра, другого, третьего…
- Хозяин! – встретил его неожиданно чей-то радостно-детский возглас, тут же сменившийся разочарованно-обманувшимся: - Простите…
- Да ладно, ты же не видел, - отвечает и сам растерянный немного пришелец, узнавая герб на накидке мальчишки – видел такой на одном из тех, что падали безжизненными куклами средь бескрайнего боя, обильно орошая пух земли красным. – Меня Атырь сюда привёл…
Мальчишка-оруженосец, оставшийся без господина, смахнул тайком непростительную для будущего воина слезу и улыбнулся натянуто.
- Входите, молодой господин. Атырь зря не приведёт…
Рука мальчишки теребила рукоять болтающегося на поясе кинжала.
- Убить меня хочешь? – усмехнулся чужак, впрочем, не опасливо и не грозно. Просто усмехнулся. – Или сам хочешь умереть?
- Атырь подскажет, - насупился малец. – Бог с тобой.
И шатёр принял гостя – как хозяина. И не было желания продолжать путь, думать о чём-то.
Завтра. Он всё решит завтра.
***
Минул сон – как не был. Откроешь глаза – вот она явь, а другой и не было никогда.
- Вставайте, хозяин! – осторожно теребит тебя оруженосец. – Бой начнётся скоро.
Он подает тебе твой меч и не твой доспех, смутясь тем, что панцирь и шлем не в пору господину.
- Оставь, - успокаиваешь растерянного мальчишку. – Я выйду так.
- Но как же без брони? – удивлён оруженосец.
- А с ней – как?
Малец хмурится – как, в самом деле? Надёжнее? Ой ли? Прежний господин с головы до ног был в железе, однако, теперь в самом нём железо, и в шатре его – новичок, пренебрегающий тяжестью доспеха…
- Ты вернёшься, хозяин? – требователен голос мальчишки. И смеётся названный хозяином.
- Вернусь! Вот тебе залог моего возвращения!
И – безумен он, что ли? – отдаёт оруженосцу меч.
- Как же так? – чуть не плачет парнишка. – Я ведь лишь оруженосец!
- Вот и носи его, пока я не вернусь! – треплет солому коротко стриженых волос мальчишки сам не намного старший его юноша. А в ответ на бормотания о том, что без оружия погибнет зазря, лишь улыбается: - Бог с тобой! Я пришёл не умирать.
- Бог с тобой, - шепчет мальчишка-оруженосец, зачарованно следя, как вонзается в тушу разгорающейся бойни без условий и правил его новый господин, умудряясь не убивать и не умирать.
И где-то то тут, то там, то не очень, то совсем рядом с безоружным воином мелькает, пропадая и появляясь снова словно из ниоткуда, лицо рыжеусого бойца, со странной радостью и удивлением следящего за ним. Усач не щадит ни себя, ни других, умея оставаться жив. А этот – что он творит? Как он живёт? Почему до сих пор?..
- Бог с тобой! – хрипит кто-то вослед голорукому, с изумлением понимая, что сам всё ещё жив и цел, что раз упав, можно подняться ещё раз…
Рядом с тяжело, потому что непривычно, поднимающимся – рыжеусый господин битвы, и он-то заставляет упасть снова – и теперь уже не подняться. Но ведь было же возможно…
- Бог с тобой…
***
Сталь не умеет коснуться тела, ища привычную защиту из металла. Но нет защиты – и ускользает живым меж смертоносных взмахов и ударов тот безоружный.
Вот заметил что-то – метнулся в сторону, но не от наскока чьего-то хоронясь, а потому что надо ему туда.
- Пустоглаз! – разрывает грохот битвы череда криков. И сражающиеся расступаются на миг – чтобы вновь сойтись за спиной слепого бродяги с его странным зверем. Вот уже забыли о нём, высекая искры из лезвий…
- Куда он пошёл? – не к месту, не вовремя напоминает кто-то, заставляя забыть о том, что должен либо убить, либо умереть.
- Кто? – опешит рубака, останавливая руку с мечом ли, топором, иным оружьем.
- Пустоглаз!
- Туда пошёл! – махнуть рукой, чтобы из этого взмаха уже нанести следующий удар, забыв о странном парне без железа. – Всегда в ту сторону…
А парень бежит – сквозь. Он сам – меч, он сам – сталь…
- Где он?!
- Туда пошёл…
Но поздно – слепец скрылся из виду, его уже не догнать.
- Убью! – кричит-грозит кто-то рядом, а после удивляется, почему сам до сих пор жив – ведь не убил, значит самого… И встает, и бросается снова, и злится оттого, что оба вы живы – на обоих и злится. – Убей или умри! – кричит он, пряча недостойные мужчины слёзы обиды. – Иначе зачем ты здесь?
- Атырь уговорил задержаться, - отвечает странный соперник.
- Ах, так! Так бы и сказал, - бормочет воин, поднимаясь. – Бог с тобой!
И уходит – не убив, не умерев. А парень, бросив вслед ему взгляд, торопится уйти из бессмысленной битвы. Когда кругом смерть – велик соблазн и самому нести её. Или не снести – поддаться. Убить или умереть. Когда вокруг всё только так и третьего не дано – соблазн становится почти неодолим.
И парень бежит. Потому что знает – стоит поддаться, и так легко станет убивать, и так легко будет умереть, и так легко станет от того и другого, и оттого, что третьего не дано…
Стоп! Вот – шатёр. И маленький оруженосец едва обнимать тебя не бросается на радостях.
- Ты жив, хозяин!
Где-то там, за спиной, в разгоряченном теле битвы застрял, затерялся странный слепой, похожий на бога. Он прошёл насквозь – или всё же исчез внутри?
- Завтра, - решает парень, радуясь чужой радости за своё возвращение. – Завтра я попробую его найти.
Шатёр гостеприимен и уютен – и иного сейчас не надо. Всё остальное – завтра, если, конечно, всё уместится в одном дне.
***
Снег…
Кот недовольно отряхнулся, поджал даже было переднюю правую – но, вздохнув, опустил обратно в белое и холодное. Чего уж теперь… Побежал вперёд – особых причин двигаться в какую-либо другую сторону было не больше, чем в эту, так что выбор был велик, но довольно однообразен. Куда ни пойдёшь – всё равно, потому что всё равно не знаешь, куда.
Снег никак не желал прекращаться, и оставленные следы заметало едва ли не быстрее, чем они появлялись.
- Нет, так не пойдёт, - крайне раздражённо фыркнул Кот, снова останавливаясь. Огляделся в который уж раз – ничего и никого. – Досадно.
Что-то скрипнуло в стороне – подскочил, чтобы тут же, припав к белому, осторожно покрасться на звук. "Если бы это был Таинственный Скрып", - вспомнил Кот с тоской. Тоска была объяснима и понятна – где Таинственный Скрып, там и половицы со ступенями, там тепло и уют, там крыша и стены, в конце концов! Где-то это всё теперь?
Скрип повторялся – равномерный и однообразный. Скрип-скрип, скрип-скрип… Так не скрипят половицы – так хрустит снег под ногами. Так что это – Хруст. И вовсе даже не таинственный, а вполне даже очевидный – вон шагает, глядя прямо перед собой, двуногий, держась за тонюсенькую ленточку, связывающую его с бесшумно перетекающим из шага в шаг и с места на место Зверем.
- Вообще-то это кот, - решил для себя Кот, и, хотя по данному поводу у него оставались некоторые сомнения, с радостным мявом бросился навстречу этой парочке. Конечно, нормальные коты на поводке не ходят, но будем считать, что этот – ненормальный (до разумных пределов, конечно). Так что вполне нормальный Кот не будет им обузой, а даже напротив. Так что… - Мя-а-ау!
- Откуда ты такой тут взялся? – удивился человек, почувствовав, как кто-то усердно трётся о его ноги. Зверь на другом конце поводка обернулся, глянул пристально, фыркнул приветственно и, не спеша, продолжил путь. Приняли.
Свободной рукой человек подхватил жмущегося к нему Кота, посадил на плечо, скользнул пустотой глазниц, пробрав морозом пуще того, что стоял вокруг – и зашагал за поводырём, поглаживая Кота тепло и мягко. В конце концов, в лицо двуногому можно и не смотреть, - решил для себя Кот, но отсутствие взгляда притягивало, затягивало, растворяло в себе…
Не пустота в пугающих глазницах – старое знакомое Зеркало живёт на дне, отражая не всегда то, что видят прочие. Увидеть не дано – дано придумать.
Засмотришься – и отразятся знакомые стены, окна, даже скрип половиц с Чердака… Сейчас спросит о чём-нибудь зелёный от любопытства Гобл-Мобл, вот-вот, пискнув, выскользнет из Часов-без-Кукушки забытым солнечным зайчиком Сплюшка…
Удобней примостившись на плече, упёршись в подставленный локоть, Кот с довольным урчанием спрятал зелень глаз. Увидеть не дано – дано иное…
Скрип-скрип, - раздается снизу. И что с того, что на самом деле это не скрип, а хруст?
И сразу становится теплее.
***
- Зачем тебе меч, молодой господин? – удивился хозяин таверны-трактира, с заметной завистью разглядывая великолепное оружие своего гостя. – Здесь не сражаются. Продают, покупают, дарят, воруют, бывает… А сражаться чтобы – нет.
Парень и сам дивился своему поступку – зачем ему меч? И зачем он ему здесь?
- Но ведь продают же, - пожал плечами неуверенно, раня взгляд о сияние дареного клинка.
- А что самого-то тебя к нам привело, молодой господин? – часом позже, подавая обед, задал новый вопрос трактирщик. Гость не торопился на торг, что шумел за стенами заведения – всё сидел, любуясь оружием, словно ждал чего. Кто знает, чего ждал – может, что найдётся славному мечу достойное применение. Хотя – какое? Разве что променять его или продать. Здесь ведь только так, и иного не дано. – Зачем ты здесь?
Молчит парень, в сталь смотрит, будто что потерял внутри. А что у самого внутри, не спешит открыть. Дорог товар, из-за какого Атей своим словом приведёт. А уж Атей свою выгоду знает, не упустит. Бог с тобой, парень, - думает трактирщик, и, подумав так, так и говорит.
- А захочу продать меч – купят? – вдруг спрашивает гость.
- Захочешь – продашь, - уклончив, как и все здесь, хозяин. – Захотят – купят.
- Захочу, захотят… А против воли? – словно рубит.
- Против воли люб не будешь, - усмехается трактирщик. – Против воли меч можно только в сердце.
- А сердце, против воли если, то только на меч, получается?
Вот он товар, которого не видно – сердце, которому тесно. Которого не принимают, которое только на меч…
- Вот ты его на меч и променял, получается, - бормочет хозяин себе под нос. – Сердце-то.
Не слышит чудак-гость – лезвием любуется. Так смотрит, будто в отблесках стали видит то, что в сердце у самого кипит, волнует…
Не будешь против воли люб. И одно остается тогда: сердце – на меч.
Дверь приветливо распахивается, впуская нового посетителя – улыбчивого да хитроглазого бородача Атея. Окинул гость помещение хитроглазостью своей – увидел парня с мечом вместо сердца.
- Выбрал? – спрашивает.
Кивает парень. Меч – на сердце, сердце – на меч.
Улыбается довольно Атей. Удачная сделка.
***
- Зачем тебе в бой, хозяин? – удивляется нелепой прихоти нового господина мальчишка-оруженосец, продолжая держать в руках вновь отвергнутый меч. – Без меча? Здесь ведь нельзя никак без оружия – убьют сразу.
Пожимает плечами, не отягощенными доспехом – мол, что с того? И потом – не убили сразу-то. Теперь, поди, поздно уже.
- Зачем ты здесь, хозяин?
- Может, я смерти ищу?
Мотает вихрами головы мальчишка – не верит. Да и кто поверит? Искал бы смерти – стал бы посреди поля, руки опустил, голову склонил покорно, под удар подставя – сама отыщет. Так нет же - и сам не умирает, и прочих в живых оставляет, будто соблазняя выбором, который кроме простого "или ты – или тебя".
- Ты пошёл бы в битву со мной?
Трясёт испуганно кудрями пацанёнок, глаза что плошки круглые, а в каждой плошке – страху через край, ложкой не вычерпать, платком-полотенцем не утереть.
- Вы же меня убьёте сразу…
- Дурак! – сердится не на шутку, а на малолетнего оруженосца странный чужак. – Не против меня – со мной! Пошёл бы?
Или ты – или тебя. Вот и весь выбор. А если – с тобой?
И кивает радостно малец, разве что голову от счастья с плеч не стряхивает – вот-вот от усердия отвалится.
- Держись за мной, будешь спину мне прикрывать, - учит молодой господин. – И помни, что нас двое. А кто не с нами…
- Тот против нас! – восклицает, довольный догадливостью своей пацан.
И вздыхает, соглашаясь с ним, странный пришелец, чуждый этому миру-бою, где каждый за себя, но все против всех. Не может он так – чтобы один. Не хочет только за себя. Уже был – и сердцу тесно в груди, много такого сердца для одного, а поделить – не смог. Думал под лезвие подставить – противится ретивое, иного желает. И пусть с мальцом сердце не разделишь – а всё не один, и вроде как теплее на душе.
Где ты, та, которой сердце без остатка бы отдал, не деля, не дробя? Не здесь. Здесь каждый за себя и все против всех.
Хотя нет, вот мальчишка, что смотрит на тебя с надеждой и восторгом, и пойдёт с тобой...
- Не так меч держишь. Вот так, - показать. – За мной иди, не отставай. Помни – я с тобой. Пока только я.
На следующий день в бой они пошли вдвоём. И пусть пока не малец господину спину прикрывает, а тот сам его от шальных да случайных ударов бережёт. Пусть. Это – пока. Но шли они вдвоём. А сердце, которому тесно и пусто одному, расплёскивало пламень свой вокруг, поддерживаемое огоньком другого сердчишка. Тесно сердцу – и проступает нерастраченная страсть злой улыбкой на губах безоружного, но непобедимого молодца.
Улыбается Атырь – хороший бой! – глядя вслед двоим, идущим сквозь одних, из которых каждый лишь один, и только эти – двое.
Хороший бой.
***
Кот приоткрыл один глаз, сверкнул на мгновение пронзительной зеленью и завозился, поудобнее устраиваясь на тёплом уюте коленей, скрытых длинной юбкой. Меж ушей, вдоль спины раз, другой, третий не спеша и ласково скользнула маленькая ладошка. Кот благодушно взмурлыкнул – и затарахтел. Хорошо-то как…
- Ты не против, если я оставлю его у тебя? – услышал сквозь лёгкую дрёму Кот откуда-то со стороны второго кресла голос своего недавнего спутника.
- А он не против? – спросила юная хозяйка уюта и тепла.
- А это он сам решит, - ответил слепой бродяга и зашелестел одеждой, заскрипел половицами, вставая и явно собираясь покинуть гостеприимство этого дома. Рядом, с шелестом и скрипом, лёгкой тенью скользнул большой зверь, по мнению Кота, очень на него похожий.
- Ты уходишь?
- Я всегда ухожу, милая девушка, - усмехнулся бродяга.
- Откуда тебе знать, какая я на самом деле, - вздохнула хозяйка. – Может и не милая вовсе.
Кот приподнял голову, провожая уходящего взглядом. Почему-то ему было ясно как день – слепой знает, какая она, эта девушка. Он вообще многое знает – с таким грузом долго не живут. Во всяком случае, на одном месте.
Зелень глаз пытливо встретилась с небесной синью глаз иных – проводим? Она, будто послушная этому взгляду, шагнула к готовой захлопнуться двери, окликая гостя.
- Постой! Ты ведь всюду бываешь?
- И даже больше, чем всюду, - улыбнулся тот.
- Ты не встречал… Их двое таких, они такие разные, но оба не похожи ни на кого…
- Я встречал многих – и все они были различны. А эти двое, о которых ты спрашиваешь – в чём они не такие как все?
- Они любят меня, - новый вздох, за которым и гордость, и радость, и выбор, который пока не сделан, решение, что ещё не приняли.
- Я мог бы быть каждым из них, - признался, улыбаясь, гость. – Я тоже люблю тебя, красавица.
- Ты любишь – как бог, любишь – как всех. А они…
- Я встречал их, девушка, – ответил слепой. – Они идут к тебе. Оба идут к тебе.
- Но зачем же они ушли?
- Это и есть их путь к тебе. Это выбор, который они сделали. А ты – уже выбрала?
Кот не стал дожидаться нового вздоха и её ответа – выскользнул прочь, за приоткрытость двери, мимо зверя, который как он, но другой. В этом доме нет любви – только выбор. Она не любит ни того, ни другого, а они не знают об этом. Даже если выбор будет сделан – будет ли это любовь?
- Я – Кот. Я гуляю сам по себе.
Оглянувшись, увидел уверенно шагающего слепого с его поводырём – и побежал рядом.
- Снова ты?
- Мур-р… - неуверенно произнёс Кот.
- Почему ты не остался?
"Те двое ведь тоже ушли", - мог бы ответить Кот, но промолчал. "Это она ведь верно заметила, что ты – как бог? Что любишь? Что всех?" – хотел бы спросить Кот, но не стал. Просто побежал рядом, горделиво косясь на обременённого поводком Поводыря. Тот фыркал, но тоже молчал.
Кот закрыл глаза – и мир сжался до расстояния осторожного шажка в неизвестность. Куда поставить лапу?
Увидеть не дано – дано придумать.
III
Полог шатра словно ветром вздёрнуло-сорвало, а следом, буре подобный, ворвался вооруженный топором латник. Пойманный на замахе, опрокинутый навзничь и обезоруженный, он ещё пару раз дёрнулся и лишь тогда успокоился, как ветер, утомившийся в бесплодных попытках сломить гибкое тело ивы-дерева, обманчиво послушной губительной мощи натиска.
- Ты нечестно сражаешься! – прохрипел он, уже не пытаясь вырваться из цепкого хвата, мешающего полному вздоху и болью сдерживающего его рвущуюся наружу ярость.
- Да бог с тобой! – отмахнулся, отпуская горло, молодой чужак, и сейчас, как и в бою, безоружный. А рядом с ним, сжимая в побелевших костяшками кулаках рукоять меча, стоял совсем мальчишка оруженосец, глаза которого грозили смертью – а честно, не честно ли будет ударить безоружного врага, нарушившего оговорённую неприкосновенность шатра, ему сейчас всё равно. Он стоит за своим хозяином – он ЗА своего молодого господина. За…
Воин, не решаясь подняться, ползком попятился от этой смерти в мальчишеском взгляде: этот убьёт – за; умрёт – за… За этого вот, безоружного, вроде бы, чужака, которого ни один клинок пока не попробовал на вкус.
А потом и вовсе случилось невероятное – чужак протянул поверженному врагу руку.
- Давай, поднимайся. Меня Хартль зовут. А ты кто?
- Хендаль я, - ответил, сжимая протянутую руку, рубака. Крепкое пожатие встретила его ладонь – сожмись эти пальцы с той же силой на горле, скажем, может, и не пришлось бы уже подниматься.
А этот чудак, Хартль который, беспечно, словно смерть ему не страшна, уже отвернулся, да мальчишку своего злоокого по кудрям потрепал – мол, успокойся, меч отложи. А что у самого в руках?
Рог. Резьбой разукрашен, золотом обит, внутри пол – вино что ли из него пить собрался? Есть такие, что брагой рассудок глушат перед битвой; есть и те, что мухомора отваром или злых трав настоем страх смерти топят. Понятно тогда, отчего не страшно ему…
Но – что это? Не тем концом-краем подносит он рог к губам! И не пьёт из него – изливает в небо над шатром тревожную песню-зов, и слышится в исторгнутом-пролитом звуке вопрос:
- Пойдёшь со мной?
И чудится приказ:
- Пойдём со мной!
И хочется ответить послушно:
- Иду.
Здесь впервые не тем концом подносят к губам рог – и не вином-отваром оказывается полон тот – песней.
Пойдём со мной!
Иду!
Пой со мной!
Пою!..
В следующий бой они шли втроём – и не было никого, способного заступить им путь, остановить ход.
Лишь иногда мелькнут вблизи неправильной троицы пламенные усы могучего Атыря – да и пропадут из виду, растворившись золотыми волосками в тысяче лиц, мелькающих вокруг.
- Он однажды станет у нас на пути, - тяжело дыша и утирая пот и кровь с рассечённого лба, самому себе не удивление до сих пор живой, молвит в конце дня Хендаль.
- Пусть, - равнодушен ответ Хартля. И под восторженным взглядом мальчишки-оруженосца подносит господин его к губам своим рог – как и прежде не тем концом. И летит в небо песня-зов, песня-вызов…
Кто-то придёт на зов, иные ответят на вызов.
Прячет в усы улыбку довольный Атырь – славная битва была. Радостью светятся его очи – стократ славнее будет битва.
И кто-то идёт за неправильным чужаком, повинуясь зову-вызову рога, из которого не пьют – поют из которого. Славная будет битва.
***
Когда над полем битвы без края, конца и начала запел-зазвучал призывный рог – смолкла битва.
И не ночь, не мрак, не усталость, не смерть смирили бойцов – песня.
И звала песня яростных сердцем, каждый своим:
- Пойдёшь со мной?
И нельзя не ответить – не отпускает песня. Через уши – в души, и не заткнуть, не заглушить.
Молчит битва, прячет ярость в сердцах, послушная непривычной и чужой здесь песне, незнакомой прежде лютому миру, где каждый за себя, где все против всех. А тут вдруг осколком оброненного солнцем луча вонзилось в каждое сердце - словно в одно:
- Пойдёшь со мной?
Смолкла битва, а не ответить нельзя. Но как ответить, когда забыто умение говорить, когда одно умение, в двух единое, осталось – убивать и умирать?
Хмурится огнеусый Атырь, недовольный тишиной, рождённой песней рога, не тем концом поднесённого к губам – не того ждал лютый воин. Где славная битва, в которой не каждый за себя, а многие против многих?
Нет битвы – тишь. И – песня до неба.
- Пойдёшь со мной?
Люто и дико кричит Атырь, поднимая свой прочим неподъёмный меч – но не заглушить ему песню.
Подносит он рога, полные вином и дурным зельем недавним яростным рубакам – отмахиваются те: не тем краем подносишь нам рог. И – слушают песню, что заполнила уже полнеба…
И тогда один-сам бросается Атырь в битву, мечтая оживить её гибельную суть. Махнёт своим жутким мечом – зашибёт, ударит – покалечит, ткнёт – убьёт…
Но бессильна ярость пламенноусого перед песней – не вышло славной битвы. А вышел навстречу ему безоружный чужак, поднося к улыбке губ полный песней рог. Вдохнул в себя небо – выдохнул небо песней, бросил песней-небом в воина Атыря, оглушил, ослепил, с ног сбил…
- Нечестно дерёшься! – прохрипел усач, поднимаясь, меч свой вздымая к небу, по-прежнему полному песней.
- Да бог с тобой! – засмеялся чужак, отдавая в чьи-то руки до сих пор, кажется, поющий рог, шагая навстречу - безоружным, пусторуким.
- Я сам – бог! – взревел, нанося удар, Атырь. Не достиг удар цели, зацепилось страшное лезвие за небо, скользнуло мимо нечестно безоружного противника. – Я – сам!..
- Что ж, значит, нет с тобой никого, - кривит усмешка губы юного Хартля, а руки, плетя немыслимый узор движений, ловят застрявшее в небе хищное лезвие, путают в вязи текучих жестов, словно в паутине неосторожную муху, вырывают из крепких ладоней верную прежде рукоять – вот уже и без меча ты, бог Атырь. Теперь всё будет честно.
Один на один – при всех. И каждый будет смотреть на вас двоих, выбирая между песней и яростью. Не умеет твоя ярость петь – ревёт. А его песня обернётся то яростью, то нежностью, то оттолкнёт, то обнимет – заворожит, закружит – и голову потеряешь, не подставив даже лезвию шею, ибо нет в руках юного Хартля никакого лезвия. А ты уже весь в его руках, ты весь – и ещё хватит места в тех ладонях принять от кого-то полный песней рог, отхлебнуть и по кругу пустить это дивное питьё-пенье – и несётся песня по кругу, по небу…
- Бог с тобой… - вздыхает поверженный Атырь.
- Пойдёшь со мной? – строкой из песни звучит вопрос. – Пойдёшь со мной, бог?
И куда тебе деться, рыжеусый Атырь? Идёшь с ним. Только спрашиваешь:
- Зачем ты тут, Хартль?
- Чтобы мир сложить к Её ногам, - отвечает.
Ты не скажешь ему: не тот это мир. Пусть – это его сражение, его трофей. Бог с ним, - прячется в усах цвета пламени мстительная усмешка. И у этого бога есть повод смеяться – потому что не тот это бог.
Пусть юнец к ногам своей любви бросит мир – не тот это мир. Пусть ищет другой – ибо любовь его, как битва, а он безоружен и уязвим. Пусть будет битвой любовь, - усмехается бог. Это будет славная битва.
А в небе – песня, не знающая пока печали. А в песне – торжество, не ведающее пока разочарования…
И любовь будет битвой. Бог с тобой.
***
Что-то тёплое коснулось крышки Коробки. Тёплое и маленькое – как Сплюшка.
- Дома! – обрадовался Гобл-Мобл, откидывая крышку и принимая в объятия маленького своего друга. Сплюшка и впрямь был, а вот Дома – не было.
- Как же так? – растерялся зелёный гоблин.
- Как ни прискорбно, но всё именно так, - донёсся сзади голос Кота, а следом объявился и сам хвостатый обладатель голоса. – Вот такая вот жилищная проблема.
У жилищной проблемы имело место быть прескверное качество – сама проблема была, а вот жилища к ней, увы, не прилагалось.
- Должно быть, это какая-то нежилищная проблема, - робко предположил Гобл-Мобл. – Раз уж она есть, а жилище – наоборот.
- Интересное мнение, - задумчиво произнёс Кот. – Только это, к сожалению, ни на шаг не приближает нас к указанной проблемы, какой бы она ни была, решению.
- А в какую сторону надо сделать шаг, чтобы приблизиться на него к решению, а не наоборот? – осведомился маленький гоблин, поглаживая удобно устроившегося у него на плече Сплюшку, и не решаясь сделать шаг, чтобы случайно не сделать его в сторону, обратную приближению решения их такой нежилищной проблемы.
- А вот это и есть проблема номер два, - отметил Кот, оглядываясь.
Гобл-Мобл совсем уже было хотел спросить, а сколько это – два? – но не решился, испугавшись, как бы это не стало ненароком проблемой номер три.
Окружающее пугало пустынностью и отсутствием стен. Над головой было небо, какого Гобл-Мобл никогда не видел из Окна – в Окне оно выглядело значительно меньше, нежели за Окном.
И вот это самое небо, которое за Окном, было огромно и полно чем-то, чем-то…
- Что это? – оробел Гобл-Мобл, и без того довольно робкий.
- Это? – дёрнул ухом Кот. – Похоже на музыку.
- А что это – музыка? – спросил Гобл-Мобл, чувствуя, как заинтересованно завозился у него на плече окончательно успокоившийся Сплюшка.
- Примерно то, что мы сейчас слышим, - ответил Кот.
И тут они услышали такой знакомый Таинственный Скрып! Вот уж воистину – музыка! – подумал Гобл-Мобл, испуганно торопясь юркнуть в привычную и милую сердцу Коробку.
- Кто-то идёт, - сказал откуда-то из-за зажмуренных Гобл-Моблом век Кот. – Пойду посмотрю.
Гобл-Мобл даже в такой отчаянной ситуации помнил, что для того, чтобы посмотреть, надо открыть хотя бы один глаз – но не мог этого сделать.
Скрып-скрып, - доносилась до него музыка. – Скрып-скрып. Скрып-скрып…
***
Взвизгнул кнут, касаясь плеч. Взвизгнул мальчишка под плетью, но не увернуться, не ответить не может. Раб он – товар он. Снова запоёт жестокий кнут в жестоких руках – и визгом на визг ответит тело.
- Что смотришь, молодой господин? Купить хочешь мальца? Неслух он, для работы едва ли сгодится, а вот для забав, да если с кнутом… - ухмыляется грязью щербатого рта торговец, вновь поднимая руку бичующую, словно одну из тех забав показывая, на которые сгодится забитый зверёныш.
- Стой, - требует-приказывает молодой господин, не со злобой-похотью, но с жалостью глядя на сжавшегося в ожидании удара мальчишку. – Я возьму его.
- Желания мало, - скалится купец. – Есть ли у тебя, чем заплатить? – спрашивает, а кнут всё держит занесённым для удара, смеясь над жалостью юноши, ничего, явно, за душой не имеющего.
- Нет у меня денег, - подтверждает его догадку "молодой господин".
- Ну, раз нет... - дёргает щекой купец и вновь неприятной ухмылкой растягивает губы. – Два нет. Три нет! Не продано – не куплено!
Взвизгнул кнут, сжался в болезненный комок малец – но не достигла жгучая-жалящая плеть битой спины, обернувшись змеёй вкруг подставленной под боль руки.
- Ты разве купил его? – зло сверкает тёмным глазом торговец. – Так убери руку – и так ты мне за удар теперь должен! Коли не свой удар забрал – плати!
Чем заплатишь, заступник? Что у тебя есть?
Мелькнула в толпе огненная борода Атея – и усмешка в той бороде: что у тебя есть?
- Имя у меня есть, - ответил купцу и внимательным глазам прочих юноша. – И вот – меч. Что из них возьмёшь за удар и мальчишку?
- А и то и другое возьму! – смеётся-скалится почуявший наживу купец. – Честная мена: удар - на имя, раба – на меч!
- Согласен! – отвечает юноша, тая во взгляде злую силу. – Я – Кёрлин. Примешь ли имя за удар?
- Приму! – согласился купец. – Твой удар! Теперь раба – на меч! – и тянет жадную руку за оружием.
И согласным гулом гудит рынок вокруг – хорошая сделка…
Тишиной рвётся гул в малые, неслышные, растерянные клочья. Потому что вонзается торговцу меч в сердце, потому что говорит ему назвавшийся Кёрлином:
- Ты раб своей жадности, купец! Раба – на меч!
И молчит рынок, не смея возразить – оговорена сделка, совершена сделка. Бог с тобой, - вздыхает испуганный рынок, оставляя вниманием завершённый обмен. Всё ли соблюдено? А кто оспорит? Удар – за имя, раба – на меч. Имя названо - удар нанесён. Есть раб, есть меч, и у того и у другого есть хозяин. Всё верно.
Хорошая сделка, - улыбается в бороду прошедший стороной Атей.
- Идём, - зовёт Кёрлин мальчишку.
- Разве ты не возьмёшь с собой кнут, господин? – лопочет тот, семеня следом.
- Он нужен тебе? Возьми его, - пожимает плечами Кёрлин, не смиряя шага.
И мальчишка, воровато оглянувшись, вернулся за кнутом. Он – не вор, и кто оспорит это? Вот следы кнута на моих плечах – мой это кнут. Вот мой господин, променявший имя на удар: я – его раб, это – его кнут. Честная сделка, не нарушен закон – кто оспорит?
Никто не скажет слова против. Улыбается в бороду Атей, провожая взглядом двоих – юношу с мечом и мальчика с кнутом. Сердце – на меч, меч – на сердце… Хорошая сделка.
***
Они вдвоём идут сквозь бесконечный торг. То ли хозяин и раб, то ли кто-то ещё – не разберёшь. Спина мальчишки в рубцах, но в его же руке и кнут – раб ли он? А юноша идёт, не глядя на маленького спутника, словно и не с ним идёт – господин ли он? Да и меч у него на поясе, а не кошель вовсе – какой господин сам возьмёт в руки оружие? Хозяин заплатит – исполнит другой. А этот – чем станет платить?
- Бог с ним, - отворачиваются безразлично купцы. – Атей зря не приведёт.
А кругом – торг. Продают, покупают ли – где без обмана, а где и не без – не лучший довесок к товару, но куда ж без него? Где выгода, там и обману быть. А где обман, там непременно у кого-то своя выгода.
Рука даёт, рука берёт – обе руки заняты. А одного ли это руки, двоих ли, каждый сам решает. Не только ведь моет рука руку.
Вот как паутинки невесомые пальцы легли на эфес меча на поясе странного юноши. Вот, паутине же подобные, оплели, потянули…
- Хозяин!
Запоздал мальчишеский оклик – уже обхватил пальцы-паутинки жёсткий кулак, уже сжал безжалостно, ломая неожиданное для паутинок сопротивление.
- Ай-ай-ай!.. – запричитал слезливо хитрован, норовя отдёрнуть-вырвать вороватую длань из цепкого хвата. – Ай, какой хороший меч! Залюбовался, засмотрелся – прикоснуться хотел, оценить – и только…
- И только потянул, чтоб стянуть, как поймали вора, - пробурчал мальчишка с кнутом, в рубцы от того кнута одетый.
А на "вора" уже оборачиваются, нехорошо горя, сотни жадных до скорой расправы глаз. Торг есть торг – нет выгоды без обмана. Но вор – не купец, он ищет выгоды без обмана – честно украл, но всё едино всех обманул. Карают за такое – рук лишают. Обмани-ка теперь всех, выгоду получи – нечем ту выгоду взять, лежат руки жадные в яме позорной на самой широкой площади…
- Вор! – кричат пока безгласо тысячи глаз.
- Вор! – сжимаются тысячи кулаков.
- Вор! – на шаг приступили ближе тысячи ног.
Но смеётся молодой чужак, не о краже – о сделке говорит, чтоб все слышали, чтоб право его признали на выгоду. И пусть нет выгоды без обмана – так ведь на то и сделка. А обманешь, сам ли обманешься – никто тебе не виноват.
- Ты руку положил на мой меч, - говорит. – Я за меч свой беру руки твои. Решай только, так руки мне оставишь, или сам при них останешься?
- Бери мои руки, - говорит уже не вор – честный купец. – А коль никто лучше меня, - говорит, - не присмотрит за ними, то мне за ними и присматривать.
Вот и выгода, - отворачиваются безразлично уже от свершившейся сделки, к делам своим да выгодам собственным возвращаясь, прочие покупцы-продаватели. А где обман – пусть эти двое сами для себя решают.
Хороша сделка, - вспыхивает вблизи борода Атея, чтобы снова пропасть, как в пропасть пасть – будто и не было.
- Держись за моим мечом, - улыбается Кёрлин.
- Шутник ты, господин, - дуя на смятые в чужой ладони пальцы, разминая их, да шипя от боли, отвечает лукавый вор, сбивая себе цену до бесценка-пустяка, чтоб не жаль было с таким расстаться. – Этими руками теперь только держаться и остаётся.
- К чему нам вор, господин? – спрашивает одетый в рубцы и кнут от них мальчишка.
- Только руки его, малыш, - треплет непослушный сноп волос на голове мальчишки Кёрлин. – А без рук он и не вор уже, вроде? Так пусть идёт с нами – что нам за вред от безрукого?
- И то верно, - криво ухмыляется бывший вор. – Какой я теперь вор, без рук-то? Так, имя одно и осталось от вора.
- Хочешь сделку? – щедро предложил хозяин чужих рук. – Имя за имя?
- Ничего не стоит моё имя теперь, - вздохнул недавний вор. – Браселин я.
- И моё имя не больно дорого, так что никакой тебе выгоды, и я не в накладе. Кёрлин я, - сказал так и руку себе пожал – четыре руки у него теперь. И меч. И купленный за имя удар…
Трое идут через нескончаемое торжище – что им надо здесь?
- Зачем ты в этом месте, Кёрлин? – поинтересовался хоть и бывший, но по-прежнему вор. – Берёшь, не торгуясь, отдаёшь, не жалея – в чём твоя выгода?
- Я возьму этот мир – и брошу к Её ногам…
Усмехнулся воровски Браселин:
- А чтобы сподручнее мир было бросать, его поднять да удержать надо прежде. И мало для этого двух рук.
- Четыре их теперь у меня, - смеётся в ответ Кёрлин.
- Шесть, - серьёзно говорит мальчик-кнут, купленный мечом.
- Вот видишь, - радуется Кёрлин. – Уже полмира могу поднять-удержать-бросить.
Хорошая сделка, - пылает в стороне огненная борода самого купцовитого из купцов. Меч – на сердце, сердце – на меч.
Смотрят вслед странной троице прочие продаватели-покупцы, да и говорят: бог с ними!
Улыбается Атей.
IV
Удар кнута, взвизгнув, рассёк беседу на две неровные части – ту, что была до удара, и ту, что будет теперь.
- Ты не понял меня, купец, - деловито и спокойно повторил Кёрлин, когда мальчишка смотал кнут, а Браселин вернул в ножны меч. – Я предлагаю тебе сделку. Ты не примешь мой удар – я не приму твою жизнь. Нет за нет – честно?
Честно, - пряча глаза, кивает согласно купец, с тревогой косясь на руки, сжимающие кнут и меч. Два удара в тех руках – за то, чтоб не было которого из них, стоит не отдавать жизнь? Впрочем, удар кнута уже был…
- Вот видишь, - довольно улыбается назойливый клиент. – Твоя жизнь за моим мечом, мой меч – за твоей жизнью. Честно?
Что тут возразишь? Соглашается купец.
- А хочешь, я дам тебе своё имя? – улыбка добра и приятна, улыбка – заря сделки, слёзы будут на закате.
Но пока – улыбка. Ищи выгоду, купец, лови, не упусти. Кивни согласно – и прими предложенное имя.
Кивнул. Принял.
Хорошая сделка, - улыбается Атей, от всех сделок имеющий прибыль.
Хорошая сделка, - качает головой купец. Есть у него теперь и жизнь, и меч, и кнут, и имя на его лавке… А то, что не его это имя – не велик убыток.
- Зачем тебе эти купцы с их лавками, хозяин? – удивляется мальчишка, выкупленный за удар.
- А зачем тебе кнут? – спросил Кёрлин в ответ.
- Чтобы он не бил меня.
- Вот и мне нужны купцы и лавки – чтобы не продали меня, чтобы не купили.
- А имя твоё на их лавках? – задал свой вопрос и Браселин – бывший вор, носитель чужих рук.
- У мальца – мой кнут, у тебя – мои руки, у купцов – моё имя… У мира – моё лицо.
Приподнял брови Браселин – о чём говорил хозяин его рук? Ведь совсем недавнл к ногам чьим-то хотел бросить мир! А когда у мира твоё лицо, как бы, бросив к ногам, не ударить им в грязь.
Снова взвизгнет кнут, сверкнёт, бесстыдно обнажаясь, меч, ещё одна сделка честь по чести состоится после рассеченной надвое беседы-торга. Честь по чести, часть за частью – скоро целый мир будет твоим.
- Не потревожить бы Атея, - бывший сам прежде товаром, вспомнил мальчишка.
- А отчего нет?
- Голова он здесь.
- Лицо только у той головы – моё, - возразил Кёрлин.
И впервые забеспокоился Атей-бородач, в зеркало глянул – чьи черты над пламенем украшения лица? Не разглядеть сразу – слепит глаза огонь бороды. Сбрить бы бороду – да страх берёт за душу: вдруг незнакомое лицо глянет из зеркала, сияя гладкостью щек? Страх – за душу… Хорошая сделка, Атей? Достойная цена?
Страх за душу.
И мечется бородач, в чужие лица, словно в зеркала глядя, да не узнавая себя – меняет мир свой лик, его лик на чей-то чужой меняет. Хорошая сделка – лицо за лицо. И имя меняет мир – глянь на всякую вывеску, узнай его новое имя, твоего недавнего мира.
Кёрлин смотрит со всех сторон, маня выгодой сделки – принимай, Атей, моё имя. Ведь на лицо выгода – за так имя отдаю. На лицо выгода – на одно лицо, и имя одно – с каждой вывески смотрит, в глаза бросается, отдаваясь за так. Все привыкли, все довольны, и вроде бы не изменилось ничего, да только отчего не так уютно тебе, Атей-бородач?
Свистнул кнут.
Сверкнул меч.
Рассечён мир надвое – на до удара и теперь.
- Вроде и не украли ничего, - удивляется Браселин, неся за хозяином его вторую пару рук, а в них – меч. – А все в барышах. Может, и мне имя дашь, Кёрлин? За так?
- А примешь? За так?
- Нет, - смеётся безрукий вор.
- Нет, - отмахиваются руки без вора.
Вор и руки его – каждый за себя отвечает, всяк по отдельности. Когда каждый – за себя – выгодно ли это? А когда один – за всех?
- Ты ведь теперь один – за всех? – присвистнул восхищённо Браселин. – Дорого же нынче стоит твоё имя!
- Вот и перестану за так отдавать – плату начну брать за имя! – и, смеясь, монету из руки в руку переложил – с себя первого цену имени взял, теперь с прочих получить пора.
- Стой! – заступил дорогу Атей – не Атей, не разобрать за огнём бороды, сияющим тревожно и опасно. – Это мой мир!
Хохочет над бородачом Кёрлин, рукой по сторонам указывает – смотри! Одно имя на всех – чьё то имя? Что за имя? Кёрлин! А ты, Атей, кто здесь? Где твоё имя, бородач? Отдай его!
Отступает бородач, оступается – и отдаёт. Вот он мир, которому имя – Кёрлин. Где место для Атея?
Дай мне своё имя! – просит униженно бородач.
- Плати, - требует пришелец. – И, получив плату, бросает, как милостыню: - Вот и ты теперь – Кёрлин. И ты теперь – я.
Взвыл бородач – с досады ли, с радости, не понять. Вроде рад, что место себе нашёл – на любой вывеске теперь найдётся тебе место с этим именем. А досада – чужое это имя, сколько ни плати за него, Кёрлин останется один.
- Хороша ли сделка, Атей?
Угрюм бородатый купец из купцов, прежде над всеми купцами купец, а ныне – имени чужого носитель. Кивает в ответ – хороша сделка. Только где же для себя выгода от неё? Пусты руки.
Смеется Кёрлин – и у него руки пусты. Но есть у него и другие руки, и третьи, и твои, Атей, руки, тоже ведь его – Кёрлина руки. А в них и кнут, и меч, и пряник, и монета. Всё в его руках, весь мир в нём, он один – в целом мире.
Хороша сделка. Удачный торг. Всё отдал за мир – и весь мир готов отдать за любовь. Будет любовь, как сделка – всего себя за неё готов отдать этот чудак. "Бог с ним", - сказать бы…
Так ведь и бога отдаст.
***
"Какой странный сон", - думал Гобл-Мобл, любуясь привычными взгляду и дорогими сердцу Часами. Что именно было сном, он, впрочем, точно не знал, но всё равно был рад, что сон закончился. Или же наоборот начался – в зависимости от того, что же всё-таки было сном: то, что было, или то, что есть.
То, что есть, было, как и положено, в Кухне. Утолив первый голод, и в ожидании второго, Гобл-Мобл осторожно прошёлся по Дому. Вроде бы это был тот самый Дом. Только чего-то не хватало.
- Сплюшка! – вспомнил Гобл-Мобл вслух, но оказалось, что не хватало вовсе не маленького его товарища – заслышав своё имя, тот с радостным писком вылетел из Часов-без-Кукушки, удобно приземлившись точнёхонько на зелёную от переживаний голову.
Вспоминать вслух про Кота Гобл-Мобл уже не решился – вдруг хвостатый тоже вылетит из Часов и тоже точнехонько ему же, Гобл-Моблу, на Сплюшку, который возится у него же, Гобл-Мобла, на голове. Поэтому Кота он вспомнил тихонько – про себя. Когда же хвостатый не появился, с некоторым внутренним беспокойством Гобл-Мобл вспомнил и про себя, как перед этим про себя вспомнил про Кота. Едва себя вспомнив, он тут же и обнаружился – в глубине чисто-начисто протёртого Зеркала.
- Доброе утро, - вежливо пожелал всему и всем Гобл-Мобл, ответив себе тем же из Зеркала, и вздохнул с облегчением – значит, это и впрямь был сон.
Но сон был – и прошёл. А Кота по-прежнему не было, что было странно.
- Может быть, он ещё во сне, - предположил Гобл-Мобл, и Сплюшка согласно пискнул.
Поверху привычно прошёлся Таинственный, как и прежде, Скрып.
- Всё в порядке, - сказал себе, успокаиваясь окончательно, крохотный гоблин.
И тут где-то вдалеке явственно хлопнула Входная Дверь.
- У нас гости, - догадался Гобл-Мобл, испуганно прячась в Коробку. – А нас нет дома! – заявил он громко, как мог, чтобы никто не усомнился.
- А я и не сомневаюсь, - не усомнился Кот, входя в Комнату.
Теперь всё точно было в порядке. Кроме Кота, который, часто оглядываясь, бормотал что-то про Дома, в которых нет Любви.
- А что это? – спросил Гобл-Мобл, поддержанный заинтересованным молчанием Сплюшки.
- Это, коллега, такая вещь, которая не ограничивается мартовскими концертами, - вздохнул Кот, устраиваясь на Диване. – Вот такая это вещь, коллега…
И уснул.
"Наверное, любовь похожа на сон", - решил для себя Гобл-Мобл и тоже решил немножечко вздремнуть. Чуть-чуть. Самую ма-а-алость… М-мм… Хр-р-р… Хр-р-р…
Ему приснилась любовь, но он так и не понял, что же это такое.
***
Мир у твоих ног – и ты над миром. Что там внизу? Шатры и костры, и сильные люди, упражняющиеся в бескровных поединках. Это ты, Хартль, научил их этому – не убивать. И не умирать научил их ты. Но отчего же самому так хочется убить – или умереть?
- Хендаль!
- Да, господин? – отвечает воин, беззвучно возникая рядом по первому зову.
- Вернулись ли разведчики?
- Они вернулись ни с чем, Хартль…
- Они всегда возвращаются ни с чем! – кричишь ты, и того, чему ты учил их – не убивать, не умирать, - в тебе нет. Ты хочешь – убить. Хочешь – умереть…
Улыбается чему-то Атырь, дающий уроки воинского искусства твоему оруженосцу – словно знает нечто, неизвестное тебе.
- Почему ты смеёшься, Атырь?
- Потому что это – не твой мир, Хартль. И ты – не этого мира.
Не веришь – и если усач улыбнётся сейчас, ты ударишь его. И убьёшь… Ну же! Отчего он не улыбается?
- Разведчики не отыщут твоей любви, исходи они этот мир вдоль и поперёк. И воины не завоюют её. Это можешь только ты сам.
- Значит труби поход, Атырь! – и ты протягиваешь ему рог. – Я сам пойду впереди!
И усатый вояка принимает рог из рук твоих, не обращая внимания на завистливые взгляды Хендаля и мальчишки-оруженосца. Он отхлёбывает пустоту из рога, поднеся его ко рту привычно широким концом. А после, словно жажду утолив, словно осушив его до дна, переворачивает – и заставляет петь.
И содрогается небо, и дрожит земля, и моря вскипают, и люди готовы убивать и умирать – все за одного.
Маленький оруженосец с поклоном подносит тебе меч – и на этот раз ты примешь его. Это будет битва – не на жизнь.
- Какова она на вкус? – спрашивает у Атыря Хендаль, едва ли не с вожделением глядя на рог у того в руках. – Песня?
- Пригуби, - улыбается усатый здоровяк, протягивая рог широким концом. И Хендаль делает глоток, пробуя песню на вкус. А после пускает вмещающий её сосуд по кругу – и каждый пригубит от него.
Последний глоток делает оруженосец – и возвращает рог тебе. В нём пусто.
Улыбается Атырь, смешавший твою песню со своей и наполнивший получившейся смесью мир у твоих ног. Только ты не пил – тебе наполнять этот рог новой песней, потому как от прежней ни капли не осталось.
Улыбается Атырь – ему кружит голову испитая песня. И не одному ему – и только ты трезв. И только в тебе – пусто, и некому наполнить тебя песней…
Кони – вскачь! Оружие – к бою! Кто не с нами?!
***
Она каждый день смотрит в окно – но никто не идёт. Она каждый день выходит встречать – но никто не идёт.
Ждёт каждый день – и каждый день приходит к ней.
Выходит каждый день – и каждый день становится ей мужем.
А ночами она видит сны, в которых ей нет места.
Вот мир – бой. В нём смерть и кровь. И пусть под небом его – песня. Эта песня – не о ней. Там убивают и умирают – не любят…
***
- Купи себе рабыню, - посоветовал Атей. – Она подарит тебе любовь.
Кёрлин попробовал – у купленной любви оказался приторный вкус. Не насытился – и купил ещё. И ещё – но всё было мало…
- Почему, Атей? – спросил он.
Бородач усмехнулся – ему хватало того, что можно купить.
Кёрлин разогнал купленных наложниц к неудовольствию Браселина – пусть не рук, но уж прочих-то частей своего тела вор оставался хозяином и нередко пользовался крошками с господского стола. Да и с ложа подбирал – эти крошки готовы были одарить и его. Тем более что Браселин не искал в них чего-то большего, чем то, за что можно заплатить, в отличие от жадного до любви Кёрлина, быстро терявшего интерес к купленным пустышкам.
Зная о подвигах бывшего вора, Кёрлин и у него спросил совета.
- Укради себе любовь, - пожал плечами тот.
- У меня нет господина, с наложницами которого можно развлечься, - усмехнулся Кёрлин.
- Красть можно не только у своего господина, - был равнодушный и искренний ответ.
И хозяин всех лавок и лавочек стал тайком лазать в окна к почтенным купчихам, пока мужья тех работали, чтобы поделиться с ним прибылью, не ведая, что пользуется он не только их деньгами.
И у краденой страсти был вкус – но не вкусом любви он был. И боязнь быть пойманным поперву будоражила и дразнила, но потом хотелось смыть с лица и тела следы украденных поцелуев и ласк – это не любовь. Ни разу это не была любовь.
- Хочешь, я ударю тебя кнутом, господин? – спрашивал мальчишка-раб, встречая господина после очередного "подвига", хмуро вглядываясь в брезгливую маску лица его.
Наверное, стоило разрешить мальчишке ударить. И однажды разрешил – боль отрезвила, пристыдила пуще безголосой совести.
- Спасибо, - поблагодарил Кёрлин. – Хочешь, я дам тебе имя?
- Мне достаточно твоего имени и твоего кнута в моих руках, - ответил мальчишка.
- А если я уйду?
- Имя с кнутом останутся, - был прямой ответ.
- Не думал же ты, что малыш любит тебя, - усмехнулся Браселин, заставший окончание разговора. – Он получает свой процент от близости к тебе – твоего кнута и имени ему достаточно. Ничего личного – только выгода.
И улыбается в бороду Атей. Пусть юный Кёрлин хозяйничает и властвует в этом мире – он просто совершил самую большую сделку, а всякая сделка здесь – к его, Атея, выгоде. Пусть мир носит иное имя…
А Кёрлин всё покупал и продавал – не скупясь и не спрашивая о цене.
- Здесь всё – моё! – очень скоро мог сказать он, не солгав.
И был бы прав – но отчего и всего ему было мало?
***
Ей снился сон. Весь мир – торг, всё можно купить и продать, и всё, что продается или покупается там – всё это для неё…
И это было приятно – и страшно. Однажды и за неё назначат цену, забыв случайно, что она не вещь.
Там продают и покупают – не любят.
***
Рядом с угомонившимся ненадолго Сплюшкой лежало нечто круглое и блестящее. Полежало-полежало – и осталось. А Сплюшка улетел к себе в Часы, не встретив в круглом и блестящем товарища для игр.
- Что это? – спросил Гобл-Мобл.
Приблизившийся Кот подковырнул кругляш когтем, заставив его вращаться с глухим звоном.
- Монета, - вынес вердикт хвостатый, когда кругляш наконец, звякнув последний раз, успокоился.
- А зачем она? – осторожно трогая находку пальчиком, осведомился малыш-гоблин.
- Ну, - задумался в поисках ответа Кот. – Если тебе что-нибудь нужно, ты можешь её отдать и получит то, что хотел.
Гобл-Мобл всерьёз задумался, что же ему нужно, но в голову ничего путного не пришло.
- А ещё с ней играть можно, - добавил Кот, подковыривая блестящую ещё разок. – Загадывать, "орёл" или "решка", и смотреть, что получится.
После этого в высшей степени легкомысленного заявления хвостатому мудрецу пришлось долго и терпеливо объяснять "мелочи пузатой", кто же такие орёл и решка, и чего от них можно дождаться. А потом пришлось ещё и играть.
- Орёл или решка? – подпрыгивая от нетерпения и азарта, спрашивал Гобл-Мобл и подбрасывал монету.
Кот почти всегда угадывал, а когда не угадывал, что случалось не менее часто, заявлял, что Гобл-Мобл играет нечестно.
- Ты перекручиваешь, - заявлял хвостатый недовольно, однако сам перекручивал постоянно, и возмущался, если Гобл-Мобл умудрялся загадать верно.
В конце концов, монета закатилась под Диван и не выкатилась.
- Вот и всё, - уверенно сказал Кот. – Я выиграл.
- А откуда ты знаешь? – изумился Гобл-Мобл. Вдруг там – "решка"?
- Там – "орёл", - заявил Кот, забираясь на Диван и устраиваясь там с явным намерением уснуть.
- А если…
- А если что-нибудь изменится, я тебе скажу, - отрезал хвостатый и закрыл глаза.
За то время, пока Кот спал, однако, ничего не изменилось.
- А может нам за неё что-нибудь дадут? – высказал предположение Гобл-Мобл. – Что-нибудь нужное?
- Кто даст? – фыркнул выспавшийся вволю Кот. – Хотя, с другой стороны… - и полез под Диван.
При всей своей внешней крошечности сам Гобл-Мобл забраться под Диван не мог по множеству самых разных причин, как то: темно, страшно, тесно и, вообще, у Кота лучше получится…
И у того получилось – из-под Дивана Кот выбрался, толкая перед собой целых две монеты. Одна лежала кверху "орлом", а вторая…
- Ничья! – обрадовался Гобл-Мобл очень громко, так что даже разбудил должно быть уснувшего у себя в Часах Сплюшку, который тут же вывалился на пол, возбуждённо попискивая.
- Вот ещё! – возмутился Кот. – Не ничья, а моя!
- Это почему ещё? – удивился маленький гоблин, пытаясь успокоить растревоженного Сплюшку.
- А я её нашёл!
- Но ведь первую нашёл я!
- А первую я у тебя выиграл! – сверкнул хищной зеленью глаз Кот. – Видишь, на ней – "орёл"?
- А может "орёл" на той, которую ты нашёл, а на той, которой мы играли – "решка"? – отчаянно смело предположил Гобл-Мобл. Монеты и впрямь были совершенно одинаковые, что заставило его сделать ещё более отчаянный и смелый вывод. – Тогда они обе мои!
- Это ещё почему? – от возмущения Кот так и сел, как до этого стоял, и начал нервно "подметать" хвостом.
- Потому что я выиграл у тебя монету… - уже робко объяснил малость напуганный собственной недавней решимостью Гобл-Мобл, опасливо подступая поближе к двум блестящим кругляшам на полу. А после и вовсе, подталкиваемый к этому чем-то очень нехорошим, но неодолимым, воспользовавшись задумчивостью хвостатого оппонента, более зелёный, чем обычно, малыш гоблин схватил в лапки одну из монеток и опрометью метнулся к спасительной Коробке…
Где-то за стеной прошёлся по половицам Таинственный, как всегда, Скрып. Где-то наверху верещал Сплюшка. За спиной кто-то максимально презрительно фыркнул, особенно гневно дёрнул хвостом – и, не спеша, вернулся на излюбленный Диван.
- И что ты будешь с ней делать? – донеслось с Дивана до трясущегося обитателя Коробки.
- Мне за неё… дадут что-нибудь!
С Дивана только фыркнуло.
Целых три дня Кот не разговаривал с Гобл-Моблом и демонстративно не обращал на него внимания – словно и нет вовсе в доме маленького зелёного обитателя, обладателя самых пушистым в мире ресниц, жильца чудесной Коробки из-под обуви, лучшего друга Сплюшки, и т.д., и т.п., и пр., и др.
Через три дня одиночества смущённый крошка гоблин принёс до того надёжно спрятанную в надёжности Коробки монету и положил перед Диваном, где по-прежнему лежала вторая такая же.
- Вот…
Нет ответа.
- Давай играть, а?..
Нет ответа.
- Ну тогда я и вторую забираю!
Ответа не было. На Диване даже глаза не открыли, лишь засопели пуще прежнего.
Вжав голову в плечи и едва не плача, Гобл-Мобл побрёл к родной Коробке, оставив обе монеты у Дивана.
- "Орёл", - неожиданно сказали сзади.
- Что? – не понял расстроенный малыш.
- Я говорю – "орёл", - терпеливо повторил Кот. – Или ты не будешь играть?
А потом они стали играть, а потом проснувшийся Сплюшка присоединился к ним, то и дело плюхаясь на пол рядом с подброшенными монетками. Правда, разобрать, с какой же стороны Сплюшка был "орлом", а с какой наоборот, было невозможно, поэтому играли по-прежнему только монетками. Но втроём всё равно было значительно веселее.
V
Неосторожный шаг.
Кто сказал тебе, Пустоглаз, что твой Поводырь всегда будет надёжен? Пусть надёжен, но кто уверил тебя, Слеподырь, что он всегда – будет?
Да будет тебе, - успокаивающе натягивается поводок, но слепой спотыкается о собственное сомнение и падает, едва не расшибив лоб.
Шершавый язык, влажный нос, мягкая шерсть – всё спешит утешить его.
- Помнишь, Гид, - поглаживая своего вечного и верного проводника, спросил успокоившийся человек. – Нам рассказали историю о трёх слепых мудрецах, пытавшихся на ощупь определить, что это – слон?
Зверь фыркнул – то ли соглашаясь, то ли просто так.
- Может ты и есть слон, Гид? Тот самый, с которым не сумели разобраться те трое? Которые были прежде…
Они продолжили путь – у них был повод для этого. Как только он оборвётся, закончится и дорога.
- Я слышу звон, Гид, - замер человек, прислушиваясь к чему-то. – Только никак не разберу, клинки ли, жадные до крови, звенят - или монеты, любящие счёт?
Какая разница? – снова натянут поводок. Слышал звон – узнай, откуда, и на месте разберёшься, что звенело. По одну сторону – монеты, по другую – клинки. Где какая из сторон?
Надо только сделать шаг.
А звенит и впрямь одинаково: там - монеты в крови, там – каждый клинок на счету.
***
- Куда он идёт? – встрепенулся Хартль, завидев вдали знакомые силуэты зверя и слепца, связанные силуэтом же повода.
- Туда идёт, - вздохнул Хендаль, тоже узнавая. – Всегда туда ходит – и никогда обратно.
А Хартль уже торопится вслед готовому растаять вдали двуединому богу – и отброшен меч, и забыт рог, полный новой, яростной песней.
- Оттуда не возвращаются, - словно сам себе, но чтобы услышали кто рядом, бросил Атырь.
И мальчишка-оруженосец подхватывает меч своего неправильного господина. И верный Хендаль подхватывает рог, из которого расплёскивается по сторонам беззвучная песня прощания – оттуда не возвращаются…
Словно в стену лбом – бом! Ай! Есть у мира, оказалось, край…
За прозрачной гладью невидимой преграды – Дом. И в том Доме ждёт Она, та, для кого ты покорял этот мир.
- Меч! – требует рука.
И преданный оруженосец спешит подать оружие. А из принятого другой рукой рога уже льётся-бьётся песня-призыв.
- Готовьте тараны! – звучит приказ, когда сталь, затупившись, отступает перед невидимой, но неодолимой преградой.
Вот уже первые тяжкие удары заставляют содрогнуться тишину, поддерживаемые песней ярости.
Преграда уступит силе! – ревёт ярость-песня, пока бессильная.
- Помогите мне! – кричит Хартль, сам становясь к одному из таранов. Рядом – Хендаль и мальчишка-оруженосец. И – улыбающийся в усы Атырь – словно знает о чём-то, другим не ведомом.
- Оттуда не возвращаются, - повторяет он.
- Значит, я не вернусь!
В том Доме ждёт Она. Он верит – именно его.
***
- Куда он пошёл? – всполошился Кёрлин.
- Туда… Всегда туда ходит, - махнул рукой Браселин.
***
- Тому, кто найдёт дорогу туда, за эту преграду, я заплачу втрое больше его самых смелых желаний!
И, о награде мечтая, тысячи тысяч ищут дорогу, способ преодолеть преграду, или хотя бы того, кто знает – можно и поделиться обещанным призом, мало не будет.
- Оттуда не возвращаются, - напомнил Атей.
- Значит, я не вернусь!
В том Доме ждёт Она. Он верит – именно его.
***
Желающих получить награду было без счёта, да только никто из них не мог её заслужить.
- Зачем тебе туда? – недоумевал Атей. – Здесь у тебя есть всё.
- А там есть то, за что я готов всё отдать!
Атей молчал. Всё можно купить и продать, но хватит ли всего за то, что ждёт там? Есть товары, которых не видно, но, видно, есть и что-то, что не станет товаром.
Время летело мимо – ничего не менялось. Но однажды пришёл нищий и сказал, что слышал гул ударов – с той стороны…
- Он врёт, - нехорошо глянув на нищеброда, заявил Браселин.
И впрямь – они стояли у прозрачной преграды, и никогда живущая по ту сторону не пыталась приблизиться к ним, даже не замечала их усилий.
- Значит, есть другая сторона, - пожал плечами нищий. – Даже у монеты сторон больше, чем две.
- Выслушай его, Кёрлин, - посоветовал Атей. – Он – обратная сторона этого мира и, верно, знает, о чём говорит.
- Будь я хозяином своих рук, - зыркнув исподлобья на принёсшего новость попрошайку, процедил Браселин, - у этого мира быстро не стало бы обратной стороны вроде тебя.
Голодранец невольно попятился, тем более что рядом с носящим чужие руки бывшим вором стоял мальчишка-кнут, который, судя по рубцам на плечах, знал, как ударить побольнее…
- Твои руки в моей воле, - напомнил Кёрлин бывшему вору. – Озолоти вестника – пусть со своей, обратной, стороны он перейдёт на эту – и у мира не станет другой стороны.
Нахмурился было Атей, но смолчал. Растерянно улыбнулся обласканный нищий и дар речи потерял от благодарности. Через силу заставляя чужие себе, но всё же свои руки слушаться, передал Браселин награду принесшему весть – и нищий стал богат.
- У моего мира больше нет оборотной стороны, - буркнул Атей. – Но даже у монеты сторон больше, чем две.
Этот нищий был последним – ему подобных не осталось. Все имели что-то, что носило имя Кёрлина, все были чем-то обязаны юному властителю, всё здесь было его, и он здесь был всем. И ни одного не было, кто ничего бы не имел – последний, теперь уже – бывший, нищий нынче ходил в золоте, не находя слов, чтобы выразить переполнявшую его благодарность.
От него не ждали слов.
- Веди. Показывай. И помни – если ты соврал, эти руки, - кивок на ухмыляющегося Браселина, - помогут тебе остаться богачом до конца жизни. Очень скорого конца.
Он не соврал – с той стороны утратившей прозрачность, но не крепость, преграды доносился гул, лязг металла и голоса…
- Там люди!
- Мне не нравится этот звон, - заявил Браселин.
- Просто и там кто-то не жалеет монеты на поиск прохода!
- Это не монеты, господин, - сказал раб кнута, сам ставший кнутом. И, взяв из рук хмурого и не противящегося этому Браселина меч, а у опешившего от такой наглости Атея вытащив из-за пояса кинжал, скрестил искристо клинки… Раздался звон. - Это не монеты, господин.
***
- Так не звенят клинки, - что-то отыскивая в суме, сказал оруженосец. – Вот, - подбросил на ладони пару найденных монет. Те зазвенели – как не звенят клинки, но так похоже.
Хмурится Атырь, оглядываясь вокруг. Рядом ходит последний не-воин его мира – теперь уже бывший, - ходит, любуясь, как играет с лучами солнца лезвие дарёного меча в его пока ещё неумелых руках. Теперь, когда не каждый за себя, у него есть шанс научиться владеть обретённым оружием прежде, чем погибнет.
Только обратной стороны нет больше у мира, в котором отныне в каждой руке – оружие.
Но у клинка больше, чем две стороны – и по ту сторону, на зависть сверкающим лезвиям, звенят монеты.
А это уже не топоры и не мечи.
- Так не звенят клинки…
А Хендаль уже учит нового воина, как правильно держать оружие в руках.
А Хартль, забыв обо всём и обо всех, вперил взгляд в непроницаемую преграду, словно надеясь одной волей сломить её сопротивление.
Странно, но с этого дня никто уже не видел Дома по ту сторону. Звон монет – слышали, а Дом и девушка в нём – пропали…
***
- Ты помнишь, откуда был виден Дом? – спрашивает у Браселина Кёрлин, в который раз проходя вдоль бесконечной стеной высящейся на пути преграды.
- Раньше он был виден отовсюду, - разводит не своими руками бывший вор. – Пока вот он, - кивает на бывшего нищего, - не донёс до тебя услышанного звона.
"Теперь у мира одна сторона", - думает Атей, прислушиваясь к звону клинков за гранью. Но он не прав, бывший бог Атей. Теперь у мира только две стороны – с одной звенят монеты, с другой – клинки.
***
- Это раньше у клинка было больше, чем две стороны, - говорит мальчишке оруженосцу бывший бог Атырь, без боязни лаская лезвие своего страшного меча. – Пока был хоть один, не бравший оружия в руки. Теперь же – всё… - вздыхает.
- Теперь – только две? – уточнил мальчишка. – Только две стороны осталось?
С одной звенят клинки, с другой – монеты.
Что ищет днями напролёт и ночами без сна утративший покой Хартль, бродя вдоль глухой преграды?
- Ты помнишь, откуда был виден Дом?
- Отовсюду, - пожимает плечами Хендаль.
***
- Здравствуй, странник, - приветствовала слепого бродягу девушка. – Куда лежит твой путь на этот раз?
- Странник! - усмехнулся тот, устало опускаясь на корточки рядом со своим зверем. – Спроси вот у Гида, как зовут меня обычно люди, он вспомнит много имён: Слеподырь, Пустовзор, Дыроглаз… Редко кто назовёт Странником – и ошибётся. Пути странников и впрямь лежат куда-то, мой же, в отличие от их путей, спешит ускользнуть из-под ног, и единственная дорога, которая зовёт меня – этот поводок в руке.
Гид то ли согласно, то ли просто устало опускает тяжёлую голову на колени незрячему своему спутнику.
- Ты всегда идёшь в одну сторону, но ведь бывал, верно, всюду? Ты не встречал двоих…
Он снова ответит ей "нет", слепо переглядываясь с незрячей Любовью, поселившейся невидимо в этом доме, и пока скрывающей своё истинное имя под именем иным – Ожидание. Кого из двоих ты ждёшь, девушка?
Того, кто вернётся?
Того, кто вернётся первым?
Того, кто вернется к тебе?
Где-то в глубине Дома прошелестели подушечками мягкие кошачьи шаги, а следом – топот зелёных лапок и возбуждённый писк ожившего солнечного зайчика…
Тик-так, - задумчиво молвили Часы.
А Зеркало смотрело в себя, пытаясь найти отражение слепого гостя – но тщетно. Там было много чего, и даже были Купец и Воин, и миры, что так легко бросить к ногам, и что-то ещё, ради чего существуют эти миры.
Но отражения слепого бродяги не было – так, заглядывал молчаливый зверь, волоча за собой натянутый повод, и всё.
- Ты встречал их, странник?
- Не помню, девушка. Но помню другое – ты встретишь их. Скоро.
Воздух полнится звоном – словно тучи полны металла. То ли золотой безжизненный дождь хлынет вскоре, то ли губительный железный град обрушится.
- Почему же мне страшно, странник?
Он пожимает плечами – он не видит причин для страха.
Воздух полнится звоном.
- Я присяду на твоём пороге. Не зови меня в Дом! – вскидывает руку, опережая её приглашение. – В твоём Доме поселилась, наконец, Любовь, и чужим в нём нет места.
- Но кого я люблю?
Он улыбается, подставляя лицо звенящему ветру.
Скоро.
***
- Что это? – спросил Гобл-Мобл, с неподдельным любопытством разглядывая свалившийся с кухонного стола предмет.
- Это? – лениво окатил проницательной зеленью взгляда находку Кот. – Нож.
Сияющее в лучах заглядывающего в Окно солнца лезвие ещё продолжало гудеть и дрожать, вонзившись в доску пола.
"Где у этого Ножа "орёл", а где "решка"?" – задумался Гобл-Мобл, осторожно протягивая пальчик к гудящему по каким-то своим, металлическим причинам, лезвию. Странная находка, непонятно почему, всё время норовила заставить сравнить себя с монетами. Отчего-то казалось, что с помощью этой штуковины тоже можно получить то, что тебе до зарезу нужно…
- Осторожно! – шикнул за спиной Кот, заставив маленького гоблина неосторожно дотронуться до неожиданно болезненно-острого края…
- Ой! – только и смог сказать Гобл-Мобл, глядя, как пальчик набухает алой капелькой поверх вспыхнувшей боли.
- Сказали же тебе – осторожно! – возмущался после встревоженный Кот.
- Но мне это так неосторожно сказали, - робко оправдывался Гобл-Мобл, с интересом изучая наложенную в соответствии с кошачьими советами повязку на пальчике.
А потом он поделился своими соображениями насчёт некоего внутреннего сходства ножа с монетами.
- Интересное наблюдение, коллега! – уважительно глянул на зелёного малыша Кот. – Если тебе что-то нужно, то берёшь нож и… - хвостатый умник выразительно покосился на повязку. – Запомните, а лучше запишите эту мысль, коллега! Мы с вами обязательно обсудим данный животрепещущий вопрос по вашему выздоровлению... Когда снимем с вас повязку, - добавил, встретив непонимающий взгляд.
Возможность обсудить с Котом "животрепещущий вопрос" побуждала Гобл-Мобла снять повязку немедленно, что встретило бурный протест хвостатого, в результате чего вместо снятия имело место наложение новой.
- Но мысль, бесспорно, интересная, - бормотал, укладывая непослушного больного в Коробку с целью обеспечения постельного режима, Кот. – Мы к ней обязательно ещё вернёмся. Позже, разумеется.
Под потолком тревожно попискивал Сплюшка. Из угла внимательно смотрело Зеркало. То и дело беспокоился о самочувствии Кот. Пару раз осторожно приближался Таинственный Скрып…
А пальчик болел.
***
- Подобрал бы ты бороду, братец, - усмехнулся Атырь.
- Прежде ты усы в клубок сплети, - не остался в долгу Атей.
А где же преграда? Та, что держит тех, кто рвётся?
Да на месте она – как и прежде, не пускает. Есть у братьев-богов потайное место в складке меж их мирами-вотчинами – только для них.
- Где твоё богатство, Атей? – вопрошает усач.
- Где твоя доблесть, Атырь? – спрашивает бородач.
Пусто у обоих в руках. Если и сжимают пальцы рукоять меча – чужой то меч. Блестит на ладони монета – так той монеты большая часть, та часть, что самой монеты больше, другому принадлежит. Как ни трать – хоть выкинь! – всё другому прибыль. На кого ни поднимешь оружие – за другого поднимешь, чужую победу одержишь, а сам всё в побеждённых останешься.
- Как же так, братец?
- Отчего так вышло?
Теребят братья усы-бороду, в шевелюрах чешут, мысль, что твою блоху, ловят, да уж больно вёрткая попалась – никак попадаться не желает.
- Что ему от моего мира?
- А моему с моего – что?
Не нужны тем двоим миры, - вспомнили разом оба брата.
- Так зачем?..
К ногам бросить. За любовь отдать. Купить ли, завоевать – прежде мир, как любовь; после – любовь, как мир.
- Как забрали – так и отдадут.
- Так ведь не нам отдадут.
Вспомнили Дом, в который нет пути, братья-боги Атей да Атырь. Преграда выросла на пути в тот Дом – не пронести через неё мир, нет на границе той стража, которого можно купить, нет и которого можно одолеть. Нет стража.
Переглянулись братья-боги.
Да и шагнули одним на двоих шагом из потаённого своего нигде. Пусты их руки, сердца пусты, на месте душ – та же пустота.
Не удержит пустоту преграда.
***
- Зачем мне этот мир? – огляделся с тоской Хартль – и в сердцах отбросил иззубренный о нерушимую преграду меч.
- Держи себя в руках, - посоветовал Хендаль, поднимая брошенное господином оружие. – Ведь был же этот мир тебе зачем-то нужен, - бросил, любуясь потрёпанным схваткой с неодолимым препятствием, но всё равно прекрасным мечом.
- Не мне, - как в бреду горячечном, шепчет, вспоминая о самом важном, юный господин мира. – К Её ногам чтобы бросить! Для Неё! За Неё!
- За Неё! – проносится над утомлённым бессмысленной борьбой воинским лагерем. Что ж? Тоже призыв. Поднимая для удара меч, и не такое кричали, - вспоминают старые рубаки, оправляя снаряжение. А молодые уже подхватывают бездумно: - За Неё! За Неё!
Но не поддается, не уступает преграда.
***
- За Неё! – проносится над притихшим утомлённо торжищем. И пожимают плечами купцы – и не за такое приходилось платить. Кто постарше, помнят времена, когда за глоток воды платили звонкой монетой, а когда и за слово неосторожное да крамольное: заплатил – и говори смело. Или наоборот: сказал – заплати! Платили за всё. За Неё, говорите? Заплатим и за Неё!
Горы золота и товаров растут у невиданной стены – но видно мала цена – не поддаётся, не уступает преграда.
***
Переплавлю клинки на трубы,
Монеты – на струны,
Выну строчку из ножен,
Мелодию – из кошелька.
Мне покажутся хором
Торгов и сражений шумы.
Брошусь в сделку и в схватку
С одной лишь песней в руках.
Устою на ногах,
Не заметив ни ран, ни убытков,
Допою до конца,
Раз уж посмел начать,
Нанижу на мелодию стих,
Словно бусы на нитку,
Как товар - на монету,
Как сердце – на жало меча.
***
- Это они! – услышал отдыхающий слепой у себя за спиной. Там, позади него, распахнулась дверь, лёгкие шаги пересекли порог – и замерли-смолкли-остановились настороженно.
- Не они, - понимающе вздохнул слепой, поднимаясь навстречу нежданным гостям. Заставив шевельнуться ремешок повода, ступил вперёд четвероногий поводырь. – Что вам надо здесь, иномирцы?
Усмехнулись, переглянувшись, братья-боги Атей и Атырь, заметив пустоту в глазницах заступившего им дорогу стража. Разве что зверь его опасен, так ведь не только монета – деньги, не только клинок – оружие. Вынул один из братьев мяса кус из заплечной сумы, взвесил второй поднятый с земли камень, приладил в петельку пращи…
Что-то кричала испуганно девушка за его спиной, когда слепой, знаком удержав своего поводыря на месте, шагнул ещё на шаг ближе к принесшим недоброе пришельцам.
Увидеть не дано – дано придумать.
Оба молоды, оба сильны, за каждым – мир. В руках одного – меч, не знающий поражений и пощады, у другого – богатства без счёта.
- Уйди с дороги, Слеподырь!
- По-хорошему пропусти, Пустоглаз!
Не уходит. Не пускает. Да что он там себе возомнил, что придумал?
Не себе – вам! Каждому – сполна. Мир, где всё – бой, одному. Другому – мир, где всё – торг.
Мало?
Того, кто будет чужим подвластному миру - каждому из двоих.
Довольно ли? Довольны ли?
Мало! – свистит поднятый для удара меч.
Мало! – звенит брошенная для торга монета.
А чужаки уже прибирают миры к рукам – и мало меча тем рукам, и золота не хватит, чтобы наполнить те ладони…
Увидеть не дано – дано придумать.
***
- Зачем тебе за эту преграду? – недоумевает Хендаль, играя мечом. – Здесь ты властелин. Ты - сильнейший из сильных, достойнейший из достойных. Чего тебе не хватает, когда целый мир в твоих руках? – спрашивает, возвращая оружие господину.
- Не целый, - вздыхает Хартль, прижимаясь лбом к холоду неприступной преграды. – Надвое поделённый.
***
- Что влечёт тебя на ту сторону? – кривит губы Браселин, запуская ладонь в ларь с золотом. – Здесь ты владыка, которого нет богаче, которого нет славнее. Мир в твоих руках, - бросает Кёрлину одну из монет
- Это – не мир, - ловя на лету сверкающий кругляш со своим профилем на аверсе, вздыхает юноша. – Лишь часть. Другая – там, - бросает золотым в непреодолимую по-прежнему преграду.
***
Мало? – спрашивают слепые глаза растерянных бородача с усачом. И скалится насмешливо и зло чудной зверь незрячего бродяги, уворачиваясь от пущенного камня, не принимая брошенной ему сочной подачки. Вот-вот бросится…
Увидеть не дано – дано придумать.
Не рвёт Поводырь злых пришельцев – обежал кругом, стянул их друг к другу петлей повода, сдавил, сжал – стали два одним, слились на одном лице нелепые прежде одни без другой усы и борода, вдвое гуще стала шевелюра, массивнее тело…
Такого не дано увидеть никому – но кто запретит придумать, что обладатель острых когтей и клыков не рвёт в клочья, а наоборот – за оборотом оборот всё плотнее и крепче связывает части в единое целое?
***
- Мир, говоришь, в моих руках, Браселин? – вдруг отвернувшись от преграды, с улыбкой неожиданной спросил Кёрлин. – Бог с ним, с миром – я отдам его за право быть с Ней!
И, смеясь, поднимает руки – пустотой ладоней к преграде. И преграда растает – теперь непременно растает…
- Зря, - пожимает плечами Браселин, подбирая брошенный недавним господином своим золотой. – Ведь зря, Кнут?
Мальчишка с кнутом молчит, глядя в сторону преграды, на фоне которой тает, растворяется силуэт отказавшегося от мира Кёрлина.
- Зря, - наконец соглашается с Браселином серьёзный малец. – Как он сказал? Бог с ним, с миром?
Бывший вор, прибирая в ларь рассыпанные монеты, задумчиво чешет гладкий подбородок.
- Как думаешь, пацан, мне к лицу будет борода?
- Всё в твоих руках, - ответил бывший раб.
- Бог с тобой, - дружески хлопнул парня по плечу Браселин. – И он услышал твои слова.
***
- Говоришь, мир в моих руках, Хендаль? – улыбнувшись, как улыбаются в последний раз, спросил Хартль товарища. – Так бог с ним, с миром – отдаю за право быть с Ней!
И ладони раскинутых рук пусты и чисты – и преграда должна его пропустить – теперь должна пропустить…
- Поднеси-ка мне зеркало, - обратился к мальчишке-оруженосцу Хендаль, прилаживая под носом две кисточки, до того украшавшие рукоять меча. – Как, подойдут мне усы?
- Всё в твоих руках, - ответил малец. – Вот так сдвинь – и самое то!
- Бог с тобой! – похвалил Хендаль, отмечая, что и впрямь – самое то. – Тебя он всегда теперь услышит первого.
***
Как шагал в пустоту, так и вышел из неё, её же неся в раскрытых ладонях.
Ни оружия, ни денег – всё оставил, всё отдал…
- Здравствуйте, - робко приветствует тебя Она, как и прежде, на Вы. – Вы так сильно изменились…
У ног Её трётся Кот. Уж он-то знает – в этом Доме поселилась любовь.
А мир? Вот же он – лежит у Её ног! Ты сам принёс его сюда – не торг, не бой – любовь.
Любовью полны глаза
И пространство раскинутых рук,
И слова, что хочешь сказать,
И всё, что в тебе и вокруг…
***
Увидеть не дано.
- Это ты здорово придумал, Гид, - усмехается слепой, покидая переполненный счастьем Дом. – С поводом-то… Зачем рвать на части части? Их связать надо.
Зверь фыркает – то ли смеётся так, то ли просто что-то в нос попало.
Следом за ними бредёт здоровяк с нечёсаной густой бородой и вислой путаницей усов. В одной руке у него две монеты, в другой – нож. Но это не страшно. Где-то даже смешно.
И зверь фыркает снова.
***
Когда никто не видит, Гобл-Мобл выбирается осторожно из своей Коробки, и, подхватывая плюхающегося из Часов Сплюшку, идёт в Кухню. Обычно они с Котом обсуждают очень важные вещи, а Сплюшка, тихонько попискивая, поддерживает спорщиков.
Но иногда они и просто молчат, и, забравшись на подоконник, смотрят за Окно. Или из него. Или – в. Как сейчас.
- Интересно, что будет, если пройти сквозь Зеркало? - спросил вдруг Гобл-Мобл, наблюдая, как в стекле Окна шевелится его бледно-прозрачный двойник.
- Разобьётся, - равнодушно ответил Кот.
- А если сделать так, чтобы не разбилось?
- Тогда разобьёшься ты.
- А если, чтобы и я не разбился?
- Не бывает, - дёрнул хвостом Кот и надолго замолчал. Потом неожиданно соскочил с подоконника и прошёл в комнату. Остановился перед Зеркалом – а после шагнул навстречу шагающему навстречу отражению…
"Интересно, с какой стороны теперь какой из меня?" – подумал он, обнаружив, что стоит уже спиной к внимательно изучающему его Зеркалу.
Из Кухни вышел Гобл-Мобл, подкидывая над собой радостно свистящего Сплюшку. По ту сторону Зеркала было то же самое. Хотя, если присмотреться…
С одной стороны Зеркала под Диван закатилась монетка. А с другой – там явно лежит ножик…
С диким мявом Кот кинулся под Диван…
- Показалось, - буркнул он секундой позже, выбираясь обратно. – Просто осколок старого зеркала, - пояснил хвостатый испытатель безмерно удивлённоиу гоблину, вытаскивая за собой поблескивающую добычу.
В осколке отражалось Зеркало. А в Зеркале – осколок. А в осколке в Зеркале… А в Зеркале в осколке…
***
- Куда дальше, Гид?
Нет ответа. Есть лишь повод, натянутый как струна.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге