Взгляд в окно

I

Я стану безжалостно нежным,

Беспомощно жестоким,

Оставлю надежду с одеждой

На этом пороге.

Снимаю и кожу, и душу –

Шагаю наружу…

***

- Как зовут твою собаку, бродяга?

Нарочитая грубость – или грубоватая рачительность? Что тебе от имени Поводыря, вопрошающий? Его зовут по-разному – как и меня. И, как и меня, часто не зовут вовсе. Я – не зову. Он и так со мной всегда. Я его – называю:

- Гид.

- Странная кличка.

- Это не кличка, почтенный. Это – имя.

Удивление, заметное и невооруженным взглядом. Впрочем, мой взгляд абсолютно безоружен, ибо я – совершенно слеп.

- А как зовут тебя?

Всё-таки сначала он поинтересовался именем Поводыря…

- А куда ты хочешь меня позвать? – спрашиваю осторожно, чувствуя, как нервно дрожит поводок, связующий меня и Гида.

Навязчивый собеседник смеётся.

- Не позвать, бродяга! Послать!..

Гид заставляет весельчака подавиться глупым и злым смехом. Уж не знаю, как это сделал мой верный Поводырь – но насмешка захлёбывается в липком бульканье, и путь снова свободен.

- Что ты с ним сделал, Гид?

Он не ответит, и я не узнаю.

Наверное, так будет лучше.

***

На крышку Коробки кто-то весьма ощутимо сел. Настолько ощутимо, что с уверенностью можно было предположить – это не Сплюшка.

"Однако и шуточки у Кота", - возмущённо подумал Гобл-Мобл, но вслух ничего не сказал, сознательно делая вид, что он давно уже не здесь, под прогнувшейся картонной крышкой, а где-нибудь ещё, не под ней…

Ощутимая тяжесть взгромоздившегося на Коробку шутника не спешила убираться и удаляться.

"А вдруг это – не Кот?" – предположил Гобл-Мобл, враз покрывшись холодным потом, с успехом заменившим ему бодрящий душ. Очень захотелось крикнуть: "Эй!" – и забарабанить по крышке изнутри… И очень же этого делать не хотелось – а вдруг это и впрямь не Кот? А вдруг этот самый Некот очень любит маленьких зелёных гоблинов – так же, как некоторые любят варенье?

"Но я-то варенье не люблю", - обречённо подумал Гобл-Мобл, из самых последних сил притворяясь, что его нет…

- Да ладно, милейший! Хорош притворяться! – раздался пронзительно-возмущённый мяв Кота. Причем, раздался откуда-то со стороны – не с крышки Коробки… "А кто же там наверху?" – запаниковал Гобл-Мобл, слыша дробное постукивание кошачьих коготков поблизости, но отнюдь не сверху крышки, по-прежнему придавленной кем-то.

Таинственный Кто-то после судорожных толчков, отодвинувших крышку Коробки из-под обуви на достаточное для крохотного гоблина и прекращения паники расстояние, оказался при последующем спокойном и детальном рассмотрении подушкой.

"И ни капельки не страшно", - утирая со лба капельки холодного пота, подумал Гобл-Мобл под насмешливым взглядом Кота, волоча подушку к Дивану. Он даже показал Коту язык, но не стал показывать слишком явно – то есть показал его, не поворачиваясь к хвостатому шутнику. А то мало ли, что тот ещё придумает…

- Доброе утро! – буркнул Гобл-Мобл, кивая Зеркалу, которое, явно насмехаясь, показывало какое-то маленькое и совершенно зелёное от ужасного страха существо с жутко перепуганным выражением лица на мордочке.

"Неужели это я?" – вздрогнул Гобл-Мобл. И было от чего – потому что это действительно был он.

***

Волны, построившись в затылок друг другу, образовав концентрически расходящийся до самого горизонта строй, с равнодушным упорством штурмовали реденькую цепь держащих оборону неровных утёсов.

- Бьём! – набегал очередной ряд-круг бесконечного построения, разлетаясь пенными брызгами ударов, уступая место идущим следом. – Лбом! Про-бьём! Про-лом!..

Синие от бесконечного стука о скалы лбы упрямых волн трещали, истекая, словно кровью, белёсыми хлопьями пены.

- Бьём! Лбом! Лбом! Бьём! Про-бьём! Про-лом!

Утёсы в таком же равнодушном и гордом молчании встречали атаки синего воинства. Утёсам было глубоко безразлично, что там за их твёрдыми спинами – может, та же вода, только спокойная и тихая, не спешащая покинуть стены своей каменной тюрьмы. Или – земля. Или – чем не шутит Создание? – огонь… Если внутри вода или огонь – понятно упрямство голубых армад, стремящихся либо спасти родных, либо уничтожить злейшего врага. Но если там не вода и не пламя? Тогда не понятно – но и тогда безмолвным утёсам безразличен итог этого давнего сражения. Будь, что будет, а мы будем, как были, или не будем больше…

Или – не будем…

Рушится вниз, вздымая к пустоте неба фонтан пенных брызг, огромный камень, увлекая нескольких меньших собратьев, скрывается из виду, разом поглощённый набежавшими волнами-воинами-врагами-победителями…

Но стена скал всё так же неприступна. Нет борьбы без потерь. Битва не кончилась – всё продолжается.

***

- Что они делают?

- Кто?

- Волны, отец.

- Они сражаются.

Мальчик, застывший на самой вершине самой высокой из береговых скал, улыбается лукаво, что не ускользает от внимания мужчины, стоящего рядом с ним – настолько, чтобы не мешать ребенку чувствовать себя свободным, но и не дать ему упасть, успеть удержать, если что.

- Чему ты улыбаешься? – старший невольно улыбается и сам.

- Когда я спрашивал об этом маму, она ответила, что волны любят берег.

Отец смущённо чешет в затылке.

- Рано она стала говорить тебе такие вещи, сынок.

- Но ведь когда она приходит – вы с ней сражаетесь или любите?

Старший и вовсе краснеет на зависть закату, растекшемуся на полгоризонта.

- Когда-то мы и сражались тоже, сынок.

- С кем?

- Друг с другом, - каменеет мужчина и сам становится словно одним из упрямых утёсов в кольце каменных стен.

- Зачем?

- А зачем о берег бьются волны?

Никто не ответит. И, утопив горизонт в крови, закат, отгорев, скроет от глаз продолжение нескончаемой битвы.

- Ничего не видно, - чуть испуганно произносит ребёнок.

- А ты слушай, - советует взрослый.

- Бьём! – гремят о скалы волны. – Лбом! Лбом! Бьём! Про-бьём! Про-лом!

Они – сражаются. Если бы они умели любить…

Мужчина вздыхает, слыша, как чуть в стороне рушится в воду очередной валун. Точит вода камень – точит и днем, и ночью. Что же вода хочет? Вряд ли сама знает… Но – точит вода камень.

***

- Мама, кто я?

- Капля в море.

- Отчего же только капля? Я умею быть волною, тихой, мрачной глубиною, лёгкой пеной над водою, тишью заводи, прибоем и вселенскою бедою… Полно, мама! Хватит плакать – если хочешь, буду каплей…

Смех искрится в лунном свете, звонкий голос тихо льётся у прибрежной острой кромки – хрупкий, ломкий, беспокойный.

Чей ты, голос? Не спеша, отходят волны, чтобы ринуться обратно с новой силою на камни – ранясь, раня…

- Кто я, мама?

- Капля в море…

И лучится смехом капля, и взбирается на скалы, чтобы с высоты утёса броситься в прибоя волны…

- Полно, хватит плакать, мама! Скажешь – буду только каплей. Только…

Серебрятся сияющие чешуйки рыбьего хвоста, разбивающего неспокойную водную поверхность в тысячи осколков-брызг…

- Морки веселятся, - перешёптываются знающие люди, укрытые от синей бескрайности моря стеною неуступчивых скал. – К беде…

Морки. Не русалки, не водяницы, не нимфы, не ундины – морки. От страшного слова "мор" до страшного слова "морг" – рукою подать. Мор – зараза хворобная, приносимая раз за разом безжалостным морем. Морг – пещеры ледяные в толщах гор, куда некоторые рода скрывают от неба и моря, от птицы и зверя, да и от человека непочтительного тела ушедших…

- Увидишь издали морку – беги без оглядки, - учат знающие люди малых детей.

- А как узнаю – морка ли она? – спрашивают юнцы.

- А ты моргай часто-часто – морка сама из волны прыгнет, ты хвост-то рыбий за телом человечьим и увидишь.

И бегут – без оглядки. А кто не убежал…

От страшного слова "мор" до страшного слова "морг"…

- Проморгали сынка-то родного! – причитают в домах не сумевшие научить своего сорванца, в какую сторону надо бежать, завидев издали рыбохвостую. Некоторые ведь и навстречу кидаются, сломя голову…

… До страшного слова "морг"…

***

- Зачем мы убиваем их, мама? – журчит ручейком недоумённый голосок. Где-то рядом с журчащим потоком, нарушающим равномерный бег волн, в прозрачной глубине застыл неподвижно человек. Лицо его бледнее пены на воде, а тело тяжело болтается, не умея решить, где ему место – на дне ли, на поверхности… Человек мёртв. И удивлённому ручейку-голоску и странно, и жутко: - Зачем?

- Мы не убиваем их, малышка. Мы – любим.

- Но ведь они умирают! – сияя в лунном свете серебром чешуек изящного рыбьего хвоста, возносится над водой в ореоле брызг и капель – девчонка? Но – хвост… - Ведь умирают? – тонкий любопытный пальчик не решается коснуться бледности лица утопленника.

- Значит, просто не умеют любить, - скользит рядом с девочкой-рыбой хищная тень, не спеша показаться над водой. И тело мертвеца, словно разрешив свой мучительный выбор меж верхом и низом, вдруг резко ухает в глубину, следом за хищной тенью.

- Как просто, - шепчет девичий голосок внимательно склонившейся к воде луне. – Не умеют любить – гибнут… А может?.. Нет, не может быть!

И сверкнув серебром чешуи, юная морка спешит кануть в синюю бездну, в которой обитают хищные тени и бледные утопленники.

Но она всё же подумала об этом – если гибнут те, кого мы любим (это "мы" так легко и привычно рождается в голове, хотя сама девочка ещё не любила никогда…), то, быть может, не они не умеют любить?

Мы?..

И это "мы" оказалось таким тяжёлым и пугающим, что захотелось укрыться от него на дне самой глубокой впадины.

Мы – не умеем любить? Страшно. Они – так понятнее и легче. Они не умеют – и пусть себе гибнут…

"А вдруг я полюблю?" – обжигает холодным течением предчувствие.

"А вдруг – не научусь?"

***

Вовсе не страшно, когда за Окном идёт дождь – что в этом такого? Пусть себе идёт – за Окном…

Но когда кран в Кухне напускает дождя и не спешит успокоиться… Когда возмущенный до глубины души и мокрый до нитки (до шерстинки!) Кот раздражённо шипит уже который час подряд, что "это безобразие! Я буду жаловаться!"…

Согласитесь, неприятно.

Сплюшка согласился и поспешил укрыться в своих Часах. Гобл-Моблу было сложнее с этим – в Коробке из-под обуви не очень-то укроешься от кошачьего нудного шипа и журчания воды в Кухне. А ведь скоро обед…

- Может, кого-нибудь позвать?

Кот только фыркнул. И был прав, конечно. Но – скоро обед…

- А как мы доберёмся до холодильника? – полон нехороших предчувствий, вопросил маленький гоблин.

- Пошлём самого зелёного! – громогласно объявил Кот, надежно пряча ото всех изумруды глаз.

- А может?.. - попробовал возразить маленький, а потому самый зелёный гоблин.

- Может, - уверенно сказал Кот. – Я в него верю – в своего зелёного друга! – не менее уверенно продолжил хвостатый, легонько подталкивая Гобл-Мобла в сторону Кухни. – Он всё может! Ты, то есть…

Делать было нечего – скоро обед.

***

- Ты с ума сошёл, рыбак? – спрашивали старожилы и прочие, кто себя мудрецами мнил.

А он не хотел отвечать – собирал снасти, да рядом со снастями ловчими клал в лодку сласти-сладости. С какой бы, спрашивается, радости? Ясно, с ума сошёл – в такую-то погоду - волны до неба, небо до самого дна, – в море себя гнать. Сладости вкушать…

- Не иначе, морки голову заморочили, - обречённо качали сединами старики, а те, кто не по годам себя умными считали, считали безумцу рёбра, мяли бока, лодку отнимали, под замок кидали дурака.

Без толку – рвётся на волю, в море кидается и по рукам-ногам связанный, да всё молча, словно в рот воды набрал.

- Отпустите, - бросил староста, вздохнув тяжко – не был ему неродным морками замороченный рыбак. Но уж лучше отпустить, чем так…

Отпустили.

Уплыл.

Волны – до неба, небо – до дна морского; где вода, где воздух – не разобрать, заблудиться только, не по ту сторону смытого, затёртого горизонта-небокрая оказавшись…

- Что с ним будет? – спросил мальчишка, с непритворной да неприкрытой завистью глядя вслед упрямому парусу, скользящему то ли в море, то ли уже в небе.

Мужчина, которого все звали оберегом, и только этот паренёк – отцом, молчал, сам не с такой же чуть ли, а то и с большей завистью любуясь теряющимся средь пенных валов парусом. Что ты там видишь, оберег-хранитель? Не своего ли паруса белое крыло вспоминаешь да гостинцы-сладости, рядом с сетями в ларце резном спрятанные…

- Что с ним будет? – повторяет вопрос мальчишка, а, подняв на отца мореглазый взгляд, спрашивает: - Что с тобой?

Вздыхает оберег, кланяется морю, в этом поклоне становясь похож чем-то на бросающуюся грудью на утёс бережной могучую волну. Та же сила проскользнула в чуть качнувшемся теле – волна, девятый страшный вал…

Мелькнуло – и минуло. Уходит прочь от ломкой кромки берега человек, пряча зависть к одержимости одинокого паруса в пенном хаосе моря в стылой, ледяной твёрдости взгляда.

- Почему он поплыл туда, отец?

- Любви хочет…

- Но он вернётся?

Дрогнули широкие плечи оберега. Вернётся?..

- Где вы были так долго? – беспокоится жена и мать их, когда оба мужчины переступают порог.

- Морем любовались, - ответит старший.

- Рыбак один ушёл, - обронит младший.

Женщина улыбнётся – как мать, и спрячет вздох да взгляд ревнивые – как жена.

К кому ревнуешь, красавица?

К морю буйному, к нежности неистовой, до неба вздымающейся, заслоняющей собою солнце и звёзды?

- Идите к столу, милые, - прогнав ненужные чувства, позовёт женщина. – Обедать пора.

Что ты прячешь в тяжёлом кулаке, оберег, протягивая жене руку? Раскрывается кулак-ларец, а на ладони – неужто, жемчужина? Впрямь. И когда успел, и где достал, если море с утра как с ума сошло, так не взялось за ум по сей час? Да и ты, оберег, ужели рассудка лишился – за жемчужную горошину с сердитой стихией спорить на рассвете, когда никто не видит, не знает, спасти не поспеет? Да и увидел бы кто – не сумел бы помочь…

Искрится жемчужина, разбрасывая лучики на ладони. Искрятся две другие жемчужины – глаза женщины, горя гордостью. Лишь страх мимолётный мелькнул за ресницами трепетными – а если бы?..

- Не бойся за меня…

- Мама, - устав любоваться, как целуются-милуются взрослые, нарушает тишину мальчишка. – А вот папа говорит, что волны – сражаются.

- Они любят, малыш, - улыбается жемчужноглазая, взора от мужа отвести не умея, боясь не успеть налюбоваться, наглядеться…

Скоро море успокоится – она снова уйдёт. А после, с новой бурей, с новым штормом – вернётся. И мужчина-оберег, отыскав в рассветном безумии новорождённого шторма, принесёт ей очередную жемчужину…

Потом. Море успокоится скоро – но не сегодня и не этой ночью… Пусть волны сражаются с берегом.

- Они любят, малыш.

***

- Здравствуй, путник, - улыбается бродяге голос. Не бывает? Но почему же – если не видеть лиц, лишь в голосах поймаешь сияющие улыбкой звуки.

Бродяга не видел – но слышал. И голос ему улыбался, и четвероногий спутник ничем не выказывал признаков тревоги, не предупреждал о грозящей опасности.

- Здравствуй и ты, женщина, - ответил человек улыбкой на улыбку. – Похоже, ты понравилась Гиду – он редко на кого из людей реагирует так спокойно.

- А может я не человек? – смеётся женщина, ударяя по воде серебристым хвостом.

Волны, расходясь кругами, заставляют покачнуться слепого бродягу, взмахнуть руками, одна из которых пытается ухватиться за небо, другая же крепче сжимает конец узкого ремешка, протянувшегося дрожащим нервом от человека к его бессловесному поводырю. Зверь недовольно косится на смеющуюся хвосторыбую хохотунью, даже скалится беззвучно, впрочем, и беззлобно.

Небо не далось в узкую пятерню, но поводок как-то умудрился удержать от нелепого падения.

Смех. Плеск.

- А может, и ты не человек? – раздается у самых ног голос хохотушки, чтобы тут же пропасть в шелесте набежавшей волны.

- Может, и я, - неопределённо пожимая худыми плечами, в пустоту, замершую меж морем и небом, роняет человек. – Может, и он, - кивает в сторону оглянувшегося поводыря своего.

Слова, сверкнув на солнце серебряными боками, камнями неподъёмными плюхнулись в синеватую гладь то ли воды, то ли опрокинутого неба – трудно разобрать, когда синь с синью смешаны воедино там, где положено быть горизонту, но нет его – только синь, одинаковая сверху донизу и наоборот.

Смешливая обитательница бескрайней синевы больше не появлялась – лишь изредка мелькала под ногами путника в прозрачной синей бездне быстрая тень. Но он не видел.

- Куда ты ведёшь меня, Гид?

Зверь не ответил, провожая взглядом очередное движение тени в глубине. Интересно, как там – в толще водонеба под подушечками обманчиво мягких лап? Вспарывают на миг поверхность моря лезвия страшных когтей… Вода струится меж мохнатых пальцев.

Вода.

- Куда ты ведёшь меня, Гид?

Повод натянут, дрожит возбуждённым нервом – и нет грани между синью и синью, и мрачные тени скользят и снизу, и сверху…

II

- Почему ты уходишь? – спросил оберег жену, боясь, не желая отпускать, кажется, светящуюся в темноте ладонь.

- Ты же знаешь, я не могу иначе, - виновато улыбается она, высвобождая руку. – Пока волны любят берег…

- Они бьются о скалы, - хмурится муж. – Это – битва…

- Ты ведь тоже бьёшься о меня, - вспыхивает мимолетная улыбка. – Это – любовь…

- Тогда почему ты уходишь, если – любовь?

- Так надо, милый…

Ускользает водою меж пальцев обжигающая холодом маленькая бледная ладошка… Неторопливые шаги звучат за хлопнувшей дверью оберегова дома – журчание бегущей речки… Не "прости и жди" застыло в звёздном мраке над утёсом – плеск и блеск взлетевших к небу брызг…

И бурное только что море успокаивается – будто ждало этого единственного всплеска. Вмиг – словно не было шторма, не было бури, не было ветра, не было штурмующих утёсы гранитные водяных до неба гор…

Пока волны любят берег…

А потом – она уходит.

И спокойствие в стихии поселяется на время.

О чём же ты вздыхаешь, оберег? Ведь твоя забота – беречь этот берег, эти скалы, этих людей, что живут под неверной защитой цепи упорных утёсов…

Вздыхает. Утирает ладонью солёные брызги невесть как дотянувшегося до лица моря.

Она здесь – пока волны любят берег.

Волны бьются о скалы – пока она здесь.

Ты готов заплатить такую цену за любовь, оберег?

Где-то совсем недалеко со стоном рушится в воду подмытый камень из год за годом поддающейся стены.

На сколько дней её и твоей любви хватит прочности камня, оберег?

- На мою жизнь… - цедит сквозь зубы, но сплёвывает и зло, до скрежета сжимает челюсти, заставляя всколыхнуться желваками широкие скулы. Не за одну жизнь ты в ответе, оберег.

- Папа… - в унисон со скрипом открывающейся двери звучит мальчишеский голос. – Мама ушла?

Море спокойно и мирно – где там бой? Любовь, тишь и благодать… Хотя, какая ж это любовь? Втихую, молчком…

- Она вернётся, сынок. И волны будут любить берег… До самой смерти…

Там, за зубцами береговых скал – синь без конца и края. Море? Небо?

Тишь и благодать.

Без любви.

***

Остриями копий ощетинился берег. Хищно изогнутые брови мощных луков словно бросали морю с безрассудной лихостью: "Ну? Что, синее?" – и готовы были вот-вот сорваться с уст сжимающих копья и луки людей ещё более острые слова-стрелы – до боли острые…

- Зачем, отец?

Не взгляд под хмурыми бровями – сияющие клинки двух мечей устрашающе выглядывают из глазниц.

Почему же ты не отвечаешь сыну, князь? Почему гонишь прочь взмахом руки? Почему в его взгляде вспыхивает пламя, на котором невидимый кузнец изготовит два меча, способные скреститься на равных с лезвиями твоего взгляда?

- Море должно быть спокойно, сын! Людям нужно, чтобы…

- Морки! – оборвал кипящую гневом речь князя возглас одного из копейщиков.

Морки. И – огромная волна любви несётся на изъеденный годами и прибоем низкий берег, всей защиты которому осталось нынче – щепки копий да булавки стрел на тетивах луков в руках столпившихся на обречённой на любовь суше мужчин.

- Огонь! – голос князя твёрд, как камень.

Вспыхивают звёздочками чадными наконечники длинных стрел и метательных копий. Вскидываются к небу чёрными столбами дыма прежде надёжно укрытые от посторонних взглядов чаны со смолой и нефтью, готовые опрокинуться в грозящую гибелью пенную синь…

Огонь и вода – вот выплеснулась пылающей плёнкой в зыбкое спокойствие прибрежной глади моря горючая жидкость, вот плёнка растеклась безобразной кляксой…

- Они не остановятся… - в ужасе прошептал кто-то из копьеносцев, судорожно сжимая кулаки на дрожащем древке беспомощного своего оружия, встречая стынущим взглядом поднявшуюся до облаков синюю стену… Или это небо в былых барашках обрушилось вниз, давя меж синью и синью истерзанную временем монету острова?

- Зачем, отец? – спросил в последний раз у князя сын, бросаясь сломя голову в неумолимо приближающуюся голубую смерть, успевая перескочить частокол копий в руках замерших на берегу воинов, рыбаков, крестьян… Волна швырнула его обратно – спиной на железные, жадные, безжалостные и жалкие жала…

- Жаль… - вздохнуло море, слизывая, стирая пятно острова со своей бесконечной глади.

О чём ты жалеешь, измазанная чадящей нефтью стихия?

- Я так любила тебя, князь…

Тело в тяжёлых доспехах зависло в толще воды, словно не зная, куда ему плыть – вверх? вниз?

Хищная тень скользнула совсем рядом – бездыханное тело дёрнулось – и кануло в синюю бездну.

- Зачем мы губим их, мама?

- Мы любим их, девочка.

- Но ведь они умирают…

- Значит, не умеют любить.

***

- Слыхал я, что где-то люди строят искусственные горы. Вот нам бы…

- Они строят их из настоящих гор, ярл. Ты готов рискнуть остаться без естественной преграды меж нами и морем?

Волны до блеска выцеловывали равнодушие скалы. До шрамов и трещин заласкивали…

Ярл – могучий воин, ни в чём не уступающий оберегу, а в плечах, пожалуй, и пошире своего собеседника, - задумчиво пнул маленький камушек в сторону отвесного обрыва. Шум моря заглушил, проглотил одинокий и беспомощный всплеск – а сколько нужно камней, чтобы бесконечная синь уступила их нагромождению хотя бы малую пядь своих просторов?

- Мы можем использовать не наши скалы, оберег, - блеснули хищными рыбами в сетях морщин узкие глаза ярла.

- Тогда легче просто выбрать остров побольше – и перебраться, - пожал плечами оберег, не скрывая, впрочем, тревоги, вызванной словами владыки этого, родного обоим острова. – Только который найдёшь лучше нашего? Сколько клочков суши уже слизнуло бесследно отражение неба? Князь последнего был тебе, кажется, родней?

Ярл сплюнул сердито и досадливо – туда же, куда пинком недавно отправил камень. Синь приняла и плевок с прежним равнодушием.

- Город-плот… - ещё через минуту раздумий вымолвил ярл. – Или – город-корабль!

- Ты бы ещё летающие острова вспомнил, - хмыкнул оберег. Владыка не обиделся на насмешку – привык. Ко всему можно привыкнуть. Но всё же…

- Почему спокойно море? – спросил ярл, разглядывая чуть сбоку оберега, в глазах которого продолжением моря и неба плескалась бездонная синь. И задал новый вопрос: – Почему шторм, поглотивший остров моего брата-князя не добрался до нас? Почему рыбаки уже неделю не встречают морок?..

- Не любят, - буркнул оберег, вглядываясь в неразличимую иным глазом нить, делящую синь на небо и море. Неприметная простому, пусть и зоркому оку точка скользнула на этой нити. Приближается? Движется вдоль небокрая? Да и кто это?

- Не любят, говоришь? – вздохнул ярл, тоже вглядываясь в полоску горизонта. Что-то попало в глаз – или там и впрямь какая-то точка? Корабль? Зверь какой из синей бездны или рыба? Морки?

Не разглядеть – далеко. Да и какое дело сильномогучему ярлу до точки на ниточке? Море спокойно – и ладно.

А раз море спокойно – к чему ярлу оберег?

Лёгкий толчок – и синь приняла тело, ответив едва различимым всплеском. Как принимала и камень, и плевок – равнодушно…

Или – радушно приняла? Ответила ведь, кругами разошлась…

- Ни к чему моему острову такая любовь, оберег, - молвил ярл, утирая лезвие меча – не рукой же было толкать в пропасть того, кто ничем тебе не уступит? – Обойдёмся мы без такой любви – одна морока с ней…

Равнодушное море оставалось спокойно – а что ему оставалось?

***

Воды не стало – как-то вдруг и сразу. Ни в Кухне не стало, ни в Ванной, ни в Туалете – как и не было.

Кот, умываясь лапой, молчал по этому гнусному поводу – да и что тут скажешь? Был потоп, будет сушь, после всё станет, как положено, и будет - как должно.

Исподтишка наблюдая за хвостатым, Гобл-Мобл тоже попробовал умыться лапкой. Но, то ли лапки у него были не особенно для этого приспособлены, то ли сам он был не особенно приспособлен к умыванию ими – ничего у него не получалось.

"Хорошо Сплюшке, - с завистью подумал маленький гоблин. – Ему-то мыться совершенно незачем – упал с высоты, пыль из себя выбил… Может, и мне попробовать?"

Выбивать из себя пыль очень не хотелось. Хотелось помыться. Не было возможности. Было грустно.

Гораздо чаще и совершенно с неожиданных сторон проявлял себя Таинственный Скрып, нередко проявлявший себя не один, а на пару с не менее Странным, чем сам он был Таинственным, Стуком, Удивительным Визгом и прочими всякими Непонятным Звуками… Впрочем, на глаза обитателям Дома никто из них не показывался, и даже в Зеркале не забывал случайного отражения.

- Кот, - осторожно и издалека – шагов с десяти – начал Гобл-Мобл, ближе подойти стесняясь. – Вот ты моешься лапой…

- Да что ты? – искренне удивился Кот и даже ненадолго прекратил обозначенное действие, вскоре, впрочем, возобновив его. – Кто бы мог подумать…

- А воду дадут? – поставил маленький гоблин вопрос ребром. Или чем он его там поставил, этот вопрос.

- Ну ты даёшь! – восхитился его отчаянной смелостью Кот. – А зачем?

- Ну… - задумался над достойным ответом Гобл-Мобл. – Чтобы быть чистым!

- Чтобы быть чистым, - менторским тоном заявил Кот, следя краем изумрудного глаза за высунувшимся из Часов Сплюшкой, - надо умываться! И при чём здесь вода, мой крохотный друг?

В самом деле – при чём здесь вода?

Гобл-Мобл вздохнул.

За стеной дал о себе знать Таинственный Скрып в компании с Лязгом и Стуком.

***

Юркая рыбка замерла напротив неподвижной синевы глаз, словно желая нырнуть в их бездонную глубину – туда, по ту сторону…

И вдруг что-то шевельнулось в безжизненно-неподвижной пустоте взгляда-моря, метнулось из манящей глубины навстречу…

Маленькая рыбка спаслась бы – приближайся опасность из мёртвой синевы напротив. Но в безжизненном взгляде жило только отражение – опасности?..

Тонкие, кажется, светящиеся изнутри пальцы бережно, но цепко схватили юркую малышку – и так же неожиданно, как поймали, отпустили. Не отпустили – забросили в синеющую над головой высь, как некоторые люди отпускают в небо птиц.

Рыбка и впрямь вырвалась за зыбкую границу воды, чтобы, испуганно округлив в пустоте неба глаза, скорее рухнуть обратно, в спасительные объятия волн.

А тонкая ручка, выпустив крохотную любопытную плавунью, потянулись к бледному лицу утопленника, за спиной которого стелилось облачко страшной красной мути, грозящей вот-вот привлечь жадных до алого вкуса акул.

Что-то вновь шевельнулось в безжизненном взгляде. Отражение опасности? Нет – иная опасность. Изнутри…

- Ты ведь неживой, да? – беззвучно спросила юная морка, краем глаза следя за уже показавшейся неподалеку, рисующей всё сужающиеся круги в воде, акулой.

Что это? Тебе показалось, малышка! Он не мог тебе ответить – он мёртв!

Но тонкая ладошка уже хватает мертвеца – да мёртв ли он? – за руку и тянет, тянет… Но не в спасительную высоту, где за гранью сини и сини носятся ветра – в глубину, на дно…

Зачем ты влечёшь его за собой, девочка-рыбка?

- Тётя, посмотри, кого я привела!

Бывают ли слёзы на глазах у тех, кто под водой? Оказалось – бывают…

- Что же ты, оберег? Как же?..

И вот уже взрослая морка влечёт бездыханного пленника вод – дальше, глубже, мимо мутных взглядов странных обитателей дна…

- Зачем ты притащила его сюда, сестра? – усмехнулась гостье встретившая её, как две капли воды с ней схожая морка – но другая, совсем другая, хоть снаружи и не отличишь.

- Оживи его!

- Зачем?

- Я… люблю его…

И бессильно разжимаются пальцы, цеплявшиеся за ладонь мертвеца, опускаются руки – и слёзы, невозможные под водой слёзы струятся из глаз…

Но! – вскидывает вдруг голову рыдающая гостья, - ведь сестра спросила: "Зачем?" – а не сказала: "Не могу"…

- Ведь ты – можешь?

Скупой кивок. Сухой взгляд – невозможно, невероятно сухой в толще вод взгляд.

- Если его убила не вода, - изучает морка мертвеца, внимательно заглядывая в глаза, ощупывая рану, - то вода его оживит. Но пути наверх для него скорее всего не будет.

- Я согласна! – спешит воскликнуть напуганная этой надеждой сестра говорящей. – Я согласна!

- А он? – вопрошает вторая.

***

- Зачем они убили его, мама?

- Значит, не любили.

- Но ведь…

Что ты хотела возразить, девочка-морка, дочь Царицы Глубин, умеющей оживлять убитых не водой? Напомнить, как на твой вопрос, зачем вы убиваете людей, мать ответила: "Мы не убиваем – любим их"? Почему же у людей – наоборот?

Как можно убить – не любя?

Или – любя, как можно убить?

- Кто же из нас не умеет любить, мама? – спросила юница.

Почему ты не отвечаешь дочери, Царица Глубин? Думаешь, твоё молчание спасёт её от любви?

***

Море было спокойно – как будто мертво.

- Здравствуй, парень, - произнёс ярл, переступая порог в стороне от посёлка стоящего дома.

- Мой отец погиб?

- Море убило его, мальчик, - сочувственно улыбнулся ярл.

- Море любило его! – разорвал небо детский крик, чтобы тут же захлебнуться в непрошеных слезах.

- Рыбаки видели, как твой отец бросился в море – и плыл, плыл… Они не подумали, что море способно причинить вред оберегу – как и ты, они не верили в такое… Акулы не знают о любви, малыш.

Ярл звал мальчишку в свой дом – ярлу нужен был новый оберег. Послушный.

- Ты ведь умеешь остановить волну, парень?

Сын оберега не ответил – вышел на берег, стал лицом к морю и бросил слово…

Послушно откатила от берега вода, обнажив на долгие несколько секунд каменистое дно.

- А можешь – отогнать навсегда?

Взгляд мальчишки заставил ярла прикусить язык, а руку его – дрогнуть в поисках рукояти меча у пояса… Нет, зря пугался – нет угрозы в детском взоре, лишь тоска.

- Не могу… пока.

***

Который день спокойно море? Время застыло узкой, неразличимой глазом полоской небокрая – и не вверх, не вниз, и не различить, сколько убыло его, сколько натекло…

- Не видно морок давненько, - перешёптывались, опасливо поглядывая на море, обитатели там и тут на синем полотне песчинок-островков.

И впрямь, не замечал никто в последние дни рыбохвостых красавиц – словно и не было тех никогда. Так, сказка из прошлого…

- Может, правда, сгинули? – боялись преждевременно обрадоваться обитатели земель, защищённых от всепоглощающей сини каменными стенами скал.

Увидишь морку – беги сломя голову… Что же теперь? Можно не бегать? Не нестись под срывающимся парусом в безумие шторма? Не захлёбываться восторгом и солёной, как кровь, водой? Не…

***

- Море не любит нас больше, - говорил юный оберег суровому ярлу. – Кто-то убил его любовь.

- Что за беда нам в том? – хмыкал ярл, поглаживая пронизанные серебряными нитями седины усы. – Не любовь нам надобна от моря – покорность…

- Только ли от моря? – еле слышно выдохнул парнишка.

Седоусый владыка услышал.

- Не только, оберег. От каждого и всякого мне нужно лишь одно – покорность! А непокорные – пусть ищут любви у моря! – и тяжёлая ладонь сжимает рукоять меча, чей клинок не раз уже был обагрён кровью человека.

Мальчишка прячет полные солёных капель глаза, прячет от жёсткого взгляда и слуха движение губ, обронивших:

- Волны любят берег…

***

Он шёл, не глядя под ноги, ступая уверенно и смело, шаг его был твёрд, и на лице жила улыбка. А бегущий впереди зверь был продолжением руки, сжимающей поводок. Никто не видел, откуда и когда явился чужак, никто не встречал вблизи и подобия лодки, даже щепы не раскачивали ленивые волны – и всё же слепой бродяга был здесь, будто был здесь всегда. А откуда же ему взяться ещё? Не по воде же дошёл, слепо следуя за натянутым поводком?

- А вдруг?.. – заикнулся кто-то помоложе, но, осмеянный, умолк. Поди, прошагай по неверной сини моря – далеко ли уйдёшь?

Ярл допустил бродягу в свой дом. Ярл был не меньше прочих островитян удивлён. Ярл смотрел в пустые глазницы слепца, не таившие взгляда, не отражавшие души. Ярл не понимал.

- Кто ты? – спросил ярл, не спеша убрать руки с рукояти меча.

Поглаживая склонившего голову поводыря своего, слепой повёл собственной головой из стороны в сторону – словно огляделся, - и молвил, улыбаясь:

- Может, я - бог? – и плечами пожал, словно сам сомневался.

- А что ты можешь, бог? – наклонился ближе к гостю хозяин.

- Могу уйти отсюда – как пришёл.

Не хотел задерживаться странный гость, хотя и спешить ему, вроде, некуда.

Странный зверь, ведущий сквозь жизнь слепца, мягко и легко поднялся, увлекая хозяина своего прочь из жилища ярла.

Седоусый владыка обнажил меч, полюбовался лезвием, своим отражением в сиянии стали…

- Море смоет его следы, - бросил он, возвращая ножнам незамутнённой красоту клинка и мира, отражённого в нём.

***

С водой всё было вновь в порядке. Не в порядке был Кот – то и дело он метался из комнаты в комнату, возвращаясь всегда в крайнем раздражении, которое даже не пытался с себя снимать при входе. Раздражение было хвостатому не особенно к лицу, но кроме Зеркала никто не решался ему об этом прискорбном факте сообщить, а на Зеркало он не обращал внимания и продолжал носить на себе это самое крайнее раздражение. Точнее – ходить в нём.

- Это, наверняка, мыши, - хищно посверкивая изумрудами глаз, бормотал Кот себе под нос, ни на какие упоминания о Таинственном Скрыпе не реагируя. – Какой ещё Скрып? Это, наверняка, мыши…

Спорить с хвостатым было бесполезно, особенно, когда он начинал разглядывать Гобл-Мобла и Сплюшку так, будто этими "наверняка, мышами" были именно они.

Никаких других мышей в Доме не было – Гобл-Мобл в этом был уверен на все сто, или сколько их там. Только Скрып, но тот был настолько Таинственный, что поручиться наверняка, не был ли он одной из загадочных пресловутых мышей, никто не мог. Разве что Кот, но и тот ни разу Скрыпа не видел, а потому бывал в крайнем раздражении.

- Может, обойдётся? – то ли утешал, то ли пытался найти утешения у верного друга Сплюшки Гобл-Мобл. Кот пока обходился раздражёнными метаниями за несуществующими мышами, Скрып обходился чисто звуковыми проявлениями своего существования, а малышам гоблину и Сплюшке оставалось только надеяться, что всё обойдётся.

Как-то же обходилось до сих пор…

III

В который раз ты встречаешь день на берегу, мальчишка-оберег? Чего ждёшь ты от капризной и непостоянной водной стихии, в ранний предутренний час ненадолго отрывающейся от кажущегося продолжением её неба? Что выискиваешь, вглядываясь в быстро рубцующийся и скрывающийся из виду шрам горизонта?

Волны лениво и покорно лежат у подножия наконец-то узнавших про длительный отдых скал – отчего же ты не веришь и не радуешься этому долгожданному покою?

- Нет любви… - шепчет парень, швыряя в безжизненно недвижимую гладь моря-зеркала камень за камнем – растревожить, взволновать, разгневать… Напрасно. Недолговечные круги исчезают, едва успев появиться на поверхности равнодушно спокойной воды.

- Хотя бы сражайтесь! – просит он, не смея крикнуть в голос, не умея допроситься у моря любви.

- Что ты ищешь на берегу, парень?

Этот голос не прячется – не ему бояться чьих-то внимательных ушей. Ярл.

Мальчишку он уже не зовёт оберегом – нет нужды в оберегах, море спокойно и мирно. Может, и не нужны они были никогда? Стоило уничтожить последнего…

- Отбросивший щит не страшится меча? – неожиданно твёрдо глянув в глаза ярлу, спросил парень.

- Отбросивший – но не обронивший, - усмехнулся владыка, не больно заботясь о том, что слова его подобны признанию собственной причастности к преждевременному уходу последнего оберега. Не обронивший – отбросивший щит…

Плещут волнами до неба детские глаза, предательски дрожат обветренные тонкие губы:

- Ты…

- Мне не нужен оберег, мальчишка, - спокойно, даже не касаясь при этом рукояти меча, привычной тяжестью висящего на поясе, произносит ярл. – Можешь ты заставить море уступить? Отступить? Чтобы навсегда?

Сын оберега не ответил – ни "нет", ни, как прежде, "нет, пока"… Просто промолчал.

- Видишь, парень, ты мне тоже не нужен, выходит. Гребцом пойдёшь… - ярл с сомнением оглядел тщедушную фигурку подростка. – Через пару лет. А пока…

Отбросивший щит не страшится меча. Отбросивший – не обронивший. Но отказываться от всякой защиты? Ярл не был ни беспечен, ни наивен – расчётлив был и предусмотрителен. Пусть не щит, но то, из чего можно сделать щит, или же в качестве его использовать – должно остаться. На всякий неприятный случай.

- Пока? – взвился злобой детский голос. – А пока – что?..

Рука опытного воина опоздала на миг, выброшенная для короткого и болезненного удара по перекошенному ненавистью лицу мальчишки. Сын убитого оберега вовремя отпрянул – но не побежал.

Прыжок.

Полёт…

Недолговечные круги исчезают, едва успев появиться на поверхности равнодушно спокойной воды.

Ярл долго смотрел на море – бесконечно далеко под ногами, у подножия выступающей из волн самой высокой из хранящих остров скал.

- Да не больно-то ты мне и нужен, малёк, - улыбаясь, сплюнул в безответную синь ярл. – Море смоет твои следы.

***

- Зачем он сделал это, Гид? – услышав всплеск принявшей чью-то тяжесть воды, спросил слепой.

Зверь не ответил, с интересом касаясь прозрачной гляди мягкой пушистой лапой. Мокро. Холодно. И так – всюду, куда ни кинь взгляд. Сверху синь, снизу синь, и нет даже горизонта, чтобы разобрать, где мокро и холодно, а где просто – холодно. А если снова ступить в эту синь и, скользя по невозможно спокойной поверхности – к неразличимому горизонту? Надо только ступить…

- Не тупи, Гид, - вытягивая из воды за надёжный поводок своего мохнатого поводыря, ворчал бродяга. – По одной воде не пройти дважды…

Та же вода. Ничего не изменилось – кроме того, что теперь по ней не пройти.

***

- А что здесь написано? – перелистнув очередную станицу очередной книги, робко поинтересовался Гобл-Мобл.

Кот, польщённый его робостью, важно приблизился, бросил серьёзный взгляд в раскрытую книгу – и весело фыркнул.

- Здесь ничего не написано, мой юный друг, - молвил хвостатый назидательно. – Это всего лишь картинки, - закончил он презрительно.

Там и впрямь были всего лишь картинки – на каждой странице. И даже вовсе ничего не было написано.

- Картинки, - восхищённо вздохнул Гобл-Мобл, отнюдь не разочарованный элементарностью этого открытия. – Всего лишь… А о чём здесь нарисовано?

Запрыгивавший в этот самый момент на Диван в надежде посвятить ближайшее время приятным сновидениям и ленивой дрёме Кот странно изогнулся в воздухе и неуклюже шлёпнулся на пол. Диван остался непокорённым.

Хвостатый тряхнул головой, словно ему что-то попало в уши, потом закашлялся, словно что-то попало ему не только в них.

- Что ты спросил? – вернулся он к ещё более оробевшему маленькому гоблину, безуспешно пытавшемуся закрыться от изумрудного взгляда обложкой изучаемой им книги.

Книга радостно накрыла своего внимательного читателя (или – смотрителя?) с головой – из-под стоящего палаткой тиснёного переплёта выглядывала лишь зелёная робкая пятка. Левая.

- Что ты спросил? – приводя тяжёлый том и его бледно-салатного подтомка (или – потомка?) в исходное положение, уже с явным интересом повторил свой вопрос Кот.

- А… о чём здесь нарисовано? – часто-часто моргая излишне пушистыми ресницами, повторил в ответ Гобл-Мобл, тыча наугад пальчиком куда-то в правый верхний угол картинки.

На странице плескалась вода. Целое море. И солнца выглядывали из-за туч – одно сверху, другое – зыбкое, но едва ли ни более яркое, - снизу…

- Да так, - вздохнул Кот, не спеша возвращаясь к Дивану и без труда взбираясь на него. – Воды налили… Как у нас недавно…

Через миг Кот уже спал. Или притворялся – про хвостатого никогда ничего нельзя было сказать с уверенностью.

Где-то в районе Кухни прошёлся осторожно Таинственный Скрып. Выглянул из Часов Сплюшка.

На раскрытой странице, сияя двумя солнцами, плескалась синь.

***

Послушно расступившись, волны явили прыгнувшему со скалы обережному сыну лицо – спутанные водоросли невозможно русых волос, широко распахнутые глаза, из которых в синеве одного вместилось без остатка море, а в другом было много места целому небу. Тонкая рука ухватила растерявшегося парня за ворот – и утянула на дно.

"Морка, - мелькнуло в голове у мальчишки. – Бежать надо… Сломя голову".

Кому сломя-то? Себе? Ей?

Взгляд, в котором не тесно и морю и небу… Русоволосое солнце… Бежать, сломя голову – куда только? Да и не убежишь – крепко держит хрупкая ручка со светящейся каким-то внутренним светом кожей.

Тянет. Тащит. Волочит…

Отпустила. Оттолкнула. Бросила…

А кругом – вода, юный оберег. Глотнешь? Вдохнёшь?..

Выдыхает – в немом крике раскрыв рот, - и вода расступается немыслимой трещиной, даря возможность произнести:

- Волны любят берег…

И смеются очи, полные неба и моря, и тонкие руки, не спеша стыдливо прикрыть упругие холмики девичьей груди, протягиваются навстречу – бежать? сломя голову? – толкают глупого, заставляя опрокинуться в тёмный зёв раскрывшейся за спиной норы, чернеющей у самого подножия несокрушимого прибрежного утёса. А там – колодец вверх, туда, где лишь темнота колышется на поверхности потревоженной тобой воды.

Тобой – и ей вот, небоокой, мореглазой хохотуньей.

- Ты смешной, - касается тонким пальчиком кончика носа опешившего от такого обращения парня. А после у самого лица вздымает тучу брызг рыбий хвост – и девчонка исчезает на дне колодца, выплывает наружу, пропадает из виду…

Только кажется – смех её всё ещё звенит под низким каменным сводом, отражаясь от стен глухой ко всему пещеры.

А если выбраться из узкой трубы колодца да пройти по колено в воде чуть вперёд – вода-то и отступит. Камень под ногами. Сухой, даже тёплый, а кое-где и горячий…

Шлепают чуть в стороне, во мраке чьи-то шаги. Тяжело бредёт неведомый обитатель полой скалы – будто не слушаются его ноги.

Шлёп-шлёп… Хлюп-хлюп… Шарк-шарк… Топ-топ…

Совсем рядом, совсем уже близко – и наступившая тишина пугает больше, нежели звуки нетвёрдой поступи, и распахнуть навстречу неведомому закрытые глаза - невыносимо страшно – кто там вышел из тьмы, в которую заманила, затянула, завлекла тебя юная морка?..

Никто не заманивал – сам сделал шаг со скалы. А потому – открывай глаза, мальчик-оберег.

Открывает.

Моргает часто-часто – словно что попало меж ресниц. Вот – упало…

Капля. Попробуй кто на вкус – солёная, даже горькая. Что ж ты плачешь, парень?

- Отец…

Топ-топ…

Шарк-шарк…

Хлюп-хлюп…

Шлёп-шлёп…

И – всё. Лишь вода журчит, целуя в темноте горячие стены.

Показалось?

Над головой – низкий свод, а дальше – каменная твердь скалы, на вершине которой – ярл, замахнувшийся для удара…

- Да не больно-то ты мне и нужен, малек, - шепчет камень над головой, словно всей тяжестью своей наваливаясь на плечи. – Море смоет твои следы…

Тишина. Темнота.

***

Брошенный в воду камень.

Вбитая в дно свая.

Медленно, но уверенно растущие насыпи тянут жадные щупальца к кровенеющему на закате и рассвете горизонту – во все сторону тянут. А меж теми щупальцами перепонками растягиваются деревянные навесы плотов, цепляющихся за дно тяжкими глыбами якорей.

Море отступало, послушное властному слову ярла – куда там канувшим в синь оберегам, чья сила – лишь видимость, туман над водой! Побеждённа могучим ярлом неодолимаяч прежде стихия.

Круги по воде – словно кто бросил остров в бескрайнюю морскую гладь, и вот-вот он уйдёт в глубину, пропадёт…

Держится. Растёт. Тянет жадные пальцы насыпаемых упорными людьми молов к самому небокраю, отодвигая его всё дальше и дальше от кромки суши. А опережая эти щупальца, разрывая небо полотнами парусов, а море – слаженными ударами вёсел, летят во все стороны вестниками начала новой эры легкокрылые суда.

- Это война, - дергая ус, объявил ярл. – Сколько поколений мы были покорны капризам стихий, уповая лишь на ненадежную защиту беспомощных шарлатанов-оберегов? Одолеем стихии – и море, и небо нам станут подвластны!

Самые старые из самых старых сокрушённо качали седыми головами – защита оберегов сдерживала стихии на протяжении бессчётных столетий – не гибельна ли окажется несдержанность ярла для живущих на суше? Ведь оберегов нет больше…

- Море и небо? – вопрошали. - Это славно, конечно, коль станут голубые стихии подвластны и покорны – а если нет? Не ушла бы земля из-под ног.

Но пока море отступало – и небо было не против. Небо, о котором всё чаще говорил уже седоусый ярл.

Круги по воде – волны разбегались, как от брошенного камня. Брошенного, покинутого…

Это была война – и воины неслись на остроносых кораблях, и воины работали на возведении молов. Воины – иным уже не было места между этими небом и морем. Это – война.

***

Вода не держала мягких лап, легко поддаваясь лёгкому нажиму, не позволяя сделать шаг вне обречённо цепляющегося за жизнь хрупкими пальцами насыпей острова.

Зверь оглянулся на равнодушно поднявшего лицо к небу слепого своего спутника – не пора ли нам уйти?..

- Море смоет его следы, - не известно о чём сказал человек, улыбаясь. – Это война.

***

Изнанка камня пугала мраком. Но ещё страшнее был мутный свет когда-то безбрежно синих глаз отца, выходившего безмолвным призраком из окружающей тьмы.

- Отец… - заставил непослушные губы произнести это слово мальчишка. – Ты можешь заставить море отступить – навсегда?

Муть когда-то родных глаз пугала и заставляла отвести взгляд.

Кто-то плачет – совсем рядом. Тихие капли неосторожно падают на каменный пол пещеры, разбивая тишину хрустальным звоном.

- Мама?

И можно не страшиться мути и жути – эти глаза не спутать ни с чьими… Только почему в них слёзы?

- Я не хотела… Я любила…

Мутноглазый призрак тяжело поднимается на непослушные ноги – и безмолвно уходит, скрываясь во мраке. Шарканье неуклюжих шагов сменяется хлюпаньем, плеском… Пропадает, теряясь в тишине.

- Что с ним, мама?

Слёзы. Беззвучные, бессловесные – только пробегает лёгкая рябь на воде, обступающей каменную площадку внутри полой скалы.

***

Изнанка камня пугает мраком.

Любви изнанка пугает смертью.

Не любят волны холодный берег,

Не любят – бьются…

Залижет ветер морю раны,

Укроет небо следы сражений.

***

А потом гулкое нутро скалы вздрагивает, разорванное беспечным и лёгким смехом.

- Опять ты… рыбохвостая.

Девчонка смеётся, забывая - не умея? - стесняться наготы, резвится на мелководье у каменного пятачка.

- Пойдём со мной! – зовёт. – Ты смешной, с тобой будет весело!

- Да иди ты на… дно! – взрывается парень, но не может удержаться – улыбается, глядя в сияющие глаза, а после краснеет, бросив неосторожный взгляд ниже. А поднять взгляд, оторвать его…

Смеётся. Весело ей, морке хвостатой. Ни горя у неё, ни забот – море только и веселье беспечное.

- Как там… наверху? – осмеливается спросить сын оберега, старательно поднимая глаза выше того, что заставляет пунцовой краской наливаться лицо.

- Не знаю, - пожимает девчонка плечами, усаживаясь на камень, так что лишь хвост ее рыбий плещется в воде. А всё остальное – вот оно… - Мне наверху неинтересно. Может, поплывёшь со мной?

Увидишь морку – сломя голову беги… В какую сторону только? А! – махнуть на всё рукой и с головой – в волну…

- Да ты раздевайся! – радостно смеётся морка. – Жалко только, что у тебя хвоста нет…

А после хватает парня за протянутую руку и утягивает за собой в тёмный провал колодца и дальше – к брезжащему над головой свету…

- Ф-фух! Сам бы ни почём не выплыл! – тяжело дыша, хрипит обережный сын, щурясь от ставшего непривычным солнечного света.

- Я же и говорю – жаль, хвоста у тебя нет.

Парень снова краснеет. Правда, на этот раз действительно большей частью из-за отсутствия хвоста. Почему его, в самом деле нет? Ведь удобнее было бы с этой девчонкой…

И хоть думал лишь о том, что удобнее было бы с ней плавать, с хвостом-то, лицо опять невыносимо пышет жаром. С ней… Да иди оно всё на дно!

Рядом с плечом в воду ухает камень. Там наверху что-то происходит. Кто-то командует, кто-то слушает и делает…

Волны кругами бегут прочь от берега. Прочь – к небокраю, спеша опередить насыпи и корабли с воинами на бортах…

- Зачем?

Морка не отвечает на не к ней обращённый вопрос бестолкового обережонка, лишь протягивает призывно руку – айда отсюда! Там – такое море!

И берег не манит, не зовёт – хочется бежать прочь от жадных щупальцев суши…

Парень хватает за протянутую руку.

- Плывём!

Море прячет их следы, и волны торопятся следом за неправильной парой.

***

- Морки! – крикнул вперёдсмотрящий, и боевой корабль, изменив курс, рванулся в указанном направлении. Набег набегом, - приговаривал, отправляя всякую из своих дружин, ярл, - но встретите морок – изводите рыбохвостое племя без жалости!

Ярлу виднее.

- Красивые, стервы! – восхитился один из воинов, шагая за борт, не заботясь о губительной тяжести неснятой брони. Его не стали удерживать – знали, что не удержать. А потому – отводили взгляд, прятали глаза…

- Красивые, стервы! – прошептал, ступая в небо с верхушки мачты, вперёдсмотрящий. Море скроет его следы…

- Огонь! – отдал приказ воевода, и жгучая смесь из раскупоренных бочек плеснула в воду, и слаженно ударили весла, единым могучим усилием вырывая корабль из расползающегося по поверхности моря пятна, играющего бесчисленными радугами.

Заворожённые морки не успели наглядеться восторженно на игру света в растекающейся маслянистой пленке – свет сменил огонь…

- Гребите, рыбья пожива! – орал воевода, видя, что судно словно замерло у границы пылающего круга. – Гибели хотите?!

Волна – лёгкая совсем волна, неведомо откуда взявшаяся на спокойном которые сутки море, - едва коснулась кормы упорно машущего крыльями весельных рядов корабля. Коснулась, подтолкнула…

Грести с закрытыми глазами легко – умирать тяжело.

- Красивые, стервы… - шептали, кричали, молчали, бросая вёсла и оружие, бросаясь обречённо в огонь, воины, глядя на объятых смертоносным пламенем рыбохвостых красавиц – за миг до того, как жар успевал изуродовать совершенные тела, они, хоть и казалось такое невозможным, словно бы вспыхивали красотой и вовсе немыслимой.

Всего на миг.

- Красивые, стервы…

Море скрыло их следы – и недодаренной любви, и недогоревшего огня.

Спокойна гладь – море ли? Небо? И только чёрный дым в двух синих безднах держался ещё несколько часов, отражаясь сам в себе.

- Не умеют любить, - вздохнула Царица Глубин, вместе с напуганной свитой изучая место недавнего пожара, в котором погибли и разжегшие его бестолковые, безлюбые люди, и её беспечные подданные. – Не умеют…

Дым над водой. И в воде – дым. Не отражение – чёрные, удушливые клубы, словно ожившая нелюбовь.

Жадные акулы рвут на части обгоревшие тела в оплавленных доспехах. Дно бережно укрывает иные, некогда прекрасные тела…

Дым над водой.

***

- Кто бы это мог быть в такую рань? - потягиваясь внутри уюта своей Коробки и сладко зевая, сам у себя спросил Гобл-Мобл.

Стук повторился.

Маленький зелёный гоблин как-то вдруг сообразил, что это уже не сон – а самый настоящий Стук В Дверь.

- Ой! – пискнул он и закрылся в Коробке из-под Обуви, где до этого имел удовольствие спать. Однако, если в ней не спать, а бояться, то никакого удовольствия, разумеется, нет и в помине – как не было его и сейчас.

"А вдруг это хозяин обуви, из-под которой Коробка? – панически размышлял Гобл-Мобл, старательно жмуря и без того плотно закрытые глаза. – А вдруг, сняв крышку, он не разберётся, в чём дело, и примет меня за Обувь? Коробка-то из-под неё! А вдруг он меня ОБУЕТ? Или – набует?.."

Сложная проблема различия между "оденет-наденет" и "обует – что сделает?" заставила несчастного маленького до зелени гоблина перепугаться ещё больше. В самом деле, что с ним сделает таинственный Хозяин, если не обует?

Стук повторился.

- Кто там? – раздражённо мяукнул с Дивана Кот, после чего, судя по чуть слышному цоканью коготков по полу, пошёл открывать.

"Куда он пошёл?!" – всполошился в своей Коробке, которая хоть и из-под обуви, но всё-таки и из-под него тоже, Гобл-Мобл. Всполошился – и вдруг успокоился.

В самом деле – куда пошёл Кот? Где эта самая Дверь, в которую кто-то постучал? В Доме великое множество различных Дверей и Дверок, и даже Дверцы есть – но где в нём та сама Входная Дверь? Сколько раз беседовали об этом с тем же Котом, и хвостатый умник неизменно отвечал, что Входная Дверь сегодня, похоже, выходная. Или вообще – в отпуске. Кот всегда знал множество подобных никому не понятных слов на самые разные темы.

И вот теперь, кажется, выходные Входной Двери подошли к концу…

Кто-то приблизился к самой Коробке.

- Не подскажете ли, коллега, - раздался приглушённый крышкой самый нудный из голосов Кота, - откуда, собственно, стучали? Если мы не выясним это сейчас же, то есть веские основания полагать, что в ближайшем обозримом будущем, как мне представляется, нам не будет предоставлено повторной возможности разобраться с этой незначительной, но весьма занимательной с познавательной точки зрения ситуацией. Итак, каково ваше мнение, милейший?

Вредные привычки Кота были как всегда при нём и даже более того – они так и лезли из него наружу.

- Каково моё что? – спросил растерянно Гобл-Мобл, от изумления нашедший в себе достаточно сил, чтобы откинуть крышку Коробки и распахнуть ошарашено глаза.

- М-мн-на… - непонятно протянул Кот и отвернулся, мгновенно утратив к собеседнику пробившийся было интерес, после чего равнодушно вернулся на Диван.

Стук не повторялся.

"… Есть веские основания полагать, что в ближайшем обозримом будущем… не будет предоставлено повторной…"

Гобл-Мобл вздохнул и отправил себя умываться. Следом полетел выпорхнувший из Часов Сплюшка.

Кот проводил их взглядом – и уснул.

Стук не повторялся.

IV

И снова тёмная кишка колодца – и мрак пещеры. А там, позади остался пролетевший незаметно день, смешливая рыбохвостая морка, закат в полнеба…

Темнота – и звёзды от бездны до выси не способны с ней совладать. Темнота снаружи, темнота внутри…

- До завтра!

Смех, всплеск – и темнота становится пустотой.

Шаги за спиной нарушают переполненное воспоминаниями дня одиночество – и ужасно, страшно не хочется мальчишке встречаться взглядом с мутными плошками глаз оживлённого Царицей Глубин оберега.

- Отец? – крикнуть в пустоту, не ожидая ответа – морок с чертами дорогого когда-то человека и с безнадежно пустым взором скуп на слова – если и одарит, то, разве что, тоскливым вздохом, а после снова уходит, шаркая непослушными ногами, шлёпая по воде, уходя под воду… - Отец? - повторил парень безо всякой надежды.

- Если уж ты и сын, - заставляя вздрогнуть, раздается чей-то совершенно незнакомый голос, - то не мой, мальчик. Верно ведь, Гид?

Упомянутый пришельцем Гид не удостоил вопрошавшего ответом, но и молчание его достаточно ясно посреди окружающей тьмы выражало согласие.

И шаги – уверенные, словно неведомый гость всю жизнь ходил в беспросветном мраке и давно свыкся, сроднился с ним. И – мягкое, хищное шуршание иных шагов, которым тоже не помеха мрак, готовое смолкнуть, прервавшись на миг для прыжка сквозь липкую черноту…

Нет, не прерывается. Шаги – и уверенные, и хищно-мягкие – подводят совсем близко двоих, разглядеть которых всё равно пока не возможно.

- Кто ты? – спросил мальчишка, отодвигаясь ближе к кромке воды, к жерлу колодца, ведущего наружу. – Как ты попал сюда? Разве есть вход?

- Нет, - последовал ответ. – Но есть выход.

Из глубины пещеры донеслось тяжёлое плескание-хлюпанье-шарканье знакомых шагов. Когда мутноглазый морок приблизился, на душе у оберегова сына не стало спокойнее, но вроде бы привычнее как-то…

- Выход? – спросил парень, осмелев.

- Выход, оберег, - произнёс, улыбаясь, гость. Улыбки не было видно, но всё равно стало ясно – она есть, эта улыбка. Есть – а потому и стало ясно. Как словно бы вспыхивает яркими огнями беспросветное нутро скалы, когда заполняет его звонкий смех рыбохвостой девчонки, так и от неразличимой улыбки этого пришельца стало ясно здесь.

И можно различить, как болезненно вздрагивает неповоротливая фигура явившегося из темноты отцова призрака при слетевшем с губ гостя слове "оберег", как мутные глаза озаряются на миг внутренним огнём, не дотлевшим ещё на самой глубине кажущегося бессмысленным взгляда.

- Я не оберег, - потупившись – хотя, кто заметит его смущение? – говорит мальчишка. – Я просто… Я не могу заставить море отступить…

Слёзы? Предательские солёные капли, которые не скрыть, не смыть – кромка воды совсем близко, но не дотянуться… А вдруг кто заметит? Только бы не всхлипнуть, не зареветь, словно маленький…

- А ты хочешь, чтобы оно отступило? – удивляется назойливый гость, которого уже почти можно разглядеть. Стоит, каланча сухая, жердь-переросток, зверя на ремешке держит… Держится?.. И – не смотрит. Лицо поднято в никуда, но глаза – не пустые тусклые плошки, как у покачивающегося рядом морока, а просто – пустые. Незамутнённые. Всё примут, всё вместят, и даже больше – и выплеснут наружу без сожалений и без остатка всё, что вместили, что впустили в себя.

- Хочешь? Чтобы отступило?

Чтобы звонкий смех рыбохвостой хохотуньи не освещал больше мрака пещеры? Или – чтобы не являлся больше мутноокий молчаливый призрак, так похожий и непохожий на отца? Чтобы не приходила больше с разбивающей спокойную гладь воды единственной волной мать? Чтобы не плакала, касаясь губами лица по её мольбе оживлённого морем бывшего оберега? Чтобы…

- Не хочу.

- Тогда ищи выход… оберег. Выход есть.

И – уходит, держа-держась за поводок, влекомый-сопровождаемый своим странным зверем. Вот скрылись из виду, вот уж и шагов их не слышно.

- Эй! – неуверенно бросить в темноту, пробежать следом… Здесь – стена, здесь – вода… Но ведь где-то есть и выход! Должен быть!

Оставленный один, вскоре удаляется – шарк-шарк, хлюп-хлюп, плюх… - мутноглазый морок, оставляя одного мальчишку.

- Море… - коснуться ладонью чёрной в окружающей темноте воды. – А если я всё же захочу – ты отступишь?

***

- Их миру нужно чудо, правда, Гид?

Поводырь не ответил. Да и что ту скажешь? Чудо нужно всем – только кому какое?

***

Море изменчиво и непостоянно – даже спокойствие его таит в себе угрозу, опасность, которую не всегда и разглядишь, узнаешь, а узнаешь когда – уже поздно.

Спокойное, равнодушное ко всему море потребовало жертв. Но если прежде ("Во времена оберегов", - говорили старики и просто знающие люди) жертв требовала красота – и утратившие рассудок парни, забыв обо всём, бросались в бушующую пучину, плывя туда, где искрился среди штормового сумрака призывный смех рыбохвостых прелестниц, то теперь зеркало неба исторгло ужас из своих глубин.

Раз за разом стали находить обломки разбитых чудовищными щупальцами кораблей и лодок – рыбаков и воинов, уплывших на них, уже никто не видел.

А море было спокойно. Равнодушно.

После чудовище повадилось выбираться на берег – и даже кольца скал не способны были удержать эту тварь, которую кроме жертв пока никто и не видел-то толком.

А жертв становилось всё больше – то на одном, то на другом острове, в посёлках ли, в городах, в стоящих на отшибе усадьбах – повсюду можно было встретить следы кровавых пиршеств.

- А следы-то!..

- Да это что же такое?

- Как быть-то? Может, откупиться?

- А тебе цена мала, что уже уплачена?! Да я тебя!..

Но всё чаще говорили о цене и всё реже возмущались в ответ. Добровольная жертва сотню случайных заменит, а то и боле, если попросить. Попросить море принять добровольную жертву.

- Только кто просить-то будет?

- Кто ж согласится?

Море оставалось спокойно.

Море ждало.

***

Парень давно забыл, что под водой можно захлебнуться – набранного лёгкими воздуха всегда хватало на нырок, и не надо было считать судорожно мгновения до того, как лопнет перед лицом искрящаяся прозрачная гладь, выпуская к спасительному небу. Вода стала приветлива и привычна, берег же, твердь любая под ногами теперь пугали, казались чем-то неестественным.

- Скоро у тебя хвост вырастет – как у меня! – смеялась юная морка, с которой они теперь стали неразлучны. Засмеялась и, словно хвастаясь, взвилась над водой, сверкнув серебром обжигающе горячей и зеркально гладкой чешуи рыбьего хвоста.

И мальчишка завидовал ей – и хотел быть не только с ней, но и как она.

- А хочешь, я попрошу мать, чтобы она подарила тебе хвост? – задыхаясь после долгой игры, восторженно предложила морка.

- Свой что ли отдаст? – устало вытягиваясь на мелководье, спросил сын бывшего оберега с деланным равнодушием.

Очень хотелось хвост…

- Нет, - вздохнула разочарованно очаровательная хохотушка своим мыслям. – Это ж тебе со мной надо плыть – не доплывёшь…

- А может, она ко мне?.. – предложил и осёкся.

Смех – и зеркальная гладь равнодушного моря покрылась искорками тысячи смешинок. Или это просто звёзды? Нет, звёзды на небе, а здесь, на поверхности воды – смешинки.

- Нет, - насмеявшись от души вместе с недоумевающим, но не менее искренне (искристо?) хохотавшим парнем, произнесла юница. – Она к тебе точно не приплывёт.

- Важная такая, да? – ему всё ещё было весело и легко. – Царица морей, да?

Девчонка не улыбнулась в ответ.

- Царица Глубин, - прошептала она, стараясь не смотреть на растерявшегося парня. – Мы зовем её Царица Глубин…

Вокруг равнодушно застыло море, и звёзды холодно взирали на свои отражения с неба – что им до детских потрясений?

- Завтра… - осторожно нарушила повисшую тишину девушка. – Поплаваем?

- Завтра…

***

В Ванной что-то булькнуло – глухо и страшно. Будто кто-то очень большой залез в ванну с головой и фыркнул. Брызги, наверное, во все стороны…

- Ой, - побледнел на всякий случай Гобл-Мобл.

Сплюшка заметался под потолком, явно пытаясь вспомнить дорогу к спасительным Часам. Чуть повернулось Зеркало – чтобы видеть (показывать?) Дверь, ведущую из этой Комнаты в Коридор, ведущий, в свою очередь, прямиком в Ванную. Гобл-Мобл решил для себя, что в свою очередь он бы сейчас ещё мог бы пойти, но вот в Ванную – увольте…

- Малышня! – фыркнул презрительно, стекая с Дивана, Кот. Его фырканье было не столь значительным, как раздавшееся из Ванной, но почему-то с поразительной лёгкостью – словно хвостом смахнуло, - сняло повисшее под потолком, рядом с бестолково мечущимся Сплюшкой, напряжение.

Вслед за напряжением спустился и сам Сплюшка, спрятавшись однако, на всякий случай, за неширокой спиной Гобл-Мобла.

Кот неторопливо направился в сторону Двери.

- А тебе… не страшно? – окликнул его Гобл-Мобл, не перестававший поражаться про себя отважию… отважнию?.. отважности? – нет, от важности хвостатый не страдает, а всячески её поддерживает, холит и лелеет… Тогда чему же не переставал поражаться про себя в Коте маленький гоблин? А! Отваге! Отваге не переставал поражаться. Про себя.

- Это просто вода, - фыркнул снова Кот.

Словно в ответ на это его заявление из Ванной раздалось другое фырканье.

- А вдруг там - кто-то? – испугался маленький, зелёный от страха и от рождения, которого он не помнил, гоблин.

- Рыбка… - мечтательно зажмурился Кот, но, отгоняя явно приятные себе мысли, тряхнул решительно головой и вышел из комнаты.

Боясь вздохнуть, Гобл-Мобл с верным Сплюшкой на плече осторожно выглянул в Коридор. Дверь в Ванную была приоткрыта, Кот успел скрыться из виду.

- Пошли, что ли? – переглянулся, если это можно так назвать, со Сплюшкой Гобл-Мобл.

И они пошли.

В Ванной снова фыркнули. Двое. Кот – и кто-то…

- Может – кит? – вспоминая картинки из книжки, нарисованной про море, спросил гоблин. Сплюшка, конечно, оставил своё мнение при себе, но зато очень выразительно пискнул, что при желании можно расценить как "да, может, и кит".

***

Море отступало – шаг за шагом послушно откатывалось, склоняясь покорно перед волей сурового ярла. Остров рос изо дня в день, и поднимались из глубин широкие и надёжные молы, тянулись во все стороны, подобные лучам случайно упавшего в бескрайнюю синь каменистого солнца. Быстрые корабли и могучие дружины уже убедили соседей идти навстречу настойчивому желанию владыки – их острова так же раскидывали во все стороны цепкие щупальца насыпей, одну – самую широкую и надёжную – простирая навстречу Ярланду, сшивая этими каменными нитями воедино лоскуты далеко разбросанных земель.

А кто не соглашался…

- Море смоет их следы, - хмыкал ярл, утирая со лба пот, чужую и – реже – свою кровь, копоть. У него самые быстрые корабли и самые умелые и многочисленные, воспитанные бессчётным набегами, дружины.

А вычерненные, покрытые лишь пеплом и гарью, сравненные с морем безжизненные пятна оказавшихся строптивыми островков темнели посреди синего зеркала моря страшным предупреждением прочим упрямцам.

Кто-то качал головой, наблюдая за усилиями всё набирающего власть и мощь владыки.

- Зачем тебе это, ярл?

- Я оставлю след, который море не смоет!

И всё – ничего больше не объяснял.

***

Книга снова закончилась и теперь слепо смотрела на Гобл-Мобла белизной последнего разворота.

- А бывают другие книги? – осторожно поинтересовался обитатель Коробки из-под Обуви у как нарочно случайно оказавшегося поблизости Кота.

Хвостатый отвернулся от Зеркала, где он тоже как нарочно случайно был в этот миг.

- Другие, коллега? И о чём же? – прищурились зелёные глаза.

- Ну… Ни о чём…

Если бы Кот стоял – он бы сел. Если бы он сидел – наверняка бы лёг. Но так как он как нарочно случайно именно в этот миг лежал, то вместо всего прочего попросту встал и подошёл ближе, оставив Зеркало в одиночестве. Долго-долго хвостатый глядел зелёным взором то на Гобл-Мобла, то на книгу.

- Что же можно прочитать в книге ни о чём?! – возмутился он наконец, сначала сев, а потом и улегшись рядом с потупившимся гоблином.

- Ну… - засмущался тот. – Не прочитать… Написать…

Сверху на снежную белизну книжного разворота плюхнулся Сплюшка, недовольный тем, что про него забыли, а ещё больше – тем, что не вспомнили.

Кот аккуратно сдвинул с белокнижной поверхности пискнувшего летуна и уставился в чистый разворот.

- Написать? – переспросил он задумчиво.

За спиной у них стояло Зеркало – и внутри него было белым-бело, как на чистой странице. Пиши – не хочу. Котов всяких, Сплюшек разнообразных, Гобл-Моблов опять же…

Было бы кому.

***

- Дедушка, а кто такие морки?

Карапуз только что копошился у берега – кидал в безответную воду камень за камнем, следуя примеру великого ярла, хотя и не с тем успехом, что мудрый Повелитель Земель – камни бесследно исчезали в глубине, не спеша превращаться в выступающий из недвижимой сини надёжный вал. Но известно ведь – камень воду передюжит. А потому – камень за камнем – в синь, в глубь…

Дед – седой насквозь рыбак – мечтательно прищурился из-под поднятой к лицу руки, глядя куда-то вдаль, словно пытаясь различить зыбкую грань между лениво-неподвижным морем и небом. Сколько времени уж тянется, длится их равнодушное спокойствие? Люди успели привыкнуть – кто теперь вспомнит, какие бывали шторма, когда резвились смешливые рыбохвостые прелестницы? Кто из избалованных покоем мужчин нынче сумеет встретить без страха громадины штормовых волн? Гладь одна вокруг – безразличная, пустая… Сердца забыли о бурях.

- Морки, малыш? – прикрыл глаза старик, улыбаясь какому-то светлому своему воспоминанию. – Это…

И тут, нарушая ставшее привычным спокойствие последних месяцев, в берег, разлетаясь тучей искрящихся, звенящих в воздухе брызг, ударила волна.

Восторженно и восхищенно засмеялся мальчишка; отряхиваясь, открыл глаза старик…

Волна. Ещё одна – всего одна, и совсем не большая, не страшная, но – волна! И – что это за силуэт проступает в прозрачном гребне, скользящем к берегу – морка? Как в былые времена?..

Островок был совсем крохотный, и про чудовище, являющееся к людям из глубин, ни старик, ни двое его сыновей, ни внук не знали. А вот морок рыбохвостых помнили ещё – дед и один из его наследников. Второму с этим не повезло…

А волна всё близилась, разрастаясь, распахивая огромный зёв, выпуская чудовищного обладателя темного силуэта.

- Это не морка, - прохрипел перепуганный старый рыбак, глядя, как пенный вал накрывает с головой его внука и одного из сыновей, бросившегося на помощь малышу…

Из снова спокойного и равнодушного после непривычной волны моря на берег шагнул Ужас – и другого имени исторгнутому глубинами существу невозможно было подобрать.

- Море больше не любит… - вздохнул, поднимаясь, старый рыбак. Подвернувшийся под руку увесистый камень сойдёт за оружие – всё равно любое оружие было сейчас бессильно.

Море больше не любило.

Море сражалось.

***

- Ведь это волны, Гид? Волны бьются о берег?

Поводырь не ответил, продолжая с удовольствием следить за бушующим в крохотном заливчике маленьким штормом, наполненным смехом, радостью и – любовью?..

- Это ведь волны, Гид?

Волны бились о берег залива, и двоим, что устроили этот шторм, было тесно в нём, и брызги взлетали к самому небу, застывая в нём звёздами, чтобы погаснуть лишь к утру – а этим двоим всё было мало – моря, неба, крохотного залива, времени наедине друг с другом – мало!

И волны любились о берег…

***

За Окном шёл дождь – настолько густой и частый, что было не разобрать, сверху ли вниз он идёт или наоборот. А может и вовсе повис меж землёй и небом сплошной пеленой…

- Как море! – восхитился Гобл-Мобл, вздохнув.

Зеркало показало вальяжно раскинувшемуся на Диване Коту, чем там восторгается маленький гоблин.

- Интересно, - медленно перетёк на Подоконник Кот, - а ты умеешь плавать?

- Как это – плавать? – не понял Гобл-Мобл, на всякий случай зеленея чуть больше обычного, и в поисках хотя бы моральной поддержки, оглядываясь на Часы, из окошка которых осторожно выглядывал кусочек Сплюшки.

- Ну вот сейчас тебя если за Окно… - зевнул Кот, демонстрируя ослепительно белые зубы-зубища.

- Туда? – вжав голову как можно глубже в плечи, скосил глаза в сторону дождя Гобл-Мобл.

- М-да… - дёрнул хвостом Кот. – Я бы тоже не хотел.

После случая в Ванной, когда вместо Кота и какого-нибудь Кита Гобл-Мобл и Сплюшка нашли одного только Кота, но зато именно в Ванной, даже более того – в Ванне, хвостатый очень подозрительно относился ко всякого рода "мокрым делам".

- Нет, не хотел бы! – фыркнул он решительно и скакнул с Подоконника обратно на свой излюбленный Диван, предпочитая любоваться застывшим снаружи Морем посредством услужливо повернувшегося под необходимым углом Зеркала.

- Вот и я… - вздохнул Гобл-Мобл, аккуратно спускаясь по шторке.

В Комнате на долгий миг потемнело – в застывшем за окном дожде огромной тенью проскользнул Кит. Но Кот сделал вид, что не заметил, и Зеркало молчаливо согласилось с ним – нечего пугать малышей.

Видел ли что-нибудь Сплюшка, не знал никто.

***

Выверну душу –

Наизнанку, наружу,

В море заброшу –

Кто глубже?

Снова разрушу,

Снова обижу –

Чтобы любить,

Как сейчас ненавижу.

***

Безответное море покорно отступало перед жадно растущей сушей. Спокойное, равнодушное позволяло оно прорастать сквозь свою гладь валам и насыпям, а где и само послушно и бесстыже обнажало дно.

- Ну и к чему мне обереги? – горделиво спрашивал ярл у осуждающе качающих седыми головами стариков. – Кто из них сотворил бы то, что смог я?

- Да, натворил делов ярл, - перешёптывались старики, не решаясь, впрочем, сказать это в глаза владыке.

А ярл не ведал покоя и меры – ему мало было одолеть море и людей.

- Море не просто отступит! Оно запросит пощады – и может быть я пощажу его!

- А чего попросишь взамен? – спрашивали его воины, которые не дураки нажиться.

- Не попрошу – потребую! И оно даст и сделает всё, что я захочу!

***

Разобьётся море не о камни –

Разобьётся о сердце,

И придёт молить о пощаде –

Ему некуда деться.

Я заставлю море раздеться,

И до дна обнажённым,

Не сумею им наглядеться,

Наготою сражённый.

***

Волны любятся о берег безлюдного грота, и звёзды спускаются с неба – но не на взволнованную синь, а в две пары устремлённых друг в друга глаз.

- У тебя… звёзды в глазах, - выдохнул парень, ловя и не выпуская тонкую руку девушки, ловя и не отпуская звёздную бездну её взгляда, не зная даже, что в его глазах – те же звёзды. Словно море отражается в небе, и не видно горизонта, чтобы понять, где небо, где море, и одним становятся двое...

- А где твой хвост? – уже много веков спустя удивляется – море? небо?

Смех – в ответ. Волны – о берег...

А в глазах рождается солнце – но не раня, не разрывая сияющего одинаковыми звёздами единения стихий кровавым рубцом, а словно из глубины бездонных зрачков вырастает пламенным цветом, освещает, согревает...

Волны о берег...

В тайном гроте – грохот бури, рёв бушующего моря. Слившись с небом, скрылись двое в бездне, прозванной любовью. Но они не знают имя поглотившей их стихии, что бушует между ними, делая двоих другими – не от мира, не для мира – для себя, их сердца раскрыли крылья, их сердца коснулись неба – летят, любя...

V

Вдали от всех берегов, где повсюду лишь синь, и у моря, как у неба, нет дна, ещё совсем недавно безмятежно спокойная водная гладь завертелась чудовищным водоворотом, прорастающим над поверхностью воды огромным смерчем.

И в центре, в самом сердраздражённо стихий, сияя звёздами в ночном мраке бездонных глаз, кружилась, смеясь, женщина, и сквозь сплошную пелену брызг было не разобрать и в упор, рыбий ли хвост, пара ли изящных ножек удерживают её на размытой, развеянной грани между высотой и бездной.

Рыбохвостая свита не решалась приблизиться к устроенному Царицей Глубин смерчу-водовороту, но и оставить свою грозную повелительницу не могли – ждали и радовались её беспощадной радости, не зная её причин, не в силах её разделить, не смея спросить.

Нет, вырвалась вперёд, нарушая кольцо внимательных зрителей, гибкая тень. И кажется – вторая Царица Глубин скользит к сердцу бури.

Они замерли друг против друга – одна в глуби остановившегося, превратившись в бездонный колодец, водоворота; вторая – в чреве застывшего полым столбом смерча.

Две Царицы?

- В чём причина твоей радости, сестра? – спросила та, что в море.

- Появился среди людей умеющий любить! – ответила та, что в небе.

- А я считала, что пропал последний...

Успокоились стихии – синь, гладь, тишь воцарились вдали от всех берегов, где у моря, как у неба, нет дна. И спустилась с небес рыбохвостая Царица Глубин, чтобы обнять сестру и улыбнуться.

- Я ведь вернула тебе твоего оберега, сестра.

- Пустая раковина...

Усмехнулась Царица Глубин:

- Кто-то теряет, кто-то находит. На смену умевшим быть любимыми оберегам явился Он – тот, кто умеет любить. Радуйся со мной, сестра! Я завоюю его – и мир изменится, переполненный плодами нашей любви.

- Если выдержит перемены, сестра.

- Если не выдержит – значит он не достоин любви, этот мир, значит, такая же пустая раковина, как твой оберег...

Сестра Царицы вспыхнула, залившись румянцем – как не могут, как не умели никогда жители глубин, как только женщина, пряча лицо на плече любимого, может вспыхнуть – вдали от глаз, наедине...

Не было любимого – пустая раковина. И слёзы – лишь капли в море.

- Я наполню мир своей любовью, сестра, - пообещала Царица Глубин. – Хватит на всех...

И любовь-цунами взвилась до небес, понеслась к обречённым быть любимыми берегам, грозя погубить их своей безжалостной нежностью.

***

Наполненные мутью плошки глаз бывшего оберега едва заметно светились в темноте скального нутра. Наверное, обладай его собеседник даром зрения – вздрагивал бы всякий раз, натыкаясь на этот взгляд, увязая в нем, как в болоте. Но – чего нет, того нет, и слепой бродяга, легонько поглаживал тяжёлую голову своего дремлющего хвостатого поводыря, говоря то ли с самим собой, то ли со зверем своим, то ли с внимательно молчащим напротив бывшим оберегом, оживлённым морем.

- Странно, но я не встречал в ваших селениях женщин, - говорил бродяга, не зная, не чувствуя, как шевельнулось что-то в мутном взоре слушателя его молчаливого. – Столько людей – воины, рыбаки, торговцы… А женщин – нет. Прячете вы их, что ли? От кого? Впрочем, - усмехнулся, - в гости никто не звал – может, и впрямь укрываете хозяек?

Слепой не говорил "не видел". Не встречал. Внимающий его словам не говорил вовсе, не шевелился даже – мутноглазый кусок окружающего мрака, почему-то из всех прочих кусков избранный незрячим бродягой в собеседники. Уж ему-то, дыроглазому, не всё ли равно, в какую пустоту болтать? Нет, настойчиво, волоча за собой чуть упирающегося поводыря, шёл следом за тяжело ступающим бывшим оберегом, доставая речами – пока тот не сел, обречённый слушать, принуждённый собеседовать навязчивому говоруну.

- И молодежи мало у вас. Женщин нет вовсе, молодежи мало, детей – единицы, по пальцам пересчитать. Как же вы живёте?

Нет ответа – плещется муть в равнодушных плошках.

- А беретесь вы откуда? Вот ты – такой – откуда взялся? Волной что ли принесло, к берегу прибило? Бывал я в местах – не у вас, не здесь, - так там, болтают-говорят, что детей им аисты приносят – птицы такие… Или сами в капусте находят… А у вас, значит, море?

Ничего не значат для мутноглазого морока слова слепца – сидит, пустотой в темноту пялится, речи мимо ушей пропускает. Но не пролетают назойливые речи мимо. Вот ещё несколько незначительных, кажется, слов вогнал Слеподырь промеж ушей вынужденному собеседнику.

- Нет любви в вашем мире, - начал он, а потом уже вбил – как гвозди: - Вот ты, оберег, любил когда-нибудь?

Расплескалась муть из плошек, показалось дно, усеянное обломками виденного когда-то, некогда, никогда уже почти…

Бьются волны о берег…

- Что они делают?

- Кто?

- Волны, отец.

- Они сражаются. Чему ты улыбаешься?

- Когда я спрашивал об этом маму, она ответила, что волны любят берег…

Бьются волны о берег…

- Почему ты уходишь?

- Ты же знаешь – я не могу иначе…

Бьются… Сражаются… Любят.

- Вот ты, оберег, любил когда-нибудь?

Нет плошек, нет мути до краев – глаза и небо в них, которому не тесно… Не море – именно небо во взгляде – и звёзды, звёзды, звёзды без числа…

***

Сколько времени ты даришь миру, волна любви?

- Нехорошее небо, - бормочут себе под нос легко привыкшие к спокойствию моря рыбаки и спешат вернуться в гавани. А нехорошее небо наливается теменью, обещанием забытых гроз – и перепуганные крылатые крикуны покидают высь, жмутся к по-прежнему обманчиво спокойной глади моря.

- Посмотри на небо, конунг! - призывали в один голос своих вождей вперёдсмотрящие на замерших в томительном ожидании кораблях.

И вожди смотрели, а после, повинуясь их приказам, воины опустошали огромные бочки, до времени стоявшие на бортах сторожащих море судов – и играющая радугами пелена растекалась по безмятежному лику "рыбьего пастбища".

- Возвращаемся! – и корабли на всех парусах и вёслах спешат к далёким берегам.

- Небо, ярл!.. – в один голос предупреждают дозорные новоявленного Повелителя Земель.

- Вижу, - отвечает, запрокидывая лицо к дышащему обещанием грозы небу. На губах ярла играет улыбка, и небо тянется к этой улыбке, чуть касаясь мягким поцелуем, и спешит отпрянуть тут же, смущённое собственной смелостью.

- Уйдите все! – звучит приказ, подобный громовому раскату.

И Повелитель Земель остаётся наедине со стыдливой высью и ревнивой глубиной, и улыбается, делая выбор…

И радостью вспыхивает лик смещённого неба – вспыхивает бесчисленными молниями, которые обращают высоту в пламя.

Губительная ревность отвергнутого моря вздымается к горящему от срасти небу, несясь к изменчивым берегам замерших меж соперницами-стихиями островов.

Целуя пальцы нежных рук-молний, прикосновением и взглядом лаская облака и звёзды, ярл смеётся:

- К чему мне обереги, небо? Ты – моя жизнь! Ты!..

И молнии, касаясь обнажённого тела, не причиняют вреда.

***

- Кто ты, бродяга? – спросил у слепца мертвец.

- Кто мы, Гид? – вместо ответа сам спросил у своего притихшего поводыря странник.

Зверь не ответил, лишь дёрнул то ли раздражённо, то ли равнодушно гибким хвостом. А потом вдруг насторожился, мягко и страшно – как для прыжка, поднялся, и, увлекая за собой ни о чём уже не спрашивающего человека, потёк в темноту.

Мертвец – да полно! мертвец ли? глаза под завязку переполнены жизнью, - проводил его, сколько мог, взглядом, а после сам поднялся на ноги. Где шаркающая тяжесть неуклюже-неживого шага? Тень скользнула сквозь тень, тело – сквозь камень.

Море, переполненное ненавистью, уже не хотело любви – смерти желало изменщице-суше, предателям-людям – и волны, хлеща пощёчинами бесстыжую соперницу-небо, громадными валами катились к берегам, которые когда-то (некогда, никогда…) хранили влюблённые в бескрайне-бездонную синь вод обереги.

Хватит ли твоей любви на целое море, последний оберег?

Душу – наизнанку, обнажая сердце, полное любовью. Мало лишь раздеться, оголивши тело – нежность просит крови.

***

- Хочешь, я тебя съем? – как-то мимоходом поинтересовался Кот, подходя к Зеркалу, у которого устроились было поудобнее Гобл-Мобл и Сплюшка. В силу этого в, казалось бы, совершенно конкретном вопросе проскальзывала некая аморфная тройственность.

"Ну не станет же он есть Зеркало", - подумал Гобл-Мобл, разглядывая того Кота, что зевал сейчас во всю свою зубатость по ту сторону стекла. Что делал в это время тот хвостатый, что был по эту сторону, с уверенностью сказать маленький гоблин не решился бы. Он вообще не решался хоть что-нибудь сказать – очень уж неконкретно тройственно прозвучал вопрос, очень уж белозубо зевал Кот по ту сторону…

"С другой стороны, Сплюшка – он очень маленький", - прижимая к груди осиновым листком дрожащего друга, размышлял Гобл-Мобл, старательно закрывая полтора глаза. Полглазом он продолжал смотреть в Зеркало, в котором к закрывшему пушистыми ресницами полтора своих глаза крохотному гоблину вплотную приблизился хвостатый-пушистый-зубастый и распахнул огромную пасть, наполненную отточенными кухонными ножами и кухонными же вилками…

- Мя-я-а-ау-у… - зевнуло над самым ухом у Гобл-Мобла. – Это я так, к слову пришлось. – И ленивой походкой Кот отошёл, провожаемый частым-частым порханием пушистых ресниц зелёного малыша, мелкой дрожью ещё большего малыша и абсолютно остекленевшим взглядом Зеркала. – На самом-то деле я ведь вас, похоже, люблю, - уже водрузив свою местами повышенную пушистость на диванную подушку, сонно сообщил хвостатый. – Наверное… Наверняка… Не знаю… Может быть… Не пробовал…

И утробно, уютно затарахтел, заснув.

***

- Море… - растерянно прошептала девушка, касаясь маленькой ладошкой зеркально чистой и гладкой поверхности воды в укромном гроте, скрытом ото всех.

Парень, задремавший было на горячем песке рядом с ней, вздрогнул. И, даже не касаясь безмятежной глади, почувствовал…

- Море не спокойно? – то ли спросил он, то ли нет, недоверчиво глядя на ничем не нарушаемую синь небоморя вокруг.

- Оно… - девушка, чувствовавшая, принимавшая скрытое от глаз волнение стихии гораздо ярче и ближе, чем её возлюбленный (ну конечно же возлюбленный!), пыталась подобрать нужные слова (ну конечно же!..). – Оно… влюблено…

Далеко-далеко чёрная лента надвое рассекла синеву трауром по утраченному единству.

- Это мама, - вздрогнула девочка, и даже объятие нежных и сильных рук возлюбленного и влюблённого не помогло унять эту дрожь. – Мне надо… Туда.

Он провел ладонью по её волосам – едва касаясь, словно боясь их мягкости и собственной неловкой нежности, к которой до сих пор не привык. Волосы, плечи, тонкие руки, невозможная талия, которую, кажется, можно обхватить соединенными в кольцо пальцами рук, бёдра… Округлые, манящие бёдра, продолжаемые двумя изящными маленькими ножками…

- Твой хвост… - вздохнул он то ли облегчённо, то ли печально. – Ты не сможешь…

Хвоста не было – как будто не было никогда. И вовсе не надо было волнам биться с губительной силой о скалистые берега, даруя двоим краткие часы свиданий…

- Как же?.. – округлились изумлённо бездонно-синие глаза девушки. Не было хвоста – не было сияющих чешуек, плавников – словно не было никогда. - Как?..

А парень прятал глаза. Что там в твоём отведённом взоре, сын последнего оберега? Ты не заставил море отступить – ты уговорил его отступиться от той, что сейчас с тобой. Это ведь ты?..

- Это ведь ты?

Он признаётся – иначе не бывает. Не признаться было бы предательством…

- Мне надо туда! – и слёзы в её глазах страшнее и губительнее штормов, приносимых твоей матерью, сын оберега, когда та являлась к твоему отцу.

- Там и моя мать, - прошептал парень, поднимаясь, нехотя разрывая объятие, касание, близость. – Идём.

Самая высокая скала самого маленького и тайного островка – зачем этим двоим её вершина? Спускайтесь на землю, дети!

Чёрная ревность и ненависть от неба до моря разлита на горизонте, и она всё шире, всё ближе – скоро совсем ничего не останется вокруг кроме её всепоглощающего мрака.

Зачем вам вершина, дети?

Нет, не нужна…

Следующий шаг…

***

- Этому миру нужно чудо, Гид, - в который раз повторил слепой.

Зверь фыркнул в ответ и натянул связующую их струну повода: идём! Никакого чуда уже не надо! Иного не надо чуда…

- Может, ты и прав, Гид, - согласился странник, послушно следуя за поводырём.

***

Море на рисунке было ужасно похоже на Зеркало – в нём так же отражалось всё, что не было морем, но тоже было на картинке, а может и не только это. Когда, на миг отвернувшись, чтобы поудобнее устроить у себя на плече пищащего от любопытства Сплюшку (маленький летун просто страсть как любил картинки), Гобл-Мобл снова взглянул в нарисованное море, на синей поверхности того, вызвав взволнованный трепет излишне густых ресниц зелёного малыша, мелькнуло этого самого зелёного малыша изумлённое отражение.

- Ух, ты!

Подошёл заинтересованный Кот, бросил взгляд в нарисованную синь, фыркнул, не заметив никаких "ух, ты!", достойных его хвостатого внимания. Отражение Гобл-Мобла море, конечно, поспешило спрятать от изумрудно-пушистого внимательного взора.

- Что там? – лениво осведомился Кот, присаживаясь рядом и приступая к традиционной процедуре "намыливания гостей". Где-то над головами обитателей Дома раздался равномерный, явно приближающийся Таинственный Скрып, но даже Кот уже не обращал на него внимания.

- Там… был… я, - с паузами и глубоким внутренним трепетом признался крошечный гоблин.

Кот прервал своё "мыление", как он это называл, скептически изучил рисунок – и вдруг замер, заметно напрягшись…

Не решаясь проследить его взгляд, Гобл-Мобл заглянул в сами зелёные глаза – и там что-то шевелилось, и зрачки заполнили собою всю зелень, отражая книгу, страницу, нарисованное море… И большущую тень, скользящую сквозь толщи нарисованной воды к нарисованному берегу.

А потом Кот снова стал пушистым, глаза его – зелёными, зрачки – узкими щёлочками.

- Показалось, - вздохнул разочарованно хвостатый, отправляя себя на Диван.

- А… что показалось? – осторожно закрывая на всякий случай книгу, поинтересовался Гобл-Мобл, одновременно поглаживая притихшего Сплюшку.

- Кит, - зевнул Кот. – Плавал.

Ещё один белозубый зевок – и изумрудные глаза закрылись, чтобы там, во сне увидеть Кита…

Открывать книгу ещё раз в этот день Гобл-Мобл не решился.

***

- Измена! Измена! – надрываясь, кричало море, стремясь дотянуться хоть единой каплей до лица сияющей сестры-неба. Кричало – и кровь стыла в его жилах… И смеялась надменная высь, возвращаясь к тому, кто умеет любить, касаясь его лица жаркими поцелуями.

Измена…

Пролитая вокруг подвластных ярлу островов спешащими в гавани сторожевыми судами радужная смесь не взвилась пламенными языками, чтобы лишь позабавить море беспомощностью огня, который огромные волны, хохоча, выплеснули бы на обречённые берега…

Чему же ты улыбаешься, Повелитель Земель, любимец неба? Почему не стремишься укрыться среди всё едино бессильных пред яростью моря скал?

Обжигающе жаркие недавно поцелуи выси продолжали обжигать губы ярла – но теперь уже холодом. Исчезли ветвистые молнии, а меж бурными теменью и теменью, бывших некогда безмятежными синью и синью, выросла сплошная белая пелена.

***

- Снег, Гид? – запрокидывая кверху незрячее лицо, выдохнул с паром вопрос слепой бродяга, на миг останавливаясь, заставляя до стона натянуться поводок, связующий его с поводырём.

Снег.

Тяжёлые лапы оставляют сине-серые следы на раскинувшемся без конца и края белом покрывале. Мороз лезет под шкуру, заставляя дрожать от давно уже непривычного холода. Иные миры встречали теплее… Хотя всякое бывало.

- Куда мы идём, Гид? – повинуясь уверенному натяжению поводка, продолжил путь слепец.

Зверь на ходу потряс головой, но не издал ни звука. Да и мог бы сказать – что ответил бы? Мы идём не куда, а зачем – чтобы просто идти, чтобы не стоять на месте, превращаясь в ледяные глыбы…

- Морю даже это не поможет, - жарко выдохнул на бегу бродяга, стараясь не отстать от бессловесного поводыря. – Как бы ни было искажено волнами и течениями его лицо – море останется на месте. Неминуемо замёрзнет…

***

Радужная смесь, растекшись по поверхности воды сияющими кольцами вокруг обречённых, как представлялось, земель, едва коснулись её первые снежинки, вдруг померкла. Посерела. Побледнела…

Вода точит камень, сестрица? – насмехалось небо над морем. – А что вода сделает с водой?

Ледяные глыбы прорастали сквозь воду, пуская корни в далёкое дно, превращались в стены – и стены продолжали расти, и бессильные волны, обожжённые холодом небесного дыхания, застывали недвижимыми складками торосов.

Как измождённная кровопролитным боем армия, последние волны бессильно и обречённо бросились в последний безнадёжный штурм-шторм – лишь затем, чтобы собственными телами расширить и укрепить ледяные стены…

- К чему мне обереги, небо?! Ты – моя жизнь! Ты…

И тот, кто умеет ответить любовью стихии, холодно отвергнув море, целует светлеющий вновь лик спускающегося к нему неба.

Снежинки… Капли… Молнии… Жаркое дыхание ветров…

Горизонт разорван надвое стеной льда – и издали её белизна кажется чёрной траурной лентой… По ту сторону льдов – вечная зима, по эту – весна…

- Ты моя жизнь, небо! – захлёбываясь лаской тёплого дождя, кричит ярл. – Ты!..

***

Ледяная жестокая ненависть таится в глубине.

- Он отверг меня! Человек?!

Холод, убийственный холод – что сковывает тебя, Царица Глубин? Не твоих ли чувств лёд каменеет вокруг, бездонную глубину души моря обращая в ненавистную твердь?

Волны…

Течения…

Бесполезно – лёд, лёд, лёд…

Куда ты, Царица? Что там - во мраке недостижимой прочим глубины?

Жар – обжигающий жар глубинного огня, иногда прорывающегося сквозь дно языками-потоками магмы…

***

За Окном ничего не было – абсолютно ничего, как выразился по данному поводу Кот, на всё имевший собственный - изумрудно-зелёный, рассечённый вертикальными полосками чёрных зрачков, взгляд.

Прилипнув носом к холодному стеклу, Гобл-Мобл изо всех последних сил пытался рассмотреть ну хоть что-нибудь по ту сторону.

Бесполезно.

Беспросветная белизна.

Нехотя и с предельной осторожностью Гобл-Мобл снял себя с Подоконника, поминутно, а то и чаще сожалея о затраченных на подъём усилиях.

- Гав! – весело сказал Кот, неслышно оказавшись за спиной у зелёного обитателя Коробки из-под обуви.

Гобл-Мобл привычно вздрогнул и вжал голову в плечи.

- Что там? – поинтересовался Кот, кивая наверх.

Как назвать то, что там? Маленькому гоблину вспомнилась книга – которая с картинками про море. Там, в самом конце оказался совершенно белый лист. "Что там?" – спросил тогда Гобл-Мобл у Кота, сделав в книге это странное открытие. И ладно бы хвостатый ответил просто и ясно: "Ничего". Нет же, он вдруг с уважением глянул на зелёного малыша, округлил глаза, назвал собеседника "ого-го-не-ожидал-коллега", после чего углубился в созерцание абсолютной белизны последней страницы…

- Чистая страница, - вздохнул Гобл-Мобл, отходя от Окна. Абсолютная белизна снаружи пугала. Было в ней что-то такое… Безысходность? Будто последний разворот перелистанной, просмотренной книги – и дальше уже ничего не будет.

Кот был явно восхищён полученным ответом. Сиганул на Подоконник, чтобы удостовериться в точности полученной информации, мягко упал обратно и молвил:

- Да вы, батенька, поэт!

Представив Кота в роли своего чада, Гобл-Мобл вздрогнул. "Батенька"! Лучше уж, как прежде – коллега…

- Вы настолько правы, насколько вообще возможно быть! – продолжал восторгаться Кот. Поймав порхавшего поблизости Сплюшку и обернувшись к Зеркалу, хвостатый с нескрываемой гордостью объявил, указывая всем присутствующим на стушевавшегося немного Гобл-Мобла:

- Мой ученик!

От Окна дуло. Несмотря на похвалы, было зябко. Да и неуютно как-то. Последняя, знаете ли, страница. Пусто как-то и грустно немного…

Гобл-Мобл тяжко вздохнул.

За Окном было белым-бело.

VI

Эти двое в вышине – как? Почему?

Почему – они?

Замерев, ярл смотрел вверх, туда, где парили невозможные двое – сгинувший в пучине вод сын мертвого оберега и бесхвостая почему-то морка…

- Почему, небо? – задыхаясь жгучей обидой, ревностью, ненавистью лютой, прошептал ярл, и меч сам собой объявился в руке – привычное и всегда верное решение.

- Как ты могла?!! – и испуганная синь, оправдываясь, старалась низвергнуть этих двоих – бесполезно.

И вот уже меч, чьё лезвие кажется языком пламени или потёком крови, рубит невесомую, неосязаемую пустоту оправдывающейся выси. Удар за ударом, и в каждом – ревность, и в каждом – гибель, и небо стонет, и небо плачет…

А эти двое – не замечают и продолжают свой невозможный полёт над миром.

Они сами! – ревёт небо раскатами грома. – Не моя любовь к ним – их любовь друг к другу!

- Не верю! – лижет темнеющую синеву огненный клинок. – Не верю!

Слёзы, слёзы – целый ливень, сплошная пелена – море, вставшее на дыбы…

***

- Что же будет? – со страхом следя за очередным капризом непредсказуемых стихий, вопрошают друг у друга люди, ни морю, ни небу, ни тверди не веря больше.

***

- Что будет, Гид? – спросил слепой, шагая сквозь стену дождя.

- Не отвечает поводырь – ведёт.

***

Меч бессилен?

Кривятся в злой ухмылке губы ревнивца, исхлёстанного пощёчинами лживой изменницы.

- Все вы… одинаковые… - подставляя искажённое ненавистью лицо солёным струям, шепчет ярл.

Ледяная спасительная стена вокруг? Но вот же она, вода – льётся сверху в колодец с белоснежными краями, грозя затопить, перелиться через край – а там снаружи уже ждёт иная, отвергнутая бездна.

- Изменщица, - разжимаются губы. А глаза всё провожают, не желая оторваться, две чёрные точки парящих в высоте детей. – Все вы…

Эти двое уходят, пропадают из виду…

- Готовьте луки и стрелы! – заглушая рокот оправдаться старающегося грома, нечеловеческим голосом ревёт ярл, созывая воинов. – Выжгу дотла! – обещает безумец небу, первым натягивая лук и спуская с тетивы горящую чадящим пламенем стрелу. Не вдогон смытым дождём силуэтам дерзкого мальчишки и бесхвостой морки – в солнечное сердце, проглядывающее из-за туч.

И не падает стрела – и небо уже в огне. Закат? Нет! Рассвет? Нет! Не будет их больше – и меньше не будет.

Не человек беснуется на вершине тянущейся к небу скалы – бьётся в неистовом танце огонь. И стрелы-искры вонзаются в сердце изменнице-выси.

- Ненавижу! – ревёт пламя, не в силах оторваться от тверди. – Ненавижу!

***

- Что он кричит, Гид?

Ты слышал, бродяга – зачем же спрашиваешь?

Беснуются стихии – море, небо, земля, огонь – где люди в этой жуткой смеси? Пламя взмывает в небо, вода превращается в ледяную твердь, рассыпаются прахом берега, растекаются жидким огнём скалы…

Ненависть.

Безумие.

- Что он кричал, Гид?

Ты ведь слышал, бродяга…

***

По пылающему небу идти не помогут крылья – любовь здесь бессильна, и падение неизбежно…

Но двое всё равно бредут сквозь горящие облака, меж костров зажжённых посреди дня звёзд – и белоснежность крыльев за их плечами уже тронула чернота копоти, и первые искры уже касаются перьев…

Падение неизбежно – а что там внизу? Ласковые объятия моря? Но, возненавидев предательницу-высь, море встретит падающих с неба не нежностью – волны почудятся камнем двоим, сорвавшимся с неосязаемых заоблачных вершин.

- Мы упадём, - шепчет Она, боясь отпустить Его руку.

Так почему же не спускаются они туда, откуда падение будет не смертью – забавой?

Не верят.

- Летим!

Там – ледяные толщи, проросшие сквозь море до неба, а дальше, за обжигающим холодом кольцом стен – всё то же море, что было прежде. Море, которое умело любить…

Пылающее небо всё же успевает опалить им крылья, роняя этих двоих на снег ледяного бастиона.

Лёд. Холод. Равнодушие. Ненависть. Пустота.

Всё – белое. И две строчки следов пытаются запечатлеть в ледяной пустоте слова любви… Порыв ветра – и следы пропали из виду. Шаг, ещё шаг – с любовью, о любви… Новый порыв ветра – и вновь пустота…

По одну сторону ледяной стены – замерший в тревожном ожидании развязки берег. По другую – беснующееся море. Надо всем – пылающее небо.

И – ненависть, ненависть, ненависть…

***

- Что ты делаешь, ярл?

- Я выжгу небо дотла! – и снова стрелы посланы ввысь, навстречу, наперекор хлещущим берег плетям дождя. – За измену!..

Он не видит, кто с ним рядом – он ненавидит. И тот, кто рядом, не видит тоже, с трудом удерживая рвущегося с поводка зверя…

Ветер, вода, огонь смешались над перепуганной землёй, и уже давно не разобрать, где какая из стихий. Капли дождя вспыхивают искрами, взмывают в небо тяжёлые камни, становясь легче воздуха…

***

Мрак глубин осветился немыслимым светом, обжёг исторгнутым из самого сердца мира пламенем…

Что ты делаешь, Царица Глубин?

- Ненавижу!

Дно рвётся – словно кто точным ударом отточенного лезвия рассёк нежную кожу – и огненная кровь бьёт фонтаном, превращаясь из пламени в камень, но успевая обратить воду в пар. И снова бьёт пламенный ключ из прорванной жилы, и нет больше места воде и камню – огонь растекается, обращая воду в пар, твердь – в дым…

Что ты делаешь, безумица?

Поздно пытаться её остановить – Царица Глубин ныряет в огонь, меняя собственную суть.

Острый плавник хищно разрезает бурлящую поверхность растекающегося во все стороны жидкого огня…

Лёд стен будет бессилен – раз за разом ударяясь в обжигающий холод, море огня, не успевая застыть безжизненным камнем, превращает то тут, то там белоснежную твердь в податливую влагу, в неосязаемый воздух…

Огненное море, ледяные стены, пылающее небо…

- Что нам делать, ярл?! – спрашивают люди.

- На корабли, - неожиданно спокойно отвечает тот, кого Царица Глубин назвала когда-то умеющим любить. Кто осмелится ослушаться?

Стоявший рядом с ярлом слепой отпускает поводок своего поводыря. Зверь, не чувствуя сопротивления, оглядывает недоумённо на человека – что дальше?

- Этому миру нужно чудо, Гид. Одно на всех…

Какое чудо, дыроглаз? Ты не видишь, но всё вокруг – невозможно. Но – есть. А значит – чудо. Пылающее небо, застывшее море, плавящиеся камни… Столько чудес – сколько ещё тебе нужно?

- Одно на всех…

***

Кольцо ледяных стен неумолимо таяло, уступая огненному морю – сошедшие с ума восход и закат, залив горизонт алым, неизбежно приближались со всех сторон к отгородившейся холодным равнодушием земле людей. Ещё чуть-чуть – и между утром и вечером мира не останется ничего – алая вспышка последнего мгновения…

Вдоль внутренней стороны ледяной стены застыли боевые корабли. Лица воинов на борту – снежные маски, взгляды – пробирающий мороз. Но хватит ли их хладнокровия, чтобы остановить море огня?

Вот уже первые валы разбиваются фонтанами брызг, без труда различимыми за ставшей почти прозрачной стеной…

- Вперёд! – летит над кораблями уверенный голос. Кто осмелится ослушаться? Никто. Удары вёсел – удары сердца…

Как, теряя голову, забывая обо всём, плыли прежде безумцы на дразнящие призывы прекрасных морок – так теперь шли навстречу морю огня боевые корабли людей.

Любовь? Это – любовь?

Ледяная стена осталась в прошлом – закат сошёлся с рассветом, закружив мир в последнем миге.

Всё – цвета крови…

***

На картинке бушевало окровавленное то ли закатом, то ли рассветом море, и кто-то или отчаянный, или отчаявшийся, раскинув руки навстречу пенной громадине очередного вала, пытался не то обнять, не то остановить безжалостную волну…

Из-за плеча, бросив на мрачный рисунок россыпь неприлично весёлых солнечных зайчиков, глянуло Зеркало. Вслед за зайчиками шлёпнулся на страницу Сплюшка, как никогда и никто другой на этих самых зайчиков похожий, только несколько более весомый, чем они весёлые.

Мрачная картинка скрылась из глаз под образовавшейся кучей-малой из всяческих Сплюшек-зайчиков, сразу став радостной и бестолковой.

- А говорил: бабочка, бабочка… - насмешливо фыркнуло с Дивана Котом. – Зайчик он, дружок твой, причём – солнечный.

Гобл-Мобл коснулся ладошкой радостно вздрогнувшего обитателя Часов-Без-Кукушки-Зато-Со-Сплюшкой. Плоский кружочек был тёплым и светлым, и ничем не отличался от другого такого же рядом, которого маленький гоблин придерживал второй лапкой… Но нет, вот этот другой неощутимо выскользнул меж зелёных пальчиков, оставив ненадолго тёплый след своего прикосновения. Сплюшка же остался, и его можно было взять на руки, поделиться с ним секретами и страхами, и тепло его присутствия не растает, даже когда малыш упорхнёт обратно к себе в Часы.

- Зайчик, зайчик, - зевнуло Котом чуть повернувшееся Зеркало. – Солнечный.

Сплюшка не стал спорить – да и как переспорить того, у кого даже в Зеркале такой пушистый хвост?

Зайчик, значит, зайчик.

Солнечный.

***

Можно было не идти дальше – не было никакого дальше. Не море – пламя по ту сторону ледяного вала, и навстречу двоим спешит оживший, призванный из невозможных глубин первородный огонь…

- Летим? – спросил Он.

Крылья – опалённая по краям бумага… Тлеют, чернеют последние клочки…

- Летим… - улыбнулась Она.

***

- Вот ты, оберег, любил когда-нибудь?..

Нет плошек, нет мути до краёв – глаза, и небо в них, которому не тесно…

- Я стану безжалостно нежным…

Нутро скалы – наизнанку, наружу, душу – навстречу рыдающему небу, сердце – выси…

Хватит ли твоей любви на целое море, последний оберег?

Почему же последний? – вспыхивает ясным месяцем улыбка, раня губы своим забытым прикосновением…

И истлевшая бумага крыльев за плечами мальчишки, тянущего в небо ту, что научила летать его сердце, уже бессильны – горстка пепла оседает на бушующую поверхность огненного – моря? мира?.. Но только зачем они – крылья? Этим двоим – зачем?

- Летим…

Наизнанку вывернутые скалы каменными ступенями, аркой огромного моста ложатся им под ноги, а чуть выше сияет улыбкою месяц и звёзды глаз…

- Отец, - шепчет мальчишка, глядя вверх, не отпуская руку той, что плачет, бросая взгляд вниз, где беснуется первородный огонь, вызванный из глубин Царицей их. – Что делают волны, отец?

- Они любят, сынок.

И новое небо, исторгнутое вывернутыми наизнанку скалами, сломя голову, забывая обо всём – как когда-то давно, прежде, - бросается вниз, навстречу огненным волнам.

Хватит ли твоей любви на целое море, последний оберег?

- Почему же последний?..

***

Последнее мгновение, сжатое в огненном кольце рассвета и заката, выплёскивается наружу, превращаясь из безысходности в бесконечность – душу мира кто-то вывернул наружу, наизнанку, и последнее мгновенье стало первым – как уже становилось когда-то бесконечно давно…

- Что делают волны, отец?

- Они любят…

Там, за границей моря предвечного огня, пробуждённого, выплеснутого наружу ревнивой Царицей Глубин, поднимаются моря иного, истинного – моря, которое может любить, которому улыбается месяцем губ и звёздами глаз вырвавшееся из камня небо.

***

Пламя. Там, где была ледяная стена, теперь пламя – и вот-вот оно обрушится на корабли, несущиеся ему навстречу, несущие на своих палубах остатки мира людей…

***

- Прости, сестра…

Почему ты вздрагиваешь, оборачиваясь на этот голос, былая Царица Глубин, теперь же ведущая навстречу хрупким скорлупкам человеческих ненадежных кораблей огонь из куда больших глубин, что были некогда тебе подвластны?

- Ты сама отказалась от родной стихии, сестра.

Волны не сражаются – любят…

И дети с истлевшими бумажными листьями крыльев за спиной, замершие на каменной дуге моста, тянущегося от заката до рассвета, видят, как море, полное любви (- Что делают волны? – Они любят…), захлёстывает безумство ревнивого пламени…

И корабли – жалкие, но упрямые остатки мира людей, укрытых в их хрупких скорлупках, - ударяют вёслами, поднимаясь на набежавшую волну, чтобы вместе с ней вырваться из плена последнего мгновения за кормой в мгновение первое… Второе… Третье… Бесконечность.

Мир былой, переполненный пламенем ревнивой ненависти, сжался в точку… Исчез.

Оглядываются, обращая то в одну, то в другую сторону измазанные копотью лица, люди на чудом (- Этому миру нужно чудо…) вырвавшихся из огненного кольца кораблях…

- Рассвет… - тычут недоуменно пальцами туда, где по привычке искали закат. – Рассвет, ярл…

Хмурый предводитель смотрит на запад, на вопреки всему встающее в той стороне солнце… Вот самый край светила показался над горизонтом – и отсветы огня бегут к кораблям… Нежные, ласковые отсветы – любящие…

- Мир наизнанку, - шепчет ярл, обнажая бесполезный меч. Лезвие светится алым – один из лучей нарождающегося на западе солнца. – Зачем мне обереги?

И плывут у жестокого воина перед глазами картины пылающей ревности Царицы Глубин – огненная волна, готовая стереть весь мир лишь за каплю его, ярла, любви. Того, кто умеет любить так, как любит Она…

И небо наизнанку вывернутого мира – уже не то небо, манившее его прежде. В этом небе другие звёзды, и по каменному мосту-радуге движутся, взявшись за руки, двое, которым доступна высь…

Запад в огне – невозможный рассвет.

- Зачем мне обереги? – крепче сжимая протянутый ему от горизонта луч (меч?), произносит ярл.

И, забывая обо всём, оставляя, отбрасывая всё, что было, бросается в море, тянется к пылающему рождающимся днём западу…

Волна ласково подхватывает его, уносит – к солнцу…

***

- Нет, ты это видел, Гид?!!

"Можно подумать, ты видел!" – дёргается, натягиваясь, поводок.

- Мир наизнанку! Горы – наружу нутром, море… И – всё! Огненный миг внутри мира…

"Мы тоже пока – внутри", - нетерпеливо влечёт куда-то восторженного неувиденным слепца верный поводырь.

- Мир наизнанку! – продолжает восхищаться похожий на человека.

"Сам хотел чуда для этого мира", - продолжает молчать похожий на зверя.

Вокруг них – миг. И закат с рассветом, слитые в узкое кольцо. Чудо – одно на весь мир. Чудо – внутри, мир – снаружи…

- Наверное, у них больше не будет чудес, - с грустью говорит похожий на человека, вздыхая.

Вздыхает и похожий на зверя.

Вообще-то, это кот.

***

Волны бьются о берег, набегая неровными рядами, рассыпаясь беспомощными фейерверками брызг…

Нет, не так, не бьются – любятся. И могучие утёсы принимают поцелуи беспощадно нежного моря, распахивают объятия заливов и гротов, робкими пальцами молов тянутся к глубине, поднимаются рифами среди моря нежности…

Женщина выходит из волн – прекрасная и непредсказуемая, как и отпустившая её на время стихия, и на берегу встречает её мужчина – надёжный и крепкий, как окружающие его скалы…

Или наоборот – неосмотрительный ныряльщик, словно голову потеряв, бросается с высоты утёса в синеющую бездну – но море не губит, не душит безумца – и тенью со дна скользит ему навстречу улыбчивая морка. Вот они уже встретились – тень и тело, тело и тень… Не разорвать, не различить, где кто, и два гибких рыбьих хвоста сплетаются в завораживающем танце…

И где-то ещё – то же. Выходят на берег с буйными волнами радостно улыбающиеся красавицы, осторожно переступая непривычными ножками по прибрежным камням – пока не подхватят их на руки знакомо нежные руки…

Бросаются в волны забывшие про осторожность безумцы, навстречу поднимающейся из глубин тени, крича, словно заклинание: "Люблю!" – и море принимает их нежностью объятий, одаривает умением жить в этой нежности и встречей с той, ради которой хочется жить – и вот уже две рыбохвостые тени стремительно рассекают глубины, забывая о страхе пред ней…

***

Ты ведь тоже выходишь на сушу, Царица Глубин? И волны бьются о берег с неистовой лаской, с беспощадной нежностью…

- Здравствуй, оберег.

Подхватывают крепкие, надёжные руки, поднимают к самому небу…

К небу, по которому ходят всегда рядом двое – девушка и парень – и белоснежные крылья трепещут за их плечами… Племя молодое, незнакомое.

- Когда-нибудь небо примет и нас, Царица – как принимает меня море, тебя – берег.

- Да, оберег, - согласно улыбается женщина, глядя ввысь, в которой нет нужды меняться, чтобы встретиться с тем, кто дорог, где морки не выходят на сушу, меняя рыбьи хвосты на изящные ножки, и не бросаются в волны люди-мужчины, чтобы рыбохвостой тенью скользнуть вслед за нежной подругой.

А волны любятся о скалы, и новые рифы пробиваются сквозь бушующую синь.

Сражаются?

Любят…

И только там, в вышине, где двоим даруются крылья и право не меняться, не изменять – там не спутать с битвой любовь…

***

Солнце вспыхивает на западе, ощетиниваясь клинками лучей, пронзает своей огненно-яростной сутью небесную высь.

И – кажется? – в пламени его сплетаются в вечной битве-страсти былая Царица Глубин с бывшим Владыкой Земель – и как нигде похожи на сраженье их объятия…

Тают, плавятся мечи-лучи – и мир становится светел.

***

- Куда мы идём, Гид?

Дальше. Ещё дальше. Сквозь огненное кольцо последнего мига, через недостижимую даль горизонта – в вечность.

Миры послушно ложатся под ноги слепцу – вот он сделал ещё шаг, и есть время решить, куда тот привёл его. И так – каждый шаг, каждый мир…

Поводырь оглядывается на человека – не пора ли домой?

- Ещё пару миров, Гид, - улыбается тот, словно про ещё лишь пару шагов говорит.

Зверь очень по-человечески пожимает плечами и неспешно бежит вперёд.

***

Гобл-Мобл прихорашивался, время от времени переглядываясь с Зеркалом, когда очередной брошенный в гладкую стеклянную поверхность взгляд ни заставил его вздрогнуть от неожиданной мысли.

"Вот смотрю я в Зеркало – и Окно, которое сейчас за моей спиной, вот оно – передо мной. Словно я стою ЗА Окном. Снаружи. С той стороны…"

Маленький гоблин даже глаза закрыл, ужаснувшись. Совсем рядом – не за стеной, не под полом, не над потолком – объявился чересчур отчётливый для этого времени года Таинственный Скрып…

Скрып-скрып… Скрып-скрып…

Сладкий ужас пробрался в зелёную душу, с большим трудом отыскав её в крохотных, зелёных же пятках.

Конечно же, было страшно. Хотя, с другой стороны… Кто знает, что там – с другой стороны. Точнее, что ЗДЕСЬ – с другой стороны.

И Гобл-Мобл, с одинаковой силой боясь и желая это узнать, приоткрыл один глаз. Кажется, правый.

Навстречу, таинственно скрипя, шагали Ботинки. Как раз такие, что отлично поместились бы в Коробку-из-под-Гобл-Мобла, которая на самом деле была Коробкой из-под них…

Рядом со скрипучей поступью Ботинок мягко скользили четыре лапы, время от времени демонстрируя скрытые до времени когти…

Глаз пришлось закрыть. И уже с закрытыми глазами и криком "ой, кто это?!" Гобл-Мобл бросился бежать, наткнулся на что-то мягкое и пушистое, влип носом в холодное и гладкое…

Прямо перед открытыми глазами возникло всё то же Зеркало. А прямо за спиной поднимался опрокинутый неожиданным и стремительным натиском маленького гоблина Кот, крайне недовольно бормоча:

- На ваш довольно странно выраженный вопрос, коллега, относительного того, кто это – тот, кого вы имели честь сбить с ног, - осмелюсь со всей уверенностью заявить: вообще-то это Кот! То есть, собственно, я!

Зеркало равнодушно и охотно подтвердило сказанное – это был, без всякого сомнения, всего лишь Кот.

И никаких Ботинок.