Взгляд из окна

I

- Ты куда прёшь? Что выкатил бельма? Не видишь, что ли?

Можно было ответить повизгивающему возмущению, что да – не вижу... Но я надеялся на чудо, даже более того – верил в него. Вот сейчас, совсем скоро, совсем уже теперь – и увижу...

А сам скажу, что нет. И обману, получится, надую чьё-то повизгивающее возмущение, которое, подпитанное этой нечаянной ложью, разбухнет до размеров... До больших размеров – значительно больших, чем возможно обнять обеими руками, если сразу и правой, и второй...

Не стану обманывать.

Извиняюсь.

Изменяюсь.

Иду дальше.

И – жду. Вот-вот, совсем уже сейчас, немного ещё – и скоро...

***

Гобл-Мобл жил, как и положено всякому порядочному и уважающему себя гоблину, в коробке из-под обуви. А, как и положено всякой порядочной и уважающей себя коробке из-под обуви, эта до сих пор пахла новенькими ботинками из чьей-то кожи и лишь совсем чуть-чуть – Гобл-Моблом.

- Доброе утро, Гобл-Мобл, - лениво потягиваясь в своём уютном ложе, поздравил себя Гобл-Мобл. Привстал, откидывая крышку, учтиво поклонился небрежно взглянувшему на него Зеркалу, забавно искривившему радостное зелёное существо, выбравшееся из своей коробки.

Пробуждение не могло не радовать – всё-таки это был ещё один день, который никогда и никто не вырвет из отрывного календаря. От календаря давно осталось только светлое воспоминание да ещё плотный маленький переплёт – а дни всё прибывали и убывали вне всякого расписания и порядка, степенно сменяя друг друга на виду у бесстрастного Зеркала...

Да, пробуждение не могло не радовать – чем собственно и занималось.

Что-то маленькое и лёгкое упало сверху, на миг закрыв от Гобл-Мобла белый свет, а, открыв его снова, оказалось, конечно же, Сплюшкой.

Кто не знает – Сплюшка живёт в часах без кукушки и считает себя лучшим другом гоблина, обитающего в коробке из-под обуви. И, хотя считать Сплюшка умеет только до раз-двух, после чего начинает скучать и зевать, делая вид, что все прочие числа ему попросту неинтересны, Гобл-Мобл, соглашаясь с ним, считает так же. То есть считает себя лучшим другом Сплюшки, а его – своим.

- Доброе утро, Сплюшка! – обрадовался ранней встрече пробудившийся ото сна обитатель картонной коробки. Сплюшка в ответ что-то возбужденно пискнул, повернулся боком и исчез ненадолго из виду. Он всегда так – стоит ему стать к вам боком, и вы тут же теряете его из поля зрения. Поэтому, может быть, вам и приходилось уже сталкиваться с ним буквально только что, но вы об этом - ни сном, ни духом... Сплюшка – он круглый и плоский, и считает себя бабочкой. Правда считает он только до раз-двух, а потом начинает скучать и...

***

- Ой! Мама! А кто это у дяди? Кошечка? – вопил удивлённый восторг.

- Конечно, это собачка, - довольно сухо и несколько даже чопорно заявило мудрое наставление. – Разве бывают кошечки на поводке?

- А если без поводка? – охнуло догадливое понимание. – Тогда будет кошечка?

- Как же так? – удивляется недоумение. – Кошечка – без поводка? Конечно, это собачка.

Мне трудно понять доводы, высказанные наставлением-недоумением, но я не спорю.

Иду мимо, натягивая потуже струну поводка. В самом деле – кто я? Кошечка? Или собачка?

Был бы повод...

- Ой! Мама!..

***

Кто из них раньше появился в Доме – он или Сплюшка – Гобл-Мобл не знал. Сколько он себя помнил, Сплюшка уже жил в своих Часах без кукушки, а сколько себя помнит Сплюшка, оставалось загадкой, так как понять что-либо из его восторженного писка по этому поводу было невозможно. Так что сказать наверняка, кто из них был первым, маленький гоблин не мог, потому что не помнил, а Сплюшка – потому что не мог сказать.

Сплюшка по натуре своей вообще предпочитал либо пищать, либо молчать.

История Зеркала и вовсе была покрыта туманом, пылью и немножко паутиной в углах, но разве ж Зеркало – жилец?

Так что в Доме их было лишь двое, и никто не мучился вопросом, кто же поселился здесь раньше, а кто – после первого...

***

Доброе утро не обещало ничего из ряда вон выходящего – было добрым само по себе, без всяких на то причин. Впереди был день – и валяние на мягкой перине Кровати, и дразнилки с кривляющимся сверх всякой меры Зеркалом, и пугливое подкрадывание к Лестнице На Чердак, и ещё много-много всего-всего разного-разного.

Пищащий от восторга Сплюшка носился над головой, порой поднимаясь к самой Люстре и заставляя очень музыкально звенеть блестящие по вечерам висюльки. Гобл-Мобл тоже радовался, но что-то тревожно чесалось в левой пятке.

Предчувствие.

А потом из Коридора вальяжно и независимо вышел Кот.

Сплюшка тут же, взвизгнув, метнулся в свой часовой домик, Зеркало удивлённо поймало отражение хвостатого пришельца, а Гобл-Мобл поздоровался, чувствуя, как проходит зуд в левой пятке – предчувствия не обманули.

- Здравствуйте, - произнёс Гобл-Мобл вежливо, потому что был очень воспитанным гоблином, хотя и не знал, почему он был таким.

Новичок сверкнул вертикальными зрачками зелёных глаз – и ничего не ответил, заставив маленького гоблина почувствовать себя немного не в своей тарелке. А после того, как гипнотизирующий изумрудный взор задержался на нем ещё пару лишних секунд, Гобл-Мобл и вовсе стал чувствовать себя в тарелке – в тарелке вот этого самого, который с хвостом и глазами...

Кот равнодушно отвернулся, огляделся рассеянно, почесал за ухом одной из передних лап и лениво поинтересовался:

- А когда у нас обед?

Это "нас" повергло Гобл-Мобла в ужас – представить себе ещё хотя бы одного такого же с глазами и хвостом было для него слишком. В смятении гоблин бросил взгляд на Часы, но те именно в этот момент предательски свели все свои стрелки на самой верхней отметке, имени которой простодушный обитатель коробки из-под обуви даже не знал.

- Ну что ж... – задумчиво произнёс меж тем пушистый пришелец и, не оглядываясь на Гобл-Мобла, уверенно направился в сторону Кухни.

Нет, на самом пороге всё-таки обернулся.

- А?.. – кивнул он призывно зеленокожему старожилу, приглашая с собой.

- Спасибо, - всё ещё чувствуя себя не в своей, а скорее в чьей-то чужой тарелке, пролепетал в ответ старожил, стараясь придать предательски дрожащему голоску побольше убедительности. – Мы уже...

- Мы? – искренне удивился Кот, озирая окрестности.

В Часах что-то щёлкнуло – и из окошка для кукушки вывалился, оглашая пространство испуганным писком, Сплюшка.

- А-а! – понимающе покосившись на смятую Кровать, произнёс Кот – и скрылся за дверью Кухни. Через некоторое время оттуда донёсся хлюпающий вздох раскрывающегося Холодильника, а следом за тем – довольное урчание, мурчание и прочие разные звуки.

- Вот, - произнёс Гобл-Мобл, подбирая с пола растерянного, как и он сам, Сплюшку. – Кот...

Разные всякие звуки раздавались из Кухни довольно долго.

"Оно и к лучшему", - решил для себя Гобл-Мобл. И только тут вспомнил, что неведомо откуда взявшийся новичок забыл представиться.

"Откуда же тогда я знаю, что он – Кот?" – спросил гоблин у себя чисто риторически. Но ответить сам себе не успел, так как тут же был начисто сражён другим вопросом: "А откуда же я знаю, что я – я?"

Сплюшка – тот и вовсе молчал. Думал, наверное.

***

- У тебя очень красивый ребёнок, женщина, - произнёс на прощание гость, шагая за порог. – Очень...

Он что же – не видит? Не слышит? Не понимает?..

- Очень красивый ребёнок...

***

Неужели он не видит? Неужто не замечает слёз на бледных, как мел, щеках женщины – слёз, способных заставить сжаться самое чёрствое и жёсткое сердце, растопить лёд самого холодного равнодушия, смягчить и камень...

За что подобная безжалостность, случайный путник, нашедший под этой крышей приют и ночлег посреди суровой мрачности окружающих гор? Неужели ты не видишь её горя, жестокий насмешник, шагающий за порог согревшего тебя дома?

Не видит. И уверенная походка способна обмануть тех, кто видит, но белоснежная пустота глаз не умеет лгать. Человек слеп.

- У тебя очень красивый ребёнок, женщина, - на прощание захлестнёт холодом не умеющая лгать снежная белизна пустующего взгляда, обдаст холодом вьюги...

Дверь хлопает, гоня прочь ледяное дыхание умирающей снаружи зимы. Тепло внутри – и человек кажется сердцем в теле своего жилища... И ещё несколько сердец рядом. Греют...

- Не плачь, сестра, - недобрым взглядом проводив слепого чужака с его неведомым зверем на длинном ремне, произносит наконец бородатый, косматый, одетый в мех и кожу мужчина. Брат? Нет, Глава Рода.

- Не плачь, сестра. Мы отомстим троллям...

И вдруг бородач, подавившись именем извечных недругов, замечает изумлённо, что женщина не плачет больше – улыбается. Ума лишилась? И следом мысль – догнать слеподырого бродягу и казнить болью за жестокие, пусть и по неведению сказанные слова, сведшие с ума сестру по роду? Бородач совсем уже было собрался поднять своё могучее тело, швырнуть следом за ушедшим...

Не успел. Привстал только – и сел, как сидел...

Женщина оглаживала дрожащими руками троллев подкидыш – валун безжизненный, на место младенца в колыбель положенный...

Валун? Камень? Отчего же хнычет он?..

Может – привиделось? И не было никогда серого булыжника в детской качалке? Ведь уже сколько раз по десять лет не шутили тролли с матерями человеческими, не подбрасывали запелёнатых болванок в колыбели...

Почудилось. Всем?..

Потряс косматой головищей бородач, глаза даже для верности закрыл...

Пищит. Хнычет. Камни так не могут. Открывай глаза, Глава! Радуйся за сестру по роду, любующуюся розовым крепышом в дрожащих материнских ладонях...

Но почему же всё-таки дрожат твои руки, сестра? И тебе ведь почудился холод камня в колыбели? Почудился ведь, пусть ненадолго, да?

- Верни слеподырого, - Глава рода тихонько пихнул локтем соседа. – Да не сюда – ко мне в дом веди!

Хлопает дверь за выбежавшим – торопится по слову своего Главы всё исполнить в точности.

А остальные радуются. Почудилось...

***

- Ну, что тут у нас? – важно спросил Кот.

- У вас? – сглотнул Гобл-Мобл, которому и одного Кота казалось слишком много. А если с ним ещё...

- Ну мы же тут все – свои, - демократично похлопав собеседника по плечу, промурлыкал хвостатый. – Значит – у нас!

И глазом эдак сверкнул – мол, кто не с нами...

- Ах, у нас! – обрадовался Гобл-Мобл. – У нас тут... Вот...

Широкий жест, охвативший за раз всю Вселенную без остатка, но ничего не говорящий – да и что тут скажешь?

- М-да... – вздохнул Кот. – Будем бороться.

Из Часов выпал испуганный обещанием Сплюшка. Пискнул и скрылся за Зеркалом, вызвав в изумрудных безднах котиных глаз заметный интерес.

- А... с кем, собственно? – поинтересовался Гобл-Мобл, не склонный ко всякого рода революциям и прочим насильственным методам.

- Потом скажу, - пообещал Кот, неопределённо изогнув хвост сразу в трёх местах. "Как он это делает?" – удивился Гобл-Мобл, сам хвоста не имевший, но с некоторых пор об том сожалевший и мечтавший. – М-м... Потом-м...

- Завтра? - осмелился уточнить Гобл-Мобл.

- Сказано же – потом!

Хвост изогнулся ещё более хитро – и ушёл вслед за своим счастливым обладателем в сторону Дивана, где и устроился с максимумом удобств.

- Удобства у нас прямо по коридору и напра... – предупредил было маленький гоблин, ибо был с детства очень предупредителен, но закончить не смог.

- Знаю! – недовольно мурлыкнуло с Дивана. – Был. Ознакомился.

Гобл-Мобл вздохнул и пошёл за Зеркало – искать Сплюшку.

***

На самом деле в троллей никто уже почти не верил. Но – почти. Как говорится, ты их почти – а там можешь верить или не верить, как тебе вздумается. Вот так и не верили – почитая...

Зря не верили. Или почитали зря.

Потому что тролли вернулись. Или никуда и не уходили.

***

Камни, внимательные как глаза, и глаза, терпеливые как камни, настороженно провожали бредущего по узкой тропе человека, влекомого вперёд поминутно оглядывающимся на хозяина невиданным зверем.

"Кто ты?" – спрашивали неслышно каменные глаза.

Нет ответа. Оборачивается невиданный зверь, встречает каменный взгляд – скалится беззвучно и продолжает путь. Человек уверенно шагает за ним следом, слепо доверясь сжатому в кулаке концу поводка.

Слепо доверясь...

Каменные глаза провожают его до поворота тропы. Всё. Скрылся...

Горы вздыхают облегчённо.

***

Сплюшка, стараясь не дышать, лежал на полу перед Зеркалом, а вокруг них – двоих Сплюшек, замерших по обе стороны чуть пыльной глади Зеркала, - ходил Кот и делал вид.

- Ты чего? – спросил Гобл-Мобл, на всякий случай сжимая кулачки, а на другой всякий случай – пряча их за спиной.

Вертикальные полоски зрачков остановились на зелёном жителе коробки из-под обуви, а следом за тем и сам обладатель зрачков остановился, оставляя Сплюшку совсем одного – по ту сторону равнодушного до пыли на лице Зеркала вместо второго Сплюшки застыла полосатая спинка, треугольно приподнятые уши и нервный хвост второго Кота.

Маленький гоблин напрягся и на всякий случай разжал один из спрятанных за спиной кулачков.

- Не он, - задумчиво произнёс Кот, лениво и неспешно укладывая себя на пол.

- Не кто? – спросил Гобл-Мобл, окончательно разжимая и второй кулачок.

Вальяжный кивок в сторону осиновым листом дрожащего Сплюшки, заинтересованный взгляд на маленького гоблина, изучающий собеседника с гастрономической многозначительностью...

- И не ты, - зелёные глаза прячут изумрудный блеск, превращаясь в безразличные щёлочки.

Гобл-Мобл внимательно осмотрел себя со всех сторон, какие мог увидеть, а остальные стороны ему радушно показало Зеркало.

- Неужели, и не я?

Ленивый кивок сопровождал отрицательное покачивание усато-полосатой головой.

- А... почему? – Гобл-Моблу было даже как-то обидно, что не он.

- Маленький ещё, - вздохнул Кот. – И он тоже...

Сплюшка, чувствуя, что потерял уже довольно времени, недовольно вспорхнул в раскрытое окошечко своих уютных Часов без кукушек и кошек.

- Маленькие, - повторил Кот, провожая возмущённого и пищащего летуна взглядом. – А коробка-то – ого-го!

- Какая... коробка? – занервничал Гобл-Мобл.

- Твоя, - терпеливо, словно маленькому и глупому, пояснил Кот. – Из-под обуви...

И маленькому и глупому зелёному гоблину стало вдруг немного жутковато от мысли, которая раньше как-то не спешила его посетить – что же за обувь лежала в коробке, служащей ему постелью? И чья это обувь? И что это за ноги...

Внимательнейшим образом изучив три пальца на своей левой ноге, четыре – на правой и ещё пять – на одной из рук, не обратив даже внимания на то, которая она из двух, крохотный Гобл-Мобл пришёл к однозначному выводу.

- Не я, - произнёс он, кивая Зеркалу.

Зеркало кивнуло в ответ, а Кот приоткрыл один глаз и спросил:

- А кто?

- Может... – запнулся Гобл-Мобл на полуслове, но тут же, дивясь собственной храбрости, закончил: - Поищем?

- Завтра, - пообещал Кот.

"Может быть, до завтра он забудет", - думал напуганный собственной смелостью Гобл-Мобл, укладываясь спать.

Снилась ему обувь из-под коробки, ноги из-под обуви и вертикальные зрачки из-под прищуренных век...

- Доброе утро, - привычно потянулся он утром, и уютная коробка даже показалась ему немного тесной – но ненадолго.

Рядом возник Кот.

- Идём?

- Куда? – коробка снова стала казаться огромной, обувь, из-под которой она, ещё больше, а про ноги, из-под которых обувь, и вовсе не хотелось думать.

- Искать! – решительно мяукнул Кот.

И они пошли. Откуда-то сверху упал на плечо Гобл-Моблу верный Сплюшка, прикидываясь просто тряпочкой, но Кот всё равно то и дело оглядывался и на него тоже.

Вслед равнодушно смотрелось Зеркало. Оно всегда так – смотрится в вас, как и вы в него, пока вы его не видите.

- А куда мы идём? – поинтересовался Гобл-Мобл, когда они в очередной раз оказались у Двери в Кухню.

- Боюсь, от этого никуда не деться, - обречённо произнёс Кот и переступил порог гостеприимно распахнувшейся навстречу Двери.

До конца обеда поиски были временно приостановлены, а по окончании его и вовсе отложены на завтра.

- А что мы будем искать завтра?

- А что мы не нашли сегодня...

И ведь чего-то они сегодня и впрямь не нашли. Значит, у них будут все шансы отыскать это завтра.

И снова был сон про ту же обувь из-под коробки, ноги из-под обуви – и надо успеть убраться из-под ног, и так страшно не успеть...

***

Камни, внимательные, как глаза.

Глаза, терпеливые, как камни...

Горы вздыхают – и двигаются следом за уходящим.

- Постой! – скрипит расселина на пути, шепелявя осыпающейся галькой.

Человек останавливается. Зверь, оглянувшись на хозяина, прыгает через разинутую щель, и, убедившись, что поводка действительно хватает, обратно.

- Откуда ты знал? – спросил один из камней, подкатываясь ближе, заставляя напрячься странного, неведомого здесь поводыря и его ведомого.

- О чём? – недоуменно пожимает плечами слепец.

- Что её ребенок – красив?

- А как же иначе?

И камни умолкают. И вздыхают снова горы, захлопывая расселину на пути, позволяя уйти, а то и торопя прочь чужаков.

И они уходят, не нарушая обычного для них порядка. Зверь. Поводок. Человек...

- Ребёнок и вправду красив, - бросает вслед камень.

"Будет синяк", - думает человек, потирая свободной рукой ушибленное плечо. Зверь тревожно оглядывается на хозяина – всё ли в порядке? – и тот кивает в ответ провисшему в ожидании кивка поводку, который тут же вновь спешит натянуться, торопясь за равномерно перебирающим лапами проводником.

Всё в порядке.

И камни внимательны, как глаза...

II

С тех пор, как Кот предложил начать поиски, Дом неожиданно стал солидно прибавлять, приобретая какие-то совершенно невероятные размеры, будь то длина, ширина или высота. С какой стороны ни посмотри на него – до другой стороны всегда оказывалось необыкновенно далеко. Кое-что представлялось в новом свете и вовсе недостижимым – до такой степени, что этому далёкому невозможно было даже дать названия.

То же, чего удавалось достичь, пройдя через все мыслимые и немыслимые преграды (чаще всего в роли немыслимой преграды выступала приветливо распахнутая Дверь в Кухню, реже – Диван или Кровать...), после пересечения неизмеримых, на первый взгляд, пространств, привносило в жизнь обитателей Дома не особенно много разнообразия.

Пустая Кладовая, Шкаф, бесполезно бесчисленные Полки, Коридор, который вёл в Тупик... Лестница На Чердак, которая на самом деле никуда не вела и упиралась в доски Потолка...

Но это ведь не главное, правда?

***

Мальчик рос и по дням, и по часам – как и всякий другой ребёнок. Мать не могла нарадоваться на обожаемое чадо, соседи завидовали счастливице, и уже Глава Рода, не запинаясь, зовёт пацанёнка Маленьким Братом. Именно Маленьким Братом – назвать сородича по имени – значит подарить имя внимательным и терпеливо ждущим этого случайного дара троллям... А что сделают с именем живущие-в-камне, лучше не знать... Никто и не знает – но имена вслух предпочитают не произносить. Мало ли что...

Правда в последнюю дюжину лет – как раз со дня появления на свет Маленького Брата – тролли вроде снова пропали. Ни слуху, ни духу, ни эха от каменных стен.

Странная тишина. Страшная. Звенящая, как тайные струны внутри вековечных гор, рождающие напевы, слышимые многими братьями и сестрами, но понятные лишь каменным шаманам, обитающим на склоне Дымящего Жерла и болтающим о несуществующем.

Вот как этот, обряженный в лохмотья из кожи, пугающе похожей на человечью – ни с кисти ли кого-нибудь из братьев снят тот клок, что прикрывает гостю из Дымящего Жерла братский срам?..

- Духи гор говорят о ребёнке с сердцем из камня, несущем братьям и сёстрам свою каменную любовь, - в который уж раз повторяет шаман, сердясь на не желающих понимать его слова.

- Откуда любовь в камне, брат? – пожимает плечами, что сами твёрже окружающих скал, Глава Рода. – Не страши тех, с кем ты одной крови, тем, чего быть не может.

- Духи гор смотрели вслед ушедшему отсюда богу, - прошамкал шаман, приблизив к самому лицу Главы Рода провалы глаз, в каждом из которых беснуется бездна Дымящего Жерла. – Бог говорил о красоте – и камни впитали его слово. Красота безжизненного камня грядёт, неся с собой холод любви каменного сердца!

И чудится отпрянувшему Главе – дым клубится в черноте зрачков шамана, и вот-вот плеснёт наружу долго спавшее пламя, способное твердь скал превратить в пышущую жаром расплавленного камня реку...

- Прими подарки от братьев, шаман, познай какую хочешь из сестёр – и уходи обратно. Только не говори ничего. Молча бери – и уходи молча.

И он ушёл, взяв с собой всё, что мог – а мог он многое.

- Вам всё равно не будет это нужно, - кривил он рот в презрительной усмешке всезнания.

Взял – и ушёл.

Глава Рода не стал провожать шамана – пусть камни устилают ему путь, и горы смотрят вслед.

***

Он говорил со мной лавинами,

Рокочущими камнепадами,

В чьём гуле гибли неповинные,

Своею смертью его радуя.

***

- Они строят жилища свои из камня! – голос звенел сталью ручья, со склона крутого срываясь вниз – и мчался дальше, журча, крича, дробясь на эхо, на тысячи брызг.

Дикие звери спешили укрыться от бросившего со склона возглас, прочь улетали галдящие птицы, трусливо бросая родные гнёзда.

- Они губят камни, свои вырезая в них лица! Уродуют их, высекая из глыбы своё убогое тело! Они пишут свои бессмысленные имена на наших стенах! Живя среди гор, смотрят на небо – и смеют ему молиться!

Горы слушали – не ушами, но душами. Отвечали говорящему дымящими вздохами. Горы приняли его как равного, после – лучшего, как великого, кто сможет дать им многое...

***

Смыто селенье волною лавины. Кто-то успел укрыться, кому-то повезло не вернуться. Шаманы Дымящего Жерла пришли вслед за лавиной – и искали следы, которых никто не видел.

- Кого вы ищете, глупые шаманы? – плакали обездоленные люди.

- Ребёнка с сердцем из камня.

- Зачем он вам?

- Бросить его в пламя – чтобы расплавился камень!

Люди рыдали и били шаманов камнями, и гнали их прочь, ругая. Потому что о том, что лавина будет, шаманы знали. Потому что просто опоздали сказать о ней людям.

- Вот вам сердца! – летели в шаманов камни. – Вот вам всё, что осталось от тех, кого погубили лавина. Всё, что осталось в память о них тем, кого она пощадила!..

***

Глава Рода сам пришёл к Дымящему Жерлу. Сам – но с собой привёл сына одной из сестёр – мальчишку, подброшенного Духами Гор.

- Смотри, шаман! – толкая в спину зарёванного Младшего Брата, крикнул Глава. – Вот он! Загляни ему в грудь – и если там камень, брось его в Жерло! Но если там сердце – я отправлю тебя следом!

Мальчишка плакал. Шаман не смотрел ему в грудь – в глаза смотрел, в глубокие озёра, из которых текли светлые ручьи. Что там на дне? Что в омутах зрачков напуганного парнишки?

- Дурак ты, Глава, - морщась, прошипел шаман, потирая бесчисленные ссадины и шишки, которыми одарили его горы в последние дни. – Уходи отсюда... А мальчика оставь.

Сестра встретила Главу сухими глазами, а новость о том, что её сын всё ещё жив – радостью и поцелуем в щетинистую щёку.

- Шаман ещё говорил о лавине, сестра... – произнёс растроганный Глава.

Он поздно вспомнил об этом, отвыкший от ласки, здоровенный, твёрдый и жёсткий, похожий на окружающие его горы, человек.

Шаман говорил не зря.

***

Его слова шипели оползнем,

Ползли губительными селями,

Не оставляя ничего после

Себя – лишь тень его веселия...

***

Дома из камня, дворцы и храмы... Всё, что осталось от них – руины. Разинув зёвы, пещеры встретят всех тех, кто ищет внутри защиты. На мрачных стенах играют тени, сплетаясь в танце. Пугая тени, костёр пылает – но умоляет с собой остаться. Из языков, которые знает, он самое верное выбрал наречье – и убеждает, и умоляет остаться рядом – и уберечься.

Снаружи – стужа. Снаружи – звери. Тяжёлый камень вместо двери. В узкую щель бесплотной тенью скользнул ребёнок. Его не знают, но всё же рады – зовут к костру с собою рядом...

***

Куда бы ты ни шёл, однажды на твоём пути непременно вырастут горы. Но почему, даже если ты никуда не шёл, каменные гиганты в снежных шапках всё одно вырастают вокруг?

- Мы снова в горах, Гид?

Ответа спросивший не услышал – но не потому, что был глух. Он был слеп, а ответа на заданный вопрос не ждал.

- Такое чувство, что это всё те же камни, - продолжил он речь, обращённую ни к кому, держась за туго натянутый поводок, что был надёжнее любой протянутой руки.

- Какое чувство, Дыроглаз? – нарушил одиночество незрячего бродяги чей-то звонкий голос. Откуда только взялся этот голос, если у слепца такое чувство, что это всё - те же камни? Всё – кроме него самого и всегда молчаливого поводыря.

Всё прочее – камень. И вдруг – голос...

Путник замер, прислушиваясь – чуткий поводырь остановился на расстоянии до звона натянутого поводка.

- Не зрение, не слух... – насмешливо продолжал тот же голос. – Зрения ты лишён, а горы едва ли усладят даже твои уши откровениями – так что и слух не мог помочь тебе ощутить, что это всё те же камни. Какое же чувство, Слеподырь?

Бродяга не обиделся ни на насмешку в тоне вопрошающего, ни на уже второе, подаренное ему незримым собеседником, имя. Безгласый зверь на противоположном конце струны-повода не проявлял ни малейшей тревоги, и безглазый человек уселся прямо на тропе, уставив пустые глазницы в сторону, откуда слышались слова.

Хотя, глазницы странника не были пусты, но что в них было, было не разглядеть.

- Какие ещё у тебя есть чувства, Пустовзор? Нюх? Осязание? Вкус? Не пробовал облизывать скалы? На, попробуй!

Вслед за беспричинной злобой слов летел камень – но замер на вытянутой руке от лица слепого. В руке и замер – бессмысленно жестокий кусок окружающей тверди, могущий убить ни за что, умеющий запомнить навсегда, способный простить без причин.

- Ты жесток, как ребёнок, - произнёс слепой, кажется, обращаясь к камню, который осторожно положил на тропу рядом с собой.

- Как человеческий ребёнок! – треснул голос собеседника, рассыпавшись горстью мелкого щебня, скатился с высоты ближайшего пика к ногам слепца и его проводника.

- Все дети одинаково человечны, - улыбнулся бродяга. – Я знал одного похожего на тебя мальчишку...

Захохотали горы кругом, и снег с их остроконечных шапок со смехом покатился вниз. Растянулись в чудовищных улыбках пасти-пропасти. Дикое веселье, смеясь, сметало по пути деревья и деревни, лучистые морщины изменяли неузнаваемо привычные лики скал вслед за страшными оскалами...

- И он так же мог смеяться, как смеёшься нынче ты, дитя.

- Да? – недоверчиво хмыкнул собеседник.

- Он говорил со мной лавинами, рокочущими камнепадами... – слепой пел, и звенела в руке натянутая струна повода, и беспокойно оглядывался странный зверь по имени Гид на другом его конце.

- Я тоже так могу! – воскликнул запальчиво невидимый насмешник. – Слышишь, Безокий?

Слепой слышал – рокот лавины, грохот рушащихся вековых скал, рёв пламени пробуждающихся вулканов...

- Но он мог и просто – говорить, дитя. Ты – можешь? Скажи мне Слово...

Горы утихли, умолкли, словно проглотив свои каменные языки, подавившись тяжеловесностью своих наречий...

Тишина. Лишь гудит струною натянутый поводок – вот ослаб и он, замер, улегшись в неуютной каменной крошке, замолчал...

- Идём, Гид, - поднялся на ноги слепой. – Идём.

И так звучало произнесённое им "идём", словно не зверь на том конце поводка, а он поведёт беспомощного товарища через перевалы и пропасти.

Камни провожали их настороженно-тяжёлыми взглядами. Такое чувство, что это всё те же камни.

***

- Не может быть, - с важным видом оглядев следы погрома, авторитетно заявил явно имевший понятие обо всём на свете Кот.

Пласты обрушенной штукатурки, клочья некогда весёлых обоев в цветочек, опрокинутый Шкаф – и поверх всего этого безобразия – безмолвный и безучастный Сплюшка.

-Ты же не думаешь, что это он? – бережно поднимая друга и отряхивая с него пыль, испуганно спросил Гобл-Мобл. Он недавно заметил это за собой – спрашивая о чём-либо у Кота, он обычно делал это испуганно.

Кот нервно дёрнул ставшим в последнее время заметно более пушистым хвостом и повторил:

- Не может быть, - после чего задумчиво добавил: - Но ведь с другой стороны, больше тут никого нет...

Гобл-Мобл всхлипнул расстроено и часто-часто захлопал удивительно длинными, пушистыми и густыми для такого маленького зелёного существа, как он, ресницами:

- Ты же не думаешь...

- Я думаю! – рявкнул Кот, выгибая полосатую спину мостом. – Я – думаю! А всякие тут...

"Всякие тут", поняв всё без лишних слов, поспешили скрыться из виду и не мешать думать тем, кто это делает.

- Ты только не волнуйся, - поглаживая Сплюшку по мелко вздрагивающей спинке, утешал Гобл-Мобл товарища. – Кот – он умный. Или – хитрый?.. Но всё равно он разберётся и всё нам объяснит. Может быть... Ты, главное, не беспокойся и не думай ни о чём плохом.

За окном играло в чехарду со стайкой облаков солнышко, и вообще было здорово. Кроме солнышка и облаков там, правда, никого не было. Но, с другой стороны, больше никого не было и здесь...

***

Потоки лавы сторонились замершего на их пути человека, боясь одарить убийственным прикосновением безумца, но даже дыханием своим заставляя кожу его набухать жуткими волдырями.

Он наверное безумен. Так не может быть бесстрашен человек из хрупкой плоти – а он уже шагает навстречу потоку расплавленного камня...

Огненные ручьи могли обойти стороной отчаянного – но уйти с его пути им оказалось не под силу.

Шаг – в кипящий ужас текущего, словно вода, камня...

Но – что это? Ещё один шаг? Ещё. Ещё...

Он идёт через пламя – и обжигающее дыхание расплавленной породы уже не ранит беззащитную кожу.

- Там впереди – Жерло, шаман, - звонкий юный голос толкает идущего в спину, но не может заставить остановиться, обернуться...

Смех врезается меж костлявых лопаток человеку рваными следами – словно от удара плетью. Ещё след, ещё... Но спина всё так же пряма, и высоко поднята гордая голова, и босые ноги смело ступают по раскалённой лаве.

- Что ты надеешься там найти, шаман?

Не оборачиваться, не отвечать – только вперёд...

Замереть над разинутой пастью Жерла огнедышащей горы, раскинуть руки – и...

- А вдруг?.. – жестоко хлестнул всё тот же голос – юный и ломкий. Даже договаривать не стал – ударил и пропал...

Что было в этом вопросе – зерно сомнения, брошенное в отчаянную душу? Страх? Нечто иное?..

Лава пожрала без остатка осмелившегося усомниться.

- Третий уже, - задумчиво глядя туда, где только что был человек, фыркнул юнец, черты лица которого одинаково могли бы принадлежать и смазливому парню, и милой девчонке, а нескладная немного фигурка не позволяла догадаться, кто же всё-таки обладатель этих черт – он или она? Неужели и впрямь, девчонка? – И чего приходят? Не знают же сами, чего хотят...

Бегом спускается вниз, обгоняя раскалённые потоки магмы. Холодные следы покрытыми инеем каменными островками застывают в огненной реке позади...

***

- Зачем ты уходишь в Дымящее Жерло? – с тоской спросил мальчишка у шамана.

Шаман уже объяснял ему, зачем. Прошедший над Жерлом, сумев не оглянуться, обретёт на время силу изменить всё...

- На какое время?

- Пока будет идти обратно, - улыбнётся шаман.

- Значит, ты вернёшься? – в который уже раз жадно просит подросток.

- Значит, вернусь...

Трое уже ушли – и никто не видел их больше. "Значит, то, чего хотели они, ждёт их не здесь, Маленький Брат..."

А зачем что-то менять, шаман? Горы и прежде были жестоки к людям, умея не замечать букашек, копошащихся на древних их склонах. Да, теперь люди гибнут чаще, чем прежде – но виноваты ли горы?..

При чём тут горы? – усмехнётся самый молодой из умеющих слушать и понимать напевы каменных гигантов шаман. Он идёт изменять мир – быть может, став другим, мир станет лучше?

- Без гор? – спросит мальчишка.

- Что – без гор?

- Без гор мир станет лучше?

Смеяться? Плакать?

- Без гор мира не будет, - совершенно серьёзно отвечает шаман.

- А без людей?

Изменить можно многое. Можно изменить всё. Можно измениться самому. Быть может, те трое, что ушли до тебя, шаман, всего лишь изменились сами? И вернулись – но иными? Они здесь, вокруг, рядом – и их мир стал лучше, потому что они изменились...

Возможно вот этот камень с трещиной, похожей на разинутый для зевка рот – один из вернувшихся...

С трещиной, похожей на захлопнувшийся рот...

С трещинами, похожими на открывшиеся глаза...

- А! – обрадовался мальчишка, отбросив ненадолго и недалеко печаль предстоящего прощания со взрослым товарищем. – Вот и Каменюша! Правда, он милый, Старший Брат?

"Милый" Каменюша разинул трещину рта, но не проронил ни звука. Или ты разучился слушать горы, шаман? Нет, ты по-прежнему помнишь их язык, и звучат вокруг тебя тяжеловесные гармонии их недоступных прочим напевов...

А этот – Каменюша – он просто пытается говорить на родном тебе наречии. И неповоротливый комок каменного языка тяжело шевелится в открытом зёве, скрежеща, громыхая, стуча...

- Зд-дрр-ра...

Почему ты молчишь, шаман? Хочешь быть вежливым – ответить на его языке? Как приветствуют друг друга горы? Гул от самого сердца...

Понял – и щель рта кривится в жуткое подобие улыбки, и до красного окала нагреваются смущенно его – бока? щёки?

- Й-я... мм-мал... п-пока...

Каменюша смущён – словно ты льстил ему. А разве нет? Ведь ты приветствовал его, как это делают Горы. А он – мал пока.

- Тебе не будет скучно с... Каменюшей? – неуверенно спрашивает шаман у мальчишки.

Тот улыбается ему в ответ.

- Нет, он, знаешь, какой затейник и непоседа! А болтает просто без умолку! И... Останься, - радость внезапно снова становится грустью, словно сбросила маску с украшенного улыбкой лица. – А потом Каменюша тебя проводит! Вы уже почти подружились! Видишь, ты ему понравился!

- Надо идти.

- Но ты вернёшься? – спрашивают невероятно огромные и слишком сухие глаза.

- Жди, - потреплет младшего брата по роду молодой шаман, уходя за силой.

- Будь... – напутственно буркнет вслед милый болтун и непоседа Каменюша. – М-мы.. жд-ду...

Надо не обернуться над Жерлом – и пройти туда и обратно. Но не обернуться нужно суметь уже сейчас.

Не оборачивается. Уходит.

Мальчишка приподнимет довольного Каменюшу на руки, пробежит чуть вперёд – увидеть ещё раз, посмотреть вслед...

- Ведь он вернётся?

- Жд-ди...

А потом они играли – мальчик и камень. И болтали без умолку. И смеялись до слёз на разгоряченных весельем щеках.

И – ждали.

- Ведь он вернётся?..

III

- Нет, - непонятно откуда донёсся до едва пробудившегося и всё ещё нежащегося в своей такой уютной коробке из-под обуви Гобл-Мобла протяжно-заунывный и раздражающе-громкий голос Кота. – Этого решительно не может быть... Положительно, я отказываюсь в это поверить... Хотя... С другой стороны...

Кот, сидя пока ещё непонятно где, размышлял о чём-то важном. И, судя по всему, был результатами своих размышлений крайне не доволен.

- А вы что скажете, коллега? – требовательно мяукнуло всё ещё пока не ясно откуда.

С некоторых пор за Котом стала водиться гнусная привычка размышлять вслух и называть маленького гоблина из коробки коллегой или ещё какими другими, не до конца понятными словами, вроде...

- Милейший! – возмущённо взвыло над самым ухом. – Я, между прочим, к вам обращаюсь! Извольте хотя бы открыть глаза...

- А я, между прочим, ещё сплю, - набравшись смелости, выпалил Гобл-Мобл, стараясь поплотнее сомкнуть увенчанные излишне пушистыми ресницами веки.

Не помогло. Скорее даже наоборот.

- Ай-яй-яу-у! Не хорошо обманывать! – продолжали настойчиво гундеть над самым ухом. – Хотя... С другой стороны...

Протяжный гундёж смолк и неслышно удалился, вслед за Котом и той гнусной привычкой, что стала за ним водиться.

То и дело вставлять туда и сюда, к месту и так просто это самое "с другой стороны..." тоже с недавних пор водилось за хвостатым обитателем Дома.

- М-да... Я ведь говорил...

О чём именно "ведь говорил" Кот, Гобл-Мобл не знал (проспал, должно быть), а вот откуда он это делал – догадался. А, совершив это жуткое для себя открытие, поспешил ещё сильнее зажмуриться и даже поискал маленькими лапками отброшенную было крышку от своей коробки.

Дело в том, что душераздирающие вопли Кота доносились откуда-то сверху. Причём откуда-то оттуда, где никакого другого верха не было, кроме...

Кроме Подоконника.

Одно дело солнышко, луна, крохотные огоньки звёздочек, облака и прочие всякие тучки, заглядывающие сюда. Но смотреть туда, да ещё сидя на Подоконнике... Ведь можно увидеть то, чего нельзя!

- Нельзя... – заикнулся было Гобл-Мобл, решившись таки открыть глаза. Сна не было ни в одном, зато на них сразу попался Кот, нервно дергающий толстенной колбасой пушистого хвоста на фоне тревожно-красного с утра солнца.

- Что вы имели в виду, коллега? – сверкнули зеленью глаза, пересечённые вертикалями чёрных зрачков. Сверкнули - и снова отвернулись. Потому что имело место быть нечто более интересное, нежели крохотный, перепуганный до бледной зелени гоблин. То самое "с другой стороны"...

- А... – робко подал голос Гобл-Мобл. – Что – там?

После подобного приступа собственной смелости жутко хотелось убежать под Большую Кровать и спрятаться под ней до самого вечера – но не допустил подобного постыдного поступка, в котором маленький гоблин наверняка глубоко и искренне раскаивался бы в дальнейшем, вывалившийся из своих Часов Сплюшка.

Восторженный писк ещё более маленького товарища придал Гобл-Моблу уверенности – если не в себе самом, то хотя бы в Коте, осмелившемся взобраться на Подоконник и посмотреть НАРУЖУ.

- Что там? – с повышенной храбростью повторил свой вопрос Гобл-Мобл. Сплюшка солидарно чирикнул, удобнее устраиваясь в ладонях друга.

Кот с ленивой грацией повернулся к парочке приятелей и внимательно изучал их пару минут. Осмотр, было похоже, его не особенно удовлетворил, но – что поделаешь?

- Поднимайтесь сюда, - пригласил он наконец, кивая на пустое место рядом с собой.

Гобл-Мобл так и сел, как до этого стоял. Сплюшка и вовсе поспешил притвориться спящим, что ему обычно удавалось без труда, но именно на этот раз что-то не заладилось – выпав из бессильно разжавшихся лапок зелёного товарища, он не удержался и пискнул...

- Давайте скорей, - уже отвернулся от растерянной и напуганной его предложением парочки Кот. – А то всё пропустите.

Пропустить всё очень не хотелось – пришлось искать пути наверх. Сплюшку удалось забросить на Подоконник раза с четвёртого с половиной (потому что вторую попытку и за раз считать было стыдно). Самому же это оказалось почти не по силам, но помог всё тот же Кот ("Хорошо, что другого Кота здесь нет", - думал потом Гобл-Мобл). Хвостатый попросту спрыгнул вниз и очень страшно зашипел в ухо...

То, что он уже наверху, Гобл-Мобл сообразил только тогда, когда влип носом в холодное стекло. С закрытыми глазами было очень похоже на Зеркало, но оставалось ещё самое страшное – открыть глаза...

- Укушу, - пообещал Кот, снова оказавшийся совсем рядом.

И маленький гоблин разжал веки. Ничего похожего его взгляд не встретил – это явно было не Зеркало...

***

Шаман шагал к клокочущему Жерлу. Текли навстречу огненные реки, катились оплавленные глыбы, летели вспугнутыми птичьими стаями докрасна раскалённые камни, удушливые чад и дым норовили забраться под прищуренные, опухшие веки...

Навстречу двигались стихии, а вслед летел звонкий голосок:

- Эй! Ты что – каменный? Ну, тогда тебе и впрямь самое место в Жерле!

Шаман шёл дальше. Шаги шелестели неслышно по шипящему от боли ожогов склону. Кружили обжигающей метелью схожие со снежными хлопья, опаляли лицо клочья неровного чадящего дыхания, долетающего с вершины.

И в спину – голос:

- Неужто, и впрямь каменный? Вот так гость в моих владениях! И так и не обернёшься, не взглянешь на хозяина здешних мест?

И сползали огненные змеи от края клокочущего впереди Жерла – но, не трогая, струились вокруг, ниже по склону сплетая жгучие искристые тела в невиданные косы.

- Так и не обернёшься? – звенел насмешливым колокольцем голосок за спиной.

- Не обернёш-ш-шься? – удивлённо шипели пламенные гибкие гады.

- Не взглянешь? – звенела обида из ножен вынимаемой сталью оружья.

- Не взглянеш-ш-шь?.. – угрожающе вопрошали змеящиеся пламенные ручьи, едва не касаясь невозможно босых ног бредущего наверх.

И хозяин здеш-ш-шних мест смеялся за левым плечом – обиженно и обидно.

- Так, значит, и не обернёшься ни разу? – пренебрежительно прячется в ножны звонкая сталь. Ждёт – что дальше?

Ты дошёл, шаман, вот оно – Жерло. Узкая грань, за которой – дышащая безжалостным нестерпимым огнем бездна.

Шаг...

- Тебе ещё идти обратно, шаман!

Улыбнуться угарному чаду – и шагнуть сквозь дым, не глядя под ноги. Спасибо за напутствие, неведомый хозяин! Теперь я знаю – мне ещё идти обратно. Может и увидимся...

***

Нескладный подросток, подкидывая на ладони камень, задумчиво смотрит в спину шагающему над бездной...

Бросить? Камень долетит и наверняка не промахнётся – горы послушны капризному, как они сами, ребёнку...

Камень отправляется в полёт – вниз, в глубь, в кипящее море магмы...

- Успеется, - зло щурясь вслед удаляющемуся шаману, шевелит губами подросток, встряхивая огненной шапкой волос. – Ему ещё возвращаться...

***

- Куда ты ведёшь меня, Гид?

Верный спутник не ответил человеку – просто сильнее натянул и без того звенящий от напряжения поводок.

- Ну, хорошо, - ускоряя шаг, вздохнул человек. – Иду...

Зверь на том конце ремешка не обманет – и под ногами будет дорога или хотя бы место для следующего шага. Знать бы только, куда он приведёт, этот следующий шаг.

Такое чувство, что это всё те же камни...

***

- Кто это? – прилипнув к стеклу окна, спросил маленький гоблин, не смея оторвать глаз от происходящего там – с другой стороны...

- Вообще-то, это кот... – промурлыкал себе под нос Кот, глядя туда же, но видя что-то совершенно своё – Гобл-Мобл никаких котов решительно не замечал.

Пискнул возбуждённо Сплюшка – тоже о чём-то своём...

- Хотя... С другой стороны...

Произнеся это, Кот прикрыл глаза и надолго закрыл рот. Думал, надо полагать. Хотя, с другой стороны...

Внутри Кота уютно и громко тарахтело.

***

- Подойди ко мне, гора!

Кто сказал, что не бывает? Кто скажет?

Вот она уже совсем рядом и послушно склоняет голову в островерхнем белоснежном колпаке...

И вовсе не важно, что где-то за спиной, над дышащим пламенем Жерлом ступает по пустоте упрямый шаман. Не важно!

- Ох! – выдыхают окрестные скалы, восхищённо швыряя лавины к ногам подростка. Юноша? Нет, девушка, девочка ещё совсем, обиженная чужим невниманием.

- Лети!

И вросшая в землю корнями громада выдергивает, выворачивает себя из привычной тверди – не для шага, для полета...

И, подобные камням, пляшут у подошвы оторвавшейся от земли горы жутковатые существа, в щелях глаз у которых горит пламя, в жилах под базальтовой кожей струится, переливаясь оттенками закатов и рассветов, магма...

Подросток смотрит восхищённо на невозможную пляску – и выходит, зачарованный чудным зрелищем, из своего укрытия. Туда, к подножию вознёсшейся в синюю высь неба горы, к существам из огня и камня, к ребёнку – такому же, как и он сам! – повелевающему горами-исполинами и их извечными обитателями...

- Это ведь тролли? – обернётся мальчишка к своему незаметному на окружающем их фоне спутнику.

Небольшой, с три кулака размером каменный колобок подкатится к его ногам и задрожит, с трудом разевая неровную трещину рта.

- Тр-р-ро... – раздастся наконец скрежет из нутра перепуганного Каменюши. – Я... н-не... т-ты... не...

- Да не бойся ты! – улыбается мальчишка, поднимая на руки неожиданно потяжелевшего товарища по играм. – Пойдём к ним, там...

Их давно уже заметили, а потому идти никуда не надо, да и некуда – каменные фигуры с пламенными впадинами глаз не пропускают, став вокруг. А за стеной их спин – ползёт всё ближе и ближе огромадина поднятой повелительным словом в воздух горы, осёдланная капризной девчонкой.

- Кто ты? – рёвом камнепада срывается со снежной вершины вопрос, дробясь у подножия на оглушающее эхо и смертоносные осколки.

И плотнее сдвигаются фигуры троллей вокруг, и пугающе тесно становится внутри их круга...

- Я – твой брат! – словно не замечая опасности, не умея испугаться, кричит мальчишка, подняв лицо к ослепительно белой шапке парящей горы. И град осколков опадает рядом...

- Докажи! - смеётся, несясь вниз, беспощадная лавина. И брошенный вызов разлетается на сотни рождённых обманчивым эхо отзвуков.

- Удержи!..

- Убежишь!..

- Ну же!..

Даже каменнотелые тролли уступают дорогу безумству сорвавшейся с вершины смеси из снега и камня. Даже они...

- Докажи! – ревёт торжествующе смертоносный поток.

- Удержи!

- Убежишь!

- Ну же?

- Что же?..

А мальчишка не спешит отступать – да и некуда ему. Он шагает навстречу – наверное, так же шагает над огнедышащей пропастью Жерла шаман, решившийся всё изменить...

И рвётся надвое лавина, обтекая с двух сторон осмелившегося сделать шаг ей навстречу.

И радостью узнавания вспыхивают провалы глаз на обступивших мальчишку каменных ликах:

- Наш!

Опускается и кланяется парившая над землёй гора, позволяя сойти девушке, стоявшей на её вершине.

- Здравствуй, сестра! – радостно улыбается ей мальчишка...

Тонкая ладошка с размаху бьёт его по лицу. По бледным от гнева щекам девчонки струятся слёзы – прозрачные и холодные, как растаявший лёд...

- Ты мне не брат, урод! – дрожит звенящий голос. – Они моя семья! – хрупкая маленькая рука указывает на толпящихся бестолково и растерянно рядом троллей, на камни, на горы... – А вы – уроды! Чудовища! Люди! Люди...

***

Шаман замер над бездной. Путь над пустотой кажется бесконечным – а ведь ещё идти обратно. Или – уже не надо? Горловина Жерла образует почти идеальный круг, а окружающий пейзаж – горы, горы и горы – столь однообразен, что уже невозможно понять, в какую же сторону ты шёл...

Может, ты уже возвращаешься, шаман? Оглянись! Убедись!

Такое чувство, что это всё те же камни...

Шаман упрямо не оглядывает – закрывает глаза и делает следующий шаг. И ещё...

Где-то далеко – позади? впереди? – раздаётся знакомый голосок Младшего Брата:

- Здравствуй, сестра!

И лавина с рёвом и воем, так похожими на плач и слёзы, заглушает слова мальчишки. Неужели, и теперь не оглянёшься, шаман?

- Нет, - срывается вниз, в кипящую магму слово с потрескавшихся от жара губ. – Я ещё могу всё изменить, что бы ни случилось... Даже худшее...

А лавина вдали звенит неумелой и злой пощёчиной:

- Ты мне не брат!..

Иди вперёд, шаман. Не оборачивайся. Что бы ни случилось – тебе ещё возвращаться...

- А вы – уроды! Чудовища! Люди! Люди...

Он не дошёл до противоположного края. Остановился посредине пустоты, повернулся – и побежал обратно.

Там плакали дети. Двое детей плакали, и этого нельзя было изменить, просто пройдя над бездной туда и обратно. Шаман остановился посредине и побежал обратно.

***

- Что ты делаешь? – робко спросил Гобл-Мобл у старательно и долго трущего мордочку лапой Кота. Если бы тот ответил: "Тру мордочку лапой", - маленький гоблин нисколько не удивился бы, но в той старательности, с какой совершалось это несложное действие, было нечто, о чём нельзя было просто сказать: "Тру мордочку лапой..."

Так оно и оказалось.

- Я слышал от кого-то, - произнёс задумчиво Кот, на некоторое время прервав своё такое важное занятие, вызвавшее робкий вопрос Гобл-Мобла, - что это называется – "намыливать гостей"... Хотя вообще-то, - закончил он равнодушно, - я просто тру мордочку лапой!

И возобновил это самое своё трение.

- А... – поражённый услышанным решился на ещё один вопрос Гобл-Мобл. – От кого ты это слышал?

Спросив, он на всякий случай оглянулся на Сплюшку – то ли в поисках поддержки, то ли желая убедиться, что от Сплюшки-то Кот ничего подобного про свои натирания услышать не мог.

- Не знаю, - как-то особенно нервно дёрнул хвостом Кот, подозрительно изучив глазами и любопытного гоблина, и его молчаливого не в меру дружка, который явно что-то знает, но молчит, потому что сказать не может. Или не хочет. Или не понимает... – Слышал – и всё тут! От кого-то! Когда-то!

Этим пришлось и удовольствоваться.

- А кто такие - гости?..

***

Странный для здешних мест зверь недоумённо оглянулся на своего господина и бога, замершего в шаге от края бездны.

"Что же ты?" – безмолвно вопрошал взгляд чужого этим горам зверя. Его человек застыл изваянием самому себе всего в шаге от края...

- Идём, Гид, - произнёс после долгого раздумья путник, позволяя натянутому нерву поводка на миг ослабнуть.

Шаг сделан.

Под ногами бездна.

***

В Доме с некоторых пор поселился Странный Скрып. То и дело норовил он испугать того, кто спит. И картонный коробок из-под чьих-то башмаков стал ужасно неуютен в полуночные минуты...

- Знаешь, Сплюшка, - сидя под самыми Часами, спокойно и величаво молчавшими на стене, робким полушёпотом признался как-то раз Гобл-Мобл, стараясь не разбудить своими откровениями равнодушно и тепло тарахтящего на Диване Кота. – Я боюсь, что Таинственный Скрып – с другой стороны!!!

Спящий на Диване Кот потянулся во сне и полуприоткрыл мутно фосфоресцирующую зелень левого глаза, разделённую надвое чернотой зрачка. Маленький гоблин вздохнул и умолк.

Из Кухни донёсся звук присутствия Скрыпа.

- Вот, - вздрогнув, пробормотал Гобл-Мобл, придвигая поближе свою когда-то такую уютную коробку из-под обуви. – Сейчас...

Мутная зелень полуоткрытого кошачьего глаза изумрудно полыхнула охотничьим восторгом – и через долю мгновения обладатель хищной зелени взгляда толкал, распахивая настежь, лёгкую кухонную Дверь. Растерянному гоблину даже почудилось, что отблеск кошачьих глаз некоторое время продолжал мерцать бесхозно над опустевшим Диваном – и лишь потом, с некоторым опозданием нагнал разочарованно медленно возвращающегося своего владельца.

- Никого, - лениво потянулся хвостатый, прогибая спину и жмурясь. Изумрудные искорки были уже на месте – под прищуренными веками. – Жаль...

- А если бы?.. – придушенным голоском, полным в равной мере восторгом и страхом, робко спросил гоблин.

Всё ещё вытянутые далеко вперёд мягкие подушечки кошачьих лап блеснули выпущенными когтями. Ойкнув, Гобл-Мобл юркнул в коробку и до самого утра делал вид, что спит. Под утро это получалось у него уже столь убедительно, что возбуждённо пищащему Сплюшке неимоверных трудов стоило растолкать своего зелёного приятеля.

- Ну чего тебе... Доброе утро... А?

В ответ звучал всё тот же писк.

Первое, что бросилось в открытые глаза Гобл-Моблу, было Зеркало. Даже, скорее, не само Зеркало, а то, что оно – было... Или, если ещё скорее - то, что его не было.

- Не может быть, - охнул обитатель коробки из-под обуви. Но тут же, вспомнив Кота, добавил задумчиво-понимающе: - Хотя... С другой стороны...

Зеркала однако не было со всех сторон одинаково, в чём Гобл-Мобл имел возможность убедиться наверняка, трижды обойдя пустующую Тумбочку. Так же одинаково со всех сторон не было и Кота.

Зато откуда-то то и дело доносился Таинственный Скрып.

- Ой... – вслух подумал Гобл-Мобл и даже оглянулся с надеждой на свою коробку. Вид её, однако, отнюдь не прибавил ему уверенности.

- Жаль, - вздохнул Гобл-Мобл, и, подхватив у самого пола пикирующего Сплюшку, отправился на Кухню, чтобы убедиться, что Кота и Зеркала нет и там.

Вот так вот иногда совершенно неожиданно меняется жизнь...

IV

- Кто эта девка? – ревел в кратких промежутках между витиеватыми и донельзя бранными словесными изощрениями Военный Касик, тыча шипастой булавой в сторону самого центра сражения. – Кто?! Мать её перемать, переимать её матерей!..

Вокруг "девки", надёжно защищая свою предводительницу, возвышались тролли. Страхолюдные громадины возвышались незыблемо над бурлящим круговоротом имперской конной гвардии. Изредка, подчиняясь им одним заметному и понятному приказу, каменные туши размыкали стену из собственных тел – и рыжекудрая воительница верхом на ещё одном, четвероногом каменном чудовище врубалась в ряды сияющего доспехами эскадрона, забирая одну, другую, третью... ещё одну жизнь. Охрана из каменнокожих монстров была ей ни к чему, и лишь досаждала яростной дикарке своим излишним усердием, то и дело вновь смыкаясь вокруг неё неприступным валом, частоколом, горным хребтом.

- Кто она?! Праотец её мамаше, а заодно и вашей!.. – разражался очередным вопросом без ответа Касик, круша в каменную пыль ужасных противников.

Безумие битвы не знало законов и не ведало правил – тактические гении и талантливые стратеги захлебывались в хаосе происходящего, и ничто не имело значения и не играло роли, кроме силы и ярости – холодной, безудержной, или обжигающей, захлестывающей всё и вся вокруг. Ты жив, пока способен ударить, и часто нет времени разбираться, кто рядом с тобой – свой или враг, - надо просто крушить, чтобы каждый твой взмах был смертоносным – едва ты остановишься на краткий миг, и чей-то взмах может стать последним для тебя...

Блистательная кавалерия, гордость Империи гибла на глазах у Военного Касика – а он был слишком далеко, чтобы успеть прийти на помощь, прорвавшись сквозь окаменелую массу вражеского строя... Но он попытался.

"Черепаха" из неподъёмно тяжёлых, но непробиваемо прочных щитов слишком медленно ползла сквозь бушующее море сцепившихся воедино плоти, стали и камня...

- Я сам убью её! – обещает Касик, с расстояния в какую-то пару дюжин шагов видя, как девчонка выбивает из седла, швыряя под ноги своему жуткому сопровождению, илиарха конной гвардии – последнего воина растоптанного каменными лапами эскадрона. Услыхав вопль Касика, дикарка повернулась, бросила короткий взгляд в его сторону...

А потом, заставляя лицо старого вояки залиться краской бессильного стыда и гнева, она засмеялась. Повелительный взмах тонкой руки – и каменнокожие страшилища выводят свою предводительницу из окружающего хаоса схватки, и медлительной "черепахе" нипочём не успеть за их, подобным ожившему вулкану, строем, в центре которого беспощадным огнём из самого сердца земли полыхает на ветру рыжая грива хохочущей девки...

Духи гор, тела гор, голоса их и дети – тролли, цверги, орки и просто чудовища и чудики без имён и названий, - отступали, повинуясь своей огненновласой повелительнице, оставляя на бранном поле осколки, обломки своих погибших собратьев – горы каменной пыли и щебня, безжизненные булыжники в неровных сколах и трещинах...

И отступающих нелюдей нельзя преследовать – Касик уже знал это, наученный горьким опытом предыдущих сражений. Горы впереди встретят коварными оползнями и обвалами, невидимыми провалами и трещинами. А стоит оставить кучи каменного хлама за спиной – и восстанут из-под обломков всё ещё живые (если можно назвать их существование жизнью) чудовища...

Сегодня – не восстанут. Вслед за армейскими частями шагают спешно созванные камнетёсы, рабы с рудников, в руках которых не булавы и мечи – кирки и кувалды. А ещё – скульпторы, ваятели... Резец творца скорее убьёт камень, чем оружие – достаточно одного скола, сделанного мастером по своему разумению, и замысел природы уступает место человеческому гению... Но всё-таки гораздо больше здесь простых рабов с кувалдами. Так надежнее - кто знает, чем может обернуться высеченное из гранита подобие человека?..

- В пыль! – звучит короткий приказ.

Девчонка снова ушла, забрав столько жизней, сколько хотела, заплатив лишь грудами битой никчемной породы, в которых никто не угадает останков живых существ.

- Император взывает к своему Великому Военному Касику! – раздаётся над усеянным дробленым камнем полем вопль глашатая.

Наверняка Великий Сивильный Касик успел опять задурить владыке голову своими бредовыми идеями, воплощать которые в жизнь в предстоящих сражениях должен будет Военный Касик...

- Сюда бы тебя... – процедил сквозь ноющие после случайного попадания каменным осколком (хотя, бывают ли они случайными?) зубы пожелание в адрес своего Сивильного коллеги Великий Военный Касик. – И каменюгой по темечку...

Тяжёлый валун свистит над вовремя опущенной головой, в кровавое месиво превращая лицо разинувшего было рот для повторения императорского призыва глашатая. Сивильные цвета мундира на умершем вестнике отчасти утешают Военного Касика.

- Нечего в горах щёлкать клювом попусту...

Далеко за спиной спешащего к ожидающему его владыке полководца раздаётся послушно усиленный горным эхом звонкий смех, кажется, брызжущий искрами...

- Я сам убью её, - мрачно обещает себе Касик, пришпоривая скакуна – до императорского дворца добираться долго, а ждать владыка не любит. Дождётся однажды... Мать его императрица!..

Горы провожают тяжёлыми взглядами конную колонну, отпуская их сегодня – камню некуда спешить. Оборвать существование тварей, созданных из плоти, скалам ничего не стоит.

***

- Ты что-то изменил не так, шаман! Что-то не так!

- Я ничего не менял, Младший Брат. Я не успел.

- Но ведь изменилось! Всё изменилось!

На безволосой щеке пылал отпечаток маленькой и злой ладони – словно кто прижал к лицу парня раскалённый камень в форме человеческой кисти...

- Я ничего не менял, Младший Брат, - устало вздыхает шаман. - Но попытаюсь ещё раз.

***

- Как думаешь, Гид, они полюбят друг друга?

Конечно, четвероногий поводырь ничего не ответил своему спутнику. Разве что дёрнул гибким хвостом – недовольно? соглашаясь? Человек не видел, только почувствовал, как дрогнул ремешок поводка, вокруг которого змеёй обвился было шикарный хвост мохнатого поводыря, но тут же метнулся прочь.

Полюбят? Друг друга? Ясное дело, речь идёт не о шамане и Младшем Брате...

Совершенно неожиданно непохожий на прочих зверей поводырь совсем по-человечески пожал плечами, оглянулся на ведомого...

И вот поводок снова натянут до предела, увлекая незрячего бродягу вперёд. Что там под ногами?..

***

Злая девочка плачет в самой глубокой и тёмной пещере, где вековые толщи гор надёжнее её собственных раскрасневшихся век скроют непрошеные слёзы.

- Ненавижу... - шепчут никем не видимые во мраке губы – и камни спешат посторониться, уступая дорогу выплеснутому вместе с потоками слёз чувству – ненависти?

- Как думаешь, Гид... – доносит гулкое эхо обрывок чужого разговора.

***

Застывают, словно скалы, в беспорядке столпившиеся духи гор. Неужели это – живые существа? Камни. Бездушные, холодные, безразличные...

Разве?

Почему же сочатся солёной влагой провалы и трещины чудовищных глаз?

Потому что в самой глубокой и тёмной пещере прячет свои слёзы злая девочка – горы помогу ей сохранить слёзы в тайне, но кто поможет горам?

***

- Я сам убью её, - нахмурившись, в который уж раз, словно заклинание, произносит Великий Военный Касик. Откуда такая уверенность, старый солдат? Что тащит на плечах следующая за тобой армия – и куда ты ведёшь её?

Впереди, вычерняя синь неба в краски ночи, дымит Жерло.

На плечах солдат громыхают тяжёлые и длинные, металлические и деревянные балки разборного моста. Хочется верить, что и сборного тоже...

Он верит.

- Я пройду над бездной! – разрывает лицо Касика, словно трещина – камень, недобрая усмешка. – И всё изменится, девочка...

До Дымящего Жерла оставалось совсем немного – не более двух дней марша.

***

Ты полюбишь этот камень,

Ты полюбишь эту гору,

Ты сойдёшь с ума лавиной,

В чувствах, как в вулкане, канешь –

И полюбишь эту гору,

И полюбишь этот камень...

***

Когда из камня дома и лица –

Пусть так и будет.

Но люди строят из камня храмы –

Что будет дальше?

Наступит время, они построят

Из камня горы, которых выше –

Из камня небо...

Душа из камня в из камня теле –

Куда ж вы дели живую душу,

Из камня дети?

***

- Нет, ты послушай, Каменюша, ты не отворачивайся!

Обманчиво тонкие руки упрямо разворачивают каменный колобок "лицом" к себе. Кривится усмешкой трещина рта, в провалах глазниц полыхают шальные отблески пламени... Если присмотреться внимательнее, Каменюша, кажется, подрос. Да нет! Кажется, конечно...

- Почему она такая... – парень, не находя подходящих слов, машет рукой, потом поглаживает шероховатый и неожиданно тёплый бок собеседника. – Злая?.. – словно спрашивает, можно ли сказать так – о ней?

Вокруг стеной прорастают горы, роняя камни, как будто семя – растут? плодятся?

- Ну откуда она такая? – не даёт покоя парню образ рыжеволосой повелительницы троллей.

Каменюша не отвечает – не говорит слов. Он сам себя мучает тем же вопросом, а, измучившись, просто вновь переворачивается – и кто отличит твоего друга от обычного булыжника, Младший Брат?

А неотличимый вроде бы от прочих булыжник вздрагивает вдруг – словно ударило сердце, гоня по жилам жидкое пламя крови.

Сердце? Камень?

Огромный тролль тихонько уходит прочь, унося с собой глыбу, которую собирался обрушить нелюбимому Владычицей скал человеку на хрупкую голову...

Почему ты не убил его, каменнокожий? Почему не размазал слабую плоть алыми пятнами по скалам?

Сердце...

***

Я накажу тебя любовью -

Любовью к каменному сердцу,

Любовью, что прочнее камня –

И долговечней...

Иди, люби!

Знай – ты наказан!

***

Переспелой дыней треснул шлем на голове стоявшего в каких-то двух шагах телохранителя, заляпав липким соком лицо Великого Военного Касика. Валун, разбрызгавший мозги солдата, сам разлетелся сотнями острых, как лезвия метательных ножей, осколков, спеша достать хотя бы на излёте тех, кого миновала губительная тяжесть целого камня. Глубокий порез пересёк лицо, едва не задев глаз. Утираться было некогда, и Касик лишь сплюнул досадливо себе под ноги смесь слюны и крови.

- Ну? Вперёд, лентяи!

Но мост никак не желал сложиться воедино, не говоря уже о том, чтобы переползти на тот край Жерла.

- Чего ждёте, лодыри? Пока с каждым будет то же? Нам только добраться на ту сторону! Любое желание... Отступать всё равно некуда, трусы!

Приказы, увещевания, брань бессмысленными булыжниками падали в кипящее нутро вулкана или скатывали беспомощно по оплавленному склону, но никак не желали достичь ушей подчиненных, вжимавших эти самые уши как можно глубже в латные наплечники. Как будто это могло спасти...

Смертоносные валуны находили цели пока ещё редко – примерно каждый седьмой-восьмой... А тролли уже поднимаются, спеша приблизиться к людям, занятым бессмысленным и обречённым на провал трудом.

А мост никак не желал...

Когда ещё одного солдата размазало в алую кляксу на застывшем давнем потеке магмы, Касик промолчал. Браниться, приказывать не было уже ни сил, ни желания. Камни отыскивали жертвы всё чаще – через четыре на пятый... Скоро, совсем скоро точными будут оказываться каждый второй, каждый...

"Всё ещё можно изменить", - думал Касик, разглядывая неторопливо бредущие вверх по склону каменные туши духов гор.

"Ещё всё можно изменить", - размышлял он, отслеживая полёт выпущенного из пращи свинцового ядра – бросок оказался точен, и башка одного из троллей превратилась во всплеск каменных брызг.

"Ещё можно изменить всё", - напомнил себе Великий Военный Касик, поднимаясь во весь рост. Пущенные лапами приближающихся троллей валуны уже попадали через раз. Совсем немного – и промахов не будет вовсе...

Мост из камня и железа бессмысленным, мертворожденным отростком торчал над краем Жерла, едва ли достигая четверти его ширины.

"Всё", - сплюнул Касик. Камни упорно летели в его сторону, но никак не могли – не хотели? – хотя бы задеть. Осколки на излёте, бессильные крошки, измазанные чьей-то кровью – и всё. Смерть не смела подойти ближе.

Дуга недостроенного моста мелко дрожала под ногами. Там, за спиной каждый второй камень отыскивал себе жертву, плюща сверхпрочную сталь доспехов в блины, давя, дробя, ломая беспомощную перед его мощью и тяжестью плоть. Каждый второй – а каждый первый летел вслед Касику, но не попадал, и этот, и этот...

Гулкий удар заставил зародыш обречённого на незавершенность моста охнуть. Балка под ногами Касика лопнула пополам, и длинная острая щепа пронзила насквозь ногу, не посчитавшись с закалённой прочностью поножных лат...

Шаг – и след цвета заката на дереве моста...

Ещё шаг...

Дуга обрывалась на взлете. Дальше – бездна. Дальше?..

Очередной камень, сам не верящий в свою удачу, упруго отскочив от помятой стальной балки моста, толкнул человека в спину: иди!..

Касик не принял тяжесть удара – как учили, почуяв даже сквозь доспех вставшими дыбом волосками на спине начало удара, наклонился, позволяя губительной силе толчка, скользнув по пластинам лат, извлекая россыпь искр, отправиться дальше...

- Не дождётесь, - сплюнул Великий Военный Касик вслед канувшему в кипящую массу на дне камню. – Я сам...

Шаг – и след цвета заката застывает, растекаясь пятном по пустоте.

- Я сам...

Ещё шаг. И ещё...

Тролли замерли - убивать больше было некого, кроме одного человека, шагавшего над бездной, но его больше уже нельзя было убить.

Ещё шаг. Там, за спиной – остатки (зачатки?) так и не достроенного моста. А дальше – размазанные по камням спутники. Дальше – безмолвные чудовища с телами из базальта и гранита, сланца и мрамора, песчаника, малахита...

А ещё дальше – дерзкая девчонка, повелевающая горами, похожая на человека тварь с камнем вместо сердца.

Шаг. Ещё шаг...

- Я сам... сам убью её... – сквозь зубы цедит Касик, продолжая путь над огнедышащей бездной. А лицо девчонки, застрявшее в памяти, словно высеченное умелым резцом на камне, дразнит усмешкой.

Ещё шаг – навстречу этому лицу... лику...

- Я сам... – шепчет Касик, плюя в лицо навязчивому видению. – Сам...

Под ногами – бездна.

***

Меряя шагами ненадежную пустоту замершего под ногами неба, едва ли ожидаешь споткнуться. Однако...

Неисповедимы пути над бездной и непредсказуемы встречи...

До середины погрузившись в пустоту, по которой шёл над Жерлом самый молодой из шаманов, на дороге у него лежал камень – неповоротливо тяжёлая туша, сплошь испещренная морщинами глубоких трещин... Или – трещинами морщин? Почему ты застыл неподвижно, шаман? Что ты увидел во всем законам вопреки улегшемся на небе валуне? Что видишь, вглядываясь сквозь густой, чёрный с проседью дым в зыбкость дрожащих очертаний каменного тела?

Дрогнул зависший в пустоте утёс – и распрямился во весь рост, сверкнув глубинным пламенем из пугающих провалов каменных глазниц.

- Здравствуй, каменный шаман, - усмехнулась ожившая гора, парящая на пути у человека.

- Здравствуй, шаман из камня, - вздохнул, узнавая, человек. И шагнул навстречу. И дальше. И сквозь...

Тверь смеялась, обманывая видимостью прочности. Глубокие пещеры и толстые стены с одинаковой лёгкостью пропускали шамана, под ногами которого рождающимся солнцем полыхало Дымящее Жерло.

Призрачный утёс позади – что же гложет тебя, шаман, соблазняя желанием обернуться, вернуться с полдороги?

Пустота. Пустота в огромном теле утёса-шамана. Не пустота пещер и переходов, трещин и провалов – иная, не знакомая прежде пустота, целый зал размером с человеческий посёлок...

Ты ведь помнишь эту гору, умеющий общаться с духами гор? Сколько раз ты исходил вдоль и поперек путаницу каменных коридоров – но этой пустоты не встречал...

Оглянёшься?

- Не надо оборачиваться и возвращаться, - громыхает вслед, осыпаясь, каменный призрак. – Ты всё понял правильно.

У горы не хватало сердца.

Ты всё понял правильно, шаман?

Шаг. Ещё шаг...

Под ногами – бездна.

Неисповедимы пути и непредсказуемы встречи...

***

- Что это? – с искреннейшим удивлением спросил у объявившегося наконец Кота Гобл-Мобл, разглядывая сделанные тем находки.

- О, мой маленький зелёный друг, - многозначительно промурлыкал хвостатый. – Это – книги.

- А зачем они? – не унимался маленький зелёный друг, с благоговением взирая на огромные переплёты.

Кот неопределённо покачал головой, внимательнейшим образом изучая корешки обнаруженных на полках в этой странной новой Комнате книг. В воздухе встревоженной бабочкой колыхался Сплюшка – толстенные тома, сшитые сплошь из плоских листков бумаги, так похожих на самого Сплюшку, только несколько менее округлые, можно даже сказать, что чуть более угловатые, вызывали в его крохотной душе одновременно и ужас, и восторг, и отзвуки родственных чувств.

А книги молчали – даже парочка раскрытых посредине и брошенных на столе рядом с одной из полок.

- Безобразие, - возмутился наконец Кот, явно не удовлетворённый результатами произведённого осмотра. – Сказки какие-то...

- А какие они – сказки? – прошептал Гобл-Мобл, легонько касаясь открытой страницы, испещрённой чёрными букашками. Букашки очевидно были настроены пообщаться, но что-то им мешало...

- Я расскажу как-нибудь, - буркнул Кот, намереваясь уйти.

- А расскажи как-нибудь сейчас, - попросил маленький гоблин, поддержанный восторженно-солидарным писком Сплюшки.

- Хорошо, - неожиданно легко согласился Кот. – Я попробую. Слушайте...

***

Жили-были на белом свете (и под покровом тьмы тоже) горные тролли. Вообще-то жили на свете (и под покровом тьмы тоже) разные тролли: воздушные, лесные, степные, домовые, водяные – в общем, великое и бессчётное множество самых разных троллей и не только. Ибо были они не только троллями, а кем только ни были всякими-прочими, кем звали их люди: тролли, баньши, гоблины...

***

- Гоблины? – переспросил удивлённо зелёный обитатель коробки из-под обуви, но Кот всем своим видом дал понять, что просит себя не перебивать, и Гобл-Мобл не стал.

***

... гоблины, орки, дэвы, ифриты, эльфы, демоны, сатиры, гении и прочие духи. Было их так много, что на всех попросту не хватало имён и названий, а потому, кто хотел, изощрялся в изобретении им прозвищ, а прочие звали, как звали прочие.

Тролли не обижались – жили себе, были...

Горные, или каменные тролли, так уж получилось, жили дольше других – природа у них такая, структура и физиология. С остальными-то проще – на одного дунешь, в другого плюнешь, от третьего рукой отмахнёшься, а кому слово какое скажешь - заветное или просто обидное... Вот и нет духа, как говорится. Не зря ведь говорится: "Чтоб духу твоего не было!". Вот и не было.

А горные жили-были, на людей внимания не обращали, сами себе господа, да горам, холмам, утёсам, скалам всяким-разным то ли повелители, то ли слуги верные, то ли братья меньшие.

И в корнях горных гряд-грядок гнездилось изначальное пламя, кровь мира, а где-то – говорят некоторые, но, наверняка, врут, - билось сердце...

V

- Сердце мира, Гид? Это старая сказка, её кто-то уже рассказывал.

Зверь-поводырь не стал возражать, лишь дёрнул раздражённо хвостом и потянул своего незрячего спутника дальше сквозь несуществующий для того мир.

Старая сказка.

Избитое сердце.

***

Иногда горные тролли встречали людей, иногда – люди их. И те, и другие дивились при встрече, да и расходились всяк в свою сторону. Троллям что – людей они не видели разве? Стоит ли обращать внимание на них, когда вокруг такие горы?

А люди боялись тех, кто не обращал на них внимания. А люди сами хотели пугать других, не обращать внимания хотели на прочих, не замечать иных, не видеть никого себя самих кроме...

Они даже зеркала придумали для этого – собой любоваться.

***

- А какие они – люди? – замерев, спросил Гобл-Мобл, прислушиваясь к своему взволнованно барабанящему сердечку.

- У Зеркала спроси, - посоветовал Кот.

Как и Кот, Зеркало вернулось неожиданно, и сейчас снова стояло на своей тумбе, ничего не объясняя о причинах собственного недавнего отсутствия. "В ремонте было", - авторитетно заявил Кот, первым обнаруживший возвращение стеклянного овала на прежнее место. В чём заключался упомянутый хвостатым "ремонт", было не совсем понятно – разве что пыли и паутины Зеркало теперь показывало меньше, чем прежде.

Разобраться в том, какие они – люди, Зеркало тоже не помогло – в его холодно-гладкой поверхности были только ещё один Гобл-Мобл, ещё один Кот, ещё один Сплюшка...

Людей там не было.

***

- Они похожи, правда, Гид? – спросил бродяга у своего странного на вид поводыря, странность которого сам оценить определённо был не в силах. Или?..

Они ведь правда похожи – мальчишка и девчонка, стоящие друг против друга в окружении людей и камней... Нет, не дети – давно уже юноша и девушка, почти уже мужчина и женщина – они стоят против друг друга, и так похожи, словно были некогда одним целым, по ошибке или по злобе разбитым кем-то надвое.

Что между вами, двое похожих?

Камень.

И приходят в движение горы, из пещер, расселин, трещин испуская наружу камнетелых своих духов, твердокаменную свою душу.

И люди поднимают оружие из металла и дерева, надеясь, желая, учась одолевать твёрдость камня своим упорством...

Зверь оглядывается на слепца – чего ты ждёшь? Сейчас же будет поздно. И рывок натягивает зажатый в кулаке поводок – давая повод сделать шаг, зовя, заставляя его сделать.

Неисповедимы пути над бездной...

Зверь-поводырь срывается вниз – навстречу кипящему вареву крови мира на дне изрыгающего дым Жерла, и струна поводка грозит стать не спасением, но удавкой... Вот натянулась, зазвенела – оборвётся сама? Разорвёт зажатую в петлю шею?

Нет, провисла, ослабла.

Мост. Нелепый обломок, обрывок бессмысленного сооружения из металла и дерева, которому так и не суждено стать достроенным, провести хоть кого-нибудь над обжигающим своим дыханием провалом...

Неверная дуга, обломок, обрывок, за который можно удержаться, на котором можно замереть – да так и умереть на нём...

- Поднимайся, Гид. Не дури.

Лёгкий прыжок – и зверь снова рядом со своим беспомощным спутником.

Юноша и девушка всё так же стоят друг против друга, а горы и люди вокруг них губят друг друга – кто-то падает с отвесной скалы; кого-то погребает под собой лавина; кто-то возводит из обломков некогда живой громады мёртвый дом для несуществующего бога; кто-то просто дробит камень в пыль – просто...

А эти двое стоят друг против друга, так неимоверно друг на друга похожие...

Огромные глыбы обтёсанного и изукрашенного умелыми руками камня складываются в громады пирамид, в храмах на вершинах которых люди будут убивать друг друга, вырезая сердца ножами из камня. Огромные, нетронутые никем глыбы равнодушно давят проходящих мимо двуногих из хрупкой плоти, истекая их кровью, как своей, захлёбываясь её липкой влагой...

Смерть, смерть, смерть...

***

- Я сам убью её, - хрипит, задыхаясь в клубах дыма, поднимающегося из бездонного провала Жерла, Великий Военный Касик – и делает последний шаг. Теперь – обратно. И всё изменится...

***

Неисповедимы пути над бездной...

***

- Я всё сделаю правильно, Младший Брат, - шепчет последний шаман, начиная обратный путь. – Всё изменится... к лучшему.

***

- Это – сказка?

Удивлению Гобл-Мобла нет начала и конца. Он оглядывается вокруг – и не видит конца и начала своего удивления. И не верит, что всё это, то, что вокруг – сказка.

- Это – сказка, - как-то слишком уж равнодушно подтвердил Кот.

На пол плюхается потерявший душевное равновесие Сплюшка.

Это – сказка.

***

- Камень-ножницы-бумага!..

Гобл-Мобл очень любил играть в эту игру со Сплюшкой, не очень – с Зеркалом, и очень не любил с Котом. Ведь всегда легко было угадать, что "выкинет" Сплюшка – кроме листа бумаги, в силу некоторых свойств своей наружности в виде плоской окружности, Сплюшка ничего больше изобразить не мог, а потому маленький гоблин обычно выигрывал у своего ещё более маленького друга, и иногда только, желая его порадовать, сам показывал "бумагу" или "колодец" – и Сплюшка счастливым писком встречал каждую свою победу или боевую ничью. С Зеркалом была та же история – всегда можно было с уверенностью сказать, что оно "выкинет". Словно заправский мастер, уставший от побед над зелёными новичками, стеклянный обитатель Дома раз за разом дублировал фигуры Гобл-Мобла, и эта вечная ничья малыша вполне устраивала, и лишь изредка "зелёный новичок" пытался обмануть мудрого противника – и хотя бы проиграть... Нет, Зеркало (особенно после таинственного "ремонта") было постоянно начеку. Снова ничья...

Играть с Котом было неинтересно. Сверкая изумрудами взгляда, хвостатый плут изображал своими неправильными лапами (- Ну разве это пальцы? – А разве это не они?) что-то невнятно-неразборчивое, после чего упорно доказывал, что "выброшенная" им фигура – выигрышная. Когтистый "камень" против "ножниц", растопыренный "колодец" против "камня", мохнатая "бумага" против "колодца", и, конечно, "ножницы" против "бумаги"...

- Разве это – "ножницы"? – возмущался тихонько Гобл-Мобл, разглядывая наполовину выпущенные из мягких подушечек лезвия когтей.

- А разве нет? – довольно улыбался Кот.

Нет, с хвостатым, положительно, неинтересно было играть в эту игру.

***

- Что это? – гневно воскликнул Великий Касик, разглядывая предмет, преподнесённый слугой к стопам его величия.

Ещё недавно Великий Касик был новым Великим Сивильным Касиком – став им после преждевременной кончины прежнего. А когда сгинул бесследно в своём авантюрном походе к Дымящему Жерлу (походе, присоветованном всё тем же прежним Великим Сивильным Касиком, мягкий камень его праху!) Великий Военный Касик, новый Сивильный сумел убедить Императора, что отлично справится с обеими высокими должностями. А когда сиятельный владыка, сведя брови, поинтересовался, а насколько отлично он справится с проблемой троллей, уже просто Великий Касик (и Военный и Сивильный в одном, довольном высоким доверием, лице) со сдержанной гордостью ответствовал повелителю, что справится отлично – отлично от всех прежних бездарей, которые справиться не смогли.

- Что это? – повторил он свой вопрос.

- Бумага, Великий Касик, - раболепно согнувшись в низком поклоне, ответствовал слуга.

И это действительно была бумага – сплошь испещрённая корявыми трещинами малопонятных Великому заумных слов на древних языках, своим видом более всего напоминающих ему козявок. Нет, что-то оказалось понятным – рисунки какие-то... Как же они зовутся? Черти-Жи! А ещё – изображения воинов с серыми невыразительными лицами...

- Что это? – в третий раз повторил Великий Касик.

- Решений проблемы троллей, - быстро, как мог, оставаясь при этом понятным для высокого слуха, затараторил слуга. – Мы сделаем своих троллей – воинов из камня, которых оживим при помощи древних формул! Мы разберём по камешку горы, лишив остатки троллей убежищ – и построим новые горы, обтесав и выровняв их так, как сами пожелаем!

Короткий удар в брызжущий словами рот – чтобы не забывался, глупый раб! А ведь идея хороша – если, конечно, осуществима, - выставить против каменных чудовищ своих таких же, а то и сильнее. Снести, смести их мир – и перестроить по-своему. Аккуратные горы, возведённые умелыми архитекторами и гениальными зодчими, а не бездумными стихиями...

- Чья такая замечательная идея? – сладко улыбается господин.

- Твоя, Великий Касик, - бормочет слуга, не смея утереть разбитые в кровь губы.

- Я разрешаю её воплощение! – усталый взмах рукой потрудившегося на благо рода людского владыки.

Император будет доволен.

И так хочется думать, что вскоре – совсем скоро! – Император будет новый...

Великий предводитель людей, сумевший решить раз и навсегда вековую проблему каменных чудищ...

- Всё изменится, - улыбается Великий Касик, бросая листы с буквами, рисунками и Чертями-Жи поверх каменной плиты пола. И плита бессильна справиться с обрушившейся на неё почти невесомой стопкой бумаги. Бессильна.

***

Старый тролль, в прямом и переносном смысле прикинувшись обычным утёсом, с тоской взирал на творящееся под ним безобразие – бессчётные стада людей крошили и кромсали вековые громадины гор, обтёсывали, волокли куда-то уже гладкие валуны, громоздили их друг на друга (то есть, валуны на другие валуны, но нередко и на других людей, если что-то срывалось или шло не так в их бессмысленных стараниях, и тогда многотонные блоки равнодушно давили в кровавые кляксы своих переносчиков)...

Из приглаженных в соответствии с чьим-то пожеланием останков убитых гор рядом вырастали горы иные – уже от рождения своего мёртвые творения человеческих рук.

Ну ладно, дома, - лениво ворочал глыбы тяжёлых мыслей древний тролль. Пусть возводят и живут – камня не станет меньше, не убудет от камня. Но зачем бестолковым двуногим самодельные, рукотворные горы?

А пирамиды – человеческие особи звали их именно так, - росли, стремясь превзойти высотой ещё живые горы и те, уже погубленные, чьи каменные тела пошли на их возведение, тянулись ввысь, словно споря с природой в величии.

Зачем?

Каменные фигуры, похожие на людей, неторопливо обходили дозором территорию бессмысленной стройки, вглядываясь внимательно в скопление окружающих скал. По телам из гранита и базальта ползли, змеясь, засохшие потёки цвета убитого заката или остывшей магмы – человеческие колдуны оживляли каменных болванов кровью себе подобных.

Зачем?

Словно из-под земли (почему – словно?) в толпу людей-носильщиков ворвалось с десяток троллей – молодых ещё совсем, похожих очертаниями грубых тел на своих врагов из плоти и крови, как похожи на капли воды осколки льда.

Кровь – трещат раздробленные кости, бьют алыми ключами искорёженные тела, рвут напряжённый гул стройки вопли и крики расстающихся с жизнью людей... Но вот уже приближаются к месту побоища каменные болваны в потёках засохшего заката, вот уже летят в безрассудных троллей шары из металла и убитого человеческими умельцами камня, заставляя взрываться фонтанами беспощадно острых осколков казавшиеся несокрушимыми туши нападавших...

Безнадёжная и бессмысленная, как и всё здесь, атака троллей захлебнулась в мутном болоте пролитой жизни...

Споро и привычно убраны тела и обломки – и возведение мёртвых гор продолжается, идёт своим чередом, близится к концу.

- Не хватает материала! – восклицает один из человеков, ни разу за всё время не перетащивший и мельчайшего камушка.

Пытливые взгляды вокруг не встречают ещё совсем недавно привычных для глаз преград – тысячелетиями стоявшие горные хребты сломлены человеческим упорством, разобраны на камушки, словно растянуты по косточкам, - и из них именно, из плоти и крови древних скал прорастают пирамидальные уроды со ступенчатыми или гладкими склонами.

Нет, вот один утёс остался – как раз подойдёт...

Наверное, старому троллю стоило уйти раньше – никто бы не заметил пропажу ещё пару дней назад.

Теперь уже поздно.

Тролль вздохнул, глядя на приближающихся людей, выпустил пар, поднялся во весь скрываемый до сих пор от глаз человеческих немалый рост – и обрушился всей непомерной тяжестью на толпу собравшихся подле него убийц... Громады каменного тела хватило на всех, а на большее уже не хватило.

Кровь и осколки битого камня у подножия пирамид, вздымающихся над землёй, а кое-где и над небом...

И мёртвая тишина вокруг – даже стервятники и мухи не успели покуда слететься на липкое на вид ужасное пиршество.

Посетивший вскорости строительство Великий Касик остался доволен увиденным.

- Только центральную пирамиду сделайте немного повыше, - устало попросил он нового главного архитектора, уезжая.

Свежие толпы рабов пригнали в течение дня – строительство будет завершено совсем скоро.

***

- Они строят дома из камня! Они делают из камня свои подобия! Теперь они строят из камня подобия гор, которые зовут храмами! – заглушая бушующий ветер, кричала девушка с волосами цвета первородного огня. – Завалим их селения камнем – раз он им так нужен!

И орды горных троллей двигались в направлении поселков человеческих и городов, стирая их с искажённого лица земли, заваливая грудами камня...

Кровь.

***

- Нет, Каменюша, ты не отворачивайся! – громко смеясь, возмущается парень, легко переворачивая почти идеально круглый валун высотой в половину своего роста.

Камень улыбается человеку.

***

Каменные стены ограждали поле грядущего сражения, но это были мёртвые камни, пусть высотой они и не уступали тем скалам, которые сменили собой совсем недавно.

По одну сторону поля стояли люди – ровные, как лучи светила, ряды и колонны, слепящее сияние начищенных до зеркального блеска доспехов, жутковатые орудия, способные уничтожить любую гору, и небольшие, аккуратные молотки и кирки из лучших сортов металла – чтобы превратить в горсть беспомощного щебня непокорность самого живучего камня.

Напротив бесформенными глыбами словно вросли в землю тролли – огромные, подобные некогда возвышавшимся здесь скалам, подпиравшим снежными вершинами податливую мякоть неба, и совсем крохотные – не больше кошки...

Нет, не только каменные тела в рядах воинства горных духов – рыжим пламенем плещет по ветру буйная шевелюра юной женщины, оседлавшей один из утёсов, похожий на слона-переростка.

Злою радостью сверкнули глаза вернувшегося таки из похода за чудом Великого Военного Касика, узнавшего давнюю врагиню.

- Стерву не трогать! – громогласно, чтобы услышали все – и свои воины, и каменнотелые твари с той стороны. – Я сам убью её!

Позади человеческих боевых порядков, в роскошном шатре с имперским штандартом над куполом недовольно и чуть брезгливо скривился Великий Касик – просто Великий, в отличие от крикливого вояки. Он послан лично Императором, чтобы проследить за своим излишне зарвавшимся Военным коллегой. Что позволяет себе этот солдафон? И что там за стерва, о которой стоит так орать – не только на поле битвы, но и в присутствии самого Императора? Выйти, взглянуть? Шаг к плотно задёрнутому пологу...

Нет, пусть всё будет, как будет, а мы позже посмотрим, что стало, и решим, как быть и что с этим можно сделать. Големы-телохранители, которых Великий Касик, удивляя подчинённых, почему-то называли Чертями-Жи, надёжной стеной окружают шатёр, искусственные горы ограждают поле готового разразиться побоища – стоит ли отвлекаться на пустяки и волноваться из-за них? Да и сердце шалит на старости лет... И зачем вернулся Военный Касик (ничуть не удивляя подчинённых, Великий Касик никак не мог себя заставить назвать Великим и своего Военного коллегу, постоянно пропуская первое слово титула)? Так хорошо и удобно было без него. И тролли были бы изведены под корень без всяких битв... Во всяком случае, на бумаге всё выглядело именно так – легко и просто. Извести горы, перестроить мир – и духам гор не найдётся места в храмах, сменивших собою громады утёсов и скал...

Просто и легко.

Камень-ножницы-бумага...

Но был ещё "колодец". Непредсказуемое Жерло и вернувшийся из экспедиции к нему Военный Касик.

Ладно. Пусть сражаются. Пусть губят и гибнут – а дальше мы сами. Без них.

И всё-таки интересно, что же там за девка ведёт каменных страшилищ в последний и решительно безнадежный бой? Хоть бы одним глазком успеть увидеть, прежде чем этот грубый солдафон вышибет ей мозги...

***

- Мы не успеем, Каменюша, - вздохнул устало парень, но упрямо сделал следующий шаг. И следующий...

Там, по ту сторону стены рукотворных и восхитительных в своей уродливой противоестественности гор вот-вот разразится извержением пробудившегося после долгого сна вулкана битва, грозящая погубить жестокоглазую девчонку с пламенными локонами.

- Не успеем...

Взгромоздившийся на плечи и удобно устроившийся там немаленький валун ощутимо вздрогнул, вздохнув – сочувственно? понимающе?.. А потом вдруг рванулся горизонтально вперёд, круша собою сложенную из огромных блоков толщу горы-храма, дробя в пыль мертвенно-гладкие тела своих каменных собратьев, продавливая собою незапланированный человеческими строителями и архитекторами ход во чреве чудовищной пирамиды, расталкивая неподъёмные кирпичи бессмысленного сооружения, заменившего своей геометрической правильностью живую скалу, некогда возвышавшуюся на этом же самом месте. И в борьбе с толщей искусственной горы живой, умеющий вздыхать и улыбаться валун обтёсывался, стирался, теряя один за другим слои своего каменного тела – и пусть каждый слой был не толще паутинки, но и пирамида была слишком велика...

Широкий коридор всё сужался – и вот он уже превратился в узкий лаз, едва ли бы позволивший протиснуться какому другому человеку – но парень был худ и жилист – и упрямо толкал себя вперёд, во всё сужающееся жерло продавливаемого его странным товарищем хода...

- Стой, Каменюша! – видя, что скоро от его друга ничего не останется, и самому ему не останется ничего иного, как застрять навсегда и погибнуть в узкой каменной кишке. – Ты не сможешь больше! Я сам... Сам...

Они прошли пирамиду насквозь, торопясь успеть вовремя. Посмотри на своего спутника, парень, - он ведь уже едва ли больше твоего кулака... или сердца. Как же ты умудрился протиснуться следом?

"Не оглядывайся, - шепнул кто-то. – Ты и сам не больше сердца. Не больше, чем..."

В стене пирамиды, обращённой в сторону ограждённого искусственными скалами поля, чернело пятно отверстия – диаметром не больше кулака... или сердца.

А вниз по склону бежал молодой парень, сжимая в ладони своего крохотного друга.

- Мы успели, Каменюша! Успели...

В этот самый миг Великий Военный Касик подал сигнал к атаке – и люди и тролли ринулись навстречу друг другу, собираясь убивать и не желая умирать.

***

- Он успеет, Гид? – спросил у своего хвостатого поводыря слепой бродяга, застывший на верхней площадке одной из пирамид.

Зверь недоуменно оглянулся на человека, отвернувшись от готовой вот-вот начаться битвы. Успеет? К чему? Зачем?

Где-то далеко внизу, у ног слепца и его поводыря, в каменной стене чернело пятно отверстия – не больше кулака или сердца в диаметре.

VI

Наличие Лестницы на Чердак изрядно волновало Кота – в те моменты, когда не выводило его из себя.

- Нет! – возмущённо хлестал он себя по бокам плетью хвоста, ни к кому конкретно не обращаясь, но глядя почему-то на беспечно порхавшего рядом с Гобл-Моблом Сплюшку. – Если есть Лестница на него, то должен быть и сам Чердак!

Гобл-Мобл согласно кивал на всякий случай, хотя уже привык к такому положению вещей (когда Лестница на Чердак – без Чердака, Часы с кукушкой – без кукушки...), а Сплюшка спешил скрыться за надёжной зелёной спинкой друга.

Чердака действительно не было. Лестница на него упиралась в доски потолка, ничем от прочих досок не отличные.

- Возмутительно! – снова фыркал Кот, взбираясь на самую верхнюю перекладину злополучной Лестницы, которую не раз уже в сердцах обзывал стремянкой, к чему та, впрочем, оставалась абсолютно равнодушной и по-прежнему никуда не вела.

- Не очень-то и хотелось! – шипел Кот, с достоинством удаляясь прочь, хотя заметно было, что хотелось ему очень. Спешивший следом за хвостатым гордецом Гобл-Мобл, поддерживавший совершенно обессилившего Сплюшку, успел услышать за спиной, вмиг покрывшейся холодным потом, Таинственный Скрып, но, отыскав в себе достаточно храбрости обернуться, никого не увидел – Лестница на Чердак всё так же никуда не вела, и Скрып опять умудрился остаться незамеченным.

- Кто вообще решил, что эта Лестница – на Чердак? – бормотал себе под нос вышагивавший впереди котище. – Может, она просто Лестница? Сама по себе?

- А Скрып? – заикнулся маленький гоблин.

- Какой ещё? – заинтересованно оглянулся хвостатый.

- Таинственный... – промямлил Гобл-Мобл, желая прикусить себе излишне разговорчивый язык, но не решаясь этого сделать, так как другого языка у него не было.

- Глупости нелепые! – фыркнул Кот, очевидно предпочитавший только лепые глупости. – Нет никаких Скрыпов...

Словно в ответ на это легкомысленное заявление хвостатого, он раздался. Скрып. Таинственный.

***

Каково это – оказаться в разгар жестокого сражения в самом, этого сражения, сердце? Кровь пульсирует, толчками, потоками бежит прямо через тебя, и уже не разобрать, кто за кого и кого убивает – ты сам должен убивать или умирать, но не знаешь, не понимаешь, кого убивать и с кем гибнуть.

Всё ещё можно было изменить – и последний из умеющих слушать горы шаманов, давно уже не самый молодой, и, конечно, не самый старый, а просто единственный, завершив свой путь в обе стороны бездны, с кромки Дымящего Жерла шагнул к захлебывающемуся кровью Сердцу.

Безумно и дико хохочет над боем огненновласая девушка, разящая со спины своего невероятного скакуна встающих на пути воинов в доспехах из стали.

Кричит: "Я сам!.." – пробиваясь сквозь стену из каменных тел к кажущейся на расстоянии даже не костром – солнцем - предводительнице троллей Военный Касик.

Раз за разом приводят в действие страшные свои орудия воины-люди, дробя своих чудовищных противников едва ли не в пыль, а после сами гибнут под мёртвой тяжестью рушащимися обломками.

Ожившие горы, утёсы и скалы размазывают своих соперников в кровавые кляксы, за грохотом собственных тел не слыша так радующих слух треск ломаемых костей, хлюпанье жидкого и жалкого подобия земной крови – крови человеческой, не несущей в себе ничего от глубинного огня, кроме, разве что, цвета, да и тот блекнет, засыхая на поверхности камня...

А между ними – возможно ли здесь оказаться между?! – между сражающимися, стремясь разделить их собой, как стеной, мечется человек, сжимая в кулаке камень размером с сердце.

И – щель в толще битвы растёт, рассекая безумную громаду надвое. Почему вы не дотягиваетесь друг до друга, непримиримые враги? Что не пускает вас?

Стена? Спина... Тонкая, неестественно прямая спина, в которую нельзя ударить – стыдно быть в спину... Или глаза – в которые невозможно глянуть и не отвернуться, потупившись, задумавшись: что же я делаю, если он так на меня смотрит?.. Сжатые кулаки – один пустой, другой удерживает готовое вырваться на волю каменное сердце – и кто-то уже не решится подойти к отчаянному и безумному смельчаку-одиночке на расстояние взмаха руки...

Он стал стеной – и всё в нём стало камнем, кроме маленького гладкого голыша в руке, который стал сердцем, пульсирующим в гранитной твёрдости кулака, а после – на раскрытой ладони...

Стена – слишком хрупкая и тонкая, чтобы долго удерживать безумие битвы, плещущее по обе её стороны, готовое захлестнуть, перелиться через край...

- Я сам... – упрямо проталкивает себя сквозь неподатливую пустоту вокруг странного парня Военный Касик. – Убью её... сам...

И упругая пустота трещины в расколотом теле битвы поддаётся, вминается, вот-вот пропустит сквозь себя одержимое желание убить...

И заполняет пустоту огненный отблеск смеха рыжей всадницы, покинувшей лёгким прыжком спину каменного зверя, бросаясь навстречу желающему добраться до неё упрямому вояке...

Но стена из парня и камня всё ещё держит, всё ещё держит, ещё держит всё, что можно изменить...

Меняй же, шаман!

Ты хотел изменить всё? Меняй теперь! Не зря же оказался именно здесь – в сердце битвы, одним из кирпичиков в невидимой стене...

***

- Что он может изменить, Гид? – спрашивает слепец, словно видя эту полоску упрямой пустоты посреди грохота близкой битвы. Пустота – это единственное, что доступно взгляду провалов его глазниц, но уж её он не спутает ни с чем.

Пустота.

- Что он может изменить, Гид?

Зверь натягивает поводок, торопя хозяина (друга? случайного спутника? обузу?) к этой узкой полоске пустоты, заполненной лишь сердцем и камнем.

Сердцем... Камнем...

***

Окинув оком внимательным и пытливым картину замершего сражения, Великий Касик решил вмешаться – и одним махом положить достойный конец творящемуся безобразию.

И он махнул рукой, и, повинуясь, двинулись вперёд каменные истуканы, похожие на людей. Не много времени понадобится послушным Чертям-Жи, чтобы добраться до бессмысленного столпотворения, разорвать ненадёжную преграду, удерживающую стороны...

И уничтожить и тех, и других.

- Пиши! – новый взмах холёной руки Великого Касика заставляет ожить недвижимого до этого момента писаря, спорившего неподвижностью с каменным великолепием окружающих поле битвы пирамид.

- Наградить посмертно Военного Касика наследственным титулом Победителя Троллей. Ввиду отсутствия у последнего (то есть, Военного Касика) прямых потомков (единственный – командир элитного эскадрона имперской кавалерии - погиб в одной из первых крупных стычек с горными троллями), данный титул упразднить и в дальнейшем не употреблять. Записал?

Утвердительный кивок в ответ – Великий Касик не любит разговорчивых.

- Подразделения, находившиеся под командой последнего Военного Касика, и героически сложившие все до последней головы в последней... – Великий Касик даже причмокнул от удовольствия, так нравилось ему это слово – "последний", "последняя" – в применении к воякам. – ... В последней битве с троллями, расформировать в виду отсутствия в них дальнейшей надобности для Империи.

- А тех, кто останется в живых? - осмелился подать голос писарь, племянник которого был в рядах этих самых заочно расформированных записанным им указом подразделений. Фразу "сложившие все до последней головы..." он записал автоматически, не вдумываясь в смысл. – Наградить?..

Тому, что писарь обладает всё-таки даром речи, Великий Касик удивился – но не более того.

- Живых не останется, - доверительно сообщил он. – Ты дописывай... А живых не останется.

Големы уже почти достигли места сражения...

- Изведённое под корень враждебное Империи и человеку существо, именуемое традиционно "горным троллем", с сего дня считать сказочным и антинаучным вымыслом. Упоминание горных троллей, а равно прочих подобных им противоестественных человеческой природе существ приравнять к ереси и сурово карать в соответствии с существующими законами... Записал?

Утвердительный кивок не удовлетворил Касика – он хотел взглянуть на текст лично.

- Подойди. Покажи. Прочти.

Вот уже произнесено последнее слово запечатлённого на бумаге указа – осталось подписать и скрепить печатью написанное, придавая чернильным разводам статус истины. В привычном жесте, склонив послушно голову, протягивает писарь лист бумаги, закреплённый на дощечке, снабжённой набором из чернильницы, воска, сургуча, ножниц, перьев…

Камень-ножницы-бумага...

- А живых не останется, - улыбнулся Касик, вонзая ножницы в основание покорно согнутой шеи, успевая принять лист указа из разжимающихся бессильно пальцев...

Пара липких капель всё-таки упала на бумагу – но осталась незаметна на сургучной кляксе с оттиском печати.

- Так даже лучше, - удовлетворённо вздыхает Великий Касик и вновь оборачивается к позабытому на время сражению.

Что такое?

Почему всё по-прежнему неподвижно? Почему каменнотелая лавина его личных големов, его верных Чертей-Жи ("И почему я их так зову? Хотя, забавно...") топчется на месте, упёршись в пустоту?

На листе указа между последней строчкой и небрежной витиеватостью подписи достаточно места – как не восхититься собственной предусмотрительностью? – хватит, чтобы вписать своей рукой...

"Отряды каменных големов-телохранителей Великого Касика отныне считаются..."

Какое слово подобрать, чтобы никакая пустота не сумела удержать верных слуг? Не знающими преград? Всепроникающими?

- Тьфу ты! И посоветоваться не с кем! – с запоздалым и искренним сожалением пиная мёртвого писаря, восклицает в сердцах Великий Касик.

Какое же слово подобрать? Только - чтобы наверняка! И тогда – всё изменится.

***

Камень-ножницы-бумага...

Есть ещё колодец.

Поиграем?

***

Камни бьются о камни, высекая искры. Камни бьются о плоть, высекая брызги. Искры, брызги – и те, и другие алым маревом застилают взоры.

- Я сам! – надрывая голосовые связки, кричит кто-то. – Сам убью!..

Каждый кричит это – и каждый убивает.

И спутанное солнце шевелюры рыжих – как искры или брызги, высеченные камнями и плотью, - волос пламенеет, играя оттенками всех бывших и будущих рассветов и закатов над яростью бессмысленной битвы, результат которой уже заведомо известен стоящему в стороне – опечатан и подписан...

Не хватает только слова – одного. Но какое выбрать?

- Я!..

Нет, не то!

- Сам!..

Но ведь это то же самое! Нет же!

- Убью!..

Неужели нет иных слов?

***

- Жаль, что всё так кончилось, Гид, - устало улыбается слепой бродяга, остановившийся наконец, подчиняясь ослаблению струны-повода. Поводырь не гонит, не тянет его вперёд – значит, всё кончилось. Жаль, что кончилось именно так – но, по крайней мере, теперь можно остановиться и отдышаться.

- Гид! – зовёт слепец, стараясь потянуть путеводную нить узкого ремешка, связующего его с верным поводырем...

Повод безвольно и невесомо подчиняется, наматывается вокруг задрожавшей ладони...

На том конце – лопнувшая пустота обрыва. На этом – бесконечное и беспомощное одиночество.

- Гид!

Странный зверь не слышит – огромными скачками несётся в хаос битвы, мечтая стать частью хаоса.

Нет, не желая – он и так уже его часть. Уже.

- Гид!

Камень о камень – искры. Камень о плоть – брызги. Голос о камень – эхо...

И спутаны в змеиный клубок лучи в шевелюре безумного солнца, рвущего хохотом небо над битвой, зовущего, приказывающего кому-то:

- Убей! Ты! Сам!..

- Я!.. – отражается от вражеского строя, давно уже превратившегося в беспорядочную толпу.

- Сам!.. – множится на тысячи голосов-осколков.

- Убью!..

И солнце смеётся, бросаясь навстречу.

Камень о камень – искры. Камень о плоть – брызги и невозможные осколки... Плоть о плоть – песня!

- Убей!

Это ли слово ты ищешь, Великий Касик, заканчивающий свой всемогущий Указ? Нужны ли иные слова?

А в самом центре безумия, в пустоте, теперь уже слишком узкой, чтобы вместить более, чем одного человека – парень с пульсирующим комком на каменно-твёрдой, раскрытой навстречу небу и безжалостному рыжему солнцу, ладони...

Вот-вот окончательно лопнут, рухнут остатки невидимой и невесомой преграды, удерживающей бушующий вокруг мальчишки хаос...

***

Что ты слышишь, последний шаман, в алом слиянии искр и брызг? Чему внимаешь в столкновении плоти и камня, камня и камня, плоти и плоти?

Что ты слышишь, разбрасывая встающих у тебя на пути тяжеловооружённых воинов и неподъемные туши каменных монстров, словно ураган – невесомые песчинки?

Песню.

Крохотный камушек, пульсирующий на раскрытой ладони Младшего Брата, поёт...

Ты знаешь слова, шаман?

- Я!..

Нет, не то!

- Сам!..

Но ведь это то же самое! Нет же!

- Убью!..

Что ты кричишь, не слыша собственного голоса, шаман? Почему – "нет"? Неужели ты не слышишь, что нет других слов – нет! Нет!

Ты – слышишь. Маленький пульсирующий комочек в ладони Младшего Брата, камушек размером с сердце – не с кулак! именно с сердце! – поёт. Поёт...

***

Големы уже ворвались в пучину схватки, приводя хаос к единственному возможному здесь порядку – тому, который утроит Великого Касика. Нет нужды выбирать, искать подходящее слово – всё решится само собой.

Но Указ начат – нельзя же оборвать последний, пусть и совершенно не нужный теперь пункт, не завершив? Бумага не простит подобной небрежности – слово может вписать и кто-то другой. Одно лишь слово – и всё...

Какое выбрать?

"Отряды каменных големов-телохранителей Великого Касика отныне считаются..."

- А нужно ли ещё какое слово? – сам себя спросил Великий Касик, задумчиво опуская веки...

***

Лавина каменных воинов вдруг замирает, бессмысленно повернув друг к другу бесстрастные серые маски лиц, и – что они делают?

Считаются... Отныне – считаются.

- Первый!

- Второй!

- Первый!..

- На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь...

- Шишел-мышел...

- Второй!

- Первый!..

***

- Расчёт окончен! – решительно и грубо отогнал глупое видение Великий Касик.

Слово придётся подбирать. И зачем было торопиться, вписывая этот последний (что за дурацкое слово!) пункт на так опрометчиво оставленное пустое место? Зря... Нужно слово...

- Гид! – кричит кто-то совсем рядом. – Гид!

Нет, не подойдёт, - вздыхает Касик. "Отряды каменных големов-телохранителей Великого Касика отныне считаются... Гид?.." Нет, ерунда какая-то!

- Не подходит! – раздражённо отвечает Великий Касик бестолковому крикуну – а тот подходит ближе.

- Что это у тебя? – рассматривая обрывок ремешка в руке подошедшего, интересуется Великий Касик.

- Повод, - пожимает плечами пришелец.

- Тоже не подходит, - теряет интерес к бродяге Великий Касик.

Но тот уже подошёл. И есть обрыв на другом конце судорожно сжатого в руке одиночества повода. И – повод шагнуть вперёд.

Обрыв? Бездна...

Дымящее Жерло...

А теперь – шаг обратно, и всё изменится...

***

- Гид?

Поводырь привычно оглядывается на человека: что?

- Всё изменилось?

Зверь не ответит: взгляни сам. Да и человек не сможет взглянуть. Но что-то ведь изменилось? Наверняка. Не зря такая тишина царит вокруг.

В одной руке у человека – повод. В другой – клочок бумаги, где непросохшие чернила расплылись бесформенной кляксой. Осталась различимой лишь последняя строчка – над подписью и печатью:

"Отряды каменных големов-телохранителей Великого Касика отныне не считаются".

"Не", вписанное коряво и неуверенно, с трудом и чудом уместилось между каллиграфическими "отныне" и "считаются". Но – уместилось...

Отныне – не считаются.

- Вот всё и кончилось, Гид. Жаль, правда?

Зверь совсем по-человечески пожал плечами и, не спеша, потрусил вперёд, увлекая за собой спутника. Зверю не нравилась эта сказка, но всё кончилось – о чём жалеть? Разве что вспомнить, как разлетались в искры и брызги от ударов выпущенных мягкими, но тяжёлыми лапами чудовищных когтей осмелившиеся встать на пути...

Или – мальчишку, застывшего камнем посреди битвы, в руке сжимая сердце...

Или – последнего шамана, кружащегося ураганом вокруг Младшего Брата, не позволяя подобраться к нему безумству царящей здесь гибели...

Или – Великого Военного Касика, ударом кулака разносящего в осколки каменного скакуна под ослепительным хохочущим солнцем – и останавливающего занесённую руку над перепуганной рыжей девчонкой:

- Дура ты, дочка... – буркнул вояка, отворачиваясь от наполненных страхом глаз. – И я... сам... дурак старый!

Вздохнул Великий Военный Касик – и ушёл домой, чувствуя себя круглым дураком. Нашёл с кем воевать, старый, выживший из ума пень! С девкой! Тьфу!..

Или – саму рыжую бестию, призвавшую в последний миг, когда под страшным ударом старого вояки рассыпался на осколки её верный скакун, на помощь себе силу живого камня...

И камень послушался...

Маленькое сердце сорвалось с раскрытой ладони – и нашло себе место в груди у солнца. И солнце научилось бояться и плакать – и перепуганный взгляд остановил поднятую для удара беспощадную руку...

***

- Они полюбили друг друга? – взволнованно спросил Гобл-Мобл.

- Кто? – делано удивился Кот, закончивший рассказ.

- Ну эти... Младший Брат и эта... рыжая!

Нетерпеливо пискнул Сплюшка, где-то совсем рядом объявился тоже явно заинтересованный Таинственный Скрып, и даже снова пыльное, как прежде, Зеркало чуть подалось вперёд...

- С чего бы это вдруг? – лениво потянулся Кот. – Тролли подбрасывали в колыбели людям сердца. Люди без сердец очень уж нехорошие делаются – а на всех своих сердец не хватает. Младший брат и был тем подброшенным сердцем...

- А разве не Каменюша? – возмутился гоблин, ожидавший счастливого конца – это когда все женятся и мёд-пиво пьют, по усам не попадают...

- А откуда ж он взялся, по-твоему? – удивился такой недогадливости хвостатый. – Он был сердцем парня... То есть сердцем сердца... То есть... Короче! Не знаю я! Всё кончилось – и хорошо! Спать давно пора.

За окном и впрямь стемнело. Удалился куда-то в направлении несуществующего Чердака Таинственный Скрып. Вспорхнул к себе в Часы утомлённый Сплюшка. Качнувшись опасно, стало, как положено, Зеркало. Настойчиво звала забраться внутрь старая, добрая, уютная коробка из-под обуви...

Маленький гоблин вздохнул – и отправился на боковую...

Хитро щурясь, Кот скакнул на Подоконник, залитый лунным таинственным светом.

По ту сторону Окна шёл, осторожно ступая, слепой человек, на поводке впереди которого неспешно трусил странного вида зверь.

- Вообще-то это Кот, - довольно промурлыкал Кот, глядя вслед удаляющейся по лунной дорожке паре.

- Кто? – сонно спросил Гобл-Мобл, приоткрыв один глаз – кажется правый, но он уже не был уверен до конца.

- Кот, - ответил Кот.

Огромная луна взобралась повыше и всю ночь любовалась своим отражением в Зеркале. Зеркало, впрочем, было не против.

***

- Куда прёшь?! Не видишь, что ли? Глаза разуй!

Я не отвечаю и не обижаюсь – я действительно не вижу. А разуть глаза? Я где-то забыл свою любимую коробку из-под обуви – а то бы непременно разул их.

- Скажи мне, Гид, что там дальше?

Он не отвечает – только сильнее натягивается поводок в моей руке. Интересно, на кого похож мой поводырь?

- Вообще-то это Кот, - мурлычет кто-то над самым моим ухом. Что ж, у меня нет причин не верить этому подсказчику.

Ему виднее.

***

Я награжу тебя любовью –

Любовью к каменному сердцу...

***

- Не плачь, Младший Брат.

- Я не плачу, шаман.

- Она ещё научится любить...

- А я? – предательски всхлипывает красный от недавних слёз нос. – Я... Сам... Люблю...

И почему эти слова так похожи на те, что раздавались в хаосе сражения?

Что ты хочешь изменить, шагая в бездну, парень? Старый вояка хотел убить – а чего хочешь ты?

Шаг... Ещё шаг...

Всё изменится, Младший Брат. А ведь тебе ещё возвращаться... Не боишься?

Шаг... Ещё шаг...

***

... Иди, люби!

Знай – ты наказан.

И не ищи иной награды...