Вышел зайчик...

Глава 1

Раз… Короткий вдох. В воздухе запах перепрелой земли и стылого железа. Осенний морозец обжигает легкие. Контролируй дыхание — первая заповедь охотника на тварей. Первый урок, который получает любой ученик. Если тварь услышит, как стучит твое сердце, она ударит первой. А сбивчивое дыхание не даст точно прицелиться. Я остановился в воротах деревенской ограды и прижался плечом к покосившемуся деревянному столбу. Крупный мужик держал створку ворот и заметно нервничал. От деревни пахло кислым дымом и страхом. Между мной и черной стеной елей лежало поле перезрелой, тронутой первыми заморозками капусты. Кочаны чернели во тьме, похожие на отрубленные головы.

Два… Сделал шаг за ворота. — Ни пуха, ни пера, — прошелестел за спиной голос старосты, под скрип спешно закрываемой створки ворот. Древняя, стертая до дыр фраза-пожелание удачи на охоте. «К чёрту», — мысленно отозвался, не обернувшись. Пальцы в обрезанных перчатках скользнули по цевью старенького двуствольного ружья. Большой палец прошёлся по гильзам в патронташе на прикладе. Металл приятно холодил кожу. Извлёк патрон. Второй. Поднёс их губам и прочитал охотничий заговор. Тяжелые свинцовые пули засветились голубоватым светом рун, освещая местность вокруг меня. На душе стало теплее и легче. Вот в этом была сила настоящих охотников. Ружье щелкнуло, переламываясь. В стволы сочно вошли два патрона. Щелчок обратно — створки закрылись, рунический свет погас, запертый в темноте. Оружие потяжелело, стало продолжением рук.

Три… Свернул с дороги и пошёл по капустному полю. Остановился и поднял голову. Лес нависал. Иссиня-серая стена, сплетение голых ветвей, похожих на когтистые лапы. Всё что меня отделяет от леса — пара рядов перезревшей капусты и хлипкий полуметровый забор. Иллюзорная граница, криво сколоченная из горбыля местными. Строили не чтобы кого-то удержать, а чтобы убедить самих себя, что у них есть граница.

Четыре… Лес встретил тишиной. Гнетущее, ватное безмолвие, от которого закладывало уши. Перестала скрипеть мерзлая древесина на ветру. Смолкли ночные птицы. Ветер утих, не смея шевелить сухие стебли. Это всегда значило лишь одно. Хозяин вышел на охоту. Вся лесная мелочь либо забилась глубоко в норы, либо уже исчезла в бездонной утробе. Я медленно опустился на одно колено. Влажная земля пропитала ткань штанов и обожгла кожу. Хруст. Справа. В глубине чащи, метрах в сорока. Осмотрелся, одними глазами, не шевелясь. Снова хруст. Под корнями поваленной ели, шевельнулась неясная тень.

Пять… Я закрыл глаза на секунду, проверяя себя. Руки не дрожат. Дыхание ровное. Густой, похожий на плесень туман выкатился из-за деревьев на капустное поле за моей спиной. Шурх. Шурх.

Вышел зайчик погулять… Шорох листвы. Тихий, осторожный. Тварь кралась, распластавшись по земле. Она двигалась длинными, рваными перебежками. В призрачном свете лесной чащи блеснула грязно-серая с рыжими подпалинами шерсть. Неестественно длинные уши дёрнулись, подозревая постороннего. Из белёсого тумана засветились красным светом глаза твари, не обещавшие ничего хорошего. Мои глаза привыкли к лесному сумраку. И я, наконец, смог разглядеть её внимательнее. Задние лапы, длинные, как у кузнечика, сжатые пружиной. Перед мордой в землю упирались короткие, деформированные передние конечности с длинными когтями.

Вдруг охотник выбегает… Резкий выдох. Я выскочил из-за укрытия, вскидывая приклад к плечу в едином слитном движении. Тварь замерла на секунду. Увидев меня, она не испугалась. Открыла пасть, обнажив неровный частокол бритвенно-острых резцов, и встрепенулась. Рывок. Тварь смазалась в расплывчатое пятно в тумане. Она неслась зигзагами, отталкиваясь от земли с такой силой, что мерзлые комья земли летели во все стороны. Вправо. Влево. Прыжок на два метра вверх. Я сильнее вжал щёку в приклад ружья. Ствол в моих руках следовал за ней. Уродливая треугольная голова точно лежала на мушке.

Прямо в зайчика стреляет… Палец плавно вдавил спуск. Выстрела не было, лишь дымный чих взвивался над казенником. Осечка. Первая за два года. Тварь поняла это. Умножив скорость, она распласталась в воздухе. Последние пять метров она летела, не касаясь земли. Три метра. Два. Я отчетливо увидел, как её глаза налились мутной кровавой пеленой. Голубой рунический свет из ствола моего ружья отразился в её красных сузившихся зрачках. Ноздри раздулись, в лицо ударил тошнотворный смрад — запах гнилого мяса, разрытой могилы и желчи. Расстояние сократилось настолько, что я мог посчитать прожилки на ее обнажённых деснах. Я не стал жать второй спусковой крючок сразу. Упал на спину, перекатившись в ледяной грязи, принимая вес ружья на предплечья. Тварь пролетела над головой, царапнув кожаную куртку когтем так, что треснула подкладка. Она с визгом вцепилась в землю позади меня, резко разворачиваясь на вывернутых суставах. Я уже стоял на колене, приклад ружья с последним патроном уперся в плечо.

Пиф-паф, ой-ой-ой… Ба-бах. Отдача сухо ударила в ключицу. Голубая вспышка осветила поле, высветив каждую прожилку на морде твари. Тяжелая пуля вошла точно между налитых яростью и кровью глаз. На покатом, бугристом лбу расцвел влажный красный цветок. Голову твари дернуло назад с такой силой, что лопнули шейные позвонки. Тело закрутило в воздухе и с глухим, тяжелым стуком бросило в грядки.

Умирает зайчик мой… Она заверещала. Высоко, пронзительно. Сразу заложило уши. Длинные задние лапы скребли землю, взбивая мерзлую капусту в кашу. Я, не отрывая взгляда от твари, переломил ружьё. Из стволов вылетели гильзы, оставляя тонкий дымный след. В нос ударил запах сгоревшего пороха. Вставил новые патроны. Щелчок затвора. Ба-бах. Тонкий визг, булькнул и захлебнулся, сменившись предсмертным хрипом. Я встал, держа тварь на мушке, пока черная кровь толчками топила иней, растекаясь по земле. Достал из-за пазухи медный охотничий горн и дал один отрывистый сигнал. Выдохнул с облегчением и закинул ружьё за спину. Деревня просыпалась неохотно, но алчно. Ждать пришлось недолго. Через пятнадцать минут вдалеке заплясали рыжие огоньки. Первым из-за кривого забора выглянул староста Лука. В тулупе, с вилами наперевес, он водил носом, как гончая. Увидев меня, стоящего над тушей, он перекрестился зажатым кулаком. — Лежит? — сипло спросил он, не решаясь подойти ближе. — Мертвее не бывает, — я равнодушно пнул тушу ботинком. Лапа твари безвольно дернулась. Вскоре через забор перевалило с десяток мужиков. За ними подтянулись бабы с подолами, подвязанными высоко на животах. Толпа окружила нас полукругом. Факелы трещали и воняли прогорклым жиром. Неровный свет выхватывал из сумрака подошедших людей. Их измученные голодом лица были бледны даже в красном свете огня. В глазах ещё светилось недоверие. Кто-то подначивающе пошутил. Кто-то ткнул тушу древком вил. Сначала неуверенно, с боязливой осторожностью. Потом сильнее. Тварь не шелохнулась. Послышались облегчённые смешки. Кто-то перевел дух и изо всех сил пнул тварь в бок ногой. — Смотри-ка, раскормилась зверюга к зиме на наших харчах, — осклабился рябой мужик, сплевывая на окровавленный снег. — А когти-то, когти. Точно медвежьи. — Давайте оттащим его на площадь, — выкрикнул кто-то с задних рядов, потрясая топором. — Чучело сделаем! Кожу снимем, на ярмарке в городе за серебро отдадим. Толпа одобрительно загудела. Несколько рук тут же потянулись к длинным задним лапам, путаясь в веревках. Я перехватил ружье поудобнее и глухо ударил прикладом о землю, привлекая их внимание. — Оставьте это здесь! Шум резко стих. Люди посмотрели на меня с нескрываемой злостью. Лука сделал им знак успокоиться и, посмотрев на меня с недовольным прищуром, вышел вперёд. — Ты свою работу сделал, охотник. Из толпы раздались выкрики «Тварь убита», «Нам решать, что с ней делать», «Тут наша земля». — Вы глухи или тупы? — я смотрел прямо в белесые глаза старосты. — То, что принадлежит лесу, должно в лесу остаться и сгнить. Кровь порождает кровь. Железом вы убиваете плоть. Но злоба этой дряни не умрет, пока она не перегниет в родной земле. Перетащите ее за порог деревни — накличете беду. — Иди ты к лешему со своими приметами, охотник! — рябой мужик шагнул вперед, отодвинув старосту, багровея. — Мы из-за этой суки три года впроголодь жили, — толпа начала терять терпение. — Весь урожай сжирала. Дети траву жевали с голодухи. Нам за эту шкуру в городе дадут столько, что зиму переживем в сытости. Толпа сомкнулась угрюмой, ощетинившейся стеной. Вилы, косы, топоры. Их было много, и они были пьяны от радости чужой смерти и собственной безнаказанности. Я посмотрел на их лица. В них не было страха. Только жадность отчаявшихся людей. — А если волнуешься о чём, — мужик наклонился и, оттянув голову твари за уши, полоснул ножом по горлу. — И все дела. Я смотрел, как остатки крови вытекают из глубокого разреза. Намёк был ясен. Драться с ними мне уж точно не хотелось. И за их дурь мне тоже не доплачивают. — Дело ваше, — я закинул ружьё за спину, поправил ремень на плече и протянул руку к Луке. — Моя плата! Староста, скривившись, отвязал от пояса тугой кожаный мешочек. Жирные, грязные монеты тяжело и неохотно перекатились в мою ладонь. Я, не считая, бросил их в карман. Меня тут же бесцеремонно оттеснили. Двое мужиков деловито подвели под брюхо твари толстую березовую жердь. Обвязали веревками вывернутые суставы. «Рано ты стягиваешь узлы, рябой, — подумал я, заметив, как черная кровь на лбу туши перестала течь, собираясь в густую, желеобразную массу. — Слишком рано».

Принесли его домой… Я зашагал по дороге прочь, в сторону тракта. Мороз крепчал, прихватывая грязь коркой. Под ногами хрустел лёд на подмерзающих лужах. В кармане глухо позвякивали несколько медных монет, полученных от старосты. Сзади доносились веселые крики. Деревенские спорили, кому достанутся лапы на талисманы. Я ускорил шаг, отвлекая себя мыслями о горячем ужине в харчевне на тракте. Сзади скрипнули несмазанные петли ворот. Створки хлопнули друг о друга. Они перенесли тушу. Переступили порог человеческого жилья. Весёлый гомон усилился, к нему добавился оживлённый лай собак. Я отсчитал ровно пятьдесят шагов.

Оказался он живой! Веселый гул голосов позади оборвался истошным, булькающим женским воплем. Он разорвал тишину, взрезал ночной воздух. К нему тут же присоединился хриплый крик рябого мужика, звон падающего железа, глухой удар чего-то огромного в бревенчатую стену дома. Треск ломающегося дерева. Хруст костей. Я шёл, считая шаги. Крики слились в разноголосый хор, заметались среди домов. Они становились все реже. Реже. И вдруг резко стихли, оборвавшись на самой высокой ноте. Я остановился. Засунул руку во внутренний карман куртки, достал мятую папиросу и прикурил от медной зажигалки, кутая пламя в ладонях. За спиной, со стороны деревни, было тихо. Лишь морозный ветер доносил влажный звук медленного, тяжелого пережевывания. Никто никогда не слушает старых охотников. А они знают. Стоит этой твари вдохнуть теплый, пряный запах человеческого жилья.

И зайчик тут же оживет…