Вы въезжаете в Кошмаргород

Улица без имени

Глупый пингвин робко прячет

Тело жирое в утёсах...

(М.Горький "Песня о буревестнике")

Сколько ж тел лежит в утёсах

Робко спрятанных пингвином???

(городской фольклор)

Низкие тучи нагнали сумрака на слякотные улочки. Осенний вечер быстро растворялся в густеющей тьме. По-прежнему не светил ни один фонарь. Кое-где голые придорожные кусты тускло подсвечивались из окошек домов, но стоило приблизиться, как странным образом пропадал и этот свет.

Леопольд уже устал вздрагивать от оглушительного лая дворовых псов и лязга их цепей. Голова и без того раскалывалась. Во рту было омерзительно сухо, а ноги едва ступали по раскисшей дорожке вдоль серых деревянных фасадов и дощатых заборов.

Леопольд отгонял уныние, неизвестно где услышанной, но прочно привязавшейся песенкой. Он шептал несколько строк, которые в его памяти звучали хриплым, даже каким-то булькающим мужским голосом, пробивающимся сквозь патефонные шумы и волны радиопомех: «Эх, загу-загу-загулял па-а-арень ма-ала-адой. В красной ру-ба-шо-ночке, ха-а-аро-шенькы-ый та-акой». Увы, не такой уж и молодой. Хорошенький? Судя по реакции местных девиц, не очень, да и рубашка у него не красная. Однако, загулял – этого не отнять. Эх, загу-загу-загу…

― Тьфу, привязалась, ― Леопольд облизал пересохшие губы и остановился перевести дух. Как же он сюда угодил? Всё было так хорошо до вчерашнего вечера. Первая и сразу удачная командировка. До жжения в пятках хотел что-то поменять в жизни и на тебе… На работе его ценили, но уже десять лет он ответственно и со знанием дела ковырялся всё в тех же бумажках с подписями-печатями. Надоело!

Причём, осточертела эта рутина давно, но решиться и заявить о себе не хватало уверенности. Возможно, камнем тянуло книзу прицепившееся с детства дурацкое прозвище – «подлый трус». Да, Леопольд ненавидел этот мультик про робкого кота и злобных мышей. Своё имя он также не жаловал, представляясь всем Лёней. Однако, от школьного журнала не скроешься, как и от маминых окриков через весь двор. Ну, теперь всё это в прошлом. И трусом Леопольд никогда не был, хотя и храбростью особой не отличался. Нормальным он был, как все. Только этого, похоже, мало.

Жизнь проходит, а он всё перекладывает бумажки за тем же столом. А тут такой случай: нужно было заключить договор с перчаточной фабрикой. Требовалось сначала проверить само производство, чтоб не было сюрпризов. Только фабрика находилась в глухой провинции, а потому желающих ехать не было. Леопольд не стал ждать, пока палец директора укажет на кого-то ещё, и сам вызвался в поездку. Начальник сомневался, но Леопольд преследовал его, пока не убедил, что может видеть дальше краёв своего рабочего стола. К тому же, желающих ехать по своей воле так и не нашлось.

Леопольд скоро понял, почему. Пять часов в поезде, потом два часа на автобусе привели его в совершенно дремучее место. Кривые улочки, бревенчатые домики, грязные разбитые дороги. Редкие кирпичные здания не поднимались выше трёх этажей и щеголяли облупившейся штукатуркой, как сельский хулиган – прорехой меж зубов. Автобус высадил пассажиров возле неприметной гостиницы, коридоры которой источали ароматы мышей и старых досок. Там Леопольд и заночевал на скрипучей панцирной кровати.

Утром он отправился на фабрику, расположенную в бревенчатых корпусах. Всё здесь было иное – не то, что Леопольд привык видеть изо дня в день. Он, наконец, понял – не только возможное повышение стало причиной его внезапного рвения. Просто ему, как воздух нужны были свежие впечатления, незнакомые виды и новые лица. Правда, виды были неказистые, а лица неприветливые, но… на фабрике среди грузных тётушек ему попались на глаза несколько симпатичных молодых работниц, которые с интересом рассматривали нового человека. Эти, в сущности ничего не значащие, взгляды вызвали сладкую дрожь в душе Леопольда.

А тут, как на грех, поселковый клуб за окнами призывно моргал гирляндой из выкрашенных в разные цвета «лампочек Ильича», обещая вечером дискотеку. А почему нет? Вечер пятницы, автобус на станцию отправится только на следующий день. Выбор небогатый – провести ночь, ворочаясь на скрипучей шконке в гостинице или разбавить успешную командировку романтикой. Гость из столицы наверняка должен пользоваться безусловным успехом у местных барышень.

Однако, реальность оказалась совершенно другого мнения на сей счёт. Девчонки теснились в центре сумрачного зала, целомудренно пританцовывая под слащавые напевы, липко льющиеся из динамиков музыкального центра. Парни кучковались по углам и на скамейках вдоль стен, разливая пронесённую втихую водку. Иногда звучала медленная музыка, и посреди зала возникали редкие парочки, топчущие друг другу обувь.

Леопольду катастрофически не везло в тот вечер. Девушки, при малейшей попытке сближения, рассыпались в стороны, словно тополиный пух под метлой дворника. Парни разок отвели его в сторону, предостерегая держаться подальше от «их баб». Леопольд глушил нестерпимое разочарование отвратительно тёплым пивом из больших пластиковых стаканов. Он чувствовал себя невидимкой – скучным, не нужным никому привидением.

Лишь заполночь одна девушка разрешила угостить себя хмельным, но включился свет, и всех попросили покинуть помещение. «Праздник» кончился, так и не начавшись. Девушка тут же сбежала к подругам, успев встревожено шепнуть: «Уезжай отсюда». Леопольд уже и сам хотел этого. Разочарование жгло изнутри. Этот пожар требовалось затушить, и Леопольд спросил каких-то мрачных мужиков возле клуба, где можно достать водки. Всё, что было потом, вспоминалось чередой отрывистых картинок. Словно комикс, нарисованный неизлечимым психом. Тёмные улицы, мрачные подъезды, кодовый стук в обшарпанную дверь, стаканы, консервы, табачный дым, рваные обои, небритые опухшие лица – калейдоскоп самоунижения.

Очнулся Леопольд в состоянии похмельного паралича под лестницей в тёмном подъезде старого дома, где-то на краю посёлка. Выбравшись на улицу, он с изумлением обнаружил, что близится вечер. Эх, загу-загу-загулял! Редкие прохожие обходили его, как чумного, не желая объяснить дорогу к гостинице. Лишь один мужичок подсказал, якобы короткий путь через Третью Безымянную улицу. «Третья Безымянная? Значит, есть первая и вторая. Туго с фантазией у местных», ― удивился про себя Леопольд, но побрёл в указанном направлении.

И вот теперь он с ужасом понимал, что эта самая безымянная улица, изломанная самыми причудливыми поворотами, никак не закончится. А сумрак всё больше насыщался чернотой. В какой-то момент, Леопольд услышал странный, похожий на эхо, звук. Леопольд резко остановился. Так и есть – кто-то шёл по другой стороне улицы. Леопольд стал всматриваться в сумрак. Тёмный силуэт на фоне забора едва заметно вздрогнул, вызвав дрожь испуга у самого Леопольда. Он крикнул, как можно громче, надеясь, что так голос будет звучать уверенно и бесстрашно.

― Эй, не подскажете, как пройти к гостинице?

Ответа не прозвучало. Это было странно и… жутко. Леопольд продолжил свой путь, не отрывая глаз от силуэта на другой стороне. Тень устремилась параллельным курсом. Шагов стало больше. Леопольд оглянулся – сзади его стремительно настигали ещё два сумрачных силуэта. Леопольд вскрикнул и бросился бежать. На ходу он стучал в окна и двери, надеясь привлечь внимание жителей, но лишь раз за стеклом дёрнулись шторы. Будь проклято это место! Улица словно вымерла. И лишь безмолвные тени преследовали перепуганного беглеца, оглушая его своим топотом. Преследователей становилось всё больше на обеих сторонах улицы. Было в этой жуткой погоне что-то потустороннее – необъяснимая и беззвучная целеустремлённость гонителей, которая пугала до дрожи, до цепких мурашек по всему телу.

Леопольд уже задыхался от усталости и страха, когда увидел, как несколько теней метнулись ему наперерез с противоположной стороны улицы. Это капкан! Подчиняясь внезапному порыву, необъяснимому всплеску ужаса, Леопольд выскочил прямо на размытую дорогу, где тут же увяз по самые щиколотки в грязи. Дёрнувшись всем телом, он сумел вытащить ногу, но грязь с чавканьем проглотила ботинок. Однако, по вязкой дороге он успел сделать не более пяти шагов, когда нога ступила в чёрную пустоту. Леопольд, потеряв опору, рухнул в яму, заполненную холодной водой и скользкой глиной. Он пытался выбраться, но не смог даже достать пальцами до краёв канавы.

Леопольд не увидел, но скорее почувствовал, что преследователи уже наблюдают за его безуспешными попытками. Они склонились над ямой и безмолвно следили за мучениями жертвы. Леопольд попытался ещё раз убедить их и себя, что достоин спасения:

― У меня ничего нет. Хотя, забирайте всё, что найдёте. Только вытащите меня отсюда, ― как он ни старался, но сквозь слова прорывались всхлипы отчаяния. Или слова пробивались сквозь поток скулящих рыданий. Леопольд хотел жить! Над головой долго молчали, но потом раздался голос, резкий, как скрежет ножа по точильному камню:

― Как твоё имя?

― Л-лёня.

― Леонид?

― Нет, Лео-польд.

― Хвала тебе, Леопольд, ― последнее было сказано нестройным хором, но содержание фразы никак не вязалось с угрожающим тоном голосов. И слух не обманул Леопольда – ему на голову опрокинулась порция холодной грязи, мгновенно просочившейся за воротник. Леопольд завопил во всё горло, но следующий ком размокшей глины ударил прямо в лицо, сбив напрочь дыхание и опрокинув жертву на дно ямы.

***

― Добрый вечер. Вы не взглянете на фото? Может, встречали этого человека.

Мужчина приколотил на стену дома табличку, сиявшую свежей краской, и медленно спустился с лестницы. Молодой человек подошёл ближе, хрустя подошвами по свежеуложенному щебню.

― Асфальт будут укладывать?

― Ага, теперь можно, ― мужчина взял фотографию, почему-то улыбнулся и помотал головой:

― Нет, не встречал такого. Но по глазам вижу, что хороший честный человек.

― Ну, да, только пропал неделю назад и никаких вестей. Все бумаги и вещи в гостинице остались, а самого нет. Начальству заявления в полицию мало - сами решили в детективов поиграть. Меня вот отправили жителей опрашивать. А оно мне надо? Все бегут, как от прокажённого. Дикий народ у вас тут какой-то.

Мужик лишь молча покачал головой в ответ. Молодой человек обратил внимание на табличку.

― Ха, «Леопольдовская» - это в чью же честь?

― Это по имени покровителя улицы.

― Вот ведь имечки у этих святых… Хотя, пропавший тоже по паспорту Леопольд. Только все его Лёней привыкли называть.

― А тебя самого как звать-то?

― Николай.

Мужчина пожевал губу, словно прикидывая что-то в уме и снова улыбнулся своим мыслям. Медленно, растягивая слова, будто пробуя их на слух, он пророкотал:

― Никольская, Николаевская – да, хорошее название для улицы.

Николай согласно кивнул и убрал фото в кожаную папку.

― Я тут, похоже, немного заблудился. Не подскажете, как до гостиницы быстрее добраться? А то стемнеет скоро, а с фонарями у вас совсем беда.

― А ты иди прямо, мимо Семёновского тупика, потом свернёшь налево по Андреевскому переулку и упрёшься в Шестую Безымянную улицу. По ней направо и до самого конца, а там уже до гостиницы рукой подать.

Молодой человек поблагодарил хозяина и отправился прочь. Он устало брёл, проклиная начальство, дрянную сумеречную погоду и дремучий посёлок с кривыми, тёмными улочками, которые надёжно прятали свои тайны.

Снежные забавы

Начало. Начать всегда сложно. Сама жизнь начинается с боли и крика – не оттуда ли этот страх подступиться к чему-то важному легко, без раздумий? Некоторые умеют побеждать эту неуверенность в зародыше, не давая ей ни малейшего шанса распухнуть до крикливой паники. Иные настолько привыкали уничтожать свой страх, что со временем начинают получать удовольствие от рисковых начинаний и экстремальных развлечений. Но Антон был как раз не таков.

Нет, он не дрожал под гнетом экзотических фобий, его не пугал птичий свист или цветки лотоса. Он выглядел обычным, как все. Некоторые даже считали его респектабельным. Но под маской заурядности скрывалась неодолимая тревожность, которую он никак не мог побороть. Особенно это мешало ему заводить романтические знакомства. Даже когда все признаки встречной симпатии были налицо, Антон не в силах был собраться и сделать первый шаг, чтобы перейти от простых «привет-пока» к объятиям с поцелуями. Будто в стену упирался. Язык немел, дыхание перехватывало, ноги подгибались, а очередная прелестница недоуменно пожимала плечиками и уходила прочь.

Антон не сдавался, репетировал дома перед зеркалом, как подойдет и предложит сходить куда-нибудь только вдвоем. Неотразимо улыбался, глядя в глаза своему двойнику из зазеркалья. Тот ободряюще кивал в ответ: «Вперед, мужчина». Антон выбирал подходящий момент, но все повторялось снова – страх, ступор и непонимание в девичьем взгляде. Рано или поздно, это заканчивалось тем, что все девушки и молодые женщины, попадавшиеся ему на пути, старались избегать оставаться с Антоном наедине пусть на короткое время. И это ему также не добавляло смелости. Спиртное, конечно, помогало раскрепоститься, но выпускало наружу таких демонов, что Антону приходилось потом долго извиняться за свое странное поведение. Долго и дорого. После двух неудачных попыток, Антон навсегда отмел для себя выпивку «для храбрости», потому что для этой самой храбрости требовалось выпить так много, что его сознание проскакивало нужную остановку на всех парах, сразу попадая на платформу «Безумие». Нет, уж лучше так, насухую.

И всякий раз неудачи терзали его душу кривыми когтями, оставляя незаживающие раны. И вот это случилось снова. Алинка. Она так приветливо улыбалась ему, ее глаза обжигали, манили. Она частенько давала ему шанс на сближение, без видимого повода оставаясь наедине и заводя ничего не значащие беседы. Он же всякий раз позорно отступал, криво ухмыляясь, будто сотворил что-то гадкое и хочет извиниться за это. Алинка. Сегодня, на предновогоднем корпоративе она представила всем своего жениха, тупого выскочку из отдела закупок. Все! Опять он будет встречать Новый год в одиночестве.

От расстройства Антон даже забыл о своих принципах и выпил пару рюмок коньяку. Без удовольствия, просто хотел вытравить эту боль, но обжег лишь горло, непривычное к крепким напиткам. Он сбежал с общего торжества, чтобы не показать слезы обиды и разочарования, готовые предательски брызнуть из глаз. Он шел, не разбирая дороги, глотая стылый воздух распахнутым ртом. Но огонь обиды не утихал. Он жег изнутри напалмом. Трус! Трус и слабак! Таким он теперь и ощущал себя – пустым внутри, одиноким и слабым. И природа словно чуяла его слабость, будто уличный пес, и норовила искусать хлестким ветром с острыми кусочками ледяной крупы.

Антон надвинул шапку и поднял воротник. Он уже и не помнил, когда последний раз праздновал наступление нового года в хорошем расположении духа. А было ли такое? Может, в детстве? Чтоб звездочки по всему небу, пахучая ель с мерцающими огоньками и яркими шарами… Пушистый снежок повсюду. Теперь же лишь грязь до самого февраля, да серая слизь вместо снега под ногами. Все одно к одному. А нужно ли ему это? Что, если он не создан для этого мира и страх – лишь инструмент, с помощью которого природа намекает на это. В тяжких раздумьях Антон забрел в какой-то двор и, совершенно обессиленный, сел на лавку. Он даже не обратил внимания, насколько мокрыми были доски. Ему было все равно.

Зачем ему, такому, напрасно небо коптить. Вот сейчас он простудится, и сляжет в горячке. И никто ему не поможет – ни врачи, ни бабки-знахарки. А и не надо. Хватит мучений и одиночества. Пусть все, кто его знают, соберутся на поминках. Не исключено, что Алинка даже всплакнет, пожалев о своей поспешности. Может, и Ленка из бухгалтерии огорчится до слез. Кстати, а Ленка ведь переживает сейчас тяжелый развод. Что, если набраться, наконец, смелости и пригласить ее на свидание? Это ведь будет даже не флирт, а искреннее желание утешить девушку, ну а там…Вдруг, судьба дает ему еще один шанс?

Антон встряхнул головой. С шапки посыпался снег. Вот, что значит давно не пил – он задремал прямо на мокрой лавке. Но, теперь все изменилось. Снег. Настоящий снег сыпал со всех сторон, неистово кружа в струях ветра. Метель. Рядом даже успело намести небольшие сугробчики. Антон собрался встать, чтобы посмотреть на забавный отпечаток, оставленный его задницей. Но что-то отвлекло его. Неуловимое движение в снежной мгле. Тени. Много теней. Мечутся, скачут вокруг.

Мерзкий холодок царапнул по спине. Антон проморгался от налипшего на ресницы снега. Нет, ничего – совершенно пустой двор. Перенервничал он этим вечером. Пора бы уже и домой. Спать. Утро, как говорят, вечера мудреней. Антон, наконец, встал, потянулся, размял затекшие ноги и поспешил прочь со двора, но… Не успел он сделать и двух шагов, как едва не сшиб пацана, словно выросшего из сугроба.

― Тьфу, напугал, черт!

Мальчишке на вид было лет десять-двенадцать. Беспризорник, или из неблагополучной семьи. Нет, одежда на нем была неплохая – не рванье какое-то, но будто не по размеру, собранная с разных мест по случаю. Хотя, дело даже не в штанах и куртке – смотрел мальчонка как-то слишком уж дерзко, с вызовом. Не по себе стало Антону от этого взгляда, но он мысленно одернул себя. Не хватало еще детей пугаться. Он шагнул в сторону, но пацан заступил ему дорогу, будто случайно встав перед Антоном.

― Дядь, дай закурить! ― хриплый, ломающийся тенорок неприятно скоблил нервы.

― Рано тебе курить.

― Ну, денег дай. Рублей сто или пятьсот, а то нас много, ― а вот это уже звучало, как угроза. Антон словно и в самом деле ощутил, как десятки глаз вцепились хищными взглядами в его спину. Только он решил отныне бороться со страхами. Почему бы не начать с этого момента? К тому же его дико бесила наглость сопляка. Антон резко выдохнул:

― Нет. Идите лепите снеговиков, детки.

― Ага, будем.

Мальчишка ухмыльнулся и плюнул прямо на брюки Антону. Рассмеялся визгливо, зло, противно. Антон размахнулся, решив отвесить хорошего подзатыльника мелкому хаму, но ладонь прошла сквозь летящий снег, не встретив сопротивления. Разноголосый смех заклокотал из ветреной мглы.

― Вот, гаденыш! ― Антон понимал, что ловить мальчишку в метели – занятие бесполезное. Надо идти… поскорей идти отсюда.

― Эй! ― резко окликнули сзади. Антон обернулся и поймал лицом снежный ком. Его ослепило, потом еще один снежок угодил прямо в нос. Потом Антон потерял счет снежным снарядам, не давшим ему возможности протереть глаза и остановить кровь из носа. Закричал, но плотно слепленный шар заглушил вопль.

Визгливый смех на разные голоса звучал все ближе.

****

― Мам, я пойду туда – с ребятами снеговика лепить.

― Не надо, Илюша. Не нравятся они мне.

Оказавшаяся поблизости пожилая женщина вмешалась в разговор:

― Ну, что вы – это хорошие ребятки. Посмотрите, каких они снеговиков налепили. Красота.

― Вы считаете? А мне кажется, это пошло. Особенно вон тот. Не видите разве, что у него вместо носа окурок? И волосы тоже из сигаретных «бычков». А зачем на снежную бабу куртку одевать? Хорошую причем. Может, ее потерял кто-то. Или, вообще, сняли с пьяного… Они ведь, похоже, бродяжничают. От этого хулиганья всего можно ожидать.

Разговор женщин прервал оклик мальчишки, неизвестно как оказавшегося рядом.

― Теть, дай денег. На еду не хватает, ― пацаненок все время поправлял огромную шапку, что сползала ему на глаза.

― Это невежливо встревать в разговор взрослых. И потом, проси деньги у своей мамы. У меня свой сын есть. Илья. Илья! Куда ты пропал? Мальчик, а ты не видел…, ― с изумлением, женщина поняла, что попрошайка исчез. Словно и не было его тут. Растворился. Не было и недавней пожилой собеседницы.

― Илья, нам пора. Илья!

Никто не откликался. Она долго бродила по окрестным дворам, срывая голос бесполезными окликами. Только раз блеснула надежда, когда она заметила шапку сына, но та была всего лишь надета на небольшого снеговичка.

― Еще и без шапки гуляешь. Ну, погоди у меня! ― ворчала мать сквозь подступившие слезы. Была еще надежда, что Илюша сам найдет дорогу домой, но страх уже щипал холодными пальцами встревоженную материнскую душу.

― Помогите! Ребенок пропал. Кто-нибудь!

Только дворы и улицы были абсолютно пусты.

Лишь снег сыпал с сумрачных небес все сильней, обещая сказочные пейзажи в новогоднюю ночь.

Совсем, как на старых картинках – звезды, сугробы, снеговики и дети, что водят веселые хороводы вокруг снежных фигур.

Званый бес

Вечер окутал улицы прохладной дымкой. Сумерки пугали скорым наступлением ночи. Митька поёжился, и совсем не от холода – ему было страшно. Он уже жалел, что согласился прийти вечером к этому старому дому. Но и отступить было нельзя, иначе его назвали бы слабаком и трусом, да ещё на глазах младшего брата. Вот и теперь брат, Кирюха, расчёсывал голые коленки, обожжённые крапивой, которая в избытке росла вокруг заброшенного особняка, а последние лучи заходящего солнца смешно подсвечивали красным его оттопыренные уши. Как ни гнал его Митька домой, но малой увязался за ним накрепко, угрожая рассказать всё родителям. А уж отец непременно бы всыпал Митьке ремня за вечерние прогулки к заброшенному особняку. Выстроенный едва ли не в позапрошлом веке, большой дом из красного кирпича больше напоминал сказочный замок с двумя декоративными башенками над крышей. Говорили, что раньше дом принадлежал богатому помещику, потом в нём работали разные учреждения. Со временем здание обветшало изнутри и люди покинули его в ожидании ремонта. Ожидание затянулось на долгие годы. Митька таким и знал всегда этот дом – черные провалы окон, сеть трещин на стенах и множество страшных историй, где здание выступало главной декорацией. Ребята, да и некоторые взрослые, говорили, что в доме ночами гуляют черти, которые непременно утащат в своё логово любого, кому не повезёт застать темноту в бесконечных комнатах или просторных подвалах пустого особняка. Вспомнив жуткие рассказы, Митька снова поёжился, но, заметив, с каким ехидством на него посмотрели братишка и приятель, Генка, решил вслух оправдаться: ― Х-холодно. И поздно уже. Влетит нам от родителей. А Илюха с Мишкой точно уже не придут – струсили, наверное. Пошли по домам скорей, а сюда потом как-нибудь вернёмся. ― А ты чего – тоже струсил? ― Генка криво ухмыльнулся. Митьке сильно захотелось треснуть того, как следует, под дых. Видно же, что самому не по себе, но форс важнее. Ещё потом и растреплет по всей улице, что Митька забоялся, как маленький. Снова пытается, гад, перед братом слабаком выставить. Митька по Кирюхиным глазам понял, что сейчас тот затянет противную дразнилку про труса, и упредил писклявую серенаду, отвесив малому подзатыльник. ― Только попробуй! Сами вы трусы. Пошли скорей. ― А ты помнишь, что чёрта надо в подвале вызывать? ― теперь уже Генкин голос дрожал, утратив былую уверенность. ― Помню, а что – страшно стало? Или ты девчонка? ― Сам ты…, ― Генка решил не продолжать спор, потому как троица оказалась возле двери чёрного хода, точнее, то был дверной проём, заколоченный хлипкой фанериной, почерневшей и рассохшейся от времени. Митька с Генкиной помощью стал отгибать лист фанеры, втайне надеясь, что тот не уступит их напору. Однако, тихо застонав, преграда поддалась, открыв лаз, достаточный, чтобы мальчишки могли проникнуть в зловещее нутро старого дома. Света в комнатах и коридорах было пугающе мало – лишь те отголоски наружных сумерек, что просачивались сквозь щели в досках, которыми были заколочены высокие окна. Однако, этого хватило, чтобы успешно обходить кучи мусора и переступать выломанные куски пола с торчащими гвоздями. Довольно скоро обнаружился и вход в подвал, который представлял собой прямоугольный провал, огороженный погнутыми перилами. Тревожно и прерывисто выдохнув, Митька достал из кармана свечной огарок и коробок спичек, втихую утащенный с кухни. Тусклый огонёк обнажил утопающие в чёрной мгле ступени. Мальчишки робко спустились вниз. В подвале было холодно, пахло землёй и плесенью. Тени, порождённые пламенем свечи, пугливо трепетали на сумрачных стенах. Ребята прошли в следующее помещение, посреди которого нашлось ржавое ведро, повёрнутое вверх дном, наподобие столика. Генка подал голос первым: ― Я слышал, что эти подвалы целиком ещё никто не проходил. Давай здесь. Митька не стал спорить. Он достал белую тряпку и постелил на ведро. Положил поверх мятого лоскутка маленькое зеркальце, швейную иглу и поставил пузырёк из-под витаминов, наполненный водой. ― Кирюха, давай хлеб. ― Это…, а я его съел. ― Чего? Он же нужен. ― Ну, мне есть хотелось, ― начал хныкать младший брат. Митька не сильно расстроился – теперь есть веский повод уйти. ― Ну, ладно. В следующий раз придём. Однако, Генка язвительно хмыкнул, чем жутко разозлил Митьку. Он начал зловещий ритуал, которому их научили старшие ребята со двора. Прикрыв свечу ладонями, он стал негромко повторять: ― Чёрт приди, чёрт явись. Чёрт приди, чёрт явись. Генка с Кирюхой сели на корточки возле ведра. Все трое внимательно смотрели на чёрный овал зеркальца. Долго ничего не происходило. Митька даже немного заскучал, удивляясь, как в свои девять с половиной лет смог поверить в эти сказки для детсадовской малышни. Он уже перестал считать, сколько раз повторил заклинание, когда свеча вдруг погасла. Последнее «явись» Митька просипел сдавленным шёпотом. Внезапно повеяло каким-то нестерпимым холодом, а ещё… Какая-то помойная вонища наполнила подвал. «Ха! Это кто из нас тут ещё трус», ― подумал Митька, представив Генку с предательски обвисшими шортами, но в этот момент что-то коснулось его спины. Будто чьи-то пальцы с острыми ногтями ощупывали его сзади, водили по, внезапно взмокшей, футболке. Митька громко вскрикнул, подпрыгнув на месте. ― А-а! Генка, а в глаз? И тут же понял, что ладонь приятеля судорожно вцепилась в его левую руку. Тогда кто же? Задыхаясь от ужаса, Митька вывернулся из Генкиной хватки и дрожащими пальцами сумел запалить спичку. Кирюха первым увидел то, что было за спиной брата, и звонко завопил. Генка тихо стонал, выпучив глаза и отмахиваясь. Митька обернулся и сам разразился паническим, каким-то девчачьим визгом. Перед ним был самый настоящий чёрт – кошмарное существо с тщедушным телом, огромной головой и маленькими рожками. Хотя, скорее это были не рожки, а заострённые по-звериному уши. Понять это было сложно, потому что чёрт был целиком покрыт густой свалявшейся шерстью, жирно смазанной грязью. Единственное, что навсегда врезалось в память – это пасть с огромными зубами и страшные красные глаза. Пламя ожгло пальцы, и спичка погасла. Тьма зашипела рассерженным диким зверем. Продолжая испуганно орать, Митька пытался запалить следующую спичку, но у него ничего не получалось. И в этот миг он вспомнил заветное слово, которое поведали ему ребята со двора. Нащупав пузырёк, он начал брызгать водой в сторону чёрта, громко выкрикивая: ― Сгинь! Сгинь! Сгинь! Швырнув во тьму пустую склянку, Митька снова ухватился за спички. Наконец, спасительный огонёк вспыхнул в его руках. Чёрта поблизости не было. Митя обернулся. На земляном полу сидел Генка и мычал что-то невразумительное. Кирюха… его не было. Братишка исчез! ― Генка, где Киря? ― дрожащим голосом проревел Митька, но Генка, продолжая мычать и махать руками, вскочил и бросился прочь из подвала. Митька громко звал брата, но ответом было лишь слабое эхо пустого подвала…

Из трещин в щербатых красно-кирпичных стенах проросли немалые уже берёзки с осинами. Башенки совсем провалились вместе с кровлей. Сажа вокруг окон красноречиво извещала о пожарах, перенесённых старым особняком. Дмитрий стоял здесь впервые за много лет. Городок менялся, но единственное, что сделали с жутким домом – обнесли его высоким забором. Только каждый забор имеет тайный лаз – вот и этот не стал серьёзной преградой для Дмитрия. Тот страшный вечер вспомнился сразу, и в деталях, как ни старался Дмитрий вытравить его из памяти. Да, время – великий лекарь, но всё же иногда в кошмарах ему являлся тот подвал и кошмарное чудище, лишившее его брата. Тогда он так и не решился отправиться вглубь подвала на поиски маленького Кирилла. Страх перед чёртом был очень силён. К тому же, не покидала надежда, что брат, испугавшись, выскочил из подвала первым. Митька на ватных ногах брёл домой, втайне надеясь, что Кирюха уже ждёт его там. Только брата не было. Его так и не нашли. Поиски продолжались две недели, но результатов не принесли. Родители долго не отпускали Митю в школу – да он и сам плохо мог думать о чём-либо в те месяцы. Они и теперь в его памяти словно укрыты туманом. Нет, в открытую никто не винил его в пропаже младшего брата, но многие отводили глаза и умолкали при его появлении, словно не желая обронить лишнее слово. Митя тяжело переносил эти неловкие моменты, а ночами рыдал уткнувшись в подушку, вздрагивая с надеждой от каждого звонка в дверь. А вдруг этот кто-то привёл за руку грязного, перепуганного, но живого Кирилла… всё напрасно – брат пропал без следа. Ещё хуже давались ему встречи с родителями Генки, неизбежные в маленьком городке. Генка с того вечера перестал говорить и превратился в нервного, пугливого ребёнка. Генкина мама не упускала случая отругать Митьку при посторонних, да и знакомых она не стеснялась. Довольно скоро родители увезли Митю из города. Переезд помог, в новой школе ничего не знали о страшном горе Митиной семьи. Со временем жизнь стала налаживаться, останавливаясь лишь в те моменты, когда Митя замечал мать, судорожно прятавшую чёрно-белую фотокарточку маленького Кирилла, которую нежно гладила перед этим. Тогда память вновь бросала Дмитрия в тот сумрачный подвал, полный ужаса и зловония. Горе всё же навсегда отпечаталось на здоровье родителей. Отца унесла болезнь сердца, когда Дмитрий учился на втором курсе института. Через год не стало матери. Парень тяжело переживал потерю родителей, но учёбу не бросил, как не прекратил и свои поиски свидетельств о встречах человека с чертями. Он изучал летописи, рассказы очевидцев, скупые упоминания в газетах, журнальные статьи, байки и городские легенды. Знакомился с исследованиями учёных, хотя… по его мнению, в большинстве случаев то были учёные с приставкой «псевдо». Параллельно Дмитрий увлёкся антропологией, историей и геологией. У него даже появилась своя теория касательно чертей, хотя он не стал бы ручаться, что такая идея не приходила в голову кому-то ещё. В чём был он точно уверен, так это в том, что чёрт – не галлюцинация, не сказочный персонаж, а существо реальное и опасное. Дмитрий пришёл к выводу, что, возможно, существует некий вид реликтовых гоминид, человекоподобных существ, которые, не выдержав прямой конкуренции с «хомо сапиенс», уже давно укрылись в пещерах и приспособились к жизни в тёмных подземельях. Этакая тупиковая ветвь эволюции, представители которой обжили карстовые пустоты, которых немало и под городами. Нередко пещеры соприкасаются с рукотворными подземельями – тоннелями и глубокими подвалами, выгребными ямами, сливными колодцами и даже могильниками для больного скота. Вот туда и наведываются жуткие твари, лакомясь людскими отходами и порождая легенды о встречах с нечистой силой. А иногда… воплощая в реальность расхожее проклятие: «чтоб тебя черти унесли». И уносят. Люди продолжают бесследно исчезать на всяких проклятых местах – там, где подземный мир соприкасается с миром людей. Так вот исчез и Кирюха, неразумный младший братишка, который верил, что Митька не даст его в обиду. И, похоже, верил напрасно. И теперь Дмитрий решил вернуться в тот проклятый подвал, чтоб встретиться лицом к лицу с кошмаром, преследующим его на протяжении всей жизни. Зачем? Он и сам не знал, что его толкало на этот безрассудный шаг – жажда мести, зуд исследователя или муки совести. Он так и не смог до конца разобраться в своих чувствах. И не хотел копаться в своём подсознании – он желал действия. Дмитрий прихватил всё, что требовалось для ритуала вызова. Этот немудрёный набор навсегда врезался в его память. На этот раз он не забыл и хлеб, чтоб задобрить чёрта – взял целую буханку. А ещё положил в карман куртки пистолет, стреляющий резиновыми пулями, чтобы утихомирить зловещую тварь, связать и показать учёным. А что? Против славы первооткрывателя он тоже возражать не станет. В дом Дмитрий проник без труда – дверной проём не был заколочен, как когда-то. Десятки надписей на стенах говорили о том, что было немало тех, кто мог выломать хлипкую фанерную защиту. Теперь, по-прошествии многих лет, всё уже не казалось таинственным и пугающим, как в детстве – обычное заброшенное жилище, пустое и загаженное. Ступая осторожно, чтоб не пораниться о торчащие гвозди и не удариться головой о провисшие балки, Дмитрий добрался до входа в подвал. Подземелье в свете фонарика выглядело скорее скучным, а не зловещим, но Дмитрий всё же ощутил некоторый холодок между лопаток, когда попал в ту самую комнату. Он раскинул белый платок на земляном полу и выложил на него, всё, что требовалось для успешного вызова. Чувствуя, как подступившие воспоминания выжимают предательскую влагу из глаз, Дмитрий дрожащими пальцами запалил свечной фитилёк и начал твердить заклинание: ― Чёрт приди, чёрт явись. Чёрт приди, чёрт явись. Дмитрий долго повторял эту фразу из детства. В какой-то момент ему даже стало неловко, будто кто-то сможет увидеть его за таким глупым занятием. Его настолько донимала эта мысль, что он и в самом деле ощутил спиной чей-то пристальный взгляд, чьё-то присутствие. Густо пахнуло едким зловонием. Огонёк свечи заплясал но кончике фитиля и погас. Дмитрий обернулся и, едва не выронив от волнения, включил фонарик. Луч света выхватил из тьмы жуткую тварь. Чёрт, бес, нечистый, ненаш – существо отдалённо похожее на человека, но бесконечно ему противное. Кошмарное отродье стояло и шипело, оскалив красную пасть. Дмитрий сунул руку в карман и сжал рукоять пистолета. Он немало тренировался в тире, и готов был выстрелить в любой момент, но что-то остановило его. Этот чёрт выглядел как-то странно, насколько возможно такое определение в отношении порождения тьмы. Он был похож и одновременно не похож на того беса, что напугал Дмитрия в детстве и лишил его брата. Этот чёрт был страшен, космат и чёрен от грязи и коросты, но шерсти на его теле было заметно меньше, а самое главное – уши… Они не были заострёнными кверху и похожими на рожки – нет, уши этого беса оказались круглыми и нелепо оттопыренными, совсем как у… ― Кирюха! ― простонал Дмитрий. Теперь он присмотрелся и все сомнения отпали – это был его братишка. Он стал старше, страшней, но знакомые черты угадывались в обезображенной маске оскаленного чудовища. ― Киря, это я – Митька, ― продолжал увещевать Дмитрий, но чёрт выпучил красные глаза, оглушительно заревел и бросился в ноги человеку. Дмитрий вздрогнул, но бес лишь ухватил хлеб и бросился наутёк. Дмитрий побежал за ним. В скачущем пятне света чёрт свернул в одну из подземных комнат. Преследователь успел увидеть лишь чёрные пятки, исчезнувшие в узкой щели у основания стены. Когда он упал возле норы на колени, лаз изнутри запечатал плотный ком земли. Дмитрий пытался копать руками, но лишь в кровь содрал кожу на пальцах. Он ещё долго сидел на холодной земле и тихо плакал, как тогда, в детстве, когда умолял вернуть младшего брата. Он дал волю чувствам, но поклялся вернуться, чтобы вытащить Кирюху на свет и заново сделать человеком.

*** Этот уголок парка был тих и безлюден. Дмитрий умел выбирать такие места для прогулок – подальше от масс отдыхающих. Нина уже привыкла. Он и слова не сказала, когда Дмитрий повёл её по этой тропинке, которая порой просто исчезала в некошеной траве. От самой платформы, где Нина встретила его с электрички, Дмитрий не проронил ни слова. ― Ну, как съездил на малую родину? ― Потом расскажу, ― пожал плечами Дмитрий. Потом неожиданно остановился, ухватил Нину за плечи и развернул лицом к себе. ― Я тут много думал о нас… А переезжай ко мне. Не сказать, что предложение совсем уж застало Нину врасплох. Она ждала его, но не думала, что всё случится так… буднично. Она, конечно, не помышляла о фейерверках в полнеба, о метели из розовых лепестков и фонтане из шампанского, но хотя бы свечи с цветами… Дмитрий разгадал её замешательство по-своему и заметно помрачнел. Нина ущипнула его за подбородок и улыбнулась: ― Конечно, перееду. Я же говорила, что никому тебя не отдам. Дмитрий заметно приободрился и махнул рукой в сторону широкого пруда. ― А давай искупаемся. ― Здесь? Ни за что. Вон знак висит. Купание запрещено. А в камышах, глянь, покрышка от грузовика плавает. ― А я окунусь. Жарища зверская, в электричке давка. От меня уже псиной несёт. А на знаках чего только не напишут. И покрышка не крокодил – на дно не утянет. Дмитрий быстро скинул одежду и пошёл к воде. Нина крикнула ему в спину: ― А я слышала, что некоторые богатеи заводят крокодилов, а когда надоест - выбрасывают на улицу. А те выживают. Зимой в канализации плавают, а летом выползают к водоёмам – на солнышке погреться. Дмитрий отмахнулся. ― Это городские легенды. Хотя, забавный факт – в новгородских летописях упоминается «лютый зверь коркодил», который обитал в местных речках и губил людей, не давая им ловить рыбу и подходить к воде. Парень вошёл в воду, а Нина, раздосадованная его непослушанием, ковырнула ногой камень, подобрала его и швырнула в пруд, окатив возлюбленного тучей брызг. Тот вздрогнул, шутливо погрозил кулаком и, взмахнув руками, «рыбкой» ушёл под воду. Нина взяла ещё один камень и бросила его в сторону торчащего из воды протектора. Покрышка внезапно вздыбилась и скрылась под водой. Раздался оглушительный всплеск и поверхность пруда вскипела бурунами. Нина завопила от страха. Над водой показалась голова Дмитрия. Нина принялась прыгать, размахивая руками: ― Митя, вернись! Назад! Выбирайся из воды. Быстро! Дмитрий не понял, что хочет его девушка. Он помахал ей в ответ и улыбнулся. В последний раз.

Глубокая обида

Первое осеннее утро радовало бодрящей прохладой. Влажный ветерок трепал бантики дочери-первоклашки, и по-собачьи навязчиво лизал свежевыбритые щёки Андрея. Утренний холодок был как нельзя кстати после бессонной ночи. Супруга так и не смогла отпроситься с работы, вот и пришлось примерному папаше после ночной смены вести любимое чадо на первую школьную линейку.

Как запрограммированный, Андрей спускал затвор цифровой «мыльницы», выцеливая мило кривляющуюся дочурку. Торжественные речи учителей нагоняли сильнейшую дрёму. Немного взбодрить Андрея смогли лишь рослые старшеклассницы, как сачком ловившие лёгкие мотыльки мужских взглядов своими на удивление зрелыми формами. Но и эта гремучая смесь соблазна и невинности не стала неодолимой преградой для усталости, вязким клеем смыкавшей разбухшие веки Андрея.

Из этого полусна его вырвал лишь хлопок по плечу и развязный выкрик в самое ухо:

― Не спи, сосед. А я тебе с той стороны площадки руками махал – не видал, что-ли? Ну, ты даёшь!

― А, Сеня, привет. С днём Знаний тебя. Своего сорванца провожал? ― Андрей узнал Семёна, крикливого мужика, живущего этажом выше. Он любил при встрече хлопать всех по плечу, и раздражать несмешными остротами.

― Точно. И тебя с праздничком. Ты куда сейчас? Могу подбросить до метро.

― Не-е, я домой. Я только…, ― что «только», Андрей пояснить не успел, так как между ним и соседом пробежал помятый мужик с охапкой разноцветных тряпок. При этом он довольно грубо толкнул собеседников, расчищая себе путь. Андрей обернулся вслед наглецу, подождал секунду, надеясь, что тот соизволит извиниться, но, так и не дождавшись, крикнул:

― Эй, уважаемый, нехорошо так толкаться.

Семён поддержал соседа, оглушительно рявкнув:

― Да уж, хоть бы извинился. И машину переставь – весь проход закрыл.

Андрей только после этих слов заметил, что напротив школьных ворот стоит фургончик цвета кофе с молоком, на борту которого разноцветные буквы выплясывали вокруг телефонного номера: «Детские праздники. Клоун-фокусник». Машина и впрямь стояла довольно неудачно – если с коляской или большой сумкой, то обойти её было бы очень сложно.

Но владелец фургона лишь бросил на ходу:

― Прошу прощения. Переставлю позже – я должен к выступлению готовиться, ― и скрылся за дверью школы.

― Тьфу, клоун, ― раздражённо буркнул Андрей, боком огибая расписной фургон. Сосед звучно выдохнул:

― Х-хамло! Таких учить надо. Есть тут у меня одна вещица. Пошли, ― и он за рукав потянул Андрея в сторону своей машины, тоже, кстати, припаркованной не самым идеальным образом. Пиликнув сигнализацией, сосед принялся с энтузиазмом рыться в багажнике своего «пассата». Андрей не смог удержаться от усмешки, заметив, как сильно сосед напоминает в этот момент бездомного пса, отчаянно пытающегося отрыть кость, которую сам же и закопал неделю назад – видел такую картинку в одном комичном ролике из Интернета.

Семён, наконец, довольно хмыкнув, вытащил плотный рулон, перетянутый резинкой.

― Пошли Андрюха, поможешь проучить этого клоуна. Эти штуки мне племяш-студент подогнал. Он в какой-то организации молодёжной состоит. Так они с друзьями по улицам ходят, и, если видят машину, не так, по их мнению, запаркованную – лепят на лобовое вот эту фигню. На, Подержи, ― Семён сунул в руки Андрею свёрнутую в трубку бумагу. Андрей развернул круглый, размером с канализационный люк, лист с красной окантовкой и прочитал:

― «Мне плевать на всех. Паркуюсь, где хочу». Слышь, сосед, потом со стекла не отдерёшь, наверное?

― Ну, и прекрасно. Впредь будет думать, ― Семён взял из рук Андрея огромную наклейку, и сделал шаг к фургончику. Один такой круг уже закрывал часть лобового стекла, напоминая огромный, омерзительный плевок с кровавой пеной по краю. Андрею стало даже немного жаль нагловатого владельца фургона, но сосед уже раскрутил «маховик репрессий», и, рядом с первым, растёкся второй «плевок». Андрей, хотел сказать, что не надо бы так, но… молча махнул рукой, и отправился домой, спать.

Дней пять Андрей не вспоминал об этом дурацком случае. Помнить особо нечего, да и работа фельдшера на московской скорой помощи расслабиться, и предаться праздным размышлениям, возможность предоставляет нечасто. Крики, боль, раздражение, пробки на дорогах, вой сирены над головой – некогда размышлять о последствиях соседской «казни» над грубоватым чудаком. Но сосед напомнил.

Окликнув Андрея у подъезда, он с широченной ухмылкой догнал его, и, заговорщицки моргнув, прохрипел:

― Андрюха, помнишь первого числа, у школы?

― Ты про что?

― Ну, стёкла я лобовые залепил одному придурку, помнишь.

― А, ну да – вспомнил. И что?

― Ты ушёл, и зря – такой концерт был. Прямо «Аншлаг» и «Кривое зеркало» в одном флаконе. Этот чудила, видать, увидел, что стёкла обклеили, выскочил прямо в клоунском прикиде. Орёт, плюётся, матюкается, а наклейки отодрать не может никак – те лоскутками только отходят. Тот бесится, угрозами разбрасывается, а выглядит в своём наряде так, что уссаться можно от смеха. Чем больше тот начинает беситься, тем смешнее становится. Школьники повыскакивали – ржут, на мобилки эту комедию снимают. А когда он на меня зыркнул своими глазищами подкрашенными и кулаком погрозил – я чуть не задохнулся от хохота. А ты…

― Да, а я всё проспал – теперь всю жизнь жалеть буду, ― попытался отшутиться Андрей, чтобы избавить себя от повторного прослушивания «весёлой» истории. Он знал, что Семён будет теперь вспоминать этот случай при каждой встрече, но сейчас он не желал ещё раз слушать подробности клоунских страданий. Кроме того, он по-прежнему считал, что в тот раз Семён «хватил через край» с наклейками.

Андрей протиснулся в подъезд, а Семён крикнул ему вдогонку:

― Я уже в нете этот ролик видел. Кто-то из школяров выложил. Я тебе завтра ссылку передам – посмотришь.

Однако, ни назавтра, ни через день обещанную ссылку Андрей так и не получил. Да и сам сосед куда-то запропастился. «Ушёл в работу, наверное», ― решил Андрей, и снова выкинул из головы и соседа, и клоуна, и скандал возле школы. Оно ему всё это надо? Своих дел по горло – работа, дочь в школу отвести или обратно встретить, по дому дел невпроворот, да и жена внимания требует – не до сомнительных соседских шуток. И, спустя неделю, воспоминания о том недоразумении благополучно растворились в мыслях о насущном.

Под конец сентября выдалось несколько изумительно тёплых и солнечных дней, в один из которых Андрей, как обычно шёл после работы к метро. И как всегда, решил сократить путь через дворы. Каково же было его удивление, когда перед ним, как чёрт из коробки, выскочил размалёванный мим. Выглядел он непривычно для московских улиц. Но в кино, особенно в штатовских комедиях, Андрей часто видел подобных лицедеев – этакий стереотипный морячок-французик в узких брючатах, тельняшке, берете с кокетливым помпончиком и с густо вымазанным мелом лицом. Андрей, отбросив первоначальный испуг, вызванный внезапностью появления в пустом дворе столь необычного персонажа, попытался найти разумное объяснение такому событию.

Вероятно, артист переоделся дома, и бежит на улицу, чтоб заработать пантомимой «на хлеб». Однако, чёрно-белый клоун не спешил покинуть двор. Напротив, он встал прямо перед Андреем, и принялся за набившую оскомину пантомиму - постройку невидимой стены. Совсем как в кино, мим оглаживал ладонями воздух, делая вид, будто упирается в прочную преграду.

Андрей сделал шаг в сторону, желая обойти странного человека, но тот, продолжая упираться в незримую стену, сдвинулся в том же направлении. Сначала Андрею стало немного жутковато – чего надо этому типу? Но тень испуга тут же растворилась в раздражении, и Андрей негромко, сквозь зубы, процедил:

― Мужик, не трать время – денег не дам. Отойди в сторону.

Мим скорчил гримасу, призванную показать преувеличенный до вселенских размеров испуг. Потом, без какого-либо перехода, стал указывать руками за спину Андрею, будто заметив что-то очень важное.

― Да, что там ещё, ― зло прошипел Андрей, поворачиваясь спиной к миму. Заметив, что ничего примечательного за его спиной не было, Андрей сообразил, что напрасно упустил «морячка» из виду. Но было поздно – боль от удара по макушке тысячью раскалённых струй хлынула в мозг, удушив зловонным дымом сознание.

Когда Андрей вновь почувствовал, что может пошевелить руками, тьма не пропала, а удушливый, влажный смрад стал ещё гуще и невыносимей. Примерно такую вонь Андрей ощутил, когда жарким летним днём проходил мимо стройки, где краном вытаскивали из-под временного туалета бак, доверху забитый застарелыми испражнениями. Тогда он смог убежать на другую сторону улицы, едва не попав под колёса грузовика. Теперь же, едва поднявшись на ноги, разъезжавшиеся на вязкой жиже, устлавшей неровный пол, Андрей перегнулся пополам, исторгнув потоки рвоты в зловонную тьму.

При этом он пребольно ударился лбом о бетонную стену. Андрей застонал – от боли, вспыхнувшей во лбу, и от сковавшего живот и рёбра рвотного спазма, который не давал возможности сделать вздох. Ещё громче он застонал, нет, почти зарычал, когда, расправив руки в стороны, упёрся ладонями в такие же склизкие бетонные стены. Андрей понял, что находится в глухом бетонном колодце. Между пальцами текли струи тёплой влаги.

Андрей, как мог, попытался подпрыгнуть, вытянув вверх руки, но пальцы лишь царапнули чёрную пустоту. Всё – могила! Неизвестно, каким образом, он оказался в узком бетонном саркофаге, который, к тому же, довольно быстро заполнялся водой. Это Андрей понял, когда после очередного прыжка, упал на скользкое дно и окончательно вымочил брюки. Вдыхая пропитанный вонью воздух сквозь ткань рукава, Андрей с трудом сдерживался, чтобы не сорваться в крик. Но, вспомнив, что здесь не перед кем изображать героя, он вложил всё своё отчаяние, весь страх, в душераздирающий вопль. Потом он принялся орать во всё горло, обожжённое смрадом, одно слово. Он повторял его, как молитву, как заклинание, собирая в своей душе крохи надежды:

― П-А-МА-ГИ-ТЕ!

Но воздуха не хватало даже на полноценный вдох, и Андрей скоро умолк, продолжая слушать оглушительное биение собственного сердца. Страх перед несвоевременной и такой незаслуженной, глупой смертью мерзким червём вползал в каждую клеточку тела Андрея, высасывая остатки воли к жизни и спасению. Ужас бетонной плитой давил на него, понуждая съёживаться, скрючиваться эмбрионом на дне сырой, зловонной ямы, которая всё стремительней заполнялась водой.

И тут давление паники усилилось многократно – беспросветная тьма, будто ожила, и захрипела-застонала, как издыхающий в муках зверь. Андрей перестал дышать, не в силах понять, что ещё уготовлено ему в этом бетонном коконе. Не в силах понять, и не желая верить, что это всё происходит с ним наяву. Единственное, на что он надеялся в этот момент – что всё происходящее является лишь иллюзией, а сам он, на самом деле, сейчас находится в обмороке после удара того мерзкого мима.

Но надежда эта мгновенно испарилась, когда хрип перешёл в скрежещущий рык, раздавшийся над головой. Андрей в отчаянии закрыл голову руками. И вдруг, тьма взорвалась вспышкой света, хлынувшего сверху. Клёкот и скрежет смолкли, и прозвучал нормальный человеческий голос:

― Эй, кто тут?

Андрей не сразу поверил, что слышит человеческую речь, и, значит, может рассчитывать на спасение. Но, когда голос вновь поинтересовался, кто кричал, Андрей понял, что это не видение, а ужасное рычание было ни чем иным, как грохотом сдвигаемого чугунного люка. Он собрал остатки воздуха, и прохрипел:

― Помогите. Я не знаю, как здесь оказался.

Голос не пропал, и отреагировал мгновенно и успокаивающе:

― Потерпи, друг – сейчас что-нибудь придумаем.

Несколько томительных минут ничего не происходило, но потом в проём люка проскользнул крысиный хвост бельевой верёвки.

― Вот - всё, что нашёл. Уцепись руками, обмотай их, а я тебя вытащу.

Андрей схватил верёвку, и спешно накрутил на кисти рук. Сжав её посильней в ладонях, он крикнул:

― Готово!

Тросик натянулся, больно сжав запястья, но Андрей был готов терпеть эту боль, лишь бы вырваться из зловонного колодца. Но, когда его руки только показались из люка, подъём остановился. По его напряжённым запястьям заскользила ещё одна верёвка, сплетаясь в тугие петли. Тот, кто вязал его, действовал быстро и сноровисто, будто ему не в диковинку вязать прочные узлы. Андрей изумлённо прохрипел:

― Это ещё зачем?

Но ответа не последовало. Где-то над головой заскрипели блоки, и Андрея окончательно вытянуло из колодца, чтобы оставить болтать ногами в полуметре от грязного пола. Андрей испытывал в этот момент даже не испуг, а обиду – как мальчишка, которому обещали игрушку за вымытые полы, но в итоге ограничились простым «спасибо».

― Что происходит? Зачем это?

― Сейчас всё узнаешь, ― говоривший мужчина в высоких резиновых сапогах стоял к нему спиной. Андрей быстро окинул взглядом помещение. Высоченные стены были увенчаны железными поручнями. Вдоль одной из стен зигзагом вилась металлическая лестница, которая вела туда, где, под самым потолком, за решётками поручней, прилепились дверь и пара узких окошек. На полу стояли полуразбитые электромоторы проткнувшие валами неизвестные Андрею механизмы. За спиной было слышно, как глухо журчит в трубах вода. Но самой интересной была стена, перед которой застыл в раздумьях человек в высоких сапогах – она была сплошь обклеена сотнями заламинированных фотографий.

На фото были лица, самые разные лица. кое-где их изображения были разбавлены снимками заводских труб, опор линий электропередач и прочих примет городских промзон. В нижнем ряду этой необычной фотоколлекции часто повторялось фото одной и той же рыжеволосой женщины. Вот она совсем юная девушка, вот – молодая женщина, на следующем снимке – она же, но с другой причёской. На последнем фото лицо женщины было обезображено гримасой боли и страдания. Андрею показалось, что именно фото этой женщины так пристально рассматривает человек в резиновых сапогах.

Наконец, мужчина заговорил негромко и с неприкрытой печалью в голосе:

― Артиста обидеть легко. И он терпит, терпит. Страдает, но не ропщет. Его можно оскорблять, изменять ему, смеяться над его страданиями. Но лишь до определённого момента, после которого смеяться мы позволяем исключительно если это предусмотрено программой выступления или сценарием. Помнишь меня? ― на этих словах мужчина резко повернулся лицом к Андрею. Чёрной краской на этом лице были искусно изображены брови, печально сведённые домиком и несколько слезинок, пунктиром ползущих из подведенных тенями глаз.

― Нет, не помню, ― честно признался Андрей. Тогда странный человек, вытащил из пакетика несколько влажных салфеток, и принялся стирать грим.

― А так?

― Н-не припоминаю.

Мужчина стиснул зубы в ярости, и прошипел:

― Так ты уже и не помнишь первое сентября, обклеенные стёкла чужой машины…

Только тут Андрей понял, что именно первого сентября он единственный раз столкнулся с этим человеком в школьном дворе. Да, это тот самый клоун. Неужели он затеял всё это, чтобы отомстить ему? Но за что?

― Так вы решили отыграться за тот случай? Но я тут ни при чём – я ваши стёкла не заклеивал.

― Да? А вот он сказал, что это ты всё затеял с этими дурацкими наклейками, ― и мужик указал пальцем на фото. Андрей присмотрелся – сосед, точно он. Семён был на фото с задранными к верху руками – видимо, висел на верёвках так же, как он сейчас. Андрей возмущённо зачастил:

― Да, враньё всё это. Это как раз он всё и сделал, а я его даже отговаривал. Я не верю, что он так говорил. Позовите его, пусть при мне скажет.

Оскорблённый клоун макнул палец в баночку с краской, и нарисовал на лбу строго сдвинутые брови.

― Всё, умолкни. Ты всё-равно виноват, даже если твой приятель соврал. Виноват в том, что не остановил его. А с ним ты уже скоро увидишься. Там, ― вымазанный в чёрной краске палец указал на огромную трубу, которая под уклоном уходила в стену как раз под фотографиями. На фоне серых стен труба выделялась тем, что была выкрашена белым, а болты соединений сочились ярким фиолетовым цветом. Казалось, её чёрное жерло тянется к ногам Андрея, будто циклопических размеров пиявка, желая утолить свой дикий голод его измученным телом, подняла свою ненасытную пасть-воронку.

― Что значит – там?

― Там, там. Мы, артисты, не желающие прощать оскорбления, своих обидчиков в эту трубу спускаем. А фотки на стенку вешаем, и ламинируем, чтоб не размокли – память, всё-таки. Так что не расстраивайся – мы тебя будем помнить. А сейчас вылетит птичка, ― и размалёванный злодей несколько раз ослепил фотовспышкой усталые глаза подвешенной на блоках жертвы.

― Но это неправильно. Я ничего не делал. Меня будут искать, ― Андрей, не на шутку перепугавшись, перебирал все аргументы, способные, по его мнению, повлиять на решение безумного паяца. Но тот, в доли секунды прилепив себе огромный красный нос, картинно расхохотался визгливым смехом.

― А пускай ищут. Это заброшенный военный городок – здесь давно никто не живёт. Бродяг мы всех повывели, как тараканов, и теперь это наша вотчина – рядовых от творческой интелегенции, уличных комедиантов и актёров «от сохи». А мы сейчас находимся на станции канализационной перекачки. Сюда все стоки городка сходились и перекачивались в эту красивую трубу. Теперь жителей нет, насосов нет, но, когда идут дожди, вода здесь поднимается аж вон до тех верхних поручней, не успевая утекать в трубу. А сейчас, как раз, идут обложные дожди. Начались, пока ты валялся под нашим «наркозом». И, взгляни под ноги.

Андрей с трудом, вызывая боль в немеющих руках, склонил голову, и с ужасом заметил, что колодец, из которого его вытащил клоун, уже доверху заполнен мутной водой. И эта жижа уже растекалась по полу с пеной и завихрениями по углам. Клоун размотал верёвку на крюке, и, ловко орудуя блоками, втиснул упирающегося Андрея в жерло сточной трубы. Мерзавец всё рассчитал очень точно, даже то, что жертва не сможет сопротивляться, онемевшими после долгого висения на верёвке, руками и ногами.

Клоун достал нож, огромный клинок которого покрывали бурые пятна не то ржавчины, не то свернувшейся крови. Андрей невольно зажмурился в ожидании смертельного удара. Ему даже показалось, что горло защипало металлическим холодком. Но удара не последовало, и Андрей приоткрыл глаза – безумный мститель всего лишь обрезал верёвку, тянувшуюся к блокам, оставив руки связанными. Сложив онемевшие ладони жертвы на груди, комедиант вложил в них какую-то плоскую коробочку.

― А это тебе на память.

― Что это?

― Твой телефон. Мне он всё-равно ни к чему. Я хоть и артист, но не только в прекрасных иллюзиях дни проживаю, и знаю, что по серийнику могут хозяина определить. Могут, конечно, и не определить, но зачем рисковать? А сим-карту я выбросил. Может в игры поиграешь там, ― и проклятый паяц с поганой ухмылочкой кивнул на трубу.

Андрей решил попытаться вновь уговорить своего мучителя:

― Послушай, ну вытащи меня отсюда, и я обо всём забуду. Хочешь, я денег для тебя соберу? Нет? Ну, чего ты упёрся, гад? Обидели его! Разве за это убивают? Ну, не хочешь отпустить, так сейчас прирежь, сука. Имей смелость. Р-раз по горлу – и всё.

Но в ответ на все выпады и просьбы Андрея, шут лишь кривлялся, хлюпая сапогами в мутной воде, которая, тем временем, неуклонно подбиралась к горловине сточной трубы. Он склонил над лицом Андрея своё, изуродованное частым использованием грима, лицо.

― Нет, я тебя убивать не собираюсь – нельзя лишать человека шанса. Я ведь не знаю, куда ведёт эта труба, и никто из наших не знает. А вдруг, всего через полторы-две сотни метров тебя выкинет в речку. Побарахтаешься немного, от дерьма отмоешься, и к берегу приткнёшься. Так что, твоими же словами: имей смелость принять свою судьбу. Да, и привет тебе от одного из моих коллег, ― клоун коряво спародировал пантомиму с невидимой стеной. Потом он схватил швабру, и уперев её в макушку отчаянно матерящегося Андрея, втолкнул того поглубже в нутро трубы, как пыж в дуло кремниевого ружья.

Андрей слушал, как грохочут, удаляясь, шаги по железным ступеням, как плещется грязная вода у самого жерла трубы, и спешно пытался разогнать кровь в руках и ногах. На минуту, увлечённый попытками вернуть подвижность своим конечностям, он позабыл о пережитых волнениях, и даже о страхе перед тем, что может ожидать его в глубине подземных стоков. А когда он смог пошевелить пальцами, и согнуть одну ногу в колене, его на мгновение посетила надежда, что он успеет выкарабкаться наружу. Но это было лишь мгновение, потому что в следующую секунду в трубу хлынул мощный поток воды, который, как соломинку, подхватил Андрея и увлёк в душную утробу, пугающей до паралича, неизвестности.

Андрей всё же пытался, как мог, уцепиться за что-нибудь. Но стенки трубы были ровными, мало того – их покрывал ворсистый слой невероятно скользких водорослей, которые делали все попытки остановиться совершенно бессмысленными. Андрей плыл в стремительном потоке, потеряв счёт времени, и мучительно страшась того, что может ожидать его в конце подземного «заплыва». Эта боязнь возможных кошмаров городской клоаки была настолько сильна, что Андрей не на шутку опасался лишиться остатков разума от напряжения.

Лишь необходимость бороться с постоянной угрозой захлебнуться, помогала держать себя в руках. Но довольно скоро поток стал таким сильным и плотным, что воздуха в трубе не осталось совсем. Андрей едва успел сделать короткий вдох, и задержать дыхание. Время будто совсем остановилось. Лишь пульс с нарастающей силой грохотал в висках, грозя разорвать мозг. Сердце будто стиснули железными клещами, и оно в любую секунду могло расколоться, как сырое яйцо.

В миг, когда колючая тьма стала медленно пожирать разум Андрея, тело сильно тряхнуло, и труба выплюнула его. Андрей пролетел в сонме грязных брызг около трёх метров, и с головой ухнул в тёпленькую водичку. По инерции его затянуло вглубь, но дна он так и не коснулся. Андрей принялся с остервенением грести руками, спеша сделать спасительный вдох. Его руки за что-то цеплялись, нечто касалось его лица, но Андрей не думал об этом – он старательно проталкивал воду ладонями вниз.

Наконец, его, как пробку, выбросило на поверхность, и Андрей жадно глотнул воздух, но… Лучше бы он этого не делал. Нос и глотку ожгло невероятной силы смрадом – густой вонью гниющих тел, застарелых испражнений и перебродившей мочи. Эта адская смесь ядовитых испарений не просто душила Андрея – казалось, она проникала сквозь поры кожи, заставляя кровь свёртываться в густой кисель.

Андрей попытался сделать маленький вдох ещё раз – на этот раз ртом, чтобы не ощущать мерзкого зловония. Но и это не помогло. Стало лишь хуже – гнилостные газы вымазанным в дерьме рашпилем прошлись по вкусовым рецепторам Андрея, и он стал захлёбываться в приступе неудержимой рвоты. И так повторялось бесконечно долго: Андрей пытался вдохнуть, и тут же начинал корчиться в мучительных рвотных судорогах. Его желудок был давно пуст, но рефлекс продолжал терзать внутренности, отчего болели рёбра, и сердце едва пульсировало на грани остановки. Глаза лезли из орбит, брызжа едкими слезами, а мозг безмолвно вопил в предсмертной панике, не получая кислорода. Кроме того, приходилось постоянно грести связанными руками, чтобы не уйти на дно этой смрадной ямы.

Наконец, организм сдался, перестал натужно противиться поступлению отравленного воздуха в лёгкие, и Андрей смог сделать болезненный, но необходимый вдох. Он вспомнил известную поговорку о том, что человек привыкает ко всему. Привыкнуть к такому смраду было вряд ли возможно, но дышать мелкими порциями Андрей кое-как приноровился. Теперь ему очень хотелось осмотреться, чтобы понять, где он находится. Он помнил слова клоуна о том, что вполне может оказаться в реке, и он рад был бы наивно полагать, что плещется сейчас в загаженном омуте под покровом осенней ночи. Рад бы, но до тошноты спёртая атмосфера, и слишком тёплая для конца сентября вода, явно указывали, что это не так. И от этого становилось жутко до судорог.

И тут Андрей вспомнил о телефоне, вложенном в его ладонь паяцем. Он пошевелил пальцами, и с изумлением обнаружил, что после мокрого полёта через трубу, и плескания в вонючей луже, телефон всё ещё лежал в его ладони. Онемевшие пальцы начали давить кнопки, чтобы включить подсветку экрана. Андрей хотел изпользовать аппарат, как фонарик, чтобы рассмотреть место своего теперешнего нахождения, и возможные пути бегства из этого чистилища.

Экран не светился, что бы не делал Андрей с телефоном. Когда он понял, что клоун-садист вытащил из аппарата не только сим-карту, но и аккумулятор, то с яростным воплем швырнул трубку в темноту. Было слышно, как телефон раскололся, встретив преграду, при этом во тьме проклюнулось несколько ярких искорок. И вдруг, вспыхнул слабый язычок голубого пламени. Похоже, искры воспламенили струйку болотного газа, верного спутника гниющего мяса.

Тусклый огонёк позволил увидеть достаточно, чтобы лишить Андрея последней надежды на спасение. Труба, вместе со сточными водами вынесла его не в реку, и даже не в канаву, а в огромный подземный отстойник. Вокруг во множестве плавали разбухшие, изуродованные разложением, тела, пучки волос, клочья одежды. Некоторые трупы невероятным образом покачивались вертикально над «гладью» отстойника, и лохмотья гниющей плоти мерзкими лепестками отслаивались с костей черепа. Огромное количество мертвецов говорило, что ранимые артисты действительно терпели обиды на каждом шагу, с удовольствием отправляя обидчиков в сточный ад.

Бетонные борта отстойника уходили далеко вверх, и исчезали в чернильной тьме, не давая возможности рассмотреть крышку этого бетонного гроба. Задыхаясь от волнения, Андрей ощупал взглядом каждую трещинку в стенках отстойника в надежде отыскать путь к спасению – должны ведь куда-то уходить отстоявшиеся воды. И в миг, когда этот «водный ход» обнаружился, Андрей застонал в отчаянии, до крови закусив губу – на уровне чуть выше метра, виднелись зарешёченные сливные отверстия. Однако, они были настолько малы, что, даже сорвав решётки, в них можно было просунуть разве что руку.

Мужчина, уткнувшись в склизкий бетон стены лбом, зарыдал, как мальчишка, беззвучно всхлипывая и скрежеща зубами. Теперь он окончательно понял, что выхода из этого отстойника нет, и ему остаётся лишь дожидаться мучительной гибели в этом ужасном месте. Или… выбрать, как лишить себя жизни – захлебнувшись, утонуть в испражнениях и трупном соке, либо разбить голову о бетонную стену.

Отчаяние и желание уйти из жизни, усилились, когда слабое пламя болотного газа стало быстро тускнеть, сжимаясь под тяжестью зловонной тьмы. Но вдруг, случилось то, что смогло отвлечь Андрея от чёрных мыслей. Среди журчания сточных вод он отчётливо расслышал чьё-то шумное дыхание. Кто-то со свистом и хрипами дышал прямо за спиной Андрея. Оцепенев от неожиданности и испуга, он даже ощутил на своей щеке смрадное дуновение чужого выдоха. Сердце Андрея замерло в страхе, а тело вздрогнуло, когда за спиной раздалось булькающее шипение.

По спине вдоль позвонков до шеи пробежала холодная волна ужаса. Андрей открыл рот, чтобы закричать, но вопль застрял в горле, сухим репейником царапая нёбо. А хрип за спиной, секунду спустя, стал до боли знакомым голосом:

― Привет, сосед! Что, испугался?

Андрей обернулся, и в свете, с новой силой запылавшего, болотного газа увидел Семёна. Несмотря на опухшее лицо с глубокими язвами, которые сочились гноем и сукровицей, сомнений не было – это его беспокойный сосед, чьё фото на стене показывал ему клоун перед спуском в отстойник. Но этого не может быть! Андрей несколько раз моргнул, но сосед не исчез, не растворился с хлопком в зловонном тумане. Напротив, он подмигнул раздувшимся, как пельмень, веком, брызнув из глаза струйкой гноя, и растянул бесцветные лохмотья губ в подобии своей фирменной ухмылки.

― Вижу, что испугался. Ничего, побудешь здесь с моё – тоже не лучше выглядеть станешь. Вот же сволочь этот клоун! Из-за такой мелочи… Не даром их дети боятся.

Андрей, как заворожённый смотрел на это чудовище с голосом его соседа. По иронии судьбы, он сейчас сам напоминал клоуна. Как раз такой в детстве довёл своим ужасным обликом Андрея до слёз. У того тоже был огромный, раздувшийся нос, растрескавшаяся кожа на лице и выпученные глаза в окружении фиолетовых пятен синяков. Но тогда это был неудачный грим халтурщика-актёра, а теперь…

― Семён, это и правда ты? Но это ведь невозможно – и выглядишь ты, как… как.

― Как покойник? А ты не видишь, в чём я уже две недели плаваю? Я наблюдал, как тебя тут чистило до выброса кишок. А тут – две недели! Я понимаю, что с Джонни Депом меня не спутаешь, но… И, кстати, ты ещё остальных не видел. А, вот и они.

Андрей только после этих слов заметил, что их окружило множество чудовищных существ, лишь очень отдалённо напоминавших людей. Раздувшиеся, как огромные мячи, и истощённые, с обломками рёбер, порвавшими полупрозрачный пергамент кожи. Увешанные рыхлыми лохмотьями плоти, с вытекшими глазами, и с огромными головами, раздувшаяся от гноя кожа которых была натянута до белизны, а в местах, где она успела треснуть, наружу лезли комья тошнотворной массы.

Андрей не мог поверить, что люди могут жить, когда их тело дошло до подобного состояния, но не мог оторваться от рассматривания всех этих невероятных, кошмарных увечий. Наконец, он смог прийти в себя, и нашёл силы, чтобы задать интересующий его вопрос:

― Всё это ужасно. Но раз вы здесь так долго, то неужели так и не нашли способа покинуть этот ад? А я вообще здесь оказался из-за тебя, Семён. Развяжи мне руки, я с тобой отдельно поговорю.

Семён вытащил из воды кисти рук, которые теперь напоминали связки лопнувших сарделек.

― Такими пальцами разве узел развяжешь? И хватит меня во всём винить – я же не знал, что этот гад и тобой займётся. Я и вот этого всего никак ожидать не мог. А теперь насчёт «покинуть этот ад». Да есть тут одна идейка, и ты нам сильно поможешь довести её до конца. Вот, познакомься, это Мария, ― и Семён указал на безобразно-бесформенную гору гниющей плоти:

― Она тут уже около года. Именно она выдвинула предположение, что там, в темноте наверху должен быть люк, что ведёт на поверхность. Она же придумала, как до него можно добраться. Просто и гениально – воздушный шар. Гниющие трупы и нечистоты генерируют массу болотного газа, который мог бы поднять шар с пассажиром к люку. И на этом аэростате мы все по очереди сможем подняться наверх.

Андрей помотал головой, будто стряхивая с ушей невероятную дурь, произнесённую соседом.

― Что за бред? Ну, ладно, а где же вы шар возьмёте?

Семён показал в сторону пяти чудовищ, который начали растягивать огромное полотно, грубо сшитое из неровных лоскутьев.

― А, он почти готов. Мария свежевала трупы и из их кожи шила оболочку шара. Вместо игл она использовала кости, а вместо ниток – сухожилия. Кого-то из новичков оставляли, чтобы работа продвигалась скорее. Других же разделывали заживо, чтобы кожа дольше не гнила, а была крепкой и эластичной. Мясо и внутренности тоже не пропадали – надо же было работникам поддерживать свои силы свежими протеинами и микроэлементами.

Андрей брезгливо поёжился:

― Зачем ты мне всё это объясняешь, Семён? ― хотя он уже и сам начал догадываться, к чему все эти пространные россказни бывшего соседа. И тот подтвердил эти догадки, вынудив Андрея в приступе панического ужаса броситься спиной на скользкий бетон.

― Да, понимаешь, Андрюха – меня взяли помощником. Сам видишь, у них, у большинства и пальцы-то сгнили. А я, пусть кое-как, но руками ещё могу что-то делать. Так вот, меня взяли в работники, а ты нам нужен, чтобы завершить аэростат и насытиться перед тем, как вырваться из этого смрадного плена. Нам нужны твои кожа и мясо.

Семён вытащил из воды руку с остро наточенным крюком из человеческой кости. Остальные чудовища также изготовились, подняв выточенные из костей ножи, крючья и пилы. Андрей не мог поверить, что его ждёт настолько ужасная и несправедливая смерть. Конечно, смерть всегда несправедлива, но чтобы так – от рук полусгнивших жителей вонючего отстойника…

Андрей принялся метаться вдоль стены, пытаясь отбиваться связанными руками от наседавших людоедов.

― Этого не может быть. Всё это неправда, фикция. Я врач, и знаю, что при такой степени разложения тканей, как у вас, жить невозможно. Невозможно!

Андрей бился в исступлении, бросался из стороны в сторону, хватая руками всё, чего они касались. Он рвал куски гниющей плоти с костей, выдирал с хрустом связки и сухожилия. В его душе бурлила и клокотала едкая смесь из первобытного страха, отвращения, обиды и ярости, заставляя его биться за свою жизнь, пусть даже короткую жизнь в душной подземной камере, доверху забитой грязью, мертвечиной и испражнениями.

Наконец, Андрей выдохся, и на мгновение остановился. И в этот миг, будто пелена спала с его глаз, и он увидел, что по-прежнему находится в подземелье отстойника совершенно один. Нет ни соседа, ни его чудовищных спутников – лишь сочащиеся слизью стены, плавающая по воде гниль и тусклый огонёк болотного газа. Андрей в момент этого прояснения успел даже вспомнить статью, прочитанную в пору учёбы в медицинском, о том, что, проникая с дыханием и через поры кожи, гнилостные яды могут вызывать помутнение рассудка и сильнейшие галлюцинации. Он даже вспомнил мудрёное название этого синдрома: Онейроид.

Андрей на секунду испытал слабое облегчение. Но, похоже, расслабился он слишком рано – сзади в шею ему впился острый костяной штырь. Грязная кость рвала кожу, как гнилую тряпку, и напряжённые нервы, как прелые нити, доставляя Андрею страшные мучения.

― Ну, что – успокоился? Не бойся – когда выберусь, я о твоей семье позабочусь. Мы же друзья, ― прошипел в самое ухо Андрею сосед, ещё глубже проталкивая своё страшное оружие в тело жертвы. И тут же со всех сторон навалились изуродованные, смрадные туши мерзких жителей отстойника. Ужасные инструменты кровожадных чудовищ стали с треском рвать плоть пленника, вынуждая того корчиться в жутких страданиях и захлёбываться в вопле бессильной ненависти.

Очень скоро измученное сознание Андрея захлебнулось в волнах нестерпимого ужаса, невыносимой боли и бездонного отчаяния.

Когда, спустя двое суток, в подземном сточном озере раздался всплеск от падения очередной жертвы из канализационной трубы - его уже некому было услышать.

Полёт ниже могил

Тьма – такое короткое слово, но означает нечто бездонное, безразмерное. Тьму не спрячешь в карман, не обнимешь руками. Её край можно увидеть лишь на рассвете, до которого ещё очень далеко… или долго – не так уж это и значимо. Важно другое – всё вокруг поглотил чёрный мрак, не разбавленный ни светом Луны, ни даже слабым сиянием звёзд. Игорь застыл посреди этой тьмы, опасаясь пошевелить даже пальцем. Он не видел ничего, но знал, что стоит на краю сельской улицы. Пусть тьма ослепила его, но Игорь всё же угадывал, скорее по памяти, контуры крыш и очертания краёв грунтовой дороги.

Игорь не знал, как давно он уже стоит вот так, боясь шевельнуться. Сложно следить за временем, когда не видно циферблата часов. Не слышно даже, как механизм отстукивает секунды. И вообще ничего не слышно – ни стрёкота цикад, ни хлопанья крыльев ночных птиц. Сонный ветерок не шептал древние заклинания в кронах, а лягушки не подпевали комариным стаям на окрестных болотах. Игорь будто оглох и ослеп одновременно. Он даже хотел щёлкнуть пальцами, так, для проверки слуха, но побоялся.

Тьму невозможно пощупать, нельзя попробовать на зуб, но сама она может всё это проделать с тобой. Игорь чувствовал, как ночь обнюхивает его, пробует на вкус, запуская холодный, влажный язык ему за ворот. Он понимал, что это всего лишь игра воображения, но страху всегда плевать на трезвость рассудка – он щиплет за самые кончики нервов, хватает за горло из бездны подсознания. Но Игорь не забыл, зачем он здесь в такой жуткий час. Можно бояться, липко потея и морща кожу мурашками, но работу надо сделать в срок.

Однажды в гостях Игорю посчастливилось держать в руках подарочный фолиант – здоровенную красочную книгу с картинками из средневекового бестиария. Полистав глянцевые страницы, Игорь увлёкся удивительными описаниями зверей, птиц и мифических чудищ. Теперь ему вспомнились строки, посвящённые волку. Авторы бестиария считали, что если охотник первым увидит волка, то зверь не тронет его. Если же, напротив, сначала волк заметит человека - тот потеряет голос. Также Игорь должен был первым найти, но не волков, а существ намного более страшных и опасных. А потому, если первым будет замечен он сам, то потери его не ограничатся голосом. Он не знал толком, каков будет исход в таком случае, но с ужасом догадывался, что подобного кошмара вынести просто не сможет.

Конечно, Игорь не станет следовать совету средневековых мудрецов и, раздевшись донага, стучать камнем о камень – у него есть свой проверенный инструмент. В прошлый раз именно благодаря этому нехитрому прибору всё обошлось без печальных последствий. Игорь поднял фонарик и щёлкнул кнопкой. Луч света, натужно раздвигая сумрачные волокна непроницаемой тьмы, скользнул по изгородям, стенам домов и пустым окнам. Свет через стёкла и перекрестья рам распахивал комнаты, позволяя увидеть, что внутри никого нет. Луч нырял в окна, распугивал мглу, но не встречал никакого движения. Только Игорь не верил, что страх без причин скребёт по нервам – это его радар, который чует угрозу там, где бессильны слух и зрение.

Это не шестое или седьмое чувство – скорее предчувствие… и оно в этот раз не подвело Игоря. Свет фонаря вывернул наизнанку террасу одного из домов, ворвавшись туда через широкое окно. И в тот же миг на фоне ярких обоев заметались чёрные тени. Игорь вздрогнул всем телом. Он с ужасом осознал, что до того, как свет проник в террасу, сквозь огромное окно обитатели вечной тьмы смотрели на него. Тени скрылись из виду. Ясно, что сейчас они бросятся к беззащитному человеку. Игорь испуганно дёрнулся, выпустив фонарь из рук. Свет погас. Игорь быстро поднял фонарик, встряхнул его, несколько раз щёлкнул кнопкой, но луч так и не появился.

В это время тьма, будто издеваясь над испуганным человеком, немного ослабила свою хватку, обернувшись зыбким предрассветным сумраком. Теперь Игорь и без всякой подсветки мог рассмотреть окна ближайших домов, к стёклам каждого из которых прильнули изнутри страшные лица, чёрными провалами глазниц пристально следящие за ним. Ужас хлынул на Игоря сокрушительной лавиной, раскатав в пыль остатки самообладания. Он на подгибающихся ногах бросился к распахнутой калитке. Покосившийся деревянный столб с рукомойником отмечал точку выхода. Игорь остановился, мысленно досчитал до трёх, но ничего не происходило. Он встал ближе к столбу, повторил счёт, но… ничего. Оборачиваться было нельзя, но Игорь и так не стал бы этого делать – страх окончательно парализовал его. Однако, он спиной чувствовал, как сотни кошмарных существ движутся во тьме в его сторону. Ему осталось совсем мало времени. Игорь крепко зажмурился, как в детстве, когда спасался от чудищ, наполнявших ночами тёмные углы комнаты. Раз, два, три…

Откуда-то издали глухо донеслись слабые голоса:

― Уже три порции адреналина вкатили. Дефибриллятор не тянет. Что дальше? Вскрывать грудную клетку и прямой массаж сердца?

― Да, погоди ты. Кажется, оживает. Слабый пульс есть.

Последовала серия коротких команд, потом едва различимое бормотание. Наконец, Игорь нашёл в себе силы разлепить веки.

― Шшш-что-то пошло не так? ― чтобы расшевелить пересохшие губы, потребовалось огромное усилие. Расплывчатый силуэт в белом халате взмахнул руками, как чайка крыльями и, с фальшивой бодростью в голосе, ответил:

― Не-ет, что ты, Игорёк – всё прекрасно, ― белый халат поднёс ему планшет с расчерченным листом бумаги. Игорь напряг зрение, чтобы рассмотреть план посёлка. Тяжело двигая рукой, он указал несколько домов, поясняя слабым шёпотом:

― Вот здесь заметил критическую активность. В этих домах – пассивная угроза.

Засыпая, ослабший Игорь расслышал негромкие указания:

― Звони Карапетянам. Им надо срочно уехать – дом придётся «чистить» по-полной. Максимальный тариф. И предупреди Исаевых, Гринбергов, Соколовых – они на очереди.

― Так, это – Исаевы во всё это не очень верят. Тяжело будет их уговорить.

― Не верят? Ну, скажи, что дождутся, и у них кто-нибудь умрёт во сне. Тогда поздно будет. Нечего было «дворцы» на проклятом месте строить. Тоже мне, нувориши!

*** ― Игорёк, твой телефон звонит, ― звонко прокричала Аня из ванной.

― Ни с кем не хочу разговаривать. Анька, не вздумай брать мой телефон, ― Игорь прекрасно знал привычки своей возлюбленной, но, как всегда, опоздал с предупреждением. Приторно-вежливый, «телефонный» вариант Аниного голоса приближался к двери комнаты.

― Да, он здесь. Сейчас передам трубку.

К дивану, вся в полотенцах и облаке цветочно-мыльных ароматов, подошла Аня и прижала телефон прямо к уху Игоря. Потом несколько раз надавила на аппарат, вынуждая ответить настойчивому абоненту. Игорь, конечно, сразу узнал звонившего – Юрий Альбертович, главный в этой команде «врачей-убийц». Игорь так называл их про себя, потому что, пусть на время, по согласию, но они убивали его… а может и не только его. Юрий Альбертович с трудом скрывал раздражение:

― Игорь, такое ощущение, что ты от всех прячешься. Что случилось? Ты ведь теперь не простой парень – ты первый некронавт. Первый и единственный.

«Единственный, кто вернулся оттуда», ― подумал Игорь. Да, он первый некронавт. Он сказал «поехали», махнул рукой и сделал несколько витков по загробному миру, по обратной стороне яви. Он добровольно отправился туда, где царит вечная тьма, где всё противно и враждебно живому. Мрак и безмолвие. Вселенная призраков и кошмаров встретила его за гранью клинической смерти, которую организовала команда врачей-исследователей.

Игорь идеально подошёл для их смелых экспериментов. Невзрачный, замкнутый парень, тайно влюблённый в красавицу Аньку с параллельного потока, о чём не раз упоминал на эзотерических форумах. Там он проводил много времени в надежде, что ему подскажут надёжный приворот на любовь. Однажды, вместо совета очередного ведуна-самоучки, он получил сообщение с предложением поучаствовать в психологических тестах с неплохой оплатой.

Народу пришло немало, но люди в белых халатах после каждого теста зачитывали списки тех, кто может больше не приходить. Платили деньги и прощались, с кем-то навсегда, с другими – до следующего раза. Со временем к психологическим тестам добавились медицинские обследования. Платили всё больше, а с деньгами пришла и уверенность. Игорь сумел даже подойти к Ане с цветами и пригласить её в ресторан. Та была явно заинтригована, но согласилась. Игорь стал щедро осыпать её подарками, водить в клубы и рестораны. Скоро это вошло в привычку и без денег от «докторов» Игорь уже не мыслил своей жизни.

И вот однажды Игоря пригласили в кабинет Юрия Альбертовича, где открыто предложили поучаствовать в рискованном эксперименте, который заключался в том, что Игорь после искусственного наступления клинической смерти должен был описать всё, что встретит по ту сторону мира живых. Ему гарантировали возвращение к жизни без последствий для здоровья, посулили большие деньги и славу храброго исследователя. Давид Ливингстон, сошедший в преисподнюю. Игорю было страшно, но интересно или страшно интересно – он не мог до конца разобраться в своих ощущениях. Единственное, в чём он был твёрдо уверен – деньги ему нужны. Он готов был рискнуть ради гонорара, потому что отношения с Аней зашли уже достаточно далеко и расходы предстояли немалые.

Место для «точки выхода» подобрали не случайное – загородный коттеджный посёлок, жители которого стонали от избытка паранормальной активности. Бьющаяся посуда, ломающаяся мебель, дрожь в стенах, жуткие стоны по ночам… были даже несколько случаев необъяснимой, внезапной смерти во сне. Юрий Альбертович рассудил так, что в этом месте, которое издревле считалось грязным и проклятым, граница между реальностью и её тёмной изнанкой наиболее тонкая. К тому же, богатые жители посёлка не скупились на пожертвования в надежде, что некронавт поможет справиться с их проблемой. Так, во всяком случае, обещал им Юрий Альбертович.

Первый выход прошёл без проблем, хотя и попсового «света в конце туннеля» не было. Игорь сразу же после «воскрешения» описал, что оказался в полной темноте, но в руках его был фонарь, свет которого позволил рассмотреть дома и тёмные сущности, скачущие в окнах и вдоль изгородей. Правда, на месте коттеджей оказались старые деревянные домики, а вместо асфальта – разбитая грунтовка. Помощники Юрия Альбертовича пояснили, что потусторонние проекции реальных объектов отличаются так же, как призраки от живых людей – то есть, всё выглядит более убого и страшно. Фонарь же они объяснили «визуализацией внутренней силы». Игорь почти месяц тяжело приходил в себя после клинической смерти и путешествия в «долину смертной тени», но потом ощутил даже некоторую эйфорию – всё же, хоть в чём-то он первый. ПЕРВЫЙ! Кроме того, полученных денег хватило на организацию свадьбы с Аней.

Правда, на торжество ушли все деньги, но довольно скоро позвонил Юрий Альбертович и предложил повторить «путешествие». Только в этот раз всё пошло не так. Внутренних сил не хватило и фонарь погас, отдав Игоря в полную власть потусторонней тьмы. Возвращение к жизни прошло нештатно – он знал это, хотя врачи скрывали от него правду. И самое главное – «там» его заметили. И теперь страх, который приклеился к нему за гранью мира живых, следовал за Игорем неотступно. В каждом окне, в витринах, даже в глазах прохожих он видел страшные лица, неотрывно следящие за каждым его движением.

За ним наблюдали «оттуда» и явно ждали момента, чтобы вернуть Игоря тьме. Слишком часто стали случаться с ним неприятности – ушибы, падения, рискованные скандалы с опасными людьми. Двух смертей не бывать, как говорится, но у него было… И это уже слишком. Если сначала было страшно, но интересно, то теперь просто страшно. Ужас намертво засел в подсознании, волком зыркал из тёмных углов и ночами выпрыгивал из кошмаров, вынуждая Игоря спать с включенным светом. Нет, третий раз он не позволит себя умертвить.

― Юрий Альбертович, я уже устал объяснять, что после того раза не вернусь. Можете мне больше не звонить. Найдите другого некронавта. Номер второй, ― Игорь старался говорить твёрдо и решительно, но вышло неуверенно, даже как-то испуганно.

― Игорь, Игорь… нет времени искать и готовить второй номер. Хорошо, сумму гонорара увеличиваю втрое. Умеешь ты торговаться, ― усмехнулся Юрий Альбертович.

― Я не торгуюсь. Нет, и всё. Больше мне не звоните, ― Игорь отключил телефон.

В комнату вошла Аня в новом платье.

― Игорёк, смотри, какую красоту я себе заказала. Там ещё сумочка, туфли и клатч.

Игорь тяжело вздохнул, прежде чем сказать:

― Аня, ты бы прекратила на время свои покупки. Просто, таких денег больше пока не предвидится. Я туда не вернусь.

Аня мгновенно изменилась в лице. Игорь вжал голову в плечи, ожидая скандал с истерикой, но жена лишь улыбнулась, скорчила жалобную гримасу и промурлыкала:

― Жаль, я тут такую хорошую машинку в автосалоне присмотрела. Эх, ну ничего – потерпим.

***

― Игорёк, ну ты скоро? В нормальных семьях муж жену ждёт, а я уже давно готова, ― щебетала Аня, продолжая, тем не менее, порхать перед зеркалом.

Игорь мельком взглянул на своё отражение и быстро прошёл к двери. Бледная кожа, мешки под глазами, безвольно опущенные уголки губ – не на что там любоваться. Он задумчиво топтался в прихожей, негромко ворча:

― Нам обязательно куда-то идти?

― Милый, ты уже второй месяц носа на улицу не показываешь. Совсем скис. Муж ты мне или кто? Своди жену в ресторан. Я знаю одно тихое местечко – тебе понравится.

― Ресторан? А деньги?

Анька звонко рассмеялась:

― Не дуйся, милый, деньги есть – подружка долг вернула.

― Может, лучше сохранить их? ― продолжал бурчать Игорь

― Так, это не обсуждается! Пошли, ― Аня поставила точку, звонко защёлкнув косметичку.

Вне дома страх бросился на Игоря с новой силой. Под каждым кустом, во всех канализационных решётках и дорожных люках ему чудилась потусторонняя тьма, готовая утащить его из светлой яви в мир вечного кошмара. Чёрная мгла шевелилась в глазах пешеходов, вынуждая Игоря всякий раз испуганно шарахаться в сторону. Аня не раз тыкала его кулачком то под ребро, то в плечо, негромко шепча:

― Расслабься, дурачок. Успокойся.

Наконец, с трудом, но ей удалось усадить мужа в такси. Через полчаса машина остановилась возле ярких витрин дорогого ресторана.

― Нет, я туда не пойду. Это слишком…

Аня снова ткнула Игоря в плечо.

― Расслабься, нам не сюда, ― ухватив мужа под руку, она решительно повела его к стеклянным дверям соседнего подъезда. Просторный холл был отделан полированным камнем тёмно-оливкового цвета. «Из такого могильные плиты делают», ― подумал Игорь, но озвучить свою мысль не решился. Дверцы лифта распахнулись, едва Аня коснулась кнопки вызова. В глубине лифтовой кабины стоял невысокий смуглый парень азиатской наружности. В ногах его лежала большая спортивная сумка.

― Это первый. Вы разве не выходите? ― спросила Аня. «Это первый, первый некронавт. Первый и пока единственный», ― неожиданно вспомнилось Игорю. Между тем, черноволосый помотал головой, дав понять, что выходить не собирается. Аня пожала плечами и за рукав втащила в лифт мужа.

― Нам на шестой, ― девичий пальчик застыл возле кнопки с номером «шесть». Азиат кивнул, так и не раскрыв рта. В этот момент Игорь окончательно понял, насколько странно выглядит эта сцена. Странно для мира живых. Игорь попятился, но уткнулся спиной в схлопнувшуюся дверь. Всё! Самая настоящая ловушка - замкнутая коробка лифта, он, странный парень и жена. Анька оказалась в опасности только потому, что пошла вместе с ним. По его вине! Кто этот человек? Оболочка из плоти, захваченная вырвавшейся из тьмы замогилья нежитью, или наёмник Юрия Альбертовича? В его раскосых глазах чернела пустота.

Казалось, лифт едет слишком медленно. Внезапно, флегматичный южанин ожил, натужно улыбнулся и, склонившись, полез в сумку. Игорь понял, что медлить нельзя. Не стоит ждать, пока в смуглой руке окажется нож или пистолет. Беда в том, что Игорь никогда толком не дрался. Однако, осознание того, что рядом стоит любимая женщина, которой грозит страшная опасность, придало ему решительности. Игорь сжал кулак и ударил в крепкий стриженый затылок. Парень ойкнул, но даже не пошатнулся. Игорь же отбил костяшки и больно подвернул запястье. Тогда он стиснул обе ладони вместе и стал лупить по голове врага, словно молотом. Аня не понимала, что происходит. Она кричала и привычно толкала мужа кулачком в плечо. Один из толчков отозвался острой болью, но Игорь не придал этому значения. Наконец, азиат рухнул лицом в сумку, а из ослабшей руки выпали… нет, не оружие – образцы духов в пёстрых коробочках.

Что же это? Ошибка! Игорь хотел нагнуться, чтобы привести пострадавшего в чувство, но не смог пошевелиться. Попытка выругаться обернулась вялым мычанием. Игорь хотел посмотреть в лицо жене, но паралич был полным. Не было возможности даже перевести взгляд. Он видел лишь её руки, в одной из которых был шприц. Неужели, Аня!

За спиной лязгнули двери. Игорь понял, что падает навзничь, потеряв опору. Сильные руки подхватили его у самого пола, аккуратно опустили и, ухватив за ноги, потащили, будто мешок сухих листьев. Дышать становилось всё трудней, словно тяжёлую плиту опустили на грудь и каждую минуту бросали сверху ещё по мешку с песком. Онемевшая рука Игоря зацепилась. Раздался грохот. Что-то упало рядом с его головой. Знакомый до боли голос дерзко прокричал:

― Эй, полегче! Вы не тюк с мусором тащите, а моего мужа. Кстати, он там, в лифте, какого-то курьера избил.

― Ничего страшного. С ним мы договоримся.

«О, а вот и Юрий Альбертович» ― снулым червём проползла мысль в угасающем сознании Игоря. Однако, сквозь густеющую пелену беспамятства раскалёнными спицами продолжали жалить мозг жестокие слова:

― Спасибо, Анна, без вас пришлось бы закрывать проект. Всё-таки, Игорь – не просто первый некронавт, но и единственный, кто подписал наш контракт, почти не читая. Наверное, только о вас и думал.

― Ага, наивный влюблённый дурачок.

― Ну, что вы, Анна. Без таких, как ваш муж, передовая научная мысль так и оставалась бы всего лишь мыслью – пустым напряжением извилин. Ну, нам пора – нежить в посёлке совсем с цепи сорвалась.

*** Тьма обступила со всех сторон. Она захлёстывала ужасом, давила отчаянием. Игорь знал, что его здесь уже ждут. Тёмные твари сжимали кольцо вокруг некронавта. Он ничего не видел, но всё знал об их приближении. Тьма издевательски нашёптывала о предстоящих мучениях на неведомом языке, который, как ни странно, порождал в сознании ясные, но жуткие образы.

Игорь попытался включить фонарь, но сухие щелчки кнопки звучали впустую, не породив ни искорки света. Похоже, предательство любимой окончательно лишило его внутренних сил. Игорь пытался вспомнить, как ещё можно отбиться от замогильной нечисти. В голову ничего не приходило, кроме строчек из древнего бестиария, предлагавших раздеться догола и стучать камнем о камень… Бред! Но сейчас он мог довериться любому бреду. Только, где здесь найти камни?

А что, если взять и отдать себя тьме? Не пытаться сбежать, а стать своим для кошмарных тварей. Стать одним из них и мстить живым. Нырнуть в эти чёрные волны с головой, напитаться злобой и ощериться клыками… Нет - сама мысль об этом была противна Игорю и оборачивалась крупной дрожью по всему телу. Похоже, не зря первым некронавтом избран именно он – тот, кто готов зубами цепляться за жизнь со всеми её неудачами, изменами и болью. Нет, ему здесь точно не место.

И вдруг, внезапным озарением последней надежды пришли строки… Игорь даже не знал толком, где мог их услышать или прочитать. Просто сами собой зашевелились губы, раз за разом, словно заклинание, истово нашёптывая:

― Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла…

Стажёр

Дверь кабинета была высокой, светлой и гладкой – никаких тебе завитушек и прочей вычурной резьбы, которую ожидаешь увидеть у входа в обитель высокого начальства. Аркадий невольно вспомнил старого приятеля, который занимался сборкой мебели и не упускал случая блеснуть знанием «мебельной» терминологии. В голове словно зазвучал знакомый развязный голос: « Дэ-эс-пэ, ламинированная натуральным шпоном с оттенком рустикального дуба». Аркадий улыбнулся своим мыслям и постучал по двери не так, словно хотел войти, а, будто желая проверить качество проклейки шпона. Потом, одумавшись, вернул лицу сосредоточенное выражение, постучал увереннее и толкнул дверь.

― Вы по какому вопросу? ― высокий мужчина любовался в окно осенним разноцветьем листьев и даже не соизволил повернуться лицом к посетителю. Аркадий растерялся и, не сумев в двух словах ответить на простой вопрос, начал выдавать информацию вместе с «пустой породой»:

― Я диплом защитил. Красный. В компьютерах разбираюсь. В отделе кадров сказали, чтоб с утра к вам зайти. Сказали, что на испытательный срок…

Хозяин кабинета повернулся к Аркадию, дав тому возможность увидеть лицо в мелких морщинках и, спрятанную в густых усах, снисходительную улыбку. Подняв вверх указательный палец, мужчина остановил словесный поток. Медленно склонившись, палец указал на переносицу гостя:

― Ах, да – стажёр. Кажется, Аркадий?

― Да, это я.

― Замечательно. Я отделу кадров доверяю. Нам нужны умные ребята. И не нужны лишние разговоры. Так что, вот тебе первое задание, ― мужчина взял со стола папку с бумагами и протянул Аркадию:

― Посмотрим тебя в настоящем деле. Ты уж не подведи!

Парень открыл папку. Там были фотографии, ссылки, расшифровки айпи-адресов, скриншоты экранов. Аркадий открыл рот от изумления. Пролистал документы ещё раз и, с трудом подавляя возмущение, спросил:

― Простите, это шутка такая? Может, вы чего перепутали? Все же знают, что это полная ерунда.

Вежливая улыбка тут же исчезла с начальственного лика. Щетина усов возмущённо колыхнулась.

― Придите в себя, юноша! Мы, отдел «К» при МВД, ерундой не занимаемся. Мы боремся в том числе и с Интернет-преступностью. И, кстати, такие названия, как «видео-убийца» просто так не даются. И ваша задача найти мерзавцев, которые этот ролик в нашей области распространяют, а не тупые вопросы мне задавать. Всё! Жду результатов. Рабочий стол в триста двадцатом кабинете, ― желая показать, что разговор окончен, начальник снова повернулся к окну.

Покидая кабинет, Аркадий едва сдерживал возмущение. Ну, не может это быть настоящим заданием – анекдот, хохма, но никак не преступление «в сфере высоких технологий». Может, его решили разыграть? Подшутить над новеньким – святое дело. Если так, то каков начальник – актёрище! Ему в покере, наверняка, равных нет. Будет, чем себя на пенсии и развлечь, и прокормить.

Так, мысленно пощипывая нового руководителя, Аркадий добрался до кабинета за номером триста двадцать. Внутри было четыре стола, и лишь за одним сидел худой парень с редкими тёмными волосами, зачёсанными назад с невероятным количеством геля. Сквозь тонкие глянцевые жгутики волос была видна кожа какого-то серого цвета. Зрелище было не самым приятным – Аркадий почему-то представил воз цементного раствора, выплеснутого на мёртвый куст с хилыми ветками. Парень оторвал взгляд от монитора и, нехотя освободив ладонь от гладкой спинки компьютерной мыши, протянул её, ладонь, Аркадию.

― Привет. Я - Григорий, Гриша. А ты, я полагаю – новенький?

― Ага. Аркадий. Рад познакомиться.

― А вот и твоё рабочее место, ― Гриша указал на один из пустующих столов. Потом, упреждая вопрос новичка, добавил:

― А ещё с нами этот кабинет делят Иван Коновалов и Сеня Куприн. Они сейчас на выездах. Ну, а тебя работой уже нагрузили?

Аркадий бросил на стол папку и разочарованно хмыкнул:

― Да уж, нагрузили. Представляешь, Главный поручил разобраться, кто у нас в сеть выкладывает этот дурацкий ролик-убийцу. Ну, тот, где усатый мужик глаза выпучивает под страшную музыку. Бред полнейший!

Однако, Григорий не поддержал возмущённый тон Аркадия.

― Это ты зря. Я вот, наоборот, удивляюсь, как новичку такое важное дело доверили. Этот ролик представляет серьёзную угрозу. Вот, например, известный случай, когда парень повесился перед камерой во время онлайн-конференции. Мы этим делом занимались - искали тех, кто в комментариях подталкивал бедолагу к петле. Так вот, мало кто знает, но самоубийца частенько смотрел это видео. И это не единичный случай. Зарубежные сервисы не очень-то идут нам навстречу, вот и приходиться искать тех, кто здесь такие ролики в сеть выкладывает.

Аркадий хотел напомнить, что это видео – всего лишь глупая шутка, прикол, но заметив выражение лица Григория, промолчал. Гриша был хмур и сосредоточен, будто речь шла о преступлении века. Ясно, как день, что все здесь сговорились «поучить» нового сотрудника и отступать не намерены. «Ну, хорошо – вы пошутили, а я посмеялся. Забабахаю вам дело на несколько томов - замучаетесь листать», ― нехотя смирился Аркадий, отметив, что для покера Гриша ещё не созрел – вон, как веко дёргается… Хотя, может это всего лишь нервный тик.

Аркадий открыл папку, включил свой компьютер и активировал ссылку с размещённым видео. Разумеется, он, как и многие, смотрел этот странноватый видеоряд, но… Ролик-убийца имел ещё одно название: «Страшное видео, которое нельзя досмотреть до конца». Аркадий считал, что это длинное определение, похожее на имя старого индейца, наиболее точно отражает суть ролика. Не в том смысле, что страшно, а в том, что невозможно досмотреть до конца по причине банальной скуки. Красный цвет, которым залит экран, конечно, слегка тревожит, но в остальном… Усатый чернявый мужик смотрит в камеру, вращает глазами. В какой-то момент его лицо искажается приставленным к носу зеркалом, потом включается «пугающая» музыка.

В общем, однообразное и ничуть не страшное развлечение. В этот раз Аркадий всё же смог досмотреть видео до конца, и заметил мелькнувшую надпись, сделанную от руки на листке бумаги. Остановив кадр и открыв в новом окне онлайн-переводчик, Аркадий установил, что это – приказ вырвать себе глаза, повторённый на нескольких языках. Ну, что ж – хотя бы этот штрих придаёт некоторую условную «страшность» безвкусному клипу. Интернет полнился слухами, что ролик-убийца зомбирует зрителей посредством двадцать пятого кадра. Аркадий не верил в подобную чепуху, но для очистки совести «прощупал» видео по кадрам и не нашёл ничего удивительного. Разве что поймал себя на мысли, что отныне ненавидит усатых мужиков, и сам теперь вряд ли обезобразит своё лицо этой особой приметой.

После обеда появились Сеня с Иваном и наперебой принялись поздравлять новичка с таким важным и ответственным первым заданием. Аркадий же, с притворной благодарностью приняв напутствия от старших товарищей, выписал адреса подозреваемых в размещении ролика и решил навесить их сегодня же, чтобы поскорее уже закрыть это «страшное» дело.

Нужную многоэтажку, отмеченную в первом из адресов, оказалось не так просто отыскать – один и тот же номер дома располагал множеством корпусов, которые были хаотично разбросаны по кварталу. Проплутав полчаса среди бетонных стен и детских площадок, Аркадий увидел, наконец, нужный дом. Он смог даже попасть в подъезд, минуя домофон – просто помог одной мамаше закатить в лифт коляску. Чтобы отыскать квартиру злодея, пришлось подниматься по лестнице, так как рассчитать, на каком этаже она находится, Аркадий не смог.

Стоя у искомой двери, Аркадий попытался справиться с одышкой, после чего нажал кнопку звонка. Спустя какое-то время из-за железной двери прозвучал усталый женский голос:

― Вам кого?

― Здравствуйте, мне надо поговорить с Политовым Евгением.

Ответом было молчание. Лишь минуту спустя Аркадию показалось, что он услышал короткий всхлип, после чего дрожащий голос проник сквозь металл двери:

― Его нет, уходите.

Аркадий раскрыл удостоверение и подвинул его ближе к дверному глазку.

― Мне очень надо с ним побеседовать. Это в его же интересах. Откройте дверь, наконец.

― Уходите. Нет здесь никакого Евгения. Нет и не будет. И дверь я никому не открою. Убирайтесь!

Аркадий почувствовал, что женщина за дверью находится на грани истерики. Пожав плечами, он направился к лифту. На выходе из подъезда дорогу ему перегородила бабулька в чёрном пальто и синем вязаном берете:

― Молодой человек, а вы кому приходили? Что-то я вас раньше в нашем подъезде не видела.

Аркадий попытался обойти старушку, дав понять, что не желает объяснять цели своего нахождения в подъезде посторонним бабушкам. Однако, та не унималась:

― Я ведь и закричать могу. У нас тут участковый рядом. А то ходят тут все, кому не лень.

Аркадий показал ей удостоверение, вытерпев несколько долгих секунд, понадобившихся бабульке на тщательное изучение документа и сличение фотографии с лицом владельца. Но, как оказалось, терпел он не напрасно. Не успел Аркадий сообщить, что идёт от Политовых, как старушка всплеснула руками и взялась причитать:

― Из сорок девятой? Ах, горе-то какое! Такой ведь хороший паренёк был – вежливый, непьющий. С хулиганами не водился, в подъезде не мусорил. А тут такое…

― Какое такое?

― Ну, как же, милок. Вот только надысь его и схоронили. Жуткая смерть. Говорят, что он себе глаза вырвал. Только я думаю, что не сам он. А вы найдите этих злодеев, а то и до нас доберутся.

― Глаза вырвал? ― удивлённо повторил Аркадий. Женщина кивнула:

― Говорят. Сама-то не видела - гроб несли закрытый. Да и хорошо, а то, если б я такое увидела, может и не пережила бы. Кошмар!

Поблагодарив старушку за рассказ, Аркадий отправился по очередному адресу, на ходу делая пометки в блокноте. То, что он узнал встревожило его не на шутку. Он пока не склонен был связывать между собой выкладку ролика в сеть и жуткую смерть Евгения Политова. Однако, вырванные глаза мертвеца словно подмигивали, намекая на рукописный приказ, мелькнувший в конце ролика-убийцы. Бред! Этот Евгений мог не знать ни одного из тех языков, что были в записке. Но мог и знать…

Неприятный холодок скользнул вдоль позвоночника. По новому адресу Аркадия ждал ещё один неприятный сюрприз. Старая пятиэтажка без лифта. Но сюрприз был не в отсутствии лифта, а в еловых лапах, разбросанных по ступеням вплоть до самой двери. Двери той квартиры, где Аркадий должен был побеседовать с Антоном Гуровым, который опрометчиво разместил зловредное видео на своей странице в соцсети. В груди стало тесно и холодно. За этой дверью мертвец, и Аркадий был уверен, что именно с ним он должен был провести назидательную беседу. Не успел.

Спускаясь к выходу, Аркадий не сомневался, что слышит за соседскими дверьми негромкие перешёптывания: «Вырванные глаза. Самоубийство. Кровища. Кошмар». Шурша по сумрачному вечернему тротуару опавшими листьями, Аркадий решил, что на сегодня с него хватит жути. Он отправился домой, мысленно повторяя: «Неужели всё это правда? Неужели, это видео убивает»?

Дома Аркадий долго не мог уснуть, раз за разом прокручивая злосчастное видео в попытках найти признаки губительного воздействия на подсознание. Но, ничего, кроме банальных ужимок, не рассмотрел. Музыка и красный цвет добавляли настроения, но никакого разрушительного кода в них так же не оказалось. Ещё Аркадий пролистал странички трагически погибших Политова и Гурова, где также ничего настораживающего не нашёл. Обычный поток сознания от великовозрастных лоботрясов, цифровая болтовня ни о чём. Даже с учётом жутких смертей, Аркадий не увидел в словах парней каких-то зловещих предзнаменований и намёков. Странно!

Окончательно измотанный бесполезным ковырянием в килобайтах пустой информации, Аркадий отправился спать. Проснулся он от ощущения необъяснимой тревоги. В комнате было темно, но Аркадий чувствовал, что он здесь не один. Он был уверен, что во тьме есть не только привычная мебель, но и… Внезапно скрипнул матрац, и постель Аркадия наклонилась, словно чьё-то тяжёлое тело опустилось на угол кровати. Скованное ужасом тело Аркадия била мелкая, болезненная дрожь. Он хотел крикнуть, напугать невидимого визитёра, дать ему понять, что он здесь, не спит и готов защищаться. Однако, какая-то часть его не давала раскрыть рта, будто опасаясь навлечь гнев опасного гостя, скрытого в ночной мгле.

Аркадий лихорадочно метался между стремлением заявить о себе грубым криком, защищать себя, своё жилище и каким-то детским, но сильнейшим желанием спрятаться, затаиться, с головой накрывшись одеялом. Внезапно, сквозь щель в шторах проник слабый луч лунного света, и Аркадий увидел долговязую, сгорбленную тень, которая, покачиваясь, сидела в изножье кровати. Не в силах совладать с испугом, Аркадий вздрогнул. Пружины матраца скрипнули и незваный ночной гость обернулся на звук. Лунный свет предательски высветил изуродованное, вытянутое лицо в потёках крови и огромными чёрными лунками вместо глаз.

Аркадий не выдержал и закричал. Он вопил громко и высоко, как девчонка, но не мог остановиться – ужас выдавливал из него этот визгливый вопль, как чугунный каток отжимает кровавый сок из ягод клюквы. Безглазое чудовище вскочило, едва не коснувшись макушкой потолка, и принялось метаться по комнате, сдвигая мебель и сбрасывая на пол всякую мелочь. Неуклюжие, длинные ноги с хрустом давили вазы, стаканы и рамки с фотографиями. Наконец, жуткое существо нащупало края распахнутой оконной рамы, и повернувшись напоследок кошмарным лицом к Аркадию, шагнуло в окно. Лунный свет отпечатал в сознании страшные раны на месте вырванных глаз и гримасу боли, ещё сильней исказившую, и без того чудовищное, лицо существа. Последнее, что успел почувствовать напуганный Аркадий, до того, как провалиться в беспамятство – это странное удивление по поводу открытого окна. Он точно не оставлял его распахнутым холодной осенней ночью. Прыжок существа с пятого этажа удивления не вызвал – лишь усилил испуг.

Пробуждение было связано с дрожью. Но не трепетом ужаса после ночного кошмара, а мелким трясуном от холода. Аркадий встал и, закутавшись в одеяло, осмотрелся. Не удивительно, что комната была выстужена – окно было распахнуто настежь и осенний ветер гнал клубы мелкой измороси, раздувая парусами отсыревшие шторы. Аркадий поёжился, но не столько от холода, сколько от страшных воспоминаний прошедшей ночи. Странное совпадение с открытым окном насторожило Аркадия. Закрывая створки рамы, он пытался вспомнить – запер ли щеколду после жарких летних дней или по старой привычке просто плотно закрыл. Пытался вспомнить и не мог. Видимо, всё-таки не запер, и порыв ночного ветра распахнул окно, навеяв заодно кошмар спящему жильцу.

На всякий случай, Аркадий осмотрел комнату. Разрушений, как во сне, ожидаемо не оказалось, и он со спокойным сердцем отправился на работу. Там Аркадий под снисходительными взглядами коллег продолжил углубляться в дело «убийственного видео». Снова и снова он рассматривал залитые красным движущиеся картинки, в перерывах изучая странички тех, кто выкладывал видео для всеобщего просмотра. Аркадий с тревогой отметил странную закономерность. До определённого момента, все подозреваемые вели активную сетевую жизнь – оставляли сообщения, вывешивали картинки и видео. Однако, спустя некоторое время после появления на их страницах ролика-убийцы, там прекращалась всякая деятельность. Неделя, две, месяц – у всех это было разное время, но рано или поздно страница превращалась в безжизненное цифровое болото, невольно подталкивая к мысли о беде, случившейся с владельцем.

Аркадий понимал, что ему ещё предстоит столкнуться с множеством закрытых дверей, плачущих родственников и жутких историй от не в меру любопытных соседок. Он непременно обойдёт всех, но для начала… Не без помощи Григория, он узнал, на каком кладбище похоронили Евгения Политова, первую известную Аркадию жертву рокового видео. Кладбище было за чертой города, и Аркадий добрался туда уже ближе к вечеру. Сторож помог ему отыскать нужную могилу. Каково же было удивление Аркадия, когда в густеющих сумерках он заметил на связанных проволокой венках фотографию, завёрнутую в пластиковый мешочек. Нет, это было даже не удивление, а настоящий ужас, потому что с фото печально смотрел парень с вытянутым лицом... совсем как у чудовища, посетившего Аркадия в жутком сне.

Всерьёз опасаясь за здоровье своей психики, Аркадий даже проверил могильный холм. Земля уже успела как следует спаяться под струями осеннего дождя, и не было никаких намёков на свежие раскопы. Однако, Аркадия это не сильно успокоило. Он направился к выходу, плутая среди оград и могильных крестов в фиолетовых сумерках. Погода, словно чувствуя тревогу, охватившую Аркадия, испортилась окончательно. Стылая изморось сменилась ледяным, пронизывающим дождём. Холодный ветер гнал острые струи прямо в лицо и за воротник, царапая остывающую кожу.

Когда Аркадий добрался до квартиры, он уже не знал, отчего его лихорадит – от тревожных мыслей, или по причине сырости и переохлаждения. Согревшись чаем с малиновым вареньем, он решил перед сном ещё раз проверить окно. Щеколда надёжно запирала раму – ветер не откроет, точно. Немного успокоенный, Аркадий собрался запахнуть штору, когда чудовищная ладонь шлёпнула снаружи по стеклу. Аркадий отскочил назад, коротко вскрикнув от неожиданности и страха. Сердце колотилось в бешеном ритме, который эхом боли и ужаса отзывался в подреберье. Ноги едва держали Аркадия, который ожидал самого страшного и понимал, что не готов встретиться с неведомой опасностью сейчас. Он слишком молод, умён и… он не готов к смерти, чьё ледяное дыхание он явно ощутил на своей коже в этот момент. Лишь спустя минуту, Аркадий понял, что его напугал обычный кленовый лист, который прилепило ветром к стеклу.

Злой на самого себя, но и довольный, что никто не видел его в миг позорной слабости, Аркадий добрался до постели. В этот раз ему снился вокзал. Незнакомый и многолюдный вокзал с толпами пассажиров, встречающих и провожающих, которые дружно месили осеннюю слякоть, больной испариной выступившую на потрескавшемся лбу асфальта. Как и во всяком сне, Аркадий не знал, что спит, а потому был подавлен тем фактом, что топтал грязь босыми ногами. К тому же, он никак не мог вспомнить, что это за вокзал и в каком он, вообще, городе. Вроде он ехал на трамвае, но где остановка и каким маршрутом тот двигался, вспомнить было невозможно.

Мокрые, замёрзшие стопы больно кололо мелкими камешками. Невнимательные пешеходы несколько раз умудрились наступить на босые ноги Аркадия, вынудив того морщиться от боли. Потом его просто начали пихать в бока, выталкивая из общего потока. Сумрачные лица, серые, как осеннее небо над привокзальной площадью, не реагировали на его окрики, будто не замечая босого человека на холодном асфальте. Вдруг, чьи-то цепкие руки ухватили Аркадия за одежду и потащили в сторону. Он попытался упираться, но только ещё больше расцарапал ноги. Наконец, его прижали спиной к бетонному забору и дохнули гнилью в лицо:

― Ты чего на мой вокзал припёрся? Все знают, что я это место окучиваю, ― Грязный, опухший бродяга шипел в лицо, брызгая едкой слюной. Аркадий пытался увернуться от зловонного дыхания.

― Да не нужен мне твой вокзал. Не бомж я – сам не помню, как здесь оказался.

― Ага, весь босой, рваный – явно на милостыню напрашиваешься. Мою деньгу прибрать хочешь.

Внезапно, Аркадий вспомнил, как оказался в этом странном месте. Отпихнув бомжа, он громко заявил:

― Стоп, так ведь это – всего лишь сон.

― Да? Так чего же ты не проснёшься? ― бродяга отодвинулся, и Аркадий с удивлением рассмотрел его лицо. Тонкие черты, чёрные усы – всё, как у того мужика на «убийственном» видео. Мужик ухмыльнулся и выпучил глаза, будто подтверждая догадку Аркадия, который чувствовал нарастающую панику. В самом деле, обычно, стоило лишь подумать, что ты видишь сон, как следовало неминуемое пробуждение. Иногда, это было спасением от гнетущих кошмаров, а порой и разочарованием – когда зачерпнутые в горсть драгоценные камни, обращаются в ничто или прекрасная незнакомка растворяется в объятиях тоскливым туманом. Однако, сейчас ничего не менялось, и Аркадий по-прежнему упирался спиной в холодный бетон забора и смотрел на бродягу с лицом из ролика-убийцы. Тот, в отличие от своего Интернет-двойника не собирался молча вращать глазами:

― Что, не получается? Значит началось. Ты ведь ни во что не веришь, как и я, но с тобой тоже началось – не можешь проснуться по своей воле. Или не можешь уснуть – это, как посмотреть. Ведь и сны, и явь – это только тысячи связанных образов, рождённых сигналами нашего мозга. Всё это – лишь фантазии. И какие из них более правдивы – неизвестно. Я тоже не верил ни во что, кроме того, что могли увидеть мои глаза, но глаза лгут. Их легко обмануть с помощью «писем счастья», «роликов-убийц» и прочих малоприятных мелочей. Глаза ведутся на это, а мозг верит им и меняет цепочки сигналов. Нет никаких «эффектов двадцать пятого кадра», но обман, навязанный нам сознанием, легко развенчать. Каждый находит свой способ для этого. Кому-то достаточно «убийственного видео» - оно работает, если принимать эту «пилюлю» курсами – смотреть часто в течение короткого времени. А тебе вот, удалось и в мой сон проникнуть. Любой способ хорош, если в мозг поступает сигнал, что его хотят перекодировать. Фальшивая угроза, но, даже в этом случае, срабатывает защита, и из сигналов, бегущих по нервным клеткам, складывается новая картинка – другое сновидение, другая жизнь или… смерть.

Усатый бродяга легонько шлёпнул Аркадия по щеке, и тот сразу почувствовал, как окружающее пространство начинает расплываться, будто погружаясь в туман.

― В другой жизни я выгляжу иначе. Ты – тоже не такой, как здесь. Я не знаю тебя, ты – меня. Но настоящая жизнь начинается со смертью – там все одинаково прекрасны. Сон, явь – пустое. То, что мы привыкли считать жизнью – фантазия, бред, подлый обман, личиночная стадия, если угодно. Начало реальной, прекрасной жизни – смерть. Надо перехитрить мозг. Глаза – это якорь, который мешает настоящему рождению тебя…

Аркадий медленно всплывал из тяжёлого сна, продолжая слышать отголоски из ночного видения – про смерть, сон, реальность. Аркадий поднялся с кровати, даже не удивившись тому, что его ноги были вымазаны грязью. Его трясло, глаза покраснели и жутко чесались, словно в них набросали толчёного стекла. Аркадий набрал полный таз холодной воды, и опустил туда лицо, надеясь унять боль в глазах. Это не помогло. Аркадий заставил себя принять душ, и отправился на работу.

Однако, он не мог сосредоточиться – мешал зуд в глазах, отвлекали стук клавиатур и болтовня коллег. В какой-то момент Аркадий зажмурился, а открыв глаза, заметил, что все смотрят на него. Он зажмурился снова, помассировал зудящие глаза, но когда поднял опухшие веки, вздрогнул от неожиданности – Гриша, Иван и Сеня стояли прямо перед ним.

― С тобой всё в порядке? У тебя глаза какие-то красные, ― участливо поинтересовался Гриша. Однако, Аркадий знал, что Гриша – лжец, потому что красными были не его глаза – всё вокруг было залито алым светом. Стоящие у стола мужчины хищно скалились, их зубы сверкали, словно молочные опалы. Аркадий чувствовал угрозу. Ему словно пытались показать: «Ты на чужой территории. Ты здесь – ошибка, опечатка, разрыв реальности, помеха привычному течению жизни».

― Сами вы все – ошибка! Всё вокруг – ненастоящее! Прочь!

Аркадий стал хватать всё, что попадалось под руку и тут же бросать в лица противников. Дырокол, ручки, блокнот, клавиатура – Аркадий остановился, лишь когда зуд в глазах стал совершенно нестерпимым. Он зажмурился и стал неистово тереть веки ладонями, а когда открыл глаза, то увидел не только залитых багровым светом Гришу, Сеню, Ивана, но и двух мощных ребят в форме физподдержки. Совместно они вытащили Аркадия из-за стола, и потянули к выходу. Он пытался вырваться, чтобы прекратить это отвратительное действо прыжком в окно, выстрелом в лицо или любым другим способом. Прекратить эту фантазию, чтобы очистить место для нового, наверняка прекрасного сюжета, лишённого помарок и разочарований. Но силы были не на его стороне.

― … На кой чёрт мы всё это тогда затеяли. Прошёл бы он свою стажировку, да и работал по профилю. Не-ет - «давай разыграем, давай разыграем».

― Чего ты разнылся, Гриша. Ты вспомни, как мы на эту работу попали. Армию прошли, отучились в учебке, потом на курсах заочно… А этот сразу из студентов в наш отдел прыгнул – таких поучить самое то. Кто ж знал, что он такой малохольный – хватило нескольких фальшивых аккаунтов в соцсетях, липовых адресов, подставной бабки у подъезда, да дешёвой сказки про ролик-убийцу. Ты на это с другой стороны посмотри – зачем такой псих в полиции? Нам, вообще, премию надо выписать.

Аркадий медленно открыл глаза. Белый потолок был залит ярким светом. Над ним склонились смутно знакомые лица. Иван приветственно кивнул, а Гриша изобразил улыбку:

― О, проснулся. Ты как, Аркаша, поправляешься?

Аркадий хотел вскочить и вцепиться в лица этих фантомов, стереть их из своего мира, но крепкие ремни прижали его к жёсткому матрацу. Он попытался кричать, но сквозь плотную повязку вырвался лишь яростный стон.

Незнакомый голос велел посетителям покинуть палату. Уходя, Иван пробурчал, что доктор, определённо, прав, а такое буйство их бывшего коллеги не оставляет иного пути, кроме оперативного вмешательства. Илья уже видел в руках врача длинный и тонкий, сверкающий штырь. Он сразу понял, для чего нужен этот инструмент - орбитокласт. Он не раз уже видел его во снах, когда посещал другие города, новые измерения. Аркадий знал, что его ожидает лоботомия - вроде бы запрещённая процедура, но... Теперь от него потребуется лишь сделать в нужный момент одно неловкое движение, чтобы стереть себя из этого осточертевшего, лживого мира. Только так он сможет отключить сознание от испорченной фантазии и получить новую жизнь.

Яркую жизнь, которую здесь, в этой больной реальности, называют смертью.

Мусорное воинство

Кусок мокрой резины скользит по стеклу с омерзительным звуком – скрежет на нестерпимо высокой частоте, от которого сводит скулы и волосы шевелятся перепуганными червями. Каждый знаком с этим звуком. Однако, то, что слышал сейчас Юрий, было намного противней. Он даже не мог слов подобрать, чтобы описать эту пытку для слуха. Шарканье, скрежет, стон, хлюпанье, скрип, кваканье, шипение – всё это слипалось комьями и лупило по ушам, подчиняясь назойливому ритму. И как так можно ходить? Этот чудик словно постоянно спотыкается. Асфальт тротуара будто кашлял и брезгливо отплёвывался после каждого касания растоптанных башмаков.

Неотступное шарканье бесило Юрия едва ли не больше, чем тот факт, что странный тип в обвисшей куртке преследует его уже третий день. Именно он читал газетку на скамейке у подъезда, дежурил возле мусорных баков и ехал на той же маршрутке, что и сам Юрий. А ещё всё время где-то неподалёку шаркал, хлюпал, чавкал по асфальту. Его нельзя было не заметить. Нет, хватит! Пора с этим разобраться раз и навсегда. Юрий ускорился и нырнул за угол, прижавшись спиной к штукатурке. Шаги застонали в панической спешке.

Едва из-за угла появилось узкое лицо незнакомца, Юрий уцепился за воротник его куртки и рванул в сторону, протерев спиной наглеца метра полтора стены. Преследователь испуганно пучил глаза, побледнев впалыми щеками. Хрипя на манер своих башмаков, он пытался что-то сказать. Юрий решил сам взять инициативу в разговоре и спросил грубо, в лоб:

― Ты чего за мной ходишь?

― Я, я, не…

― Что «я»? Что «не»? Таскаешься за мной, как глист за кишкой. Ты что – псих? Да, не мычи, отвечай! ― Юра тряхнул пленника, едва не приложив затылком о штукатурку. Нескладный мужик, наконец-то, совладал с трясущейся челюстью:

― Никакой я не псих! И прекратите, наконец, меня трясти. Да, у меня к вам есть серьёзный разговор. Просто, я ждал подходящего момента.

― Считай, он наступил. Говори, ― Юрий не мог успокоиться и, когда незнакомец попытался сунуть руку за пазуху, хотел припечатать того к стенке посильней. Однако, оценив беглым взглядом узкие плечи, тонкие запястья, дрожащие колени, решил, что нет смысла ждать большой угрозы от такого человека. Он прекратил давить на впалую грудь и просто зацепил пальцем пуговичную петлю на куртке, чтобы никто не подумал убежать от разговора.

Длинные пальцы выудили из внутреннего кармана куртки не нож, не пистолет, а листок бумаги.

― П-прошу, п-продайте мне это. По-жа-луй-ста.

Юрий взял бумагу.

― Успокойся, мужик. Посмотрим, посмотрим. Тебя, кстати, как зовут? Меня – Юрий.

― Вениамин. Юрий кивнул, не сумев удержать колкой усмешки. Подходящее имечко для такого типа. Неизвестно почему, но подходящее. Юрий развернул листок. Рисунок был сделан не самой умелой рукой, но вещь была изображена знакомая. Эту штуку Юрий три дня назад купил на блошином рынке возле автобусной станции. Это была дверная ручка изумительной формы – в виде креста с загнутыми на концах лучами. Получалось, что на ось было надето как бы колесо с прерывистым ободом. Да и сама ось была не простым штырём, а сплетением замысловато изогнутых металлических стержней. Юрий сразу понял, что такая ручка будет украшением любой двери. Он недорого сторговал её у старушки, а когда дома хорошенько почистил, то под сизым слоем окислов обнаружил множество удивительных символов. Змеи, драконы, треугольники, квадраты в круге… Даже ось оказалась пучком вьющихся змеек с насечками чешуек. Продай, как же!

― Не-ет, Веня. Мне эта ручка самому нужна. Красивая вещица.

Внезапно, Вениамин преобразился. Он выпрямил спину, гневно затряс головой и принялся размахивать пальцем перед носом Юрия.

― Вещица! Для вас это вещица? Вы, тьфу, ты, Юрий, даже не представляешь, что это такое. Это не дверная ручка, а ключ. КЛЮЧ! ― последнее слово было сказано таким тоном, каким обычно в фильмах чуваки в буклях и костюмах с золотыми пуговицами объявляют, стукнув прежде посохом об пол, о прибытии «его императорскаго величества с супругою». Вениамин тут же снова поник, сообразив, что сболтнул лишнего, но было поздно…

Теперь Юрий был готов отдать все ручки с дверей в своём жилище, лишь бы узнать, что же это за ключ такой. Он, наконец, отпустил ворот куртки, хлопнул Вениамина по плечу и примирительным тоном объявил:

― Ну, если для тебя это так важно, Веня, то ладно – отдам тебе этот «ключ». Только у меня условие – хочу посмотреть, куда такие ключи вставляют.

Вениамин замотал головой, словно телок, которому в ухо залетел овод.

― Это совершенно невозможно. Вы, то есть, ты, Юрий, извини, но я не могу этого рассказать. Однако, я готов тебе заплатить в два раза больше, чем ты отдал за этот… за эту дверную ручку.

― Э-э, нет, Веня, шалишь! Или всё покажешь, или останемся при своих. Считаю до трёх. Раз, два, три… Нет? Ну, я пошёл. И не вздумай за мной ходить, ― Юрий развернулся и пошёл прочь, уверенный, что Веня не выдержит и согласится на его условия. Слишком уж горели его выпученные глазки, когда он поминал вслух этот «ключ». И точно – знакомое шарканье чиркнуло по ушам спустя всего несколько секунд.

― Юрий, хорошо. Я всё покажу, если пообещаете ничего руками не трогать.

― Лады! Давай зайдём ко мне за «ключом». Только ты, Веня, ноги поднимай, когда идёшь. А то шуршишь подошвами, как зомби. Аж, страшно!

***

Вениамин привёл Юрия в довольно жуткое местечко. Какой-то старый гаражный комплекс на краю города. Галереи одинаковых коробок из серого кирпича, ряды железных ворот с тяжёлыми брусками ржавых замков, пятна грязи и кучки мусора – унылое зрелище. Веня указал на крайний бокс, который неуверенно балансировал на самом краю канавы, где в чёрной жиже плавали рваные покрышки между островками тряпья и пластиковых бутылок. За канавой раскинулся пустырь, а дальше без труда можно было рассмотреть огромные мусорные валы городской свалки, которая едко дышала струйками чёрных дымков.

Вениамин принялся скрежетать замком. Распахнув створку ворот, он пригласительно махнул рукой, смущённо пояснив, словно в оправдание:

― Это отцовский гараж. Он давно умер, машину я продал, а гараж вот пригодился.

Веня включил свет, что не помешало сумраку задержаться в углах. Юрий отметил, что внутри был идеальный порядок. Вдоль стен стояли стеллажи, на полках которых расположилась редчайшая коллекция старинных часов. Так вот оно что – Веня, оказывается, часовщик и коллекционер в одном лице. Юрий развёл руками:

― Мощно! Ничего не понимаю ни в часах, ни в антиквариате, но это красиво. А ты, Веня, не так прост.

Вениамин скромно отмахнулся:

― Скажешь тоже. Ладно, давай «ручку».

Юрий отдал красивую железяку, которой так и не суждено было устроиться на его двери. Вениамин зажал рукоять в тиски и, схватив долото, принялся долбить по основанию, в которое вворачивали дверные шурупы. Юрий не успел возмутиться, как паяный шов треснул, и пластина со звоном брякнулась об стену. Юрий подошёл ближе, чтобы посмотреть, как Веня щекочет напильником появившиеся змеиные и драконьи головки.

Вениамин просиял лицом и гордо произнёс:

― Ага, я же говорил – ключ. И знаешь для чего?

Не дожидаясь ответа, он прошёл в угол, где резко сорвал пыльное покрывало с чего-то массивного. На двух дощатых грузовых поддонах стояла необычная конструкция в форме усечённой пирамиды из клёпаных металлических пластин. Юрий приблизился. Грани этой штуковины были украшены гравировкой в виде загадочных символов, часть которых ему довелось уже видеть на рукояти-ключе. На металлических гранях имелись узенькие окошки, сквозь которые можно было рассмотреть сцепленные шестерёнки разных размеров, цепи, пружины, герметичные ёмкости из металла.

― Ну, как тебе механизм? ― не скрывая гордости, прошептал Веня.

― Да-а, машина! Похоже, старинная.

― Определённо так, но вот в каком году и какого века её создали определить никак невозможно. Ни по заклёпкам, ни по способу обработки металла… Непонятно. Судя по символам – работа алхимиков, но когда и кто соорудил такое, неизвестно. Штука с историей. Принадлежала каким-то графьям – хвастали ей, как диковинкой, наверное. Потому что механизм давно не работал. Может, думали, что это деталь каких-то больших дворцовых часов. После революции, видимо, пытались разобрать. Вон, запилы на заклёпках остались. Только это не так просто – сам пробовал. Так и валялась редкая вещь где-то в подвалах. На одной из распродаж старья, взял её за ерундовые деньги. Починил, хоть это было и трудно невероятно. Не разбирается ведь, а нужно было сломанную шестерёнку поменять. Пришлось изворачиваться, и специальным инструментом орудовать через вот эти окошки. Смазал, почистил, но запустить не смог. К тому времени уже знал, что этот ящик с шестерёнками – работа алхимиков. А эти люди просто так что-то собирать не станут.

Копался в архивах, нашёл опись имущества, изъятого из графского дома. Документ был подробный, с рисунками. Оказалось, что к этому механизму прилагался заводной ключ. Его отдали одному сотруднику, который хотел из него ручку для двери смастерить. Долго искал наследников этого человека. Нашёл. Стал упрашивать продать мне «дверную ручку», рисунок показывал. Женщина вещицу узнала, но сказала, что дверь та уже сгнила, а красивую ручку открутили и бабушка поехала на блошиный рынок, продавать её вместе с другим барахлом. Я туда, а она уже продала ключ. Прямо перед моим появлением. Хорошо, тебя показала – ты ещё далеко уйти не успел. Ну, а дальше ты знаешь.

Юрий стоял и слушал с открытым ртом. Наконец, поборов изумление, он спросил:

― А что она делает, штука эта? Музыкальная шкатулка?

Веня покачал головой.

― Не думаю. Видишь вот этот символ? ― он щёлкнул пальцем по изображению квадрата и треугольника особым образом вписанных в круг.

― Так вот, у алхимиков это – символ философского камня. И на этой машине таких символов больше всего. А философский камень – это такая штука, которая свинец превращает в золото.

― Да, это же ерунда. Сказки, ― чуть не расхохотался Юрий, но, заметив, как насупился обиженно Вениамин, сдержался.

― Сказки, говоришь. Ну, так я никого не держу. А я верю, что такое возможно. Люди годами занимались алхимией, механикой. Не дураки были, чтобы состояние на бесполезное устройство спустить.

Юрий решил прервать эти пустые рассуждения, решив, что на сегодня Веня достаточно похвастал своим тайным знанием и умением починять машины неопределённого времени создания. Он нетерпеливо крикнул:

― Ладно бухтеть, Веня. Давай уже, заводи.

Вениамин будто ждал этих слов и с готовностью взял ключ. Покрутив, он с щелчком утопил змеиные и драконьи головки в углублении причудливой формы, которое зияло посреди гравировки в виде змеи, кусающей себя за хвост. Вздохнув, Веня принялся крутить ключ по направлению от хвоста к голове рептилии. Сначала его движения были легкими и быстрыми, но с каждым оборотом крутить становилось заметно тяжелее. Юрий решил помочь. Его силы в самый раз хватило на то, чтобы до упора завести невидимую пружину.

― Ф-фух, ну, начнём, ― дрожащим голосом прошептал Веня. Отщёлкнув пальцем маленький рычажок, он потянул за него. Машина ожила – внутри что-то зазвенело, застрекотало. На верхней площадке сдвинулась небольшая пластина, открыв покатое углубление.

― Туда, наверное, что-то положить надо.

― Как знал! ― ликующий Веня вытащил из ящичка кусок свинца и опустил его в углубление машины. Крышка закрылась. Стрёкот усилился.

― Сам за гаражами выплавил из старого аккумулятора, ― начал было объяснять Вениамин, но пластина вновь отъехала в сторону, и кусок свинца вылетел наружу с такой силой, что ударился в стену, выбив из кирпича сноп искр.

― Не золото, ― констатировал Юрий, подняв свинец с пола. Не приняла машина ни медную проволоку, ни алюминиевую ложку, ни вилку из нержавейки. Юрий понял, что проголодался и достал из пакета остывший чебурек. По дороге в гаражи они купили несколько штук, но все сразу не осилили. Однако, холодным чебурек был уже не так вкусен. Да, что там – он просто не лез в горло. И тут Юру посетила интересная мысль. Он, будто невзначай проходя возле машины, резким движением опустил недоеденный чебурек в углубление. Пластина закрылась так быстро, что возмущённый Веня не успел вытащить кусок холодной еды.

Машина застрекотала, но жирное тесто не выскочило обратно. Наоборот, отчётливо звякнул колокольчик, словно известив, что «материал» принят. Пластина снова открылась, покатым нутром требуя новых поступлений сырья. Юрий сообразил:

― Слушай, Веня, а может это – средневековый утилизатор мусора? У алхимиков же полно набиралось всяких вредных отходов, вот они и придумали такую машинку. Веня пожал плечами.

― Я уже и не знаю. Давай попробуем ещё. Только у меня тут с мусором не очень. Надо за гаражи идти.

Юрий взял лопату и вышел. Стараясь не свалиться в канаву, он зачерпнул у стены гаража зловонную массу неизвестного происхождения, успев посмеяться над развратной девицей с раскинутыми ногами, схематично начерченной куском угля на кирпичной стене. Красавица мусорная! Юрий, стараясь не дышать, заскочил в гараж, и аккуратно высыпал мусор в машину. Снова стрёкот, звоночек, и пластина распахнулась над пустой впадиной.

― Ещё хочет. Теперь ты беги, ― Юра вручил лопату Вениамину. Так они по очереди засыпали гниющий мусор в машину. Потом открылась другая пластина, под которой оказалась воронка. Юрий вылил туда ведро маслянистой жижи, зачерпнутой в канаве. Звоночек, стрёкот и… тишина. Точнее, из нутра механизма слышалось лишь размеренное тиканье, как в часах. Дверцы ни сверху, ни сбоку не открывались.

Прошло более двух часов. Юрий устал ждать неизвестно чего и, обменявшись с Веней номерами телефонов, пошёл домой, бросив на прощание:

― Ты звони, если там чего заработает. Чёрт с ним, с золотом из мусора – мне просто интересно, что из этой машины вылезет.

***

Вестей от Вениамина не было два дня. Юрий уже сам собрался после работы проведать гараж нового знакомца, когда телефон зазвонил. Веня прокричал в трубку всего два слова: «Началось. Приезжай». Юрий примчался так быстро, как смог. Забежал в гараж и нетерпеливо крикнул:

― Ну?!

Бледный Веня, выпученные глаза которого со времени последней встречи успели обзавестись солидными мешками, раскрыв рот смотрел на машину. Юрий дёрнул Вениамина за рукав:

― Ну, что ты видел? Золото?

Веня помотал немытой головой.

― Нет, хуже! Машина два дня тикала, ничего не происходило, а потом сильный шум, стук, звон… Я тебе позвонил. Минут через двадцать всё стихло, а потом тут, сбоку, дверца открылась, и появилось это.

― Это?

― Ну, да. Маленькое, размером с болонку, на двух ногах, но не человек, не ребёнок, а… какая-то кошмарная тварь. Этот взгляд… У меня до сих пор поджилки трясутся.

Юрий понял, что Вениамин несёт какую-то чушь, и задал вопрос, который не давал ему покоя последние пять минут:

― Веня, а ты много спал за эти два дня?

― Вообще не спал. За машиной следил, да и негде тут спать. Спать, спать – о чём ты вообще, ― бормотал под нос Веня.

Юрий щёлкнул пальцами у того перед лицом:

― Ну, тогда всё ясно. Тебе с недосыпу померещилось, что из машины чёрт выскочил.

Веня снова принялся мотать головой, посыпая пол перхотью.

― Нет, не померещилось. И не чёрт – гомункул. Это машина для производства гомункулов. Алхимики раньше пытались создавать искусственных человечков. Видимо, кто-то додумался и до машины. Только… я понимаю, объедки – для создания гомункула нужна органика. В старину даже навоз использовали. Но ведь ещё требуется кровь и сперма, а мы ничего такого в машину не добавляли.

Юрий брезгливо поёжился, слушая рассуждения Вениамина, но быстро сообразил, что к чему, и с усмешкой заявил:

― Ну, за эти «ингридиенты», думаю, можешь не волноваться. Помнишь, откуда мы мусор таскали? Так вот, уверен, что та девица с раздвинутыми ногами не зря на стене нарисована – наверняка бомжи, глядя на неё, рукоблудили или малолетки какие-нибудь. Вот тебе и сперма в мусоре. А на одной лопате, помню, тампон с засохшей кровью лежал. Я уж не говорю о том, что в той вонючей жиже из канавы может быть понамешано. Так что, здесь всё в рамках логики, если она в нашем случае имеется. Когда я говорю «в нашем», я имею в виду – в твоём случае, Веня. Выспаться тебе надо, а то опять гомункулы из всех щелей полезут.

Юрий хотел уже силой вытолкать хозяина гаража наружу, как тот начал упираться.

― Вот! Опять началось!

И, в самом деле, из машины послышался громкий стрёкот, стук, лязг и звон. Это продолжалось долгие двадцать минут. Потом наступила тревожная тишина. Юрий понял, что смотрит на стенки машины в надежде, что ничего не откроется и не появится. Он хотел думать, что Вене всё привиделось. А иначе… иначе придётся поверить в существование домовых, русалок, троллей и кикимор. Окажется, что мир – не то, что мы видим и знаем, а нечто намного более таинственное и пугающее.

И всё же оно случилось! На одной из покатых граней машины открылись на пружинах створки, и тёмное нутро исторгло комок склизкой плоти. Существо поднялось на тоненьких, кривых ножках, явив омерзительное сходство с человеческим ребёнком. Только в этом случае огромная голова, маленькие ладошки и пяточки смотрелись не умилительно, а кошмарно до дрожи – словно уродливая, пошлая пародия на человека. К тому же, на маленьких ручках тут имелись острые загнутые когти, а огромная, серая, как пепел, голова хлопала широкой красной пастью с рядами маленьких остроконечных зубов.

Юрий вздрогнул, когда рядом раздался голос Вениамина:

― Закрой дверь, а то убежит, как тот, первый.

Продолжая наблюдать, как мерзкий гомункул хлопает ртом, пуская пузыри и угукая, Юрий попятился к выходу и закрыл ворота. Однако, это не помогло Вениамину поймать чудовище. Гомункул зарычал, взвизгнул и, полоснув когтями по руке Вени, принялся скакать по гаражу, словно загнанная крыса. Вениамин не сдавался. Он бегал вдоль стен, рискуя уронить стеллажи с бесценными часами, и пытался схватить юркого уродца из машины. Гомункул верещал, шипел, отплёвывался и скакал по полкам бешеной обезьяной.

Шок от вида тёмного карлика из машины ещё не отпустил Юрия до конца. Он не мог помочь Вениамину в поимке чудовища. Не мог, да и не хотел. Он брезговал касаться скользкой кожи зловонного гомункула. Брезговал и боялся. Для Юрия всё происходящее в сумраке гаража казалось кошмарной сутолокой из беготни, грохота, воплей и ругательств. Из ступора его вывел лишь отчаянный крик, полный боли и страха:

― А-а, этот гадёныш мне палец откусил.

Юрий распахнул ворота и вывел Вениамина наружу. Из откушенного пальца хлестала кровь. Гомункул же теперь не убегал. Напротив, будто учуяв кровь, он стал неотступно следовать за Веней, подпрыгивая и норовя поймать широким языком багряные капли. Юрий окончательно пришёл в себя. Он с размаху пнул рычащего карлика. Тот с визгом отлетел к канаве. Отрыгнув бурый комок, чудище угрожающе зарычало, развернулось и нырнуло в чёрную муть зловонных стоков.

Юрий подавил рвотный позыв и достал телефон.

― Веня, сожми палец, чтоб кровь не хлестала. Я вызываю «скорую».

***

Юрий плохо спал – мучили кошмары. Он никогда не считал себя особо впечатлительным, но, как оказалось… Хорошо, что наступили выходные и на работе никто не увидит его загнанный взгляд. Однако, отдохнуть не довелось. Зазвонил телефон. Веня.

― Привет, алхимик. Как твой палец? ― Юрий сам не знал, кого хочет обмануть нарочито бодрым тоном. Голос на той стороне звучал тихо и неуверенно:

― Рану зашили, перевязали. Только я не за этим звоню. Я тут думал об этих гомункулах. Алхимики считали, что искусственный человек будет помогать им во всём. Сначала я решил, что у нас получилось наоборот, потому что сырьё неважное – отбросы. Да, и кровь со спермой такая же – мусор натуральный и генетический. Но потом понял, что ошиблись древние алхимики. Гомункулы нам не помощники, а враги и соперники, которые используют любую возможность для уничтожения людей. Похоже, создатели машины это поняли, потому и сломали её. Хорошо сломали. Только я всё равно сделал. Я сделал, мне её и ломать снова, ― последние слова были сказаны с какой-то отчаянной решимостью.

Юрий забеспокоился.

― Веня, а ты сейчас где?

― Да, вот уже у гаража. Извини, мне надо замок открыть, а рука только одна не перебинтована.

― Стой! ― крикнул в трубку Юрий, но в ответ услышал лишь серию коротких гудков. Грязно выругавшись в пустоту, Юрий выбежал из дому. Гаражи встретили его привычным уже безлюдьем, которое казалось ещё запущенней из-за ветра, гонявшего по галерее железных ворот скомканную бумагу и пластиковые пакеты. Странное предчувствие могильным холодком скользнуло за воротник. И когда Юрий заметил у одного из гаражей кусок ржавой трубы, то не поленился прихватить его с собой. На гараже Вениамина замка не было. Юрий вошёл в тёмную утробу бокса. Не успев привыкнуть к полумраку, он услышал знакомый стрёкот и лязг. Машина ещё работает – это плохой знак.

И тут, Юрий заметил с десяток гомункулов, сгрудившихся вокруг механизма. Двое крутили заводной ключ, трое пихали в приёмный лоток какой-то бесформенный ком тряпья, сочащийся багровой пеной. Остальные карлики, урча, сгрудились в углу, откуда доносился треск рвущихся волокон. Юрий попятился. Несколько пар налитых кровью глаз следили за ним, не отрываясь. Юрий споткнулся обо что-то, но устоял. Под ногами лежал знакомый растоптанный башмак. Похоже, Веня убежал, теряя обувь. Юрий не мог его не понять. Будто в кошмарном сне, он медленно поднял ботинок с пола, и едва не захлебнулся криком, заметив торчащую кость в обрамлении лохмотьев окровавленной плоти.

Не переставая вопить, Юрий отшвырнул башмак, угодив каблуком по огромной голове одного из гомункулов. Тот завизжал, и этот резкий звук сработал, как сигнал к нападению. Мерзкие карлики бросились к человеку, хищно оскалив зубки. Юрий вспомнил о трубе и принялся размахивать ей перед собой, раскидывая по углам остервенелых гомункулов. Страх никуда не пропал, он выплёскивался наружу оглушительным воплем, каким-то бабьим визгом, которого в другой ситуации Юрий непременно бы устыдился. Только не сейчас. Теперь Юрий полагал за великое счастье, что страх не сковывает его, не теснит дыхание, а наоборот, позволяет крушить жутких тварей с ошеломляющей силой и скоростью.

Однако, от его сокрушительных ударов, казалось, не было никакой пользы – резвые гомункулы отскакивали от трубы, словно резиновые мячи, чтобы, огласив гараж злобным визгом, снова броситься в атаку. Так казалось Юрию, но, похоже, удары всё же достигали своей цели. В какой-то момент чудища просто начали выскакивать в ворота. Юрий обезумел уже не от страха, но от ярости. Он стал преследовать карликов, но те оказались быстрее – попрыгав в канаву, они перебрались на другой берег и через пустырь устремились в сторону свалки. Казалось, что их стало едва ли не вдвое больше, чем было в гараже. Похоже, эта адская машина-инкубатор, что называется, полностью перешла в оптимальный рабочий режим. Веня не успел её сломать, но это необходимо сделать, пока гомункулы не расплодились, как крысы на овощебазе.

Юрий вернулся в гараж. Он старался не смотреть в угол, понимая, что увидит там изодранное в клочья тело Вениамина. Механизм продолжал стрекотать. Взмах-удар, взмах-удар! Труба высекала снопы искр, но на корпусе машины не появилось ни единой вмятинки. Будь проклята алхимия!

Юрий ухватился за край поддона и поволок шумную железяку прочь из гаража. Тяжесть была неимоверная. Юрий упирался до хруста в спине и коленях, но тянул громоздкую ношу. Он сумел дотащить груз до самого края канавы, когда понял, что нужно вытащить ключ. Оставить всё, как было до их с Веней вмешательства, чтобы гомункулы не могли завести пружину. Однако, ключ засел в гнезде намертво. Похоже, пока пружина взведена, вытащить рукоять не удастся. Остаётся одно – сломать ключ. Юрий сбегал в гараж за трубой и, хорошенько размахнувшись, шарахнул по своей несчастливой реликвии. Ключ погнулся, но недостаточно. Юрий повторил замах. Однако, заводной механизм качнулся, накренился и покатился в канаву, не дав завершить начатое. Чёрная вонючая грязь быстро проглотила зловещее создание древних алхимиков, кашлянув напоследок гроздью мутных пузырей.

***

― Что с рукой, Юрий?

― Не поверите, Валентин Алексеевич, мусор выбрасывал, и как-то получилось, что куском стекла зацепило. Может, в темноте не заметил, ― Юрий сморщился и потёр повязку. Сквозь марлю снова проступили капельки крови. Начальник сокрушённо покачал головой.

― Иди-ка ты, домой, Юрий. Отлежись. На сегодня заданий для тебя нет. И это… осторожней с мусором. Последнее время слишком часто возле мусорных баков мертвецов стали находить.

Юрий кивнул и вышел. Про жестокие убийства возле куч отходов он знал. Весь город знал. Об этих смертях судачили в маршрутках, возле офисных кулеров и в курилках. Люди стали бояться близко подходить к мусорным контейнерам. Бросали мешки издалека. Мусоропроводы были забиты, отходы валялись повсюду, мешая пешеходам, а местами даже вываливаясь под колёса машин. Город утопал в зловонии и отчаянии.

Юрий догадывался, в чём дело. Нет, он знал! И прошлым вечером он успел заметить уродливую маленькую руку, полоснувшую его запястье осколком стекла. Уродливая конечность мгновенно скрылась в ворохе отбросов, оставив на руке кровоточащую рану, а в душе – липкий страх. Страх и досаду. Ведь, Юрий понимал, что машина, тщательно смазанная и отремонтированная Вениамином, продолжает работать на дне канавы. А на поверхность мутной густой жижи регулярно всплывают барахтающиеся карлики с острыми зубами. Эти жуткие существа бегут на ближайшую свалку, где набираются сил, пожирая отходы. Потом, под покровом ночи, они разбредаются по городу, прячась в мусорных кучах, баках, сточных колодцах, чтобы охотиться на людей – непуганую дичь, богатую белками, жирами и прочими витаминами.

Юрий боялся, но понимал, что единственный выход – рассказать всё и надеяться, что его не сочтут сумасшедшим. Только все вместе люди смогут остановить это мусорное воинство и уничтожить проклятую заводную машинку, которая лепит чудовищ из грязи, выбрасывая их в беззащитный мир, как свинец из пулемёта. Под этим зловонным, смертельным натиском цивилизация может не устоять, уступив место Эре Гомункула.

Юрий вздрогнул, представив, какое будущее ожидает всех. Надо спешить. Сменив повязку на руке, он вышел на улицу. Предстояло миновать несколько грязных куч, чтобы выйти со двора. В сумерках был отчётливо слышен шорох.

Медовый человек

Густо подведённая чёрным бровь дрогнула, плеснув из глаз холодной синей искрой. Коралловые губки брезгливо скуксились, и аппетитная блонда надменно промычала: ― М-м-м-м, какой-то ты… неприкольный. Мужик с набитым ртом, что сидел напротив, подавился, а блондиночка бросила салфетку и вскочила из-за стола. ― Задолбала реклама! ― Семён принялся давить на кнопки пульта, но реклама была на всех каналах. Улыбающиеся животики, младенцы с переполненными подгузниками, танцующие коровы, щедрые банкиры, безалкогольное пиво, нарисованные зайцы и улыбки, улыбки, улыбищи – все растягивали губы в невозможных гримасах бесконечной радости. Все, кроме Семёна. Взбешённый мужчина вскочил с дивана и, не успев толком запахнуть старый халат, швырнул пульт в сторону телевизора. Однако, в тот же миг всё застыло. Поверх статичной картинки поползли крупные алые буквы: «А вы уже уплатили ежемесячный сбор за воспроизводящие устройства и носители информации»? ― Фигня какая-то! ― Илья никак не хотел привыкать, что теперь должен четверть своего заработка отдавать за то, чтоб работали его телевизор, смартфон и компьютер. Он стучал по клавишам, давил на кнопки мыши, но изображение на мониторе было прочно запечатано свинцового цвета панелькой с двумя кнопками. Одна лаконично предлагала «уплатить», вторая посмотреть следующий ролик. Илья не хотел ни платить ни смотреть рекламу, но, за неимением лучшего, выбрал второй вариант. Вместо захучанного Семёна на этот раз ему показали красочный мультик, в котором доходчиво, пусть и без особой выдумки, пояснялось, что деньги от нового сбора идут тем немногим людям, что ещё способны придумать, вспомнить нечто своё, особенное. Тем, кто ещё не разучился мечтать. «Ага, рассуют по своим бездонным карманам, суки», ― подумал Илья и в ярости выдернул из розетки шнур питания. Кто их знает – вдруг ещё в кредит ему насчитают за то, что он даже не смотрел и не слушал. От раздражения Илья стал чесаться. Надо выйти на воздух, отвлечься. Атмосфера снаружи облегчения не принесла – духота и жар без намёка на ветерок. Похоже, гроза будет. Только вот, на небе пока ни облачка. Зуд усилился, особенно с внутренней стороны предплечий, на сгибе локтя – там, где обычно врачи берут кровь из вены, пугающе прицеливаясь холодным остриём иглы. Илья не утерпел и стал неистово расчёсывать проблемное место. Стало немного легче, но стоило перестать чесаться, как зуд возвращался. Илья уже пожалел, что поддался слабости и желанию тереть кончиками ногтей кожу предплечий – теперь там всё покраснело, и высыпали прыщики. Словно плоть под кожей вспенилась и забурлила мелкими пузырьками. Заворожённый жуткой картиной, Илья натолкнулся на высокого мужика в плаще. ― Ой, простите. ― Ничего страшного. О, а вы меня не узнали? А, ну, конечно, не узнали – когда мы встречались, я выглядел по-другому. Илья присмотрелся, но память молчала. Хотя, мужик был невероятно странным. Начать с того, что плащ в такую жарищу был предметом неуместным. А ещё эта странная неподвижность - и лица, и тела. Особенно лицо. В очень старых телепередачах Илья встречал такой дешёвый, аналоговый спецэффект, когда к фото крупного плана известного человека «пришивают» губы от кого-то другого. Получается, что губы шевелятся при полном отсутствии мимики. Вот и этот - будто тело взял на время поносить, а к габаритам ещё не привык. Илья решил отшутиться: ― А, ну вспомнил. Параллельная вселенная? Ну, и как там дела? Мужик ответил, как ни в чём не бывало: ― Ну, как – неважно. Пенсия маленькая, лекарства дорогие, погода дрянная, в правительстве одно ворьё… Как везде, в общем. В это мгновение ударил гром и хлынул мощный ливень. Илья даже не удивился тому, что грозовые тучи возникли словно ниоткуда и так быстро – странный собеседник оказывал какое-то гипнотическое влияние. Илья даже на время позабыл про зуд. Однако, вскоре он перестал думать и про чудака в плаще – в довесок к ливню, его окатил из лужи проезжавший автобус. Но не этот скорбный факт приковал его внимание – возле окошка в автобусе сидела девушка, от одного вида которой у Ильи сладко защемило сердце. Странное чувство восторга, внезапного обретения и страха потерять это мимолётное ощущение. ― А-а, понимаю – брачный период, ― бездушный голос вывел Илью из ступора. Он махнул мужику рукой на прощанье и бросился вслед за автобусом. Непривычный к бегу, Илья не ожидал от себя такой прыти. Он бежал стремительно, в туче брызг. Его не мучила усталость или одышка – он будто летел, едва касаясь мокрого асфальта. Илья уже почти догнал автобус, когда тот повернул. Новоявленный спринтер, к своему ужасу не смог последовать за ним. Мало того, он даже не сумел остановиться – непослушные ноги несли его вперёд все быстрее и быстрее. Сердце бешено скакало в груди, но не от усталости, а по причине панического ужаса. Илья пытался прекратить безумную гонку, но не знал, как это сделать. Навстречу выехал огромный грузовик. За мгновение до удара Илья догадался закричать и…

Оказывается, он всего лишь задремал в очереди к врачу. Потерев виски, Илья несколько раз вздохнул поглубже, не в силах избавиться от свежих впечатлений, подаренных сновидением. Окончательно его вывел из дремотного транса нестерпимый зуд. Илья потянулся рукой к измученной коже, но отдёрнул её, когда увидел, что стало с ещё недавно мелкими прыщиками. Теперь они стали больше, кожа на болезненных бугорках натянулась до полупрозрачности, и в каждой из этих капсул виднелись какие-то точки. Точки двигались. Что-то плавало в этих волдырях, какие-то мелкие паразиты. Илья присмотрелся, склонившись к руке. Казалось, что из каждого прыща кто-то смотрит на него. Илья вздрогнул. Отвращение было таким сильным, что страх перед болью на мгновение отступил. Илья принялся давить и терзать ногтями один из волдырей. Боль пришла, когда натянутая кожа лопнула, выпустив наружу тягучую жижу. Илья понимал, что этого недостаточно и принялся отрывать обмякший кожный лоскутик, стиснув зубы до скрежета. Из глаз брызнули слёзы, но Илья не остановился. Сквозь пелену он заметил какое-то странное движение. Быстро проморгавшись, Илья с омерзением заметил, как из-под отрываемой кожи прыща выползло насекомое – мотылёк, похожий на всем знакомую моль. Будто понимая, что сейчас его прихлопнут, мотылёк быстро пополз по предплечью и, ловко вспорхнув, улетел. Илью едва не вырвало. Не удивительно, что всё так чешется. Как интересно в его тело попали личинки этих тварей? Илья думал о том, что надо немедленно залить ранку антисептиком, а оторванный кусок кожи отдать врачу на исследование. Мысли метались в голове, как моль в шкафу с нафталином, когда Илья услышал долгожданное: ― Следующий! Илья прошёл в кабинет, где за столом восседал доктор – этакий стереотипный Айболит в крупных очках с роговой оправой, всклокоченными седыми кудряшками, широким лбом и узенькой бородёнкой. Не добавила оригинальности и первая фраза: ― Ну-с, рассказывайте. Илья поведал историю своего зуда. Доктор хмыкал и делал пометки в тетради. ― А скажите, Илья Валентинович, религиозный экстаз вы испытывали? Ну, или что-то похожее? Илья не знал, что ответить, но сразу вспомнил то щемящее чувство бесконечного восторга, которое посетило его во сне, где он увидел девушку в окне автобуса. Врач воспринял его замешательство, как положительный ответ и выдал: ― Ну, тогда всё ясно. Мотыльки из болячек – это души раскаявшихся грешников. Илья опешил от услышанного, но взял себя в руки и протянул экскулапу лоскутик кожи. ― Шутите, доктор? А мне не смешно. Может, стоит вот это исследовать? Доктор поднёс кусочек кожи к очкам и заинтересованно хмыкнул: ― Хм, подарок? Спасибо. У меня для вас тоже кое-что есть. «Айболит» взял кружку и наклеил на неё кожу с болячки. Илья не верил своим глазам – это был не бледный обрывок, а ровный кружок с ярко-жёлтым смайликом. Снова врачебный юмор? Илья посмотрел на свои зудящие предплечья и едва не вскрикнул – прыщи превратились в аккуратные, глянцевые смайлики, жёлтые с тёмно-зелёной окантовкой. Да, что же это за болезнь такая? Доктор протянул ему пластиковую ложечку с какой-то коричневатой массой. ― Вот мой ответный подарок. Штука очень дорогая. Друзья с Ближнего востока прислали. Глотайте. ― Это поможет? ― Ну, уж если и это не поможет… Масса оказалась резиноподобной, но приторно-сладкой на вкус. Впечатление портили нотки серы и затхлости. ― Ф-фто это? ― поинтересовался Илья. ― Очень редкое лекарство. В давние времена на востоке была такая традиция. Если человек хотел пожертвовать собой ради здоровья других, он отказывался от еды и начинал есть и пить исключительно мёд. Со временем он сам начинал источать сладость. Вскоре человек умирал и его погружали в саркофаг, доверху залитый мёдом, запечатывали и прятали в глубокие пещеры. Использовать препарат начинали не ранее, чем через сто лет. Вот этому «медовому человеку», аж шесть веков. Илью едва не вырвало. Он выплюнул кусок мёртвой плоти и, разбрызгивая слюну, бросился на врача с кулаками. ― Гад, я тебя научу людей лечить. ― А я и так лечу, ЛЕЧУ-У-У, ― врач резво выхватил из-под стола зонтик, раскрыл его и сиганул в окно. Илья так разогнался, что не успел вовремя остановиться и сам вывалился через подоконник. Всё, что он успел заметить, так это маленьких человечков внизу возле игрушечных машинок, да лицо уже знакомой девушки, которая с ужасом и сожалением наблюдала за его падением, высунувшись из окна. Потом остался лишь страх, странным образом смешанный с восторгом от свободного полёта. Сердце колотилось в сумасшедшем ритме, дыхание тугим комом стиснуло горло…

Илья ошалело рассматривал салон автобуса. Сон ещё не отпустил его окончательно и будоражащее чувство падения кружило голову. ― Молодой человек, конечная. Автобус дальше не идёт. Илья послушно кивнул, спросонья не желая уточнять район, куда его доставил автобус. Однако, он уверенно шёл в направлении старого, тёмного бревенчатого дома, который возвышался посреди островка зелени, стиснутого со всех сторон многоэтажками и стройплощадками. Промеж высоких дубов и тополей чернели рассохшиеся брёвна стен и пугающе зияли пустотой окна. Дом был когда-то построен с выдумкой – не просто жилище о трёх этажах, а целый бревенчатый замок, с эркерами и башенками. Дышалось в тени возле стен на удивление легко – в ароматы росы, листвы, старой древесины была изящно вплетена какая-то целебная прохлада. Внезапно, созерцательный покой Ильи был нарушен детьми. Мальчик с девочкой выбежали откуда-то из кустов и принялись скакать, тыча пальчиками в сторону крыши. ― Дядя, дядя, помогите поправить. Илья заметил в углу, образованном стенами, под самой крышей, натянутую верёвку, на которой скомканным висела широкая тёмно-синяя холстина. Как же он её поправит – высота ведь немалая. Но решение возникло само собой, когда Илья увидел верёвки, привязанные к толстым сучьям дерева. Концы тонких канатов лежали на земле. Подмигнув детворе, Илья поплевал на руки и принялся подтягивать сучья к земле. Сопротивление усиливалось, и когда натяжение стало достаточным, Илья оттолкнулся от земли. Ветви, распрямившись, подкинули его вверх. Чувство полёта было настолько завораживающим, что Илья не сразу вспомнил, зачем решил подняться выше к кронам вековых деревьев. Несколько минут он раскачивался вверх-вниз, прежде чем протянуть руку к скомканной материи. Дёрнув за край, он расправил тряпичный ком и во всю стену распахнулось огромное полотнище, где золотом по синему были вышиты фигуры двух святых с нимбами над склонёнными головами, большой крест в центре и надпись «Святая Русь». Дети внизу принялись прыгать с радостными криками, а Илья почувствовал, что сделал нечто важное. Восторг стал отчётливей, всё наполнилось какими-то новыми красками. Илья продолжал раскачиваться на ветвях, наслаждаясь ощущениями полёта и не вникая особо ни в мотивы детской радости, ни в причины своего внезапного воодушевления, пока, в какой-то момент не увидел в одном из верхних окон девичий силуэт. Он качнулся ещё раз. Да, это была ОНА! Девушка подошла к окну и с улыбкой поманила его рукой. Илья ощутил невероятный подъём сил. Он снова оттолкнулся от земли, ветви подкинули его. Ловко качнувшись вперёд, Илья пролетел несколько метров и уцепился руками за подоконник. Невероятная сила наполняла каждую его клеточку, и Илья легко втянул своё, далеко не атлетичное, тело в окно. Поднявшись на ноги он застыл в полнейшем изумлении – это была она. Не видение, не образ в окне, готовый исчезнуть в любую секунду, а живая девушка, от которой почти зримо исходили волны женской чувственности. Илья не знал, не мог подобрать нужных слов, а потому, сглотнув колючую слюну, сказал первое, что взбрело в голову: ― А-а, скажите, мы знакомы? Красавица кивнула всколыхнув прядями роскошных волос пылинки, сверкнувшие в луче солнца. Илья не успел придумать следующий вопрос, потому что девушка, сделав шаг навстречу, крепко прижалась к нему. Кровь мгновенно вскипела в жилах, а сердце готово было выскочить сквозь рёбра, настолько сокрушительным было биение счастья. Илья просто задыхался от восторга. Это было сравнимо с чувством полёта, но в разы прекрасней. Плотная ткань штанов уже не казалась такой уж прочной преградой для его налитой страстью плоти. Илья в нетерпении искал губы красавицы, надеясь на жаркий поцелуй… Однако, коснулся лишь липкой паутины. Прекрасное наваждение пропало – остался лишь старый дом, устало скрипящий половицами. Неожиданно, комнаты и сумрачный коридор наполнились людьми. Шумная толпа заполнила старое жилище. Вперёд протиснулся шустрый мужичок с микрофоном и компактным громкоговорителем, подвешенным с помощью заплечного ремня. Из динамика противно хрипело: ― А во-от можете осмотреть интерьер этого замечательного образца деревянного купеческого модерна. Как видите, дом не окончательно заброшен. Его порой обживают такие вот чудаки из числа местных. Илья не сразу понял, что речь идёт о нём. Вернее, он догадался, когда мужик подошёл вплотную и прохрипел сквозь старый динамик: ― А скажи нам, парняга, какой нынче день? ― Ну, как же – Никита-гусятник. Экскурсовод посмотрел Илье куда-то в сторону ширинки, и усмехнулся. ― Не-ет, скорее уж Евтихий-тихий. Если ночь тиха и сойка под утро у окна стрекочет, то к обеду жди грибного дождя под сметанным соусом. Так что, у кого имеется непереносимость лактозы, из дома лучше не выходить… Да, и без штанов тоже. Все вокруг принялись истерично хохотать, бесцеремонно тыча пальцами в сторону Ильи. Тот посмотрел вниз и понял, что ниже пояса совершенно голый. Стало стыдно, но куда сильнее стыда была горечь от того, что его недостижимая мечта в образе прекрасной девушки снова исчезла. Он стал осматриваться, в надежде увидеть её, или, напротив, рассчитывая, что она не увидит его в таком виде. Но навязчивый экскурсовод грубо ухватился за ворот рубашки и крепко тряхнул Илью. Динамик проскрежетал: ― Давай, очнись уже. Илья попытался уклониться, качнувшись назад, но упёрся во что-то упругое…

― Наконец-то, очнулся. Как ты себя чувствуешь? ― Где я? ― едва слышно прошептал Илья. Он и в самом деле не мог вспомнить, как оказался на этой кровати посреди комнаты со светлыми стенами. Рядом на низком стуле сидел мужчина в белом халате. Его лицо было скрыто марлевой маской. ― Ты не помнишь? А, ну конечно – при таких дозах психоделика ты, наверное, полностью погрузился в иные миры. Ладно, я немного освежу твою память. Пятнадцать лет назад правительство окончательно закрутило гайки во всём, что касается наркотиков. И не только их, а вообще всех веществ, способных расширять сознание. Но это всё ерунда. Плохо, что среди депутатов нашлись умники, которые где-то услышали, что даже человеческий организм вырабатывает галлюциноген. Диметилтриптамин, он же – «молекула духа». Его вырабатывает эпифиз – маленькая шишка в глубине мозга. Этот психоделик выбрасывается в кровь во время «быстрого сна» и благодаря ему мы видим сны. Точнее, видели. Эти «умники» протащили закон, который запретил внутренний, эндогенный диметилтриптамин. А вояки нашли способ, как это сделать. У них в лабораториях ещё со времён холодной войны были припрятаны штаммы особого вируса. Они думали – бесполезная отработка, а вот пригодилось. Заражённый температурит дня три, но как осложнение получает полную гибель всех триптаминовых рецепторов эпифиза. Вот уже более десяти лет мы не видим снов… без посторонней помощи. Илья немного приподнялся на подушке, но сил просто не было, и он обмяк снова. ― Это всё интересно, но со мной-то что? Врач нахмурил брови. ― М-да, это мне не нравится. Амнезия эта твоя, потеря памяти. Видимо, надо помощнее фильтры ставить, а то слишком много «молекулы духа» в крови остаётся. Так, продолжу восстанавливать твои знания. Человеческий организм – штука очень тонкой настройки. В нём каждая мелочь на своём месте. Что-то убрал – в других местах сразу просядет. Вот и в нашем случае – без сновидений люди стали какие-то подторможенные, память ни к чёрту, воображения никакого. Надо ли говорить, что новые книги выходить перестали, фильмы почти не снимались – не жизнь, а болото. Ввели специальный сбор в пользу писателей, режиссёров, художников. Но деньги слабо помогали. Да и народу чужое вдохновение при отсутствии своего поперёк горла было. Многие готовы были платить за то, чтобы воспоминания вместе с фантастическими картинами снова посещали их по ночам. Соскучились люди по сновидениям. По счастью на вирус, скормленный всем под видом обязательной прививки, у некоторых был иммунитет. У тебя, например, и у них, ― доктор скосил взгляд туда, где лежала правая рука Ильи. Тот выгнул шею, чтобы увидеть, что там такого интересного, и вздрогнул от брезгливого ужаса. На предплечье, которое постоянно чесалось, были видны несколько отвратных бугорков, больше похожих на созревшие фурункулы размером со спелую вишню. Эти комки плоти подрагивали, будто живые, и, казалось, тоненько попискивали. ― Что это, чёрт вас раздери? ― Успокойся, это трупный материал – эпифизы тех, кому посчастливилось с иммунитетом на тот злосчастный вирус. Кстати, диметилтриптан в огромных количествах вырабатывается перед смертью. Так что, эти шишки разогнаны по-полной. Ты – настоящая живая галлюциногеновая фабрика ― Их что – убили ради этого вещества. Доктор фальшиво расхохотался. ― Ха, ну ты скажешь, Илюха – разумеется нет. Просто такие, как вы, теперь наперечёт. И при любом несчастном случае, эпифиз немедленно изымается для производства «молекулы духа». ― А не проще брать это вещество из растений, или синтезировать в лабораториях? ― Илья по-прежнему не мог понять, что происходит. Объяснения врача казались ему полной нелепицей. Однако, тот терпеливо продолжал отвечать на вопросы. ― Технически – проще, но закон. Закон такое запрещает, а вот донорский галлюциноген под его действие не подпадает. Так что… А вот ты – молодец. Нет, на самом деле – пожертвовать собой ради блага и здоровья других. Это достойно уважения. Думаю, твоим именем могут даже улицу назвать. ― То есть, я сам вызвался, чтоб в меня пересадили куски мозга от мертвецов, понатыкали в меня трубок и доили из меня наркоту? ― Не наркоту, а галлюциноген. Да, ты сам вызвался дарить людям сладость воспоминаний, вдохновение и краски новой жизни. Если что – у нас и контракт имеется. Весь доход поступает в казну государства, за что тебе также – честь и хвала. Да и тебе самому беспокоиться не о чем – пожизненное гособеспечение гарантировано. Мы все восхищены твоим мужеством. Все, от главврача до последней санитарки, ― на этих словах, доктор махнул рукой в сторону двери, туда, где возле тумбочки готовила какой-то препарат стройная девушка в коротком халате. Её волосы были забраны в косынку, но Илья сразу узнал – это та самая. Санитарка повернулась к нему, улыбнулась, и тут же все сомнения отпали. Илья попытался крикнуть, но поперхнулся и зашёлся в кашле. Когда дыхание восстановилось, санитарки в палате уже не было. Илья стиснул зубы, и медленно поднялся с кровати. Спутанный жгутами катетеров, он медленно, шаг за шагом, двигался к двери, не обращая внимания на возмущенное лопотание доктора. Вот и дверь. С трудом распахнув створку, он неожиданно легко отпихнул врача, который пытался загородить собой выход. Однако, коридор был совершенно пуст. Мало того, он, казалось, протянулся на многие километры в обе стороны. И отовсюду, будто вода ливневые каналы, коридор наполняла тьма. Она надвигалась плотными волнами, толкая перед собой холодный ужас. Страх, терзающий кожу хищными стайками мурашек. Тьма не сулила ничего доброго, но Илья услышал вдали девичий смех…

― Ну, как он? ― главный врач Института проблем мозга остановился возле кровати, на которой неподвижно распластался бледный парень, опутанный катетерами. Ему отвечал усталый доктор: ― Неважно. Наша аппаратура не успевает очищать его кровь от диметилтриптамина. Бедолага уже неделю из трипа не выходит. ― Полагаете, это предсмертный пик выработки? ― Похоже на то. Мы уже месячную норму по психоделику закрыли, но вот парня, боюсь, не вернуть. ― Только он? ― Нет, ещё та девчонка, которая его привела. Тоже отходит. Похоже, как в сказке – умрут в один день. ― Ну, да. Он ведь только ради неё на это согласился. Помню, как она ему расписывала про жертву ради человечества, про священный долг, а он влюблённых глаз с неё не спускал. Усталый доктор развёл руками. ― Любовь. От этого мы не лечим. ― А надо ли? Может, некоторые что угодно заплатят, лишь бы вспомнить, что это – настоящее чувство, ― главный врач недолго переминался с носка на пятку, потом быстро стряхнул с себя задумчивость и деловито произнёс: ― Андрей Николаевич, распорядитесь, чтоб готовили операционную и нового носителя – будем пересаживать эпифизы. Людям нужны сновидения и мечты. Любой ценой. Доктор кивнул и быстро покинул палату. Главный врач ещё какое-то время наблюдал за блаженной улыбкой на бледном лице ДМТ-донора, потом раскрыл папку и, с тяжким, полным искренней печали вздохом, вычеркнул из списка две фамилии.

Таракан человеку волк

Посреди жёлтой стены чернела дверь, обитая «кожзамом» - кожей чёрного заместителя, как любил шутить Геннадий Ильич. Шутки начальника всегда веселили Женьку. Всегда, но не теперь. Последнее время Женька даже побаивался немного этой чёрной двери. Но, как известно, дверей бояться… никуда не ходить. А идти надо – начальство вызвало.

― А-а, Жека! Товарищ Жека, человек и таракан.

― Ну, Геннадий Ильич, вы и вспомнили. Четыре года прошло уже, ― Женька махнул рукой, но из вежливости усмехнулся. Неискренне хохотнул, потому что ему было ни капельки не смешно.

Не любил он вспоминать, как начинал работать в фирме по уничтожению тараканов и прочего домашнего гнуса. Приходилось, в самом деле, становится тараканом, залезая в ростовую куклу в виде огромного насекомого. А потом целый день мотаться на углу в этом душном облачении, пытаясь всучить прохожим рекламные буклеты. Женька с дрожью вспоминал едкие смешки, колкие замечания пешеходов, а также ручьи пота и редкие слёзы обиды после безответных пинков от шустрой школоты.

Удачей было то, что хозяин фирмы, Геннадий Ильич, заметил смешливого парня, явно не отягощённого лишними принципами и предложил «повышение». Новая должность требовала особой ловкости. Довольно сложно незаметно выпустить из коробочки тараканьих самок, готовых разродиться десятками мелких таракашек, когда во всех углах любого рынка и магазина понатыкали камер. Того и гляди, на выходе схватит за шкирку охранник, и попробуй доказать, что ты не верблюд. Но Женька был всегда осторожен, внимателен, а потому удачлив. Оставалось занести новый адрес в книжечку, выждать пару месяцев, и настойчиво предложить уничтожение тараканов, пугая жалобами от покупателей.

Потом уже в бой вступала «пехота» - грузные бабушки в химзащите и клеёнчатых фартуках, которых Ильич переманил из городской санитарной службы. Опыта у них было много, а большими зарплатами их не успели избаловать. Все были довольны, но Геннадий Ильич особенно, потому что знал один немаловажный нюанс – истребить тараканов до конца невозможно. Травить этих тварей приходилось по несколько раз в год, а в особенно «хлебных» местах – и того чаще. Денежки текли рекой.

Однако, за последний год этот благодатный поток заметно обмелел. Именно этот факт и сделал начальника язвительным и капризным. Вот и теперь он, кривя рот кислой усмешкой, указывал пальцем в сторону кладовой, где пылился тараканий костюм:

― Да, Жека, вспомнил. А знаешь, почему? Потому что, скоро тебе его опять примерить придётся. Плохо работаешь.

Женька чуть не захлебнулся от возмущения:

― Да, как… да, я… Я «стасиков» из нашего питомника не только старым клиентам добавил, но и шестнадцать новых магазинов в этом году «заселил». На меня уже кассирши с охранниками косо смотрят.

Геннадий Ильич отмахнулся от него, как от комариного писка.

― Это всё слова, Жека. Где звонки, заказы где? Я тебе больше скажу – постоянные клиенты соскакивают, договора расторгают. Кончились, говорят, у нас тараканы. Как, скажи, они могут кончиться, если все новомодные холодные и горячие «туманы» из отравы их от силы на месяц глушат?

Женька пожал плечами.

― Ну, я вот слышал, что в крупных городах тараканы исчезают таинственным образом. Де-по-пу-ляция. В газетах об этом писали. Феномен.

― Ну, как же, слышал и такое. У меня даже в закладках эта страница из «Википедии», ― начальник повернулся к ноутбуку и принялся комментировать вслух то, что видел на экране:

― Усовершенствование инсектицидов и других средств борьбы с тараканами. Ерунда! Всех этих новинок от силы на полгода хватает – привыкает тварь усатая к любому яду. Улучшение санитарного состояния помещений – тоже бред. Много ли «стасикам» надо для комфортной жизни. Вышки сотовой связи? Ага, щазз! Плевать усатым на радиоволны – они после ядерного взрыва выживут. О, а вот это моё любимое – внутренние войны между тараканами. Ха, так и вижу эту картинку, ― Геннадий Ильич закатил глаза и расхохотался.

Однако, отсмеявшись, он нахмурился и подвинул к краю стола разноцветные кусочки картона.

― Чтоб я про эти сказки больше не слышал. Лучше скажи, что это такое?

Женька подошёл ближе и сразу узнал прямоугольные картонки.

― Так это же визитки, которые я у клиентов насобирал. Я же вам говорил – конкурент у нас появился.

Геннадий Ильич шлёпнул ладонью по столу, будто надеясь прихлопнуть злосчастные визитки, словно тараканов.

― Вот именно – конкурент! А не тараканьи войны. Я прикинулся клиентом и позвонил. Так этот гад обещает истребить тараканов раз и навсегда. Какие-то биотехнологии использует. Ноу, мать его, хау! В общем, Жека, разберись с этим – разузнай, что, да как. А не сможешь…, ― и начальник ткнул пальцем в сторону кладовки.

― Ты ведь не хочешь снова стать человеком и тараканом? Иди и докажи, что ты мужик, а не насекомое.

Женька вышел от начальника в самых расстроенных чувствах. Разберись, говорит, а как? Однако, жалеть себя некогда – без заказов и его премия сократилась до неприличных размеров. Он сам про себя знал, что много думать ему вредно – сразу появлялись сомнения, угрызения совести. А вот, если сразу начать действовать, пусть бестолково, не пережёвывая планы по пунктам – что-то получалось всегда. В таких случаях сама ситуация выдавала подсказки, обозначая сухими крошками намёков верный путь к успеху.

Женя уже знал, где находятся редкие по нынешним временам телефоны-автоматы. Он не хотел, чтобы собеседник определил его номер -мало ли что. Из массивной трубки прозвучал тихий мужской голос. Женька назвался каким-то вымышленным именем, которое тут же забыл и начал объяснять, что очень хотел бы избавить свой небольшой магазин от тараканов. Причём, отвадить членистоногих усачей он хочет именно раз и навсегда, потому что уже надоело каждый месяц закрываться на полдня, а потом ещё столько же проветривать залы и кладовые от жуткой вони.

Легенда возникла сама собой. Каждое слово лжи тащило за собой не менее убедительные фразы, и Женька сам начинал верить в свою болтовню. Его собеседник также не видел поводов для сомнений. Он убеждал Женьку, что уникальный биодезинсектор обеспечит полное исчезновение тараканов в течение полутора-двух месяцев. И это после одной обработки. Ни запахов, ни вреда для здоровья – разве что, не совсем дёшево, но оно того стоит. Однако, Женька заявил, что слышал подобное не один раз, а потому сначала хотел бы лично увидеть уникальное оборудование. Мужчина на другом конце линии долго упирался, убеждал, но, в итоге, сдался и пригласил возможного клиента на ознакомительный осмотр. Только просил прибыть через день, потому что завтра ему необходимо уехать из города.

Услышав такое, Женька просиял и сразу же выпросил адрес конкурента, объяснив, что человек занятой и должен заранее спланировать свои передвижения. Адрес был незнакомым, но вечером Женька отыскал на карте нужную улицу. Самая окраина, старая промзона. Ну и занесло конкурента! Сам толком не понимая, как будет раскрывать секреты соперника, Женька всю ночь ворочался без сна, строя грандиозные, но безумные планы по проникновению в закрытое помещение.

В который раз Женька убедился, что много думать – вредно. Не выспался только. Нужный дом оказался старым, одиноко стоящим, бараком, половина окон в котором были заколочены. Три новёхоньких стеклопакета и квадрат свежей краски среди общего уныния на фасаде, ярко указывали на местоположение фирмы по уничтожению тараканов. О том же скромно извещала и табличка на двери. Женька потянул за ручку. Заперто. Он долго бродил вокруг одинокого строения, но так никого и не увидел. Не было замечено ни малейших признаков жизни и в окнах. Похоже, что по делам уехал не только человек, говоривший накануне по телефону, но и все его коллеги. Если, конечно, фирма-конкурент не состояла из одного единственного умельца. А что, если бы Женька знал надёжный способ уничтожения тараканов – работал бы один и все деньги с заказов себе оставлял.

Женька прервал свои мечтания о финансовой независимости, решив ещё часик понаблюдать за окнами и входом. Однако, не выдержал и пяти минут, поняв, что ещё чуть-чуть и начнут подступать сомнения – а правильно ли проникать в закрытое помещение без приглашения. Пока не началось, Женька решительно подступил к противомоскитной сетке, за которой виднелась неплотно прикрытая створка окна. Убедившись, что поблизости, как и прежде, никого нет, он вытащил из заплечной сумки брошенную туда с вечера отвёртку. Отогнув крепления и сняв сетку вместе с тонкой рамкой, Женька распахнул окно, прислушался ещё раз и ловко вскарабкался на подоконник.

Комнатка была небольшая, но примечательная. Она вся, от пола до потолка была усеяна намёками на род деятельности её обитателей. Фотографии с крупными планами тараканов на всех стадиях их существования – от контейнера с яйцами до беременных самок. Стеллажи с банками, где в прозрачной жидкости плавали трупики насекомых, как целые, так и разделанные на части. В рамках на стене, под стеклом глянцево блестели рыжими спинками высушенные тараканы, наколотые на булавки. В общем, настоящий музей таракана, где его усатое величество представлено в профиль и анфас, или… что более соответствовало Женькиным ощущениям – берлога отчаянного фанатика-энтомолога.

Даже привычный Женька брезгливо содрогнулся от обилия тонких усиков и членистых лапок. Но он не забыл, зачем пришёл – ему нужен был биодезинсектор. И этот таинственный прибор, если хозяин не взял его с собой, мог находиться только в одном месте, и местом этим был несгораемый шкаф в углу. Без особой надежды на успех, Женька повернул ручку, и… тяжёлая дверца сдвинулась, открыв тёмное нутро любопытному гостю. Вот оно! Именно так и представлял Женька этот самый биодезинсектор. Устройство, будто похищенное со страниц фантастических книг, всем своим внушительным видом убеждало, что только оно может справиться с тараканьей напастью. Даже набитая краской через трафарет надпись «биодезинсектор ТВ-1» вызывала исключительное доверие к сокрушительной мощи аппарата.

Женька нагнулся к прибору, готовясь приложить немало сил, чтобы вытащить его из шкафа на свет, но биодезинсектор оказался на удивление лёгким. Нет, он был почти невесом для своих внушительных размеров. Женька осмотрел диковину со всех сторон, потряс возле уха, постучал по металлу… Так и есть – пустышка, бутафория. Скрученные саморезами жестяные банки, трубки и несколько пластиковых коробочек – обманка для доверчивых клиентов. Значит, конкуренты используют какой-то другой способ для уничтожения насекомых.

Женька поставил фальшивый дезинсектор обратно в шкаф, но, когда попытался разогнуться, пребольно ударился макушкой о верхнюю полку. Негромко чертыхнувшись, Женька взглянул на предмет своего внезапного несчастья и заметил на полке толстую папку бледно-зелёного цвета. Его внимание привлекла надпись на корешке, сделанная от руки размашистым почерком: «Тараканий волк». Что за волк такой? Женька схватил папку и стал просматривать листы с записями, таблицами, графиками.

На несколько минут он позабыл обо всём, настолько захватило его содержание папки. Похоже, фирма-конкурент, на самом деле состояла из одного человека, который с детства любил возиться с жуками. Странный мужик, особенно если учесть привычную для людей неприязнь к ползающей и летающей мелочи. Но одна его идея показалась Женьке гениальной. Автор записей решил использовать в тараканьем царстве известный метод «крысиного волка» - когда на кораблях крыс сажали в железную бочку, в которой они от голода начинали пожирать друг друга. Крыса, которая выживала в бочке уже не могла существовать без плоти сородичей и становилась «крысиным волком», который успешно истреблял серых грызунов на борту.

Таракан, как и крыса – тварь всеядная, а потому решено было сделать «тараканьего волка», запихнув крупных, агрессивных самцов в железные коробки. Не сразу, но из металлических ящиков стали появляться настоящие «тараканьи волки», готовые вести жестокую охоту на своих усатых соплеменников. Женька читал и восхищённо цокал языком, поражаясь простоте идеи. В такие моменты всегда появляется мысль: «Как я сам не додумался»! Взять для вида фальшивый биодезинсектор и незаметно выпустить стаю «волков», которые уничтожат всю ползучую мерзость, а сами тихо упокоятся, отжив своё и не оставив потомства.

А где же все эти железные коробки, рождающие ненасытных «тараканьих волков»? Женька осмотрелся и заметил дверь с жёлтой наклейкой, на которой чёрным пауком распластался трилистник знака биологической угрозы. Женька совершенно позабыл о том, что его может застигнуть внезапно вернувшийся хозяин – любопытство завладело им окончательно. Он толкнул дверь. В глухой комнате без окон виднелись ряды стеллажей, полки которых были уставлены коробочками из нержавейки с мелкими дырочками на крышках. Вот оно – волчье логово!

Женька смело шагнул внутрь, но остановился, услышав шорох. Сотни тараканьих лапок скребли стенки своих темниц. Множество челюстей пережёвывали тела поверженных соперников, хрустя хитином панцирей и с чавканьем утоляя голод их плотью. Этот отвратительный шум наполнял всё пространство комнаты и, казалось, оседал на коже едкой пылью, от которой начинало зудеть всё тело. Появилось неприятное ощущение, что в любую секунду полчища тараканов повыползают из щелей и бросятся к нему. Женька собрался покинуть комнату, но заметил нечто крупное на полу за рядами полок.

Женька решил, что должен увидеть всё, но тут же пожалел о своём решении – у самой стены распласталось тело мужчины, придавленное упавшим стеллажом. Коробки были разбросаны по полу, у части из них отскочили крышки. Крупные тараканы ползали по неподвижному телу. Преодолевая страх и внезапно проявившуюся брезгливость, Женька поднял стеллаж, но тут же понял, что не сможет ничем помочь лежащему человеку. Глаза мужчины были широко раскрыты и по ним спокойно бродили крупные насекомые. Некоторые тараканы уже грызли веки несчастного. Другие вползали и выползали из ноздрей, распахнутого рта, что не оставляло ни малейшей надежды на то, что мужчина ещё жив. Из его уха торчал окровавленный обломок карандаша.

Женька понял, что случилось. Похоже, несколько резвых «волков» сумели сбежать из своих коробок, и один таракан вполз в ухо задремавшего человека. Многие слышали, что таракан в таком случае не может вылезти обратно и начинает неистово пробиваться вперёд, царапая и кусая барабанную перепонку. Всё это доставляет нестерпимые муки. Похоже, крупный злой таракан-волк так яростно вгрызался в голову, что мужчина от боли потерял самообладание и попытался выковырять таракана карандашом. Не рассчитав, он протолкнул карандаш слишком глубоко, потерял сознание и упал, опрокинув стеллаж. Возможно, несчастный при этом сломал шею или… тараканы добили его, забравшись в дыхательные пути.

Женька оцепенело смотрел на бесчувственное тело и не мог отвести взгляд от коричневатого живого савана. Сквозь мелькание когтистых лапок были видны десятки мелких ранок с запёкшейся кровью. У этих «тараканьих волков» сильные челюсти. Стая решила полакомиться своим поверженным создателем. Что делать? Вызвать «скорую», полицию? Но как объяснить своё присутствие на чужой территории?

Внезапно, с потолка что-то шустрое упало на голову Женьке. Ещё одно омерзительное тельце свалилось прямо за воротник. Женька вскрикнул и пустился в безумный пляс, хлопая себя по волосам и одежде. Размахивая руками, он зацепил ещё один стеллаж. На пол посыпались дребезжащие коробки, и тараканов стало ещё больше. Женька бросился прочь из комнаты, хрустя подошвами по ковру из усатых чудовищ.

Прежде чем выскочить в окно, он схватил зелёную папку со стола. Женька бежал, сжимая папку под мышкой, как Буратино азбуку. Непривычный к бегу, он быстро выдохся и по пути к остановке решил отдышаться возле старого пруда. Женька дрожал от страха, вспоминая увиденное, и не мог понять – зачем украл папку? Отчитаться перед начальником? К дьяволу! С этого дня он не желал ничего знать о тараканах. Быть от них как можно дальше – всё, что ему теперь нужно. Сейчас же надо подать заявление об уходе, отработать положенные две недели и попытаться забыть сегодняшний кошмар, ползучую мерзость и язвительные шуточки Геннадия Ильича. И никаких больше игр с природой! Волкам волчье, а тараканам – тараканье. Женька размахнулся и зашвырнул папку в пруд, в самую гущу зелёного бульона из тины.

В кабинет начальника Женька вошёл без стука, молча положил на стол заявление об уходе и сам направился в сторону кладовой. Геннадий Ильич не сразу пришёл в себя от возмущения. Если бы Женька обернулся и посмотрел на него, то заметил бы, как побагровело лицо начальника. Тот яростно боролся с желанием крепко выругаться и запустить чем-нибудь в зарвавшегося работника. Глядя, как Женька снимает с вешалки костюм таракана, Геннадий Ильич зачастил во весь голос:

― Значит, опустил руки? Записался в неудачники? Ты теперь снова товарищ Жека, человек и таракан. Нет, ты даже не Жека – ты теперь Стасик… Стасян, Стасевич, Стасюкявичус.

Женька не обращал внимания на вопли начальника и спешил забраться в пыльную тряпичную утробу огромной куклы-насекомого. Он словно хотел укрыться там от пережитого страха и жутких переживаний этого дня. Никто не заметил, как из сумки, небрежно брошенной Женькой на полку в кладовой, выползли с десяток крупных тараканов и шустро разбежались по комнате.

Несколько «тараканьих волков» успели спрятаться в складках выцветшего плюша, в который облачился Женька. Товарищ Жека, человек и таракан, понуро отправился на свой уличный пост в душном и тесном костюме, в котором нельзя было даже почесаться, не говоря уж о том, чтобы защитить ноздри и уши от проворных насекомых.

Парейдолия

Вата. Рот плотно набит волокнистыми комьями. Ваты было так много, что вытолкать ее языком удавалось с большим трудом. Еще сложнее было дышать. Семен изловчился и выдавил из распахнутого рта склизкий пучок, который тут же с отвратным чавканьем распластался на грязном асфальте. Легче от этого не стало. Вата, будто живая, нарастала новыми волокнами, стискивая зубы и распирая щеки. Семен помнил, что должен сделать нечто важное, но все его мысли теперь были заняты попытками освободить глотку. Он не хотел лезть в рот пальцами, но пришлось… Один влажный комок, другой, третий… Он попытался кричать, но вышел лишь сухой сдавленный хрип.

Семен открыл глаза. Открыл? Нет, с болью разлепил закисшие веки. Глотка катастрофически пересохла – ясно, откуда этот кошмар с ватой во рту. Взгляд долго не мог обрести ясность – вся комната колыхалась в сером, липком тумане. Знакомые вещи из родной обстановки, расплывшись в жутковатые силуэты, дрожали в напряжении, будто хищные твари перед финальным прыжком. Семен уже успел позабыть те стародавние времена, когда его могли встревожить эти фокусы в исполнении собственного воображения. Однако, посмотрев вниз, он вздрогнул и, кажется, даже негромко вскрикнул. Парочка огромных, с кулак, черных пауков ползли в его сторону.

Семен напрочь позабыл про необходимость анализировать свои ощущения и критически оценивать все на свете, как прилично взрослому человеку. Он мгновенно скинул с себя одеяло и вскочил на ноги, выдавив из дивана тяжкий пружинный стон. Внезапный ужас окончательно согнал остатки сна и прояснил взгляд. Теперь Семен с некоторой долей стыда признал в «пауках» собственные носки. Небрежно скомканные, они уютно расположились посреди комнаты.

Семен усмехнулся своему недавнему испугу. Он, как любой нормальный мужик, самец, метил свою территорию, разбрасывая по ней носки. Делать иначе не позволяла природа. В таких мелочах, как раскиданные носки, мужика надо останавливать. По другому никак. А остановить Семена теперь некому. Она, ставшая уже родной, уехала на прошлой неделе. Сказала, что насовсем. Теперь даже телефон беглянки молчал. Последний разговор состоялся четыре дня назад. Да и не разговор даже, а так… Больше молчание в трубку. Семен узнал только, что у нее, там, уже выпал снег. И продолжает заметать тихие улицы. Семен так и не понял, зачем ему это знание – он уже привык к грязи под ногами и непрошибаемым небесам цвета старого бетона. Эта сумрачная плита с каждым днем опускалась все ниже, и грудь стискивало в странном предчувствии… или просто от жесточайшей тоски.

С этой болью нужно было что-то делать. Семен решил бороться с давящей грустью по-своему, по-мужски. И прошлым вечером он отправился в поход по барам. Однако, загул не удался. Точнее, Семен не получил того, что хотел. Все, что удавалось вспомнить из ночных похождений – угрюмые лица, раздражение, крикливые отказы и сумрачные силуэты, источающие ощущение какой-то необъяснимой тревоги. Семен даже не мог вспомнить, как сбежал от этих бесконечных разочарований и вернулся домой. Все – в памяти лишь тьма и туман, которые словно луч маяка пронизывала единственная мысль об ущербности этого мира.

Семен пытался заставить себя встать и выйти на воздух, но его хватило только на то, чтобы напиться воды и снова упасть на диван. Пить пришлось из-под крана, стиснув губами хромированную трубку. Припасенная с вечера газировка не пошла – пузырьки газа, тонкими трассами пронизывающие толщу жидкости, напомнили Семену прозрачных червей, которых никак не хотелось допускать себе внутрь. Даже прекрасно осознавая, что все это – лишь причуды воображения.

Он ворочался, смотрел в потолок, мысленно складывая из трещин в краске нелепые картины, перекатывался на другой бок, чтобы ненадолго забыться дремотой. Потом вздрагивал от собственного храпа, и заново принимался за бессмысленные диванные упражнения. Наконец, он решил включить телевизор, чтобы испытать себя новой порцией разочарований. Однако, эфир отозвался лишь однообразными помехами. Семен проверил антенну – на месте. Но все каналы предавали только шум – и для ушей, и для глаз. Семен с пульта активировал автопоиск.

Несколько минут ожидания оправдались размытой картинкой, заснеженной слоем помех. На фоне студийного оборудования напряженно застыла девушка-диктор, но не с привычным профессии бесстрастно-приветливым выражением на лице – она явно была встревожена. Даже напугана. Казалось, она ждала лишь сигнала, чтобы вскочить и броситься прочь из студии. Сквозь шумы пробивался голос:

― …самая мощная вспышка за всю историю. Поток солнечной плазмы на порядки превышает даже показания события Кэррингтона – сильнейшего геомагнитного шторма середины девятнадцатого века. Подобное явление может катастрофически отразиться не только на оборудовании, но и на здоровье людей. Одну минуту… Мне сообщают, что еще в городе начался мокрый снег с усилениями ветра. Городские службы просят не выходить из дома, не пользоваться личным и общественным транспортом, избегать больших деревьев и плохо закрепленных рекламных конструкций.

Помехи усилились, но Семен успел заметить на экране какое-то движение, после чего диктор вскочила с выражением ужаса на лице и крикнула, срываясь голосом на мышиный писк:

― Бегите и прячьтесь…

Изображение окончательно пропало. Семен сглотнул, не в силах осознать то, что только что видел. Постановка? Розыгрыш? Или ему опять померещилось? Сегодня ему постоянно мерещилась всякая гадость. Надо все же выйти на свежий воздух. Он подошел к окну и убедился, что снег и в самом деле добрался до его двора. С холодным приветом от сбежавшей любимой. Снегопад был настолько плотным, что вполне заслуживал называться метелью. Вихри снежинок метались в густеющих сумерках, искрясь в свете уличных фонарей. Тьма наступала стремительно. Метель с каждой минутой набирала силу. Похоже, идти на воздух – идея не самая лучшая.

К тому же, нечто странное привлекло внимание – огромные фигуры метались среди снежных вихрей, заслоняя порой фонари. Семен понимал, что это лишь игра сумеречных теней в пронизанном снежными кристаллами воздухе, но неприятный холодок вполз под воротник футболки. Семен зябко поежился.

― Беги и прячься… Прячься!

Семен обернулся и вскрикнул, как-то мерзко, по-бабьи. Но это был искренний страх – перед ним стояло, изготовившись к нападению, долговязое чудище. Оно почти набросилось на растерянного человека, но глаза успели привыкнуть к сумраку комнаты, искаженной дрожащими бликами от телевизора. Семен выдохнул, поняв, что испугался собственных штанов, которые ночью накинул поверх полированной дверцы шкафа. От неожиданных переживаний разболелась голова, до того стоически державшая удар любого похмелья.

Проклятый экран продолжал шипеть помехами, будто нашептывая:

― Прячьс-сс-сс-я-я.

Семен удивился, почему до сих пор не выключил бесполезный телеящик. Он сделал шаг в сторону дивана, на котором оставил пульт. И в тот же миг проблема решилась без его участия – экран погас. Также перестали светить фонари на улице и окна соседних домов. Тьма поглотила все. Коротко вспыхнули фары машин, после чего всхлипнул, жалобно угасая, хор автосигнализаций.

Семен протянул руку, стараясь нащупать телефон. Смахнув несколько бумажек и стакан с недопитым чаем, ладонь коснулась гладкого экранчика. Маленькое окошко, способное вывести из ночной мглы – надо лишь найти телефон диспетчерской, но пустеющий серым частокол из разной длины палочек говорил о том, что связи нет. И еще… Семен успел заметить в сиянии экрана какие-то странные блики. Он обернулся, хотя и понимал, что увидит опять какую-нибудь ерунду, вроде штанов или скомканного одеяла. Однако, тусклый свет выхватил из мглы тварь, страшнее которой Семен не встречал в самых отвратительных кошмарах. Он испугался настолько, что не смог ни сдвинуться с места, ни сбросить оковы ужаса яростным криком. Он просто оцепенел. Но тварь дернулась, зашипела, пузырясь едкой слюной, и Семен вздрогнул. Телефон выпал из ослабших рук. Перед тем, как погаснуть, аппарат успел высветить снующих под ногами пауков и насекомых, которые при свете дня были носками, обертками от еды и клочками скомканных бумаг.

Семен усилием воли заставил себя сделать шаг. На онемевших от страха ногах он качнулся и, едва не упав, оперся на стену. Еще пара вымученных шагов, и он втиснулся в угол. Что случилось? Как такое возможно? Неужели эти твари всегда обитали поблизости, на краю периферийного зрения? Всегда успевали прикинуться обычными вещами, кучами тряпок и мебелью, будто ждали чего-то. А теперь все изменилось. Магнитный шторм тому виной или что-то еще – разбираться некогда. Понять хоть что-то можно будет, лишь дожив до утра.

По оконному стеклу громко царапнуло. Что это – кусочки льда или когти чудовища? Лучше не думать об этом. И ни в коем случае не пытаться представить, тех, кто шуршит, чавкает, стонет и сопит в темной комнате. Семен плотнее втиснулся в угол, распластавшись плотью по стене. Словно заклинание, он принялся мысленно повторять одни и те же слова, пытаясь убедить в чем-то незримых тварей и себя самого: «Меня нет, я не живой. Я вещь, предмет, влажное пятно, пузырь отслоившихся обоев, странный узор, элемент декора, деталь интерьера. Никто меня не замечает, никому я не нужен, я вне любой пищевой цепи. Я бесполезен».

Странно, но с этими мыслями к страху добавилась тоска, комом подкатив к горлу. Семен стиснул зубы. Надо выдержать до первого света. До первого света он – вещь. Предмет неживой природы.

Без чувств и эмоций. Никому не нужный и не интересный.

И это будет несложно представить.

Он уже не раз прикидывался чем-то подобным.

*Парейдоли́я (парейдолическая иллюзия) — разновидность зрительных иллюзий (так называемые «сенсорные иллюзии дополнения»); заключается в формировании иллюзорных образов, в качестве основы которых выступают детали реального объекта. Таким образом, смутный и невразумительный зрительный образ воспринимается как что-либо отчетливое и определенное — например, фигуры людей и животных в облаках, изображение лица человека на поверхности Марса.

Где эта улица?

А-ахр, тьфу! Не помогло – напротив, ощущение, что в горло насыпали песка вперемешку с волосами, усилилось. Никита, тяжко застонав, перевернулся и опустил руку. Ладонь привычно нащупала прохладный бок пластиковой леечки с тонким хоботком, какие обычно используют для полива цветов.

Расточительно расплескивая воду на лицо и подушку, быстро и с наслаждением, молодой человек осушил пластиковый сосуд. Мало! Как ни горько это сознавать, но, похоже, придется встать и добраться до крана с холодной водой.

Никита решительно приподнялся и вздрогнул, напуганный шорохом газетного листа, который в пустой комнате прозвучал подобно безрассудным раскатам майского грома. Кто, черт побери, додумался укрыть его газетой? Никита долго пытался сосредоточиться на крупных буквах, коряво вычерченных поверх газетных статей.

Не сразу, но он смог вспомнить, в связи с чем он нацарапал карандашом адрес, имя, и слово «запой», перечеркнутое накрест.

Вчера один из его приятелей-собутыльников притащил необычного гостя: пышущий здоровьем, с иголочки одетый мужик, над которым будто сияла аура уверенности и успеха. Он накупил закуски, но к водке не притрагивался – пил только крепкий чай.

Никита с огромным трудом признал в нем Сеньку Михайлова, бесследно пропавшего лет шесть назад. Но тогда он был вечно пьяным, или с похмелья, небритым, немытым, и мычащим что-то нечленораздельное. А теперь… Оказалось, что он не сгинул, упившись вусмерть, а «завязал», уехал в другой город, где сделал успешную карьеру. Никита, исполнившись черной зависти, весь вечер не отходил от Семена, выпытывая, как же ему удалось вырваться из цепких объятий «зеленого змия». Тот долго отшучивался, но, уступив настойчивым уговорам, рассказал, что в их городе давно живет некий могучий знахарь, или колдун, способный навсегда отвадить от пагубных пристрастий. Похоже, что это его адресок был на газете.

Сеня вчера еще долго что-то объяснял, но воспоминания об этом были начисто смыты спиртом, как следы мух со стекла. Никита, раскачиваясь, как метроном, осмотрел комнату: грязь и запустение. Из мебели остались только диван и пара табуреток – остальное помогли вынести друзья, чтобы выменять на выпивку. Да, похоже, что от самого дна его отделяет последний шаг.

Никита убедил себя, что сегодня же должен найти того знахаря, иначе потом ни за что не решится. Бедолага выжал последние капли из всех, валявшихся на полу, бутылок, и привел себя в порядок. Решительно отодрав плинтус, он достал из тайника последние деньги и положил их в сумку-пояс из затертой искусственной кожи.

Старенький угловатый автобус развернулся возле обложенного кирпичом вагончика с вывеской «Продукты» и, всхлипнув, распахнул двери. Никита вышел и быстро зашагал прочь от магазина, чтобы избежать соблазна, исходящего от компании работяг, в виде бульканья разливаемой водки и щелканья пластиковых стаканчиков.

Мужчина сверился со своими записями. Требовалось доехать на автобусе семнадцатого маршрута до конечной, идти дальше по дороге до улицы «Тинной», где спросить дом Орехова.

Несложно – дорога здесь всего одна, неровная, сморщенная и стиснутая покосившимися домиками, канавами с водой, и почерневшими валами апрельского снега. Странно, Никита считал, что знает свой город до последнего переулка, но здесь он оказался впервые. Да, и про Тинную улицу никогда ранее не слышал.

Улица становилась заметно уже. Островки асфальта живописно омывались весенней грязью, ясно давая понять, что по этой улице можно проехать только на тракторе. Наконец-то, первый живой человек после автобусной остановки – навстречу спешила старушка с матерчатой сумкой.

― Эй, бабуля, как мне на Тинную улицу попасть, ― крикнул Никита. Старушка остановилась, удивленно рассматривала его минуту, и, пожав плечами, махнула рукой за спину:

― Не знаю, старая я уже, в ту сторону не хожу. Так что, может, где-то там, ближе к болоту, за каналом, ― пожилая женщина побрела дальше, раздраженно бормоча под нос: «Тинная, Тинная – и чего их несет туда».

Улица пошла под уклон, и парень вспомнил, что этот край города упирается в непроходимые болота, бывшие когда-то тихими речными старицами. Еще он безуспешно пытался вспомнить что-то важное, о чем просил не забыть его, во время вчерашнего разговора, Семен.

Вот и асфальт закончился, отдав дорогу в полное распоряжение глубоких борозд непролазной грязи. Справа от дороги стояли хлипкие сараюшки, спускавшиеся к самому краю болота. Напротив сараев вдоль дороги шла густая поросль высокого кустарника, с заметным просветом. Никита направился туда, осторожно ступая на редкие пятачки, относительно плотной и сухой, земли.

Просвет в кустарнике, как раз, и оказался началом улицы, основная часть которой расположилась за сточным каналом. Канал представлял из себя глубокий ров шириной около двух метров, с совершенно отвесными стенками. Грязная колея упиралась в обломки моста, разрушенного, судя по многочисленным слоям мха и лишайника на сломах, много лет назад.

Слабой заменой мосту служили несколько, сколоченных вместе, досок, устрашающе пружинящих под ногами над, оглушительно журчащими, зловонными потоками. Никита, преодолев преграду, отметил про себя, что улица Тинная доступна только для пешеходов, потому его несказанно удивил и повеселил вид старенького автомобиля, обреченно загнанного в узкий проулок.

В глубине проулка, на скамейке, сидел, выдувая сиреневые пузыри из жвачки, долговязый паренек лет шестнадцати. Никита, помахав рукой, крикнул:

― Привет. Как здесь Орехова найти?

Парень медленно встал и подошел к Никите, странно, как-то по-жабьи, уставившись на его лицо.

― Приятель, я говорю, Орехов где живет? ― мужчину раздражало молчание паренька, и его нагловатый, мутный взгляд. Он начал медленно открывать рот, и Никита решил было, что услышит сейчас громкое кваканье. Однако, раздался ломающийся басок:

― Иди по улице, до конца, где она влево поворачивает. Там, в тупике, самое большое крыльцо – его, Орехова.

Никита не стал обращать внимания на дерзкий тон пацана, и пошел дальше, увязая по щиколотку в жирной грязи, ровным слоем покрывшей всю улицу. «Тинная» – самое подходящее имя для этой улицы, утонувшей в густом смраде гниющей болотной тины, и сточных вод. «А летом здесь, видать, настоящий ад – вонь, комары, мухи, духота. Ужас!» ― сплюнул Никита. Почувствовав спиной неприятный холодок, он обернулся – на некотором расстоянии за ним следовал странный подросток, но не один, а в сопровождении троих приятелей. Четыре пары выпученных, лягушачьих глаз, неотрывно смотрели в его сторону.

Вот из ближайших дворов показались еще два юнца. О чем-то пошептавшись, все неспешно пошли за Никитой. Тот продолжил путь, снова вспомнив Семена: « О чем же ты меня предупредить хотел, Сеня? Может, об этих отморозках? Надеюсь, они не за мной идут. Пусть, им будет просто по пути». Улица продолжала изумлять зловонием, нищетой низких деревянных домиков, и странным безмолвием.

Вот и тупик. Налево уходил короткий рукав, упиравшийся в высокий забор. Никита поднялся на большое, крепкое крыльцо, и постучал в дверь. За дверью послышалось негромкое шарканье. Лязгнул засов, и на крыльцо вышел сутулый старик в овчинной безрукавке.

― Ты стучал? Ну, и чего надо?

― Мне знакомый посоветовал…, ― начал Никита, но дед жестом велел ему замолчать.

― Не продолжай, не зря же меня советуют. Тебе от этого? ― старик выразительно щелкнул пальцем под подбородком. Молодой человек кивнул.

― Это три тыщи стоит. Давай сразу.

Никита достал из поясного кошелька три купюры, и сунул в ладонь знахарю. Тот скрылся за дверью, и вышел с двумя темными склянками, и маленькой кожаной сумкой.

― Держи, болезный, вот эта – от твоего недуга. А эта – от меня в подарок, ее прямо сейчас выпей. Этот настой память возвращает после запоя. Что смотришь? Думаешь, зря обо мне слава идет? Пей.

Никита в три глотка осушил склянку пряной жидкости. А старик, посмотрев ему за спину, вытянул перед собой сумку:

― А теперь вы мне скажите, хулиганье. Вот эту сумку я под забором нашел, всю в пятнах крови, а внутри у нее табличка: «Кошелев Аркадий Николаевич, Санкт-Петербург». Этот человек у меня три месяца назад был. Ведь, это ваша работа, я знаю. Смотрите у меня, ― дед грозно помахал сумкой над головой.

Никита обернулся – за спиной, плотным полукольцом сгрудилось около двадцати подростков, алчно рассматривавших, притороченный к поясу, кошелек гостя. В ответ на угрозы знахаря, один из них молча, и с вызовом, сплюнул под ноги шелуху подсолнечника. Видя подобное неуважение, старик истерично вскрикнул:

― А ну пошли отсюда! Быстро!

Малолетки нехотя отошли на несколько шагов, и остановились, по-прежнему не сводя немигающих глаз с Никиты. И тут он вспомнил, спасибо зелью Орехова, предупреждение Семена: «Ни в коем случае не ходи туда один. Это страшное место, но большую компанию там не тронут. И еще – ничего там не ешь, и не пей, пока не выйдешь с улицы». Довольно странное напутствие – такое, обычно, дают героям сказок и мифов, идущим в царство мертвых.

Стоп! Теперь все ясно. Никто не знает улицы Тинной, потому что ее нет. И он сейчас оказался в самой настоящей преисподней. Плохо, что он один, без оружия, но еще хуже то, что он слишком поздно вспомнил предупреждение друга, и выпил снадобье колдуна. В сказках это означало, что он должен остаться здесь навсегда. Агрессивно переминающиеся с ноги на ногу, юнцы, перекрыли выход из тупика, встав плотной цепью.

Никита решил попробовать выбраться с улицы через огороды, но, когда подошел к забору, оттуда раздался исступленный лай и рык огромных псов. Парень отпрыгнул назад, обернулся, и увидел, как гогочущие юнцы, издевательски машут ему руками. Казалось, что у некоторых, между пальцами виднелись тонкие перепонки. Тошнотворно пахнуло гнилой тиной, серой и разлагающейся плотью.

«Ну, что ж – другого выхода нет. Мои шансы один к двадцати, но сейчас я их увеличу», ― Никита крепко сжал кулаки, и, до скрежета сомкнув зубы, сделал первый шаг.

Штукатутка

Как же бесит это непонимание! Просто вопиющая глухота. И от кого? Не от приятеля или коллеги по работе, нет – жена нахмурилась, словно октябрьская лужа, и не желает слушать никаких объяснений. И это самый близкий, родной человек - та, что клялась быть с ним и в горе, и в радости, и, вообще, плыть по реке жизни в одной лодке. Присела на уши со своим коронным “вали к своим шалавам”, и не сдвинешь её, ни лаской, ни неуклюжим заискиванием. Всё впустую.

Ходит по квартире, как боксер перед боем – лупит взглядом из-под бровей… Уже который день пошёл – никаких изменений. Давно такого не было. Хотя, и такого, чтоб он ночевать домой не вернулся, Юрий тоже не помнил. Припоздниться, после корпоратива например, мог, но, чтоб совсем не прийти…

Но он ведь всё рассказал, всё, как было, без мелкого шрифта или закашливания в воротник. Друг, Генка, соблазнил за грибами в субботу. Он же сюрприз хотел сделать – порадовать любимую корзинкой, полной крепких, ароматных грибочков. Потому и ушёл рано-рано, и тихо, чтоб не разбудить. Заехал за Генкой, и в путь.

Ну, а какой лес возле города? Бутылки, консервные банки, да ржавые мангалы вместо грибов. Пришлось подальше проехать. Но и там как-то всё не задалось. То ли поздно уже для грибов, то ли повыбрали всё… а может, он уже утратил навык “тихой охоты” - потерял сноровку. Только за несколько часов – лишь с десяток невзрачных шляпок, с которыми стыдно домой показаться.

Генка заметил в глубине леса густую опушку. Там деревья стояли тесной такой кучкой. Решили возле них поискать, без особой надежды – так, больше для успокоения совести. У кромки зарослей грибов почти не оказалось, а когда Юрий попытался протиснуться глубже, то увидел такое… Нет, не грибы – между толстых древесных стволов, за гущей кустарника с жухлой листвой, обнаружилась стена. Красный кирпич с остатками штукатурки – явно очень старая постройка. Об этом говорили не только разросшиеся вокруг кусты и деревья, но и толщина стен, размеры кирпичей и способ их кладки.

Дом богатого помещика, не иначе. Хотя, какой дом – руины. Но об этом Юрий узнал, когда подоспевший Генка помог ему немного расчистить проход в плотных зарослях. От дворца остались лишь две стены углом, да кусок крыши, упавший на черную решётку перекрытий второго этажа. И всё, если не считать фундамента, мерить который не очень хотелось – уж очень густо всё вокруг заросло.

Изнутри штукатурка на одной из стен обвалилась, но на другой сохранилась, хоть и сильно растрескалась. На сетке из трещин, словно жирные мухи в паутине, налипли матерные надписи и похабные рисунки. Одни были нацарапаны, другие намалеваны углем, кто-то даже краской отметился. Вид, и без того унылый, от этих “художеств” становился совсем безрадостным. На Юрия даже накатила, не свойственная ему, меланхолия.

- Вот, посмотри, друг Геннадий. Когда-то тут был большой дом, домище. Владел им какой-нибудь граф. Или дворянин, без разницы. Жил богато, давал балы, пил шампанское, хрустел французской булкой. Потом случилась революция, и хозяина, допустим, повесили. Дом советская власть отдала, например под колхозный клуб с избой-читальней и фельдшерским пунктом. А позже, судя по зарослям, годах в тридцатых прошлого века, и колхоза не стало, загнулся. Сёла вокруг опустели и постепенно разрушились, а дом ещё держался. Его разбирали на кирпичи и доски, в комнатах пили разгульные компании. Они рисовали похабень на стенах, совокуплялись на подоконниках, жгли костры на полу и срали по углам. Потом совсем заросли дороги, дармовой кирпич стало далеко таскать, за развлечениями тоже предпочли поближе ходить – лес укрыл остатки богатого жилища. И теперь то, что было дворцом , тихо рассыпается, всеми забытое.

- О, Юрка, смотри! – заорал Генка, едва дождавшись, когда друг закруглит свою красивую, но мудрую мысль.

Юрий глянул, куда указывал приятель, и увидел прореху в штукатурке, но сквозь неё проглядывал не кирпич. Юрий подошёл ближе. В дыру, размером с тарелку, виднелся фрагмент какого-то рисунка. Юрий сам не понял, как разглядел это – скорее почувствовал, но приблизив глаза к пролому, понял, что не ошибся. Это было похоже на конек крыши.

Он ухватился за край пролома и потянул. Штукатурка отвалилась широким пластом. Подошёл Генка, и тоже стал отрывать ломти штукатурки. Она не была нанесена на старую стену – в свое время покрытие размазали по плетеным щитам, которые стали преградой, фальшивой стенкой, что защитила настоящее сокровище.

Это был не просто рисунок, а целая фреска, с высочайшим мастерством расписанная по всей стене.

- Видишь, Гена, когда велели замазать “наследие старого режима”, нашелся ценитель прекрасного, и спрятал для потомков это великолепие, - Юрий погружался взглядом в сюжет картины, позабыв о времени.

Сам Юрий не считал себя большим знатоком живописи, а вот супруга его любила рассматривать творения художников, и раньше частенько таскала его по музеям. В одном из её альбомов, на развороте, он и увидел как-то картину, которая уж очень ему понравилась. Он даже запомнил название: «Охотники на снегу», Питера Брейгеля-старшего. Особенно в «охотниках» его заворожило небо – зимнее, тяжёлое, тёмное, словно набрякшее влажным липким снегом, и готовое вот-вот вывалить его вниз – на дома, на охотников, на зрителя.

На этой фреске небо тоже было огромным - от самых потолочных балок и до уровня его, Юрия, вытянутых вверх рук. Только оно было разным. В левом углу ясное и светлое, с переходом вправо, небо голубело, появлялись пушистые облачка, потом синие тучки, всё темнело и серело, подступал тревожный сумрак. Наконец, у правого края стены небо уже укрывала беспросветная тьма.

На этой фреске, также, как у Брейгеля, было много тщательно прорисованных деталей и героев, а зритель видел всё это как-бы с возвышения. Здесь была не зима, а словно поздняя осень. Слева вверху, под яркими лучами стояла православная церквушка с золотыми куполами, а к ней приближалась свадебная процессия. Ниже располагались домики, сады, поля, речушка со слюдяной водичкой и кустиками камыша. Человечки собирали плоды, ловили рыбу, пасли овец и гусей.

Ближе к зрителю, за сумрачным оврагом, в котором клубился серый туман, художник изобразил большой, отдельно стоящий дом. Каменное жилище, о двух этажах с мезонином. В окнах горел свет и видны были пляшущие тени. Из труб валил дым, а снаружи, под стенами, стояли бочки с пивом и горели костры, где на вертелах жарилась дичь. У входа в дом стояла девица с крайне завлекательной фигурой, обильным декольте и распущенными волосами. Запрокинув край юбки, она оголила стройную, крепкую ногу по самое бедро, а рукой делала призывные жесты, приглашая одинокого путника войти. Лицо женщины было скрыто улыбающейся бледной маской, наподобие тех личин из гипса, что взирают порой с фасадов старинных зданий. Вход в «веселый дом» был освещён вечерним солнцем, а вот заднюю его сторону скрывал сумрак – там уже начинался лес.

Лес на картине тоже был разным. Выше, за оврагом – яркий, усыпанный золотыми и багряными листиками, с птичками, лисами и белками. Чем ближе вправо и к зрителю, тем больше лес терял листву, погружался во мрак и безмолвие, пока не становился совсем голым, чёрным и страшным. И здесь, в чёрном ельнике, между хвойных лап, мертвых стволов и голых сучьев видны были волки. Их число и размеры поражали. Огромные и злые, они мчались стаей, скаля острые зубы, явно пытаясь настичь и растерзать кого-то. Жертву нельзя было рассмотреть в зарослях. А у самого правого края, в гуще леса, в корнях поваленных бурей елей, зияла чернотой яма – волчье логово. Возле ямы были густо рассыпаны кости и черепа, по большей части, человечьи, а из самой глубины жуткого провала оранжево сверкали страшные глаза. Юрию даже показалось, что принадлежат они существу, куда более крупному и страшному, чем те же волки.

Юрий невольно вздрогнул, с усилием отводя взгляд от волчьего угла. Он посмотрел выше.

- Геныч, а чего там написано, вверху, на лентах? Это, вроде, латынь.

- И чего?

- Ну, ты же стоматолог. Разве вас в институте латыни не учили?

- А-а, когда это было… ну, попробую. Что-то там, не говорить богу о дьяволе и шлю…, а нет. Не поминай сразу бога, дьявола и шлюху.

- Шлюху? Уверен?

- Ну, уж это я помню, - хмыкнул Генка.

- Ладно, а дальше?

- Так, люпус – это, кажется, волк… Нет, не пойму, про волка что-то. М-да, а картинища обалдительная!

- Согласен. Слушай, а у тебя же сестра, будто художница? – вспомнил Юрий.

- Нинка? На реставратора отучилась. Да, надо будет её сюда привести, показать. А пока сфоткаю побольше.

Юрий тоже стал снимать фреску на смартфон, но удалось сделать лишь один кадр – разрядились батареи. И тут только Юрий обратил внимание, как сильно вокруг потемнело. А до машины далеко.

- Геныч, валим отсюда быстрей. В темноте мы точно дорогу не найдем.

И вдруг где-то совсем недалеко раздался протяжный и оглушительный вой. Он так стегнул по нервам, что друзья замерли на месте. Юрий прошептал, спустя минуту яростного вслушивания в шорохи леса:

- А что, тут волки есть?

Генка помотал головой и в недоумении развел руками.

Решили, что бродить по лесу ночью слишком опасно. Наломали веток, развели костер и до самого рассвета просидели без сна, с трепетом наблюдая, как гонят кого-то волки по нарисованной чаще.

Вот и жене он так всё рассказал. До мельчайших подробностей. Ну, да – ночью они согрелись Генкиным коньяком, потом, обнаружив утром машину, подремали в ней. Не ехать же с запахом. Грибы, конечно, забыли…

Нет. Для неё это все, видите ли, сказки. Генка всего лишь покрывает друга, а на фото ни черта не разберёшь. И ту злополучную ночь Юрий провел, разумеется, не в лесу, а в жарких объятиях мифических шалав, к которым может валить и теперь.

Юрий всю неделю пытался объясниться, наладить разговор с женой, но всё напрасно. Стена! К пятнице, истощив своё терпение, он психанул, хлопнул дверью и ушёл. Просто, не видя никаких особых целей…, но машину оставил у подъезда, полагая, что невзначай может и напиться.

Однако, за годы супружеской жизни, Юрий сильно утратил сноровку в ночных увеселениях. Он просто потерялся в сверкающих вывесках клубов и баров. Ни один его пока не устроил. Где-то было слишком пусто, где-то все посетители оказывались для него слишком уж маловозрастными, а куда-то и его самого просто не пускали.

Вот после одного из таких отказов он решил было плюнуть на всё и пойти домой. Содержимое двух банок пива грустно плескалось в животе, легонько затуманив сознание. Он вышел на край тротуара и заметил, как потрясающе красивая, холеная девушка, садилась в непотребно дорогую машину. При этом она умудрилась так хитро и грациозно изогнуться, чтоб не угодить в лужу дорогими сапожками, что явила жадному взгляду Юрия не только кружевной край чулок, но и то, что скрывалось выше под юбкой.

- Боже! Ох, и хороша соска! Чертовски хороша! – прошептал грустный гуляка. Ему стало жарко, и он уже почти в деталях представил, что сделал бы с этой прелестницей наедине, как вдруг его остудило холодной волной из лужи. Окатило с ног до головы. Визгнули тормоза.

Юрий чертыхаясь отплевывался и протирал глаза, когда услышал перестук каблучков и ласковый, слегка встревоженный, голос:

- Ой, простите, я вас не заметила.

Жертва неуклюжей водительницы хотел уже вспомнить побольше самых гадких эпитетов, но проморгался, и увидел девушку, гораздо соблазнительней, чем та, о которой мечтал секунды тому назад. Ноги, бедра, талия, грудь – всё сливалось в дикий коктейль безумного вожделения, от которого Юрий захмелел сильней, чем от выпитого пива. Одежда была лишь условной преградой, не способной сокрыть все прелести красотки от жадных глаз и влажных мечтаний.

- С тобой всё в порядке? – мягкая ладонь коснулась щеки Юрия. Он что-то промычал в ответ, но с ним было не всё в порядке – от прикосновения он просто «поплыл». Его словно током прошибло. Прелестница, меж тем, не умолкала:

- Кажется, я придумала, как искупить свою вину. Пойдём, есть тут одно местечко, - она взяла Юру за руку, и тот покорно поплелся вслед. Поняв, что возвращаются в сторону клуба, он сумел выдавить:

- Меня туда не пустят, - хотел добавить, что в таком виде тем более, но был прерван взмахом изящной руки:

- Этот? Не-ет, это для лохов. Мы идем в место поинтересней. И, кстати, со мной везде пустят, - спутница легонько щелкнула Юру по носу и подвела к люку у подошвы здания. Люк был спрятан в нише, почти невидимой ни с улицы, ни со двора. В такие люки с тяжелыми наклонными дверями раньше сгружали уголь.

Носком сапожка был свернут невзрачный камень. Девушка наступила на открывшуюся под ним кнопку. Минуту спустя изнутри глухо стукнуло, отзывом было размеренное постукивание каблучком по железу двери. Створки тихо распахнулись и Юрий не поверил своим глазам. За обшарпанным люком явились обитые бархатом ступени, ведущие в мягкий полумрак роскошно убранного фойе.

- Это со мной!

Огромный охранник в черной маске без разговоров уступил дорогу. У Юрия приняли одежду. Спутница, показала пальцем, где будет его ждать, и упорхнула «попудрить носик». Юрий решил заняться тем же. Интерьеры подавляли своей роскошью. Юрий понимал, что такое место не для таких, как он и ожидал, что его вышвырнут в любое мгновение.

Он прошёл из уборной к указанной двери. В конце темного коридора с зеркалами играла музыка. И коридор, и сумрачный зал с музыкой были полны девушек и женщин, одетых по моде, знакомой по фильмам о великом Гэтсби. Точнее, раздетых по той моде, потому что из одежды на всех были только шляпки, пояса, чулки и туфли.

Каждая вспышка света выхватывала из тьмы обнаженные тела разного возраста и комплекции. Все они тянулись, липли к Юрию, гладили и прижимались, запускали руки под рубашку и в штаны. К губам подносили стаканы с ароматными коктейлями. Юрий поначалу невольно противился такому обращению, но быстро сдался, уступив похоти и возбуждению. Все было хорошо, вот только, стоило ему попытаться выхватить кого посимпатичней и прижать к себе, чтобы достичь пика наслаждения, как женщины с хохотом разбегались, оставляя его посреди танцпола расхристанным и возбужденным.

Вдруг и его выхватили из обнаженного кольца гурий. Это была та, что привела его в клуб. Она с улыбкой тянула его за воротник жестами показывая, что сейчас им нужен другой зал. В своём коротком платьице она выглядела тут просто монахиней

В другом зале они танцевали, пили, целовались. Он даже не понял, как это произошло, и в какой момент он перестал ждать пинка и окрика «вали отсюда, нищеброд». Там было темно, громко и жарко – может, помогла уверенность, что никто его не видит.

- Я хочу отвести тебя ещё в одно место, - губы жарко касались уха. Юрий кивнул. Девушка отдала ему сухую, пусть и в белых разводах, куртку, и отвела через долгий коридор к железной двери.

- Жди меня за углом, - отстранившись от поцелуя, она улыбнулась и закрыла тяжелую дверь за Юрой.

Тот, продолжая пребывать в блаженной эйфории, долго бродил взад-вперед по пустынной улице. Его грели сладкие предчувствия. Однако, хмель на холодке скоро выветрился, и Юрий вдруг стал понимать, что бродит тут очень долго. Закрались даже сомнения, а были ли вообще все эти танцы среди голых тел и обнимашки с роскошной красоткой.

На улице светилось лишь окошко закусочной. Он подошёл, постучал и, слегка западая пьяным языком, спросил:

- Меня тут должна ждать девушка. Вы не в-видели?

Толстая усталая продавщица нахмурилась и неожиданно громко, на всю улицу визгливо рявкнула:

- Ага-а, и три шаурмы тебе в подарок заказала! Девушка ему! Посмотри хоть на себя. Иди домой, чучело!

Юрий посмотрел на своё отражение в стекле закусочной. А ведь толстуха права - тот ещё повеса: мешки под глазами, лицо одутловатое, весь раздерганный, помятый. Может, он просто придумал всё по пьяни?

Юрий вернулся за угол, к той самой двери и понял, что её не открывали уже много лет - нижняя кромка просто вросла в землю. Обида и разочарование были так сильны, что хотелось кричать. И он крикнул, отыгрываясь на несчастной хабалке:

- Сама сидит тут, ни богу свечка, ни черту кочерга, б****ща жирная! – и пнул дверь.

Показалось, что внутри раздался глухой рык, но Юрий просто пошёл прочь. Спустя несколько долгих минут блужданий по незнакомым кварталам, его окликнули:

- Эй, ну ты чего убежал? Еле тебя нашла.

Юрий обернулся, и едва узнал её. Да, знакомые черты, симпатичная, но… словно попроще как-то, погрубей. Может тогда освещение было мягче? Или она макияж смыла? Да и одежда на ней теперь заметно дешевле – обычная, с рынка.

Юрий мысленно одернул себя. Тоже взялся перебирать – будто забыл, что недавно жирная бабища про него орала. Он разрешил девушке взять его под руку, и они пошли. Путь оказался не так уж и долог. Пустой двор был примечателен лишь двустворчатой железной дверью, выкрашенной в цвет стены.

Юрий шагнул к двери.

- Стой, глупенький, не туда.

Пальцем спутница указала на забитое досками подвальное окошко. Юрий удивился, хотел спросить, но девица прижала палец к губам, и постучала по доскам условным стуком. Внутри зашуршало и половина дощатой преграды завалилась в подвал.

- Пойдем, - прошептала девушка и вперёд ногами скрылась в черном проломе. Юрий не мог представить, что за клуб скрывается в таком месте, но решил довериться ей ещё раз. Лаз был тесен для него. К тому же внутри не оказалось ни бархата, ни светильников. Темный, сырой подвал, и пара уступов в кирпичной стене.

Один кирпич выскользнул из-под ног Юрия, и он едва не упал вслед на грязный пол. Не было и намека на элитное заведение – только прореха в кирпичной кладке на уровне головы. Там светила какая-то коптилка и шебуршились бесформенные тени. В прорезь вылезла грязная до черноты рожа бродяги в сбитой набекрень вязаной шапке. За ней появилась рука в рваных перчатках.

- Давай, лезь сюда, - тихо прохрипел бомж.

- А она?

- Она уже там.

Бродяга ухватил воротник Юрия и потянул к себе. Черная рожа ухмылялась. Всё меньше оставалось надежд на то, что его снова привели в общество элитных ночных прожигателей жизни. Всё больше сомнений становилось в том, что вонючий бичара с той стороны проёма вдруг обернется дворецким в золоченой ливрее. Нет, никакой увеселительный клуб не станет так хитро скрываться, даже самый секретный. Юрий попятился, но бомж держал крепко.

- Не упирайся, - хрипел он. Потом, обернувшись, крикнул:

- Да, помогите мне его втащить!

Юрий дернулся назад и стал шарить рукой за собой, чтобы уцепиться, но кирпич, который он ухватил пальцами, выскользнул из стены. Это шанс! Юра покрепче стиснул землистый бок кирпича, и с размаху влепил его в грязную рожу.

С треском и пылью разлетелись обломки. Юрий протер глаза и понял с изумлением, что нет ни бомжей, ни укрытия с коптилкой – пустой вонючий подвал. Лишь оранжевым глазом мерцал след от разбитого кирпича на сплошной стене. Юрий сжал голову руками. Что происходит? Чем его опоили?

- Сволочь, проститутка чёртова! Чуть богу душу не отдал.

Внезапно тьма разразилась громким, страшным рыком отовсюду. Заскрежетали когти. Совсем близко щелкнули зубы. Сердце замерло в страхе, но лишь на мгновение, сразу сменившись бешеным боем крови в висках. Юрий вскрикнул и выскочил из подвала. Он бежал долго, очень долго, пока не упал без сил уже на скамейке возле своего дома. Что-то вело его, не давая петлять в переулках теряя последние силы. Этих сил хватило лишь добежать до дома и упасть. Очнулся он уже на рассвете.

Юрий сидел на мокрой скамейке и пытался привести в порядок тот хаос из чувств и мыслей, что буйствовал в его сознании. Он был на грани помешательства. Холодный, влажный воздух действовал отрезвляюще, но всё же не было возможности отделить до конца явь от одури. Что есть эти его безумные воспоминания? Было ли всё на самом деле или часть случившегося – пьяный кошмар? А что если, он всего лишь купил паленой водки за углом, и просто всю ночь бредил, сидя тут на лавке? Эх, хорошо, если соседи не видели… А жена?

Словно в ответ на его мысли, из-за угла показалась супруга. Растрепанная, с нетвердой походкой, в распахнутом плаще.

- Оля?!

- А-а, муженёк, здра-авствуй, - она говорила громко и нарочито вульгарно.

- Ты где была?

- Не твоё дело. Ты лучше спроси, где твоя машина?

Юрий осмотрелся. Машины, и в самом деле не было. Он взглянул на жену, та хмыкнула:

- А я её про-да-ла.

Юрий не верил словам Ольги.

- Ты не могла… и без документов.

- Ха, а я цыганам задешево. Да! И всю ночь с ними пила, - Ольга вошла в подъезд. Юрий бросился следом. Жена не захотела ждать лифта и пошла на лестницу. Юрий неуклюже ступал следом. В нём сейчас боролись обида, чувство утраты и дикая ревность.

- Ты врёшь! Врёшь ведь?

- Не-а.

- И что было? Было?!

Ольга обернулась и нагло рассмеялась ему в лицо. Юрий не выдержал и впервые ударил её. В нём всё клокотало, и замахнулся он крепко, но не смог довершить кару, и лишь слегка шлепнул жену по макушке.

Однако, Ольга завопила, словно боль была невыносимой, стала корчиться и кривляться, будто в конвульсиях.

- Хорош придуряться, - крикнул Юрий, но Ольга уже ступила на край лестницы, и опасно наклонилась вперёд спиной. Он пытался поймать её, но плащ выскользнул из пальцев. Жена кувырнулась назад по бетонным ступеням, громко хрустнув позвонками.

Юрий весь сжался, но тело Ольги продолжило движение – по инерции она поднялась во весь рост, чтобы с размаху удариться спиной и затылком о стену лестничной площадки. Юрий кинулся вниз по ступеням, в надежде поймать её, но не успел. Тело жены громко разбилось о стену, … оставив на ней лишь угольный контур и белую маску на месте лица.

Маска упала в руки Юрия. Она была в точности такой, как на той фреске в лесу – гипсовая личина с ехидной улыбкой. Угольный контур на стене осыпался, маска раскрошилась, и он остался на лестнице один.

Внезапно его посетило смутное озарение… Те слова, что были на фреске, то, что он выкрикивал ночью, рычание, маска, безумие, волки… Волки! Так это был не просто набор слов, а чёртово заклинание! Надо предупредить Генку.

И тут сверху раздался рык, эхом спадая по лестничным пролетам. Топот и цоканье когтей по бетону оглушили Юрия. Задрожав от ужаса, он бросился вниз, крича на ходу:

- Я ничего не говорил сейчас. Ничего! Ни про бога, ни про чёрта, ни… Отстаньте! – Юрий отмахнулся на бегу, но рука тут же взорвалась страшной болью. Он видел, сквозь пелену ужаса, что правой кисти больше нет, а культя осыпается сухой штукатуркой. Он продолжал бежать, рычание и топот были повсюду.

Юрия бросало и рвало по ступеням, боль терзала тело тысячей раскалённых шипов и крючьев, страх душил ледяной петлёй, но он не останавливался. Из подъезда он вывалился с одной ногой, которая, через два куцых прыжка, тоже осыпалась сухими комьями.

Юрий полз слепой от боли и слёз, хрипел кровью, пока не услышал перед собой глухой рык и не почуял на лице удушливый смрад сырой штукатурки.

***

Майский лес был светел и покоен. Женщина издали смотрела на молодых людей, снующих возле стены из красного кирпича.

Наконец, она решилась подойти. Под огромным навесом несколько человек колдовали над большой фреской.

Ольга остановила девушку с кистью и шпателем в руках.

- Простите, я ищу Нину Акимову.

- Сейчас позову. Ни-ина! Это к тебе.

Нина оказалась плотной молодой женщиной с пучком русых волос на затылке.

- Здравствуйте, вы Ольга?

- Да, с трудом вас тут нашла.

- Хм, видели бы вы, что тут было… Столько пришлось срубить и вывезти, о-о. А подпорки и навес соорудить… и всё своими силами. Так вы ничего нового не узнали?

Ольга печально вздохнула:

- Уже полгода ничего. Несколько раз в больницы вызывали, в морги для опознания – не он. Я думала, ваш брат что-нибудь говорил, - Ольга с надеждой смотрела на собеседницу. Та лишь развела руками.

- Сама ждала от вас каких-то ниточек, чтоб Генку отыскать. Рассказал про это чудо, и пропал без следа.

- И мой Юрка также. И почему я тогда ему не поверила?

Ольга кивнула на фреску:

- Чем-то похоже на Брейгеля-старшего.

Нина оживилась:

- Вы заметили? Да, этот неизвестный художник, наверняка, вдохновлялся его живописью.

- А что там написано?

- О, это латынь. Написано, что нельзя говорить сразу о боге, дьяволе и … девушках легкого поведения, чтобы не злить волков.

- Странно как-то.

- Думаю, что в подражание Питеру Брейгелю-старшему, художник решил проиллюстрировать одну из пословиц. Похоже, не самую известную. Думаю, это аналог нашего указания не поминать бога всуе.

- Интересно, откуда это здесь?

- Действительно занятно. Наши ребята и в архивах работали, и старожилов опрашивали – сведений крайне мало. Известно, что усадьба пришла в упадок ещё до революции. Вроде принадлежала малоизвестному дворянину южных кровей, а дальше одни легенды.

- И какие же?

- О, обычные сказки. Будто уже в летах, привез хозяин себе молодую жену откуда-то, не то из Венгрии, не то из Румынии. Прошло время, и барин ударился в разгул – балы, охоты, девиц непотребных возил прямо сюда. А потом вдруг пропал. Все грешили на жену. Мол, она колдунья из древнего рода трансильванских заклинателей приколичей.

- Приколичей?

- А, ну приколич – это оборотень. Только она и сама потом вскоре усохла от тоски. Наследников не было. Ну, а там вскоре и семнадцатый год случился.

Ольга подошла ближе, чтоб рассмотреть фреску. Она едва удержалась от крика, заметив, что нарисованные волки терзают её пропавшего мужа. Она так явно видела эти увечья, боль и страх в юркиных глазах, что крайне изумилась, поняв – волки всего лишь гонят жертву, невидимую в зарослях.

«Видимо, солнечные блики плюс тяжёлые мысли,» - решила женщина. Внезапно, она вздрогнула. Парень, что работал в нижней части фрески проскрипел картаво:

- Ох, на такую сдобную кгасотку я бы тоже ни ктаски, ни штукатутки не пожалел. Ух, чегтовка!

Вдруг лес наполнился тоскливым, пробирающим до костного мозга, воем. Девчонки зашикали на парня.

Ольге стало неуютно здесь. Она поёжилась, подняла воротник плаща и пошла к машине.

Она с детства боялась волков.

Нарисованный ангел

Ветер. Деревья шипели кронами, словно стаи обозлённых кошек. Кусты скребли костяными пальцами по металлической обшивке сарая. Обычно, во время сильного ветра Илья спал крепче, чем в самые тихие ночи, но теперь его сознание всплыло из мутных глубин привычных кошмаров, как мёртвая рыбка на поверхность отравленного пруда.

Анжела тихо лежала рядом. Она была напряжена и очень напугана. Илья не мог видеть её в непроглядной тьме, но знал, что её прекрасные глаза сейчас широко открыты.

― Успокойся, любимая. Это просто ветер, ― Илья пригладил ладонью тонкие волосы девушки и крепче обнял её. Анжела лишь тихо простонала в ответ. Она кого-то сильно боялась, настолько сильно, что страх порой лишал её сна и возможности говорить. Ужас перед неведомым преследователем сковывал её. Даже близость и, как надеялся Илья, любовь, не стала пока для Анжелы поводом открыться ему до конца.

Илья поклялся себе, что защитит Анжелу от любой угрозы, и страх навсегда покинет её сердце. Илья нащупал губами ухо девушки, скользнул по нему поцелуем и прошептал:

― Не бойся, я рядом. Я тебя не брошу.

Он хотел ещё раз повторить, что шум за стенами – это лишь ветер, но услышал отчётливое бренчание пустых жестянок. Илья прислушался. Вот, опять – сработала его сигнализация, сделанная из связок пустых пивных банок, соединённых тонким шпагатом. Илья каждый вечер развешивал гроздья жестянок вокруг убежища – как оказалось, не напрасно. Неужели, таинственный преследователь Анжелы отыскал её даже здесь? Что же - это прекрасная возможность разобраться с ним раз и навсегда. Илья сделал глубокий вдох и решительно направился к двери.

Тяжёлая железная створка ржаво скрипнула и поперхнулась влажным, прохладным сквозняком – малым куском, плотоядно откушенным от могучего, но призрачного тела ночного ветра. Илья прикрыл за собой дверь и быстро зашагал в сторону, откуда вновь послышалось дребезжание пустых банок. За два месяца он прекрасно изучил свои владения, и даже в полной темноте легко обходил многочисленные препятствия: разросшиеся кусты, бетонные балки и торчащие из земли железки. Но даже в темноте он почувствовал тяжёлое присутствие чудовищной клоунской головы – огромной железной конструкции, бывшей некогда частью детского аттракциона, этаким локомотивом маленького поезда.

Огромные, как чайные блюдца, глаза, толстые щёки, хищно выпирающий нос, и широко распахнутый рот с толстым, вываливающимся наружу, языком – надо быть крайне смелым ребёнком, чтобы прокатиться на такой карусели. Илья уже стал привыкать к мёртвой гусенице-клоуну в сбитом набекрень колпаке, но по-прежнему испытывал некоторую оторопь, оказываясь поблизости. Лохмотья сползающей краски и пятна ржавчины делали эту изуверскую маску ещё более жуткой. Илья каждый раз пугался пустого взгляда нарисованных глаз, но отчасти был даже рад такому соседству. Ведь, даже распалённые гормонами малолетние парочки в поисках уединения дружно избегали этого места.

Возможно, именно поэтому Илья и обустроил своё временное жилище в пустой железной коробке, где ранее размещался пульт управления каруселью и хранился какой-то инвентарь. Почти всё лето он провёл в железном сарае с пристройкой-кассой в виде огромного мухомора. Провёл в полном уединении, которое закончилось лишь с чудесным появлением Анжелы. Илья любил уединение. Точнее, он просто не любил людей – не доверял им.

Из замкнутого ребёнка он превратился в нелюдимого подростка, а потом и в одинокого, угрюмого мужчину. Ещё мальчишкой он не мог ответить, как прочие, на обидные толчки, пинки и оплеухи. Вместо того, чтобы выплеснуться наружу ответным ударом, обида копилась внутри. Но эта застарелая злоба не пропадала, не выходила с потом – она заполняла Илью изнутри, отравляла все мысли, эмоции, пока в самый неожиданный момент не наступала «точка кипения».

И этот короткий всплеск часто приводил к скандалам, потому что Илья мог неожиданно для всех взять и ударить оказавшегося поблизости детсадовца деревянным бруском из игрушечного набора строителя. Он был способен без всякой причины встать во время урока и «огреть» одноклассника тяжёлым портфелем по голове, разбив её в кровь или в школьной столовой плеснуть горячий чай кому-то в лицо. И чаще всего, жертвой его накопленной агрессии становились совершенно случайные люди – не те, кто оскорблял и шпынял его в коридорах и на улице.

Илья плохо помнил эти моменты своей жизни, но в его памяти надолго оседали последующие вызовы в кабинеты директора вместе с родителями, суровые взгляды, обвинительные речи взрослых и жгучие полосы отцовского ремня на ягодицах . Всё это также потоками едкой обиды попадало в сточную яму его подсознания, чтобы в очередной раз, в самый неожиданный момент обернуться какой-нибудь мерзкой выходкой. Ровесники не упускали случая, чтобы жестоко подшутить над странным мальчишкой, или просто пнуть, проходя мимо. Их радовало, что тот не мог ударить в ответ, а учителя не спешили вступаться за Илью - помня его ужасные выходки, они заведомо считали, что тот «сам виноват». Даже звери, словно чувствовали в нём отчаянного изгоя – дворовые псы с лаем преследовали его, а кошки шипели и угрожающе замахивались лапой.

Илья не пытался расположить к себе окружающих. Не находя в себе воли к сопротивлению всеобщей ненависти, он всё больше уходил в себя. Всё свободное время он проводил дома или бродил по лесу в полном одиночестве, погружённый в самые мрачные раздумья. Пробовал читать, но быстро уставал и просто рассматривал картинки в книгах и журналах. Особенно ему нравились рисунки в журналах, которые разносили по квартирам сектанты в опрятных одеждах. Все люди там были такими ненастоящими – с добрыми, внимательными глазами и светлыми улыбками на лицах. Илья любил прокалывать нарисованным человечкам глаза и подрисовывать острые клыки, выпирающие над приторно растянутыми губами.

Как-то Илья попытался занять себя рисованием по-настоящему. У него даже стало получаться, и родители впервые обрадовались, посчитав, что сын нашёл себя в творчестве. Однако, Илья быстро разочаровался в живописи. Да, он научился смешивать краски и создавать очень реалистичное изображение, но его пейзажи были плоскими и вызывали ощущение беспредельного уныния. А портреты… портреты были в целом удачны, но имелось в них нечто необъяснимое, что пугало до оторопи не только рискнувших позировать, но и самого художника.

Илья остановился, прислушиваясь к шелесту ветра. Справа послышалось отчётливое перестукивание пустых жестянок. Илья бросился на звук, раздвигая руками жёсткие ветки кустов. Ненастная ночь была темна до невозможности, но Илья почувствовал чьё-то присутствие впереди. Неизвестный, притаившийся в ночи, пугал Илью. Страх будто полоскал его изнутри кипятком. Но теперь Илья не мог позволить себе привычно смириться, не мог спасовать перед опасностью – у него была Анжела, которой требовалась защита. Илья успел соскрести с хлипкого стола своей воли редкие, сухие крошки смелости и крикнул, что было сил:

― Пошёл прочь! Ты здесь не нужен. Исчезни!

Будто испугавшись собственной храбрости, Илья успел добавить неуверенным шёпотом:

― По-жа-луй-ста-а-а.

В тот же миг, тьма разродилась испуганным воплем. Илья вздрогнул, но не смог двинуться с места – его словно стиснули грубыми руками и швырнули на огромное колесо, раскрученное до невероятной скорости. Тьма закрутилась вихрем, Илья заблудился в ней, ослеп в шуме ветра и визге ночного пришельца, утонул в пространстве без верха и низа, выпал прочь из яви. Беспамятство оставило его, когда ночь уже утратила чернильную непроницаемость, пропитавшись серыми каплями предрассветного сумрака. Он отдышался, и заметил, что стоит там же, где его застал крик ночного гостя. Илья осмотрелся. Вокруг, насколько позволял видеть предутренний сумрак, никого не было. Сигнальные верёвки тоже были на своих местах, и, вроде бы, нетронутые. Неужели показалось? Или опять вчера краски надышался, когда смешивал цвета в сарае? Впредь надо будет делать такие вещи на воздухе.

Ветер не стих окончательно, но шумел уже не так сильно, как глубокой ночью. Поток воздуха был достаточно силён, чтобы угрожающе хлопать металлической дверью сарая. Илья не успел толком испугаться до того, как потерял сознание, но теперь страх ледяным потоком захлестнул его грудь, стиснул горло. Ведь, дверь временного жилища была плотно закрыта. Анжела! Неужели неведомый враг добрался до неё?

Илья, покачиваясь на онемевших ногах, шагнул в сторону сарая. Дверь снова гулко хлопнула, дохнув чем-то отвратительным и незнакомым. В сознании почему-то появилась мысль о запахе смерти, но Илья тут же подавил этот всплеск паники, и зашагал быстрее. Рывком распахнув тяжёлую дверь, он угадал в темноте лежащую под одеялом Анжелу. Быстро обшарив все углы своего убежища, Илья лёг рядом с девушкой и, стараясь унять одышку, обнял её. Анжела повернулась, коснувшись мужского тела упругим бедром. Илья неожиданно почувствовал острое желание сблизиться с ней прямо сейчас, но остановил себя, не решаясь будить возлюбленную. Ведь она полночи не могла уснуть из страха перед неведомым преследователем. Ничего – Илья подождёт до утра. Ведь он ждал её уже много лет. Он умеет терпеть.

Илья рос, взрослел, но так и не научился сходиться с людьми. Он, вообще, учился неважно – бесконечные обиды вытесняли все прочие мысли, мешали сосредоточиться. С трудом окончив школу, он понял, что дальнейшее образование для него закрыто и невольно определил себя в разнорабочие.

Но, чему он прекрасно обучился – это читать по глазам скрытые желания людей. Во всяком случае, так ему казалось. Илья знал, что в людских глазах - там, где остальные видели лишь радость, участие, интерес, задумчивость, печаль, есть кое-что ещё – то, что не выступает на поверхность. Илья видел это в глубине глаз каждого – ненависть, презрение, отвращение, безграничную злобу. Он знал, что, как только повернётся спиной к собеседнику, вся эта дрянь всплывёт, словно зловонные пузыри болотного газа, и едкой отравой насытит брошенные вслед взгляды.

Он чувствовал эти жгучие уколы кожей спины, каждым волоском, каждым нервом. Ему казалось даже, что эти взгляды пахнут – чем-то резким и одурманивающим, вроде бензина или ацетона. Даже в глазах родителей он порой видел редкие отблески презрения. Ему нравились девушки, но он не мог наладить отношения ни с одной из них. Илья не решался даже подойти к ним на расстояние вытянутой руки – ему не требовалось быть так близко, чтобы прочитать в их глазах намерение плюнуть на спину или, при случае, всыпать крысиного яду в чай.

Мать, искренне надеясь устроить жизнь повзрослевшего сына, пыталась навязать ему встречи с жаждущими замужества дочерьми своих подруг. Однако, в лучшем случае это заканчивалось ничем, когда Илья просто сбегал с импровизированных смотрин, а в худшем… Впрочем хуже, чем в последний раз и быть не могло. Одна из «подсунутых» мамой девиц оказалась на редкость настойчивой. Илья не устоял под её натиском и стал встречаться. Роковое третье свидание он помнил плохо, но со слов родителей девушки он пытался задушить их дочь. Той удалось вырваться и сбежать, но, говорят, повреждения оказались такими, что девушка надолго слегла в больницу.

Илья до сих пор не мог вспомнить подробностей того злополучного вечера – память отзывалась лишь сценой с участием рыдающей матери и взбешённого отца. Родителям как-то удалось уговорить семью девушки не обращаться в полицию. Однако, Илья понял, что оставаться в родном городе больше не сможет. Отношения с родителями испортились окончательно, а ненависть в глазах окружающих стала просто нестерпимой.

Илья не выдержал и недели этой всеобщей скрытой, но совсем для него не тайной, злобы. Однажды он просто сложил в сумку свою одежду, вытащил из коробки ничтожные сбережения и отправился на вокзал. Там он купил билет на самую дальнюю электричку, и спустя три часа ступил на платформу совершенно незнакомого города. Прогуляв по улицам до темна, он не придумал ничего лучшего, как заночевать на лавочке в парке. И тут, впервые за долгое время, случай помог несчастному беглецу – утром, выходя из парка, Илья заметил объявление на столбе у ворот. Администрации парка требовался рабочий на летний сезон.

Илья тут же отправился к зданию администрации. На него посмотрели с плохо скрытым удивлением, потому что за работу на свежем воздухе оплата предлагалась более, чем скромная. Однако, вслух своего изумления никто не выказал. Илье просто объяснили его будущие обязанности и выдали бланк заявления. Не пришлось даже беспокоиться о жилье, которое Илья обустроил в одном из сарайчиков, выделенных ему под инвентарь. Начальство, если и не знало, то точно догадывалось, что новый работник ночует в парке, но закрывало на это глаза, памятуя о нехватке желающих занять эту вакансию.

Илья быстро привык к новому распорядку: днём он ремонтировал и красил лавочки, белил бордюры и гипсовые парковые скульптуры, заколачивал прорехи в заборе. А ближе к ночи уставший работник отправлялся в заброшенную часть парка, где тихо ржавели, зарастая кустарником и бурьяном сломанные аттракционы. Там и ночевал Илья под охраной устрашающего змея-клоуна, рассохшихся деревянных лошадок, грибов-мухоморов, утят и пузатых, куцекрылых самолётиков. Если не считать коротких указаний от руководства, пары фраз с кладовщиком при получении краски, да редких перепалок с подвыпившими и всезнающими советчиками из числа посетителей, Илья почти не общался с людьми. Он был совершенно один. И его это устраивало… Пока не появилась Анжела.

Той ночью шёл дождь, а с центральной части парка доносились приглушённые звуки музыки, ритмично ухающие басами. Город отмечал всеобщими гуляниями какой-то большой праздник. Илье это было не интересно, он пытался уснуть. Однако, сквозь шорох дождя, стук капель по железной крыше и шум далёкого праздника, он расслышал шаги. Шаги, причитания и громкие всхлипы. Илья вышел под дождь с твёрдым намерением прогнать незваного гостя.

― Кто здесь? ― решительно рявкнул Илья.

― Это, ик, я, ― раздался плачущий девичий голос, вслед за которым потянулся густой шлейф из запаха дешёвого спиртного. Илья, как ни странно, не чувствовал в этот момент робости перед девушкой. Возможно, причиной тому была тьма, прячущая глаза внезапной собеседницы или уверенность, полученная вместе с неофициальным званием непризнанного хозяина этого заброшенного пятачка парковой земли, но Илья не убежал прятаться в свою железную раковину, а смело спросил:

― Как тебя зовут?

― А-анжела, ― тихо ответила девушка. И в тот же миг, как финальная точка городских гуляний, небеса осветились всполохами фейерверка. А Илья смог, наконец, увидеть девушку. В разноцветном сиянии предстала молодая женщина, не обладающая изысканной внешностью и заметной красотой, которая могла бы считаться простушкой. К тому же на лице имелись явные следы частых злоупотреблений крепкими напитками. Однако, неискушённому Илье она казалась волнующе прекрасной. Самое главное, что поразило Илью – это глаза девушки. В них не было того гнилого дна, исторгающего миазмы ненависти и презрения. Взгляд Анжелы был открыт, честен и очаровательно беззащитен.

В глазах, красных от слёз и всполохов салюта, читалась печаль, и ничего более. Возможно, девушка поссорилась со своим парнем и захотела побыть одна. Анжела сидела на креслице карусели-клоуна и смотрела на Илью снизу вверх. Странное, незнакомое доселе волнение охватило Илью – он ещё никогда не встречал таких глубоких, но, в то же время, искренних глаз. Дрожащим голосом он представился:

― А м-меня Илья зовут.

Во время следующей вспышки фейерверка печаль во взгляде Анжелы сменилась интересом. Илья приблизился. Небо полыхнуло красным, а в глазах Анжелы появился страх, который с каждой вспышкой становился всё заметней и ярче. Илья понял, что девушка плакала не из-за разрыва с парнем, а от бессилия и ужаса перед неведомым преследователем. Илья понял, что должен защитить её от опасности. Ночь после салюта казалась ещё темней. Илья, крепко сжав плечи Анжелы, помог ей встать и повёл к сараю:

― Пойдём. Тебе надо обсохнуть и согреться. Ничего не бойся. Здесь тебя никто не найдёт.

Илья проснулся, когда сквозь узкое, мутное окошко сарайчика робко пытались протиснуться слабые лучи утреннего солнца. Он чувствовал себя отдохнувшим, словно не было жуткой ветреной ночи и пугающего визита таинственного врага. Илья сладко потянулся и коснулся губами податливого плеча Анжелы. Та поёжилась и попросила дать ей ещё полчасика поспать. Илья усмехнулся, и стал одеваться. В дверях он обернулся и с безграничной нежностью посмотрел на спящую девушку. Он до сих пор не мог поверить своему внезапному счастью.

Всё их знакомство, на самом деле, было удивительным и почти невозможным. Так же, как глаза Анжелы поразили Илью, что-то в нём самом вызвало в ней ответные чувства. И в первую очередь – безграничное доверие. Она сразу согласилась укрыться в его убогом жилище. И на следующий день, который, к счастью, был выходным для Ильи, они болтали до самого вечера. Илья не ожидал от себя такого красноречия, хотя, впрочем, ему пришлось больше слушать, чем говорить. Анжела рассказывала о себе, о своём городе. Говорила, как в детстве любила кататься на каруселях, а после того, как их разобрали, стала приходить в этот уголок парка, когда ей было тяжело. Это стало её тайным местом, где она могла выплакаться и спрятаться от… Каждый раз, когда речь должна была зайти о том, от кого пыталась сбежать Анжела, её прекрасный ротик умолкал на несколько долгих минут.

Илья видел, что девушка кого-то боится, боится до немоты, до дрожи. Он не стал расспрашивать её, а просто предложил остаться с ним, втайне стеная в страхе перед отказом. Анжела одарила его нежным взглядом восхитительных глаз, и спустя бесконечные мгновения восторга, испытанного очарованным Ильей, согласилась. Закончив работу, Илья теперь спешил к своему жилищу, где его ждала прекрасная Анжела. Они ужинали, гуляли среди поломанных каруселей, разговаривали. К Илье даже вернулась былая страсть к рисованию. Неожиданно для себя, он как-то смешал в банке остатки краски разных цветов, и обмакнув кисть, принялся выводить контуры будущего портрета прямо на стене сарая. Не трудно догадаться, что рисовать он стал Анжелу, которая занимала все его мысли и чувства.

Знатоки могли бы назвать то, что получалось у Ильи, наивной и неумелой мазнёй, но ему портрет казался замечательным. Анжела от картины была в полном восторге. К тому же, Илья не останавливался, продолжая ежедневно добавлять новые штрихи и править старые. Картина жила, словно сестра-близнец настоящей Анжелы. Особенно много внимания Илья уделял глазам – ему казалось, что невозможно сделать их такими же выразительными, как у прототипа, но хотелось стремиться к этому. Частенько, когда он работал над портретом, Анжела сидела напротив и рассказывала что-нибудь. Это были счастливейшие минуты. Но потом неизбежно наступала ночь…

С приходом темноты, Анжела становилась совершенно другой. Она замыкалась в себе, пряталась под одеяло, и лишь иногда испуганно всхлипывала. Её страх невольно передавался Илье. Хоть он и храбрился, обещая и ей и себе, что справится с любым, кто рискнёт приблизиться к их убежищу, но страх не покидал его ночами. Он вздрагивал от каждого шороха. В треске веток, в шуме дождя и ветра, в редких криках ночных птиц ему мерещилась ужасная, неведомая опасность, которую воображение щедро наделяло самым чудовищным обликом.

Илья боялся, трепетал от ужаса, но всякий раз выходил в темноту, надеясь раз и навсегда разобраться с тем, кто преследовал Анжелу. Но враг всегда ускользал. Илья чувствовал его тень, слышал шаги, но, когда казалось – протяни руку и коснёшься его, страх окончательно сковывал, пробирал до судорог. Невозможно было ни вздохнуть, ни пошевелиться. Настигала нестерпимая боль и неодолимое головокружение. Наконец, Илья утыкался, как в войлочную стену, в глухое беспамятство. В себя он приходил совершенно измотанным, с болью в мышцах и суставах.

Порой Илья думал, что имеет дело не с человеком, а с какой-то враждебной сущностью, неподвластной пониманию. Эта уверенность нарастала с каждой ночью, когда кошмар, мнимый или настоящий, бродил среди старых аттракционов. Анжела своим молчанием также добавляла очков в пользу идеи о нечеловеческой, нерациональной природе страшного ночного визитёра. Её глаза умоляли Илью не выходить в ночь навстречу тяжёлым шагам, несущим страх и оторопь. Глаза умоляли, но голос дрожал и превращался в испуганный вздох, в нечленораздельный вой, отчаянные рыдания. Анжела закусывала губы и прятала голову под одеялом, как маленькая девочка. Илья же вновь, собрав по пылинке остатки храбрости, выходил в дверь, чтобы испытать боль и ужас, какие не доводилось терпеть от самых жестоких и сильных обидчиков.

Иногда, приходя в сознание в предутренних сумерках, Илья понимал, что судороги, сковавшие его тело перед лицом воплощённого кошмара были настолько сильными, что кровь выступала сквозь поры кожи, как пот. Кровь капала с кончиков пальцев, липкими пятнами въедалась в одежду. В такие ночи Илья едва доползал до постели, чтобы утром соскабливать с тела засохшие бурые корки. И с течением времени, таких кошмарных бессонных ночей становилось всё больше. Иногда Илья, с ужасом ловил себя на мысли, что без Анжелы ему жилось бы проще… Нет! Он тут же гнал эти мысли, ведь ночь сменялась утром, а за днём следовал вечер, который Илья мог полностью посвятить общению с любимой.

Каждое утро дарило надежду и радость. Вот и теперь, Илья встал, умылся над ведёрком с отмокающими в растворителе кистями. Потом взболтал мутную, в цветных разводах жижу и, вытащив кисти, выплеснул её в прямоугольную яму с бортами из раскрошенного бетона. Когда-то, видимо, в этой яме стоял мотор, приводивший в движение одну из каруселей. Мотор увезли, а яма со временем заполнилась водой. Илья сливал туда помои, остатки краски и выдохшийся растворитель, отчего вода в яме покрылась радужной плёнкой в самых причудливых разводах. Анжела любила бросать в яму камни, наблюдая, как полосы краски сливаются в удивительные фигуры.

Вот и сейчас, в мутную воду бултыхнулся камень, обрызгав лицо Ильи. За спиной зазвенел смех. Обернувшись, Илья увидел Анжелу, прислонившуюся к стенке сарая рядом со своим портретом. Илья хотел пожелать ей доброго утра, но осёкся, услышав, как чьи-то тяжёлые шаги хрустят сухими ветками. Неужели, теперь и днём стоит опасаться столкновения с кошмаром, преследующим Анжелу? Что ж, Илья хотя бы сможет, наконец, увидеть своего врага… Ф-ух, это всего лишь директор.

Илья поздоровался с начальником, тот в ответ кивнул и деловым тоном заявил:

― Илья, сейчас машина должна прибыть с рубероидом и краской. Так что, дуй туда – поможешь раз-гру-зить, ― свою короткую речь директор закончил как-то неуверенно, растягивая слова. При этом мужчина смотрел за спину Илье. Лицо начальника сменило выражение с уверенно-сосредоточенного на совершенно растерянное. Илья понял, что его собеседник разглядывает Анжелу, и ревность кольнула его в сердце. Хотя, к кому ревновать? Директор намного старше его. Илья решил сразу показать, кем ему приходится Анжела, чтобы отмести все возможные поползновения.

― Это Анжела, моя девушка. Давайте, я вас познакомлю.

― Нет, нет, я очень спешу. Как-нибудь потом, ― директор попятился, побледнев, и словно испугавшись чего-то, потом повернулся и быстро скрылся из виду.

― Твоя девушка, говоришь? А я думала – мы просто друзья, ― за спиной послышался знакомый голос. Такую интонацию от Анжелы Илья слышал впервые, и она пугала его. Он решил, что именно сейчас настало время окончательно открыться девушке. Илья решительно подошёл к Анжеле и, картинно припав на одно колено, взял её руку в свои дрожащие ладони.

― Анжела, милая, я давно хотел сказать… Я люблю тебя!

Повисла неловкая пауза, а потом… Илья ожидал услышать всё, что угодно, но не этот противный, надменный смех. Он посмотрел вверх, и удивился, насколько изменилась Анжела. Её прекрасная улыбка превратилась в омерзительный оскал, а глаза выпучились, как у дохлой рыбы. И в этих глазах, которыми Илья готов был любоваться днями напролёт, появилось то самое гнилое дно, которое так ненавидел он в других. Теперь взгляд девушки наполнился издёвкой и презрением.

― Ты меня любишь? Ха, да что ты себе возомнил? Ты в зеркало-то себя видел? Ах, да – у тебя же и зеркала-то нет. Ах, если бы ты знал, как тяжело мне было терпеть твои знаки внимания. Но, теперь всё – меня увидел посторонний человек и больше незачем прятаться. Я ухожу, ― последнюю фразу Анжела подкрепила густым плевком в лицо Илье. Её слюна пахла смертью, гнилью и ацетоном.

Илья вскочил и сжав плечи коварной обидчицы, принялся трясти её, исторгая потоки бессвязных фраз:

― Почему? За что? Я для тебя. Я всё. Только о тебе. Ради тебя. Всё.

Голова девушки моталась из стороны в сторону, но та не прекращала истерически хохотать. Смеялась она, когда один глаз выскочил из глазницы и повис, раскачиваясь, на тонких сосудах. Стонала от хохота, и когда хрустнули шейные позвонки, а голова запрокинулась, как у тряпичной куклы.

Илья, взбешённый до помутнения рассудка, столкнул Анжелу в яму с грязной водой. Едва сдерживая слёзы, он наблюдал, как разноцветная жижа заливается в пустую глазницу, как хлопьями отваливаются щёки, сползают волосы. Некогда любимая девушка рассыпалась на глазах, словно иллюзия, подростковый сон о недоступной прелестнице. Анжела буквально таяла в смеси помоев и растворителя, растекаясь по поверхности яркими пятнами краски.

Илья больше не мог сдерживаться, и горькие слёзы обиды жаркими потоками хлынули из глаз. Упав на землю, он задыхался в рыданиях, бился, как выброшенная из воды рыба. Внезапные слёзы, словно неудержимый поток мутной талой воды, сорвали и унесли, как щепку, ту стену, что отделяла его сознание от неприятных, жутких и болезненных воспоминаний. Внезапно Илья вспомнил всё, что не хотел бы узнать никогда.

Сначала жестокая память вернула его в тот вечер, когда он встретил Анжелу. Илья вновь увидел в багровых отсветах праздничного салюта огромные глаза девушки, застывшие в ужасе. И её страх был вызван не таинственным преследователем – причиной судорожной паники был он, Илья, сомкнувший руки на горле девушки. Потом, обездвиженную и бездыханную, он отволок её в сарай.

Далее, из тайного закутка в подсознании вереницей потянулись движущиеся картинки вечеров, когда Илья выносил Анжелу наружу и усаживал напротив стены, где рисовал портрет. Вспоминал её рассказы, произнесённые собственным голосом, но изменённым до скрипучей пародии на сопрано. Отвратительны, но в то же время трогательны, были нередкие минуты, когда Илья закрашивал трупные пятна на лице и теле Анжелы или затирал шпателем возникающие тут и там язвы. С непередаваемой нежностью Илья раз за разом подтягивал суровыми нитками обвисающую кожу.

Вспоминались и тревожные ночи, в тёмном шорохе которых он пытался спугнуть кошмарного врага, от дыхания и шагов которого кровь стыла в жилах, а сознание пряталось в черноте беспамятства. Только это были его шаги, и он не стоял на месте и не падал в обморок, а бежал через бурьян и кусты, в парк, на дорогу, чтобы встретить запоздалого пешехода. И горе было тому, кто попадался Илье, когда его тело было под властью зверя, в прочие часы крепко спящего на самом дне подсознания – в пучине зловонного болота, рождающего ночные кошмары. Илья, не владея собой, бросался на одинокого полуночника, душил, ломал горло, грыз шейные артерии. Затем, истекая едким потом, он оттаскивал тело к сараю, подвязывал проволокой груз и сталкивал мертвеца в яму, залитую мутной водицей.

Илья вспоминал все эти жуткие моменты и не мог поверить, что способен сотворить такое. Однако, не было веры и в собственную непогрешимость – просто невозможно вдруг придумать всё это, да ещё и в подробностях. Илья задыхался от жалости и ненависти к себе одновременно. Наконец, при виде разлагающейся в яме Анжелы, его вырвало прямо на её обезображенное лицо. Илья сделал два шага назад, отмахиваясь от укоризненного взгляда единственного выпученного глаза мёртвой девушки. Споткнулся, упал навзничь и потерял сознание.

Очнувшись, Илья с трудом мог вспомнить, где находится. Как бурные грозовые потоки, наполнившие дождевой жёлоб, жуткие воспоминания нахлынули сокрушительной массой и стекли в никуда, оставив лишь чистую поверхность, не сморщенную ни единым сомнением или страхом. Не осталось ни угрызений совести, ни обид. Илья встал и посмотрел на стену сарая. Портрет Анжелы. Только Илья теперь не помнил, кто изображён на железной стене. И он смотрел на картину другими глазами – теперь она не вызывала в нём ни умиления, ни восторга, лишь…

Илья брезгливо содрогнулся, сплюнул под ноги, и пошёл в сарай собирать сумку. Что он знал наверняка – в этом городе ему нельзя больше оставаться.

Грузный полицейский офицер подошёл вразвалочку к мужчине в пиджаке, надетом поверх свитера ржавого цвета.

― Что, с холодком нас первый день осени встречает? Место оцеплено, я проверил. С опознанием могут быть проблемы – трупы от воды попортились, ― пухлая ладонь указала на четыре тела, укрытые чёрной плёнкой. Вдоль ямы ходили двое сотрудников, прощупывая дно баграми.

― Убийцу поймали? ― сурово сдвинув густые брови, спросил мужчина в штатской одежде.

― Нет ещё. Ускользнул буквально из-под носа у экипажа. Но, поймаем – никуда не денется.

― Хорошо, если так. А свидетель где?

― Директор парка? Так, плохо ему. Человек немолодой. Он, как увидел, что этот гадёныш с трупом разговаривает, побежал, нас вызвал. Когда ребята приехали, он за сердце держался, а помощница номер «скорой» набирала.

― Ясно, ясно.

Пиджак в свитере покачал головой и устало махнул рукой в сторону кучки зевак, прилипших к полосатой полицейской ленте.

― А эти откуда? В этот конец парка никто не заходит, а тут нарисовались, как по щелчку.

Толстяк развёл руками:

― Загадка природы. Будто ленту протянули там, где они уже стояли, а не наоборот. Ну, не мешают вроде – дисциплинированные, тихие.

Внезапно, словно нарочно опровергая слова полицейского, за спинами зевак раздался женский крик:

― Илюша, вернись. Нельзя туда. Илю-юша!

Мальчик лет пяти, бойко протиснулся через толпу и встал возле ограждающей ленты. Он с любопытством рассматривал место преступления, когда старушка в выцветшем платке ухватила его за руку. Едва справляясь с одышкой, она потянула мальчика за собой.

― Илюша, внучек, пойдём. Нечего здесь смотреть.

Видно, что мальчик был не согласен с бабушкой. Он упирался ногами и вертелся, пытаясь освободить руку. Внезапно, он застыл и, указав пальцем в сторону сарая, звонко прокричал:

― Бабушка, смотри, какая страшная тётенька там нарисована.

Старушка прищурилась, пытаясь рассмотреть портрет на стене. Неожиданно, она испуганно ахнула и перекрестилась.

― Это, Илюша, не тётенька – это… смерть! ― последнее слово она произнесла испуганным шёпотом, чтобы Илюша не услышал. Ей удалось вытащить внука из толпы любопытных.

― Пойдём лучше на горку.

Мальчик принял предложение с явным энтузиазмом, радостно напевая:

― На горку, на горку, на горку.

Но, вдруг, осёкся, обернулся, чтобы ещё раз рассмотреть портрет на стене сарая, и, пожав плечами, пробормотал:

― Страшная тётенька, но глаза у неё добрые.

И мальчик, прицелившись, раздавил подошвой резинового сапожка лягушку, которая, на свою беду, выскочила из мокрой травы.

Спасение во лжи

...во многой мудрости много печали;

и кто умножает познания, умножает скорбь.

(книга Екклесиаста)

Стылая каша из мокрого снега с грязью и копотью, невоспитанно хлюпая, лезла из-под ботинок серо-коричневой пастой. Ноги окончательно вымокли, но обещанное «совсем рядом» так и не случилось. Илья уже не был уверен, что повернул там, где стоило это сделать. Уже минут сорок он месил снежную грязь в лабиринте из бетонных заборов и строительного мусора, груды которого грозно щетинились ржавой арматурой. Наконец, лист пустыря, окаймлённый заборами, разлинованный тропами и вымоченный в февральских сумерках, был помечен чёрной запятой сутулого силуэта.

«Запятая» взмахнула рукой, на мгновение обернувшись восклицательным знаком. Илья приветственно вскинул руку в ответ. Наконец-то! Позабыв про усталость и онемевшие от сырости ноги, Илья прибавил шаг. Митяй зыркнул из-под надвинутого по самые брови капюшона-«сопли», который, похоже, не снимал никогда.

- Я уж решил, что ты передумал или заблудился, - Митяй через слово противно шмыгал немалого размера носом.

- И я думал, что заблудился. Появись ты минутой позже, я уже развернулся бы и ушёл.

- Ладно, про уговор не забыл? Мне – тыщ-щу.

- Сначала бы товар посмотреть, ― с сомнением в голосе проворчал Илья, заметив лаз в заборе, через который Митяй хотел его провести. Тот, наконец, высморкался, зажав ноздрю большим пальцем.

- Ты это, не ссы – у ребят руки золотые. Из любого хлама кабриолет сварганят.

По ту сторону забора ржавели боками пустые коробки брошенных гаражей. Илья еле поспевал за Митькой, который шустро припустил в сторону открытых ворот, отмеченных яркими всполохами электросварки. Нырнув в распахнутые створки, он скоро вышел навстречу Илье с парнем в замасленной телогрейке. Густые брови и чёрная косматая борода не давали возможности определить возраст человека, но явно намекали на место его рождения.

- Мага, - протерев широкую ладонь ветошью, парень протянул её вперёд.

- Илья, - рукопожатие было крепким до боли в костяшках. Однако, Илья прошёл это испытание – не хмыкнул, не дёрнулся, а сам сжал пальцы посильней. Мага уважительно приподнял одну бровь и жестом пригласил гостей под навес, где темнело что-то бесформенное. При ближайшем рассмотрении нечто оказалось автомобилем, точнее его подобием. Колёса на разных дисках, перекошенные дверцы на петлях от домашних окон, топливный бак, подвязанный к днищу тросами – жалкое зрелище. Мятый, погрызенный ржавчиной кузов грубыми швами от сварки напоминал чудовище Франкенштейна. Илья был готов увидеть всякое, но это… Хотя, для его целей и возможностей сойдёт и такое.

- И сколько хотите за этого монстра?

- Е-е, нет – монстр-шмонстр не продаётся. Извини, забыли выгрузить. Это наша рэклама, - Мага что-то гаркнул на незнакомом языке. Из гаража выбежали трое парней в грязных комбинезонах и вытащили из салона «чудо-машины» фигуру, сваренную из тяг, валов, болтов, шестерёнок, гаек и прочих железок. Скульптура была нелепа до безобразия. Илья вздрогнул, когда ему показалось, будто существо из ржавого хлама подмигнуло ему гаечным глазом. Похоже, всё, что производится в этой мастерской, выглядит не лучше. А что он хотел? Илья, поняв, что шуток Мага не понимает, уточнил:

- Сколько за шайтан-арбу?

- Пятнадцать.

- Мм, она хоть ездит?

- Лэтает. Документы сделаем, как на мотоблок – до деревни по-тихому доберёшься, а там тебе сам шайтан не брат.

Илья почесал подбородок. Дешевле он ничего не найдёт. Времени нет – город душит его. Он уже всё решил – бежать, бежать в любую глушь, где полно брошенных домов. Выращивать картошку, огурцы и ни о чём не беспокоиться вдали от людских озлобленных толп. Только без транспорта в деревне тяжело. Хоть что-то на колёсах нужно. Почему бы и не такое? Илья минуту невнятно бормотал, будто производя сложные подсчёты.

- Тринадцать - и по рукам.

- Е-е, нет. Пятьсот скину, по-братски.

Илья согласно кивнул, отсчитал мятые купюры и забрал ключи с затейливым брелком. Мага на прощание пожал руку Илье уже легко, без нажима.

- Пока, брат, дорогу Митюха покажет.

Митюха прыгнул на место, ранее занятое железной карикатурой на человека, и помог проехать мимо гаражей, заборов, щербатых кирпичных стен и груд бетонного мусора. Он снова начал раздражать Илью, громко хлюпая носом. Сгустившаяся тьма, холодная сырость, тусклые пятна света от слабых фар, скачущие по грязному снегу – всё угнетало Илью. Завтра же, посветлу, надо ехать прочь из проклятого города, где он никому не нужен, как никто не нужен и ему. А, может, нет смысла ждать утра? Быстренько собрать всё, что осталось непроданным из вещей, и ехать в любом направлении, которое укажет ему внезапное желание или брошенный жребий. Ночью проще будет избежать встречи с дорожной полицией, которая, наверняка, прицепится к его «мотоблоку».

Размышления Ильи прервал выстрелом прозвучавший сморчок Митяя.

- Эй-эй, машину не запачкай.

- Не ссы, Илюха. Кстати, могу тебе работёнку организовать.

- Ха, чего-то ты сегодня добрый.

- Ага, у тебя же тачка теперь есть. А им нужны курьеры на колёсах.

- Тачка? Мотоблок, мля.

- Не ссы, говорю. Им не шашечки, а ехать. Контора одна тряпьём занимается. Доставок много, людей не хватает. Платят хорошо. Только уговор – за первую доставку деньги мне отдашь. Ну?

Илья хотел послать Митьку по привычно короткому адресу для пеших эротических путешествий, но сдержался. В конце-концов, деньги ему пригодятся. Еды купить на первое время, горючка, опять же, для «мотоблока» - стоит попробовать. А из города и чуть попозже свалить можно.

- А, давай – показывай контору.

Митяй довольно шмыгнул носом, и махнул рукой в тёмный проулок:

- Рули туда. Тут рядом.

Через полчаса езды Илья вынужден был признаться себе, что без Митяя ни в жизнь бы не нашёл эту «тряпичную» контору. Бетонные заборы, как и стены зданий стыдливо не располагали табличками с названием улиц и номерами домов. Непонятно, как тут живут люди, если вообще живут – райончик казался довольно заброшенным. Этакая промзона, определённая под снос, и благополучно забытая в этом неопределённом состоянии.

Наконец, Митяй указал на крыльцо, отмеченное тусклым светом единственного фонаря. Неубранное месиво грязного снега давало повод усомниться в том, что множество курьеров на машинах день и ночь развозят отсюда товар по всему городу. А, впрочем, терять Илье нечего – он, вслед за Митяем, вошёл в дверь, неуверенно распахнувшую свою створку в ответ на стук. Сумеречный коридор со вспученными полами, серым потолком и стенами в бурых разводах, давно нуждался в ремонте. Однако, единственная обитаемая комната, поделённая надвое крепким прилавком, выглядела не лучше.

Человек, открывший им дверь, наконец, обернулся лицом к поздним гостям и оказался усталым мужчиной с жесточайшим нервным тиком. Постоянно моргая и гримасничая, он поздоровался и скрылся за высокой дверью. Через несколько минут мужчина вернулся, нагруженный четырьмя большими тюками. Груз мешал ему закрыть дверь, а потому Илья успел рассмотреть то, что за ней находилось. Точнее, сначала он услышал громкий шум и стрёкот, но потом… За длинным коридором он увидел какие-то допотопные ткацкие станки, переплетения верёвок и нитей, ремни, рвущие нескончаемым движением облачка серой пыли. А посреди всего этого хаоса восседала, словно паучиха в центре своей ловчей сети, безобразная старуха. И неясно было - мертва она или просто уснула, так и не закончив распутывать клочья пряжи, но её сухое тело не отметилось ни единым движением всё то время, что дверь была открыта. Лишь мерцали среди глубочайших морщин два остекленевших глаза, взгляд которых окатил Илью льдом с головы до пят. Он вздрогнул, но в тот же миг мужчина успел сбросить тюки на прилавок и захлопнул дверь. Вновь стало тихо.

- Вот, возьмите – здесь постельные принадлежности. С клиентов брать ничего не нужно – это наш им подарок. Вот список с адресами и ваш гонорар, - нервный тип поочерёдно передал Илье тюки, бумажку с адресами и пухлый конверт. Скривив лицо, он добавил:

- Надеюсь на вашу порядочность и не смею задерживать.

Илья, вспомнив жуткую старуху за дверью, сам не желал задерживаться. Митяй помог ему загрузить тюки, высморкался и придвинулся ближе:

- Ну, давай.

Илья вытащил из конверта купюры, с удивлением пересчитал, в уме поделил на четыре и честно расплатился с Митькой.

- Хм, а ты прав – платят неплохо. Кстати, а ты заметил там, внутри?

- А они тут все такие дёрганные. Только меня это не касается. Набирают, поди, инвалидов, чтоб меньше платить.

- Да нет – бабка там была за дверью. Видел?

- Не-а, я не любопытный. И ты с меня пример бери, а то, знаешь, что с любопытной Варварой случилось, - Митяй снова шумно выстрелил соплёй в снег и залез на сидение.

- Подбрось до остановки, Илюха.

Илья не стал возражать – кататься в одиночку по тёмным дорогам безлюдной промзоны он считал удовольствием сомнительным. Этим вечером ему везло как никогда – по пути не встретилось ни одного полицейского с полосатым жезлом. По указанным адресам люди были на месте и принимали подарочные простыни-пододеяльники без лишних вопросов. Хотя, тюки они брали с таким видом, что Илье казалось, будто счастливчики впервые узнали о подарке только от него. Но никто не отказывался… кроме последнего в списке. Неприветливый мужик просто не захотел открывать дверь. Сквозь площадную брань Илья расслышал лишь то, что никаких подарков от незнакомых людей мужик принимать не собирается.

Время было уже позднее, Илья устал и спорить не собирался. Он просто оставил подарок под дверью и ушёл. Однако, выйдя из подъезда, он увидел, как в грязно-снежную кашу с брызгами шмякнулся знакомый тюк. Вот упёртый, гад! Илья подобрал пакет, отряхнул от грязи и бросил в машину. Ну, что же – сегодня он сам будет спать в свежей постели. Очень кстати - его простыни уже давно превратились в серые лохмотья. Новую жизнь стоит начать с чистого белья.

Несмотря на поздний час и дикую усталость, сон долго не шёл к Илье. Возможно, тело его отвыкло от чистых простыней и наволочек, но кожу щипало так, будто он завернулся в огромный горчичник. Илья уже хотел сбросить, к чёрту, всё на пол, но именно на этой мысли сон всё же одолел его. Ничего не снилось – ни плохого, ни хорошего, но проснулся Илья с гнетущим ощущением тревоги. Было такое чувство, что кто-то сверлит его злобным взглядом. Нет, хуже – словно голодный хищник, плотоядно облизываясь осматривает добычу, примериваясь, как получше ухватить её зубами. Именно такой сонной добычей чувствовал себя Илья. Осторожно приоткрыв глаза, он с ужасом вжался в постель – в предрассветных сумерках изготовилось к прыжку гадкое чудище.

Илья вздрогнул, но тут же выдохнул. Как он мог поддаться этому детскому ужасу? Взрослый мужик! Мальчишкой он мог испугаться, приняв спросонья вешалку с куртками и шарфами за кошмарного зверя, но теперь… Это был всего лишь стул, заваленный сброшенной второпях одеждой. Илья хотел закрыть глаза и доспать ещё пару часов, но в этот миг бесформенный силуэт дрогнул и двинулся в его сторону. Показалось? Илья помотал головой, протёр глаза, но нечто не перестало двигаться – оно вползло уже на край дивана, и пружины застонали под тяжким грузом.

Илья вскочил с ложа и бросился к выключателю. Свет лампы был слабее обычного, но его вполне хватило, чтобы ясно рассмотреть тварь, больше похожую на огромную жабу, обкиданную склизкими бородавками размером с кулак. Илья вовремя спрыгнул с дивана – чудище уже пыталось прожевать край одеяла, мгновение назад укрывавший ноги человека. Илья не верил своим глазам, но всеми прочими чувствами ощущал, что теперь не получится, как в детстве, справиться с ужасом, укрывшись с головой и зажмурив покрепче глаза. Ещё миг, и покрывало целиком скрылось в утробе кошмарной зверюги. Тварь рыгнула и медленно повернулась к Илье. Тот неимоверным усилием воли сбросил оцепенение, и, ухватив с полки запасные штаны с кофтой, рванул прочь из комнаты.

Кое-как одевшись на лестничной площадке, Илья бросился вниз по ступеням, не желая довериться тесной конуре лифта. На бегу он щипал себя, вскрикивая от боли, в надежде очнуться ото сна. Но кошмар не прекращался – то было лишь начало. Илья понял это, оказавшись на улице. Он не узнавал город. Всё вокруг обесцветилось – мир обернулся чёрно-белым оттиском с частыми вкраплениями всех оттенков серого. Преобладающим был окрас варёного мяса. Ни зелёного, ни красного с жёлтым – ничего, сколько ни тёр глаза Илья. Он испугался за своё зрение, остротой которого прежде гордился, но этот страх был не самым подавляющим. Сильнее пугало то, что творилось вокруг, в этом городе из варёной плоти.

Дома тяжело нависали над улицей, ставшей вдруг тесной и неуютной. Здания больше походили на обиталища сказочных людоедов-великанов, а не на жильё человека. Мрачные стены зияли чернотой высоких окон. Из тёмных утроб этих многоярусных рукотворных пещер кто-то незримо, но пристально наблюдал за Ильёй. Эти ненавидящие взгляды он ощущал всем телом – они тёркой скоблили по нервам, вызывая оторопь и паническое бегство мурашек по коже. Снаружи стены домов были украшены плотными связками, наподобие тех, в которых деревенские хозяйки хранят зимой лук. Только, присмотревшись, Илья с ужасом и отвращением понял, что вместо луковиц на тёмных стенах висят, качаясь на ветру, головы. Сморщенные людские головы, жуткими гримасами вопящие о предсмертном ужасе, который навсегда отпечатался на иссохших лицах.

Живые выглядели едва ли многим лучше. Лица прохожих на фоне их серых одежд выделялись отвратительной бледностью. Жуткие гримасы исказили черты людей, сделав их похожими на отлитые из гипса античные театральные маски с бездонными глазницами и чудовищными провалами перекошенных ртов. И на дне этих глазных провалов тлели угольками пугающие взгляды. Одни смотрели на Илью с откровенной ненавистью, но хуже были другие – те, что рассматривали его с истовой жадностью, словно голодные бродяги, заметившие кусок жареного мяса. Илья уворачивался от хищных взглядов, шатаясь по всему тротуару, чем только ещё больше привлекал всеобщее внимание.

И в эти моменты на улицах просыпались другие существа – похожие на толстых червей, сплетения живых корней, увенчанные оскаленной головой, больше похожей на обглоданный лошадиный череп. Долговязые слепые великаны, ростом выше фонарных столбов, раскачивались на тощих ногах и, сгибаясь, вылавливали среди людей сморщенных карликов, разгрызая их тела, будто куски варёной колбасы. Все – вытянутые гиганты и шустрые коротышки с огромными зубатыми ртами – также обернулись к Илье слепыми лицами. Он в отчаянии поднял глаза к небу, но из свинцовых туч на перепончатых крыльях спускались на улицы твари, страшнее которых Илье прежде не доводилось видеть в самых страшных кошмарах.

Илья прижался спиной к холодной стене. Его трясло. Это была не просто дрожь, а какие-то конвульсии ужаса, от которых болела каждая кость, каждый мускул и все, до единой, клеточки его измученного страхом тела. Он был сбит с толку, потерян между привычным миром и тем, что видел теперь своими глазами. Илья отчаянно желал очнуться от кошмара. Только надежды на спасительное пробуждение таяли быстрее капель голодной слюны на клыках чудовищ, которые подступали всё ближе, хрустя рассыпанными до дороге костями и расплющивая с чавканьем стаи ядовито-ползучего гнуса.

Страх жуткой смерти жёг изнутри, рвал внутренности и вымораживал напрочь сознание. Илья решился напоследок облегчить свои мучения истошным воплем. Он уже вздохнул поглубже, открыл рот… Крик резанул слух, но это кричал не он – звук шёл с другой стороны улицы, от соседнего квартала. Чудища застыли, потом повернули свои хищные морды на крик и, помедлив нескончаемое мгновение, двинулись в ту сторону. Илья проглотил неродившийся вопль, дождался, пока серые пятна перестанут роиться перед глазами и повернулся туда, откуда раздался спасительный возглас.

Там, возле такой же стены испуганным отражением самого Ильи стоял человек. Похоже, он также видел всё, что напугало до полусмерти Илью, потому что сделал то, о чём мгновение назад задумался он сам. Мужчина выхватил что-то похожее на авторучку и принялся колоть остриём свои глаза. Он бил с размаху, продолжая остервенело вопить. Чёрная кровь пролилась из глазниц на бледную маску лица. Прохожие обернулись на крик и с любопытством стали наблюдать безумную сцену. Илья решил не дожидаться жуткой развязки и бросился к машине. Адская колесница утратила последние остатки вчерашнего «лоска», но на фоне происходящего смотрелась обыденно и привычно. Именно на таких машинах и должны ездить все в этом кошмарном мире.

Илья вскочил на сидение и повернул ключ. Неказистое авто не подвело – завелось и тронулось без прогрева, даже не заглохнув. Только Илья не знал куда ехать. Прочь из города, но какой дорогой? Минут пять он мчался, прокручивая в голове варианты маршрутов, пока на дорогу не бросилось что-то массивное и дрожащее, похожее на гору желе, усыпанную мокрым цементом. Илья не успел среагировать, и машинально вывернул руль в сторону. Передние колёса ударились о высокий бордюр, машину подбросило и она села днищем на тротуар. Илья больно ударился о руль, но сумел выползти из салона. Беглый взгляд убедил, что без одного колеса и с оторванным бензобаком, машина бесполезна.

Взгляд в другую сторону напугал приближением огромных серых теней. Жуткий рёв, разбавленный завываниями, заставил дрожать асфальт. Илья, не раздумывая, кинулся в узкий проулок. Он бежал, не оглядываясь, страшась остановиться, пока усталость в ногах, колотьё в боку и жестокая одышка не свалили его в мокрый снег возле глухой бетонной ограды. Илья отметил про себя, что снег не поменял цвет со вчерашнего дня, в отличие от всего видимого мира – остался таким же серым и грязным. Отдышавшись, Илья пугливо осмотрелся и с удивлением узнал ту самую безлюдную улочку, на которой он получил тюки с простынями. А вот и та самая дверь.

Илья сразу вспомнил, как зудело и чесалось тело перед сном от этого белья, а потом началось всё это… Чёрт! Да это же всё долбанные тряпки! Надо узнать, чем эти сволочи их пропитывают и любым путём достать противоядие. Илья решительно направился к двери. Он колотил в неё с ненавистью, надеясь выломать створки, снести с петель, если никто не пожелает открыть. Однако, к его изумлению, дверь была незаперта. Илья вошёл. Тесный коридор, а вот и та самая комната с прилавком. Мужик с дёргающимся лицом вскарабкался на стул и прилаживал под потолком верёвочную петлю.

- Стоять! Что, совесть замучила? Нет уж, ты мне сейчас расскажешь, как от этих глюков избавиться. А потом – хоть обвешайся.

Мужик посмотрел влажными глазами на нежданного гостя, скорчил гримасу и покачал головой:

- Ну вот, и ты на халяву повёлся. Впрочем, я сам сюда также угодил. Мало кто от бесплатных постелей отказывается. Так и ловят нас, как мышей на «бесплатный сыр». Только расстрою тебя – это не глюки и не видения, а самая настоящая реальность.

- Что ты несёшь!

- А как думаешь – с чего я под потолок полез? Не желаю больше видеть всё это, а прежним стать уже не смогу, как бы ни хотел.

- Ладно, дурить – всякая отрава рано или поздно выйдет. И заживём, как прежде. Пусть хреново, но без этих кошмаров наяву.

Мужик в ответ моргнул обоими глазами и тяжко вздохнул:

- Эх, ничего ты не понял. Сейчас расскажу – тебе ведь с этим оставаться. Будешь выживать с открытыми глазами. Я вот помню, в детстве были книжки такие с интересными картинками, где с помощью линий, кругов, перекрестий и теней создавались разные иллюзии. Одинаковые фигуры казались разных размеров, белые участки узора мерцали разными цветами, а части рисунка одного цвета вдруг окрашивались совершенно разными оттенками. Эти нехитрые фокусы наглядно объясняли, что мы видим не то, что находится перед глазами, а лишь картинку, предварительно исправленную нашим мозгом.

Однако, всё оказалось ещё сложнее – мир абсолютно не тот, каким мы привыкли его видеть. Во-первых, он совершенно бесцветный. Мозг сам окрашивает предметы на своё усмотрение, чтобы с помощью красного, зелёного, жёлтого и прочих цветов мы могли отличать спелые плоды от незрелых, ядовитых насекомых от безобидных, и вообще, чтобы жизнь была ярче и приятней. Это – наше эволюционное преимущество, полученное с развитым мозгом. Но не самое главное. Реальный мир полон жутких тварей, с которыми ты, я вижу, успел познакомиться. Они плохо видят, имеют неважный нюх, но прекрасно чуют страх. И мозг искажает сигнал от органов наших чувств так, чтобы мы не замечали этих чудовищ. Для нас их не существует, а иначе – непременный ужас и смерть в утробах кошмарных тварей. Так наш мозг защищает нас от реальности. И это касается не только зрения, но и прочих органов чувств.

Когда мы спим, мозг расслабляется, и мы порой видим отпечатки тех образов, что нервные клетки получили от глаз. Тогда мы с криком просыпаемся в холодном поту и облегчённо вздыхаем. Только подобное счастье не для нас с тобой – от нашего кошмара не проснуться, не убежать.

Илья ухмыльнулся:

- Ага, интересная история. Сам придумал?

- Рассказали. Те, кто был здесь раньше. Или ты не согласен? Ну, так придумай свою теорию.

- А причём тут ваши простыни? Ведь всё дело в них?

- Мои? Наши?! Да я сам попался на этом белье, как идиот. Решил поспать на новой бесплатной постели. А когда проснулся… Вот и прячемся здесь от реальности, изредка выбегая в магазин. То ещё испытание – пробежать три квартала до продуктового и обратно под вой чудищ, прячась от их зубов и щупалец.

- А кто, кто всё это делает? Старуха?

- Ха, старуха! Да ей всего двадцать семь. Хотя, она тут дольше всех – года четыре мается… Маялась – этой ночью удавилась, напихав в горло пряжи. Старуха! Я сам за этот год постарел лет на пятнадцать. Всё достало! Да мы только и старались, что поломать эти треклятые станки. Только хрен! Сам попробуешь и убедишься. А с простынями ты угадал – при контакте с кожей, они насыщают тело каким-то веществом, которое навсегда отключает в мозгу функцию «защитной лжи».

- А откуда они тут – станки эти?

- Не знаю. Мне говорили, что они тут уже давно. И предшественники моих предшественников говорили то же самое. Был слух, что их когда-то вырыли из глухих пещер, что были под разрушенной Сухаревой башней, но думаю – это чьи-то выдумки. На этих механизмах только какие-то неизвестные буквы, да пугающие пиктограммы, которые так никто и не расшифровал. Эти штуки не требуют никакой энергии – пашут, тарахтят день и ночь. Просто прядут нити из волокон, которые тянут из липких капель, что каждодневной росой выпадают на медных листах. Потом из нитей ткутся сами собой полотна. Ха, не было дня, чтоб мы не пытались поломать это адское производство. Теперь ты этим займёшься. А я… Знаешь, как в детстве – увидишь в тёмной комнате чудовище, следует укрыться одеялом с головой и покрепче зажмуриться. Вот и я теперь решил зажмуриться, - мужик подёргал верёвку за петлю, проверяя на прочность.

- Э, нет. Рано тебе жмуриться. А зачем же вы эти простыни раздавали, если знали, что они делают?

- Посмотрю, как тебе будет житься наедине с этим кошмаром. Поневоле компанию захочешь. Человек – животное стадное. Вот и находили людей с помощью шустрил, вроде твоего Митьки. Искали тех, кто падок на дармовщинку. Уж, извини, но тут ты сам сплоховал.

- Вот, гад! - Илья не знал, кому адресовал это ругательство – нервному висельнику или приятелю Митьке. Обоим! В этот момент в дверь с улицы постучали. Илья дрогнул, но не двинулся с места. Нервный положил руку ему на плечо.

- Иди. Может ещё один из «наших» пришёл. Всё веселее будет. Обещаю не вешаться. Зачем мне теперь?

Илья погрозил тому пальцем и вышел в коридор. Однако, не успел сделать и трёх шагов, как услышал грохот упавшего стула, скрип верёвки и предсмертные хрипы. Обманул, сволочь! Илья открыл дверь. Посреди воя и враждебного шороха внешнего мира стоял Митяй. Илья впервые за весь день улыбнулся. Вот и он, зверь сопливый, прямо на ловца.

- Заходи, Митяй.

- Илюха? Ты здесь?

- Ага, на работу взяли. Тебе спасибо. А ты чего?

Митяй минуту раздумывал, стоит ли посвящать новичка в свои дела, но всё же промычал:

- Так, за деньгами. Шесть тыщ обещали вчера.

-Ну, так сейчас будут. Митяй, а тебе постельное бельё тут ещё не дарили?

- Не-а. А мне бы пригодилось – с Ленкой на вечер договорился, в гости жду.

- Ну, вот и отлично. Подожди здесь, - Илья решил, что Митьке пока не стоит смотреть на висельника, а потому, закрыв дверь в коридор, пошёл искать деньги и простыни.

Не ссы, Митяй, скоро сам всё узнаешь, всё почувствуешь. Скоро поймёшь, как познание умножает скорбь.

Последний не предлагать

Тень, прилипшая к афишной тумбе, вязко заколыхалась, как порция густого черничного желе и выплеснула жуткого вида руку. Упакованная в лоснящийся от грязи рукав конечность потянулась в сторону Казимира, гипнотически пошевеливая распухшими сардельками пальцев.

‒ Уважаемый, выручи. Дай сколько-нибудь денег, ‒ вслед за рукой тьма брезгливо выплюнула раздувшееся лицо, пёстро изуродованное багровыми чирьями и глянцевыми лунками гнойных язв.

‒ Рублей пятьдесят, а лучше сто - мне много не надо. Дай, пожалуйста, ‒ бродяга тянулся к позднему прохожему с энтузиазмом расточая миазмы перегара, мочи, испражнений и гнилой плоти. Казимир вздрогнул от омерзения и, задержав дыхание, обогнул попрошайку по широкой дуге. Бродяга не желал понимать намёков и, напротив, прибавил шаг, хрипя вслед Казимиру:

‒ Подожди, я за тобой не успеваю. Дай денег, и беги дальше. Ну, давай быстрее. У тебя же есть деньги, я вижу.

Казимир снова содрогнулся, но в этот раз не столько от отвращения, сколько от невероятной наглости настырного попрошайки. Обернувшись, Казимир громко возмутился:

‒ Ну, есть - и что? Я их заработал не для того, чтобы раздавать направо и налево. И нечего за мной бегать - денег не дам. Не подаю никому!

Бродяга, то ли по инерции, то ли полагая, что прохожий просто кокетничает, ещё какое-то время ковылял с протянутой рукой. Однако, поняв, что с ним не шутят, обиженно буркнул:

‒ Вот, жмотяра!

Казимир ушёл достаточно далеко от разочарованного бомжа, когда услышал за спиной странную, вернее, до странного знакомую фразу:

‒ Ты у нас при-нзы-пи-альный! Никому и нисколько! Хоть бы пятачок на табачок дал.

Казимир застыл, будто наткнувшись на незримую стену. Давно он не слышал этих слов, но узнал сразу. Это характерное коверканье и растягивание слова "принципиальный", как и совершенно неактульное при нынешней инфляции"пятачок на табачок", он довольно часто слышал лет пятнадцать тому назад. Слышал от одного парня, который ежедневно клянчил деньги на автобусной остановке возле рынка, при случае обирая пьяных и пугая ножом девчонок. Но этот бродяга был ни капли не похож на того, из прошлого, ни телосложением, ни голосом. Хотя, времени прошло много... Нет, нет - тот, кажется, кого-то убил, сел, вышел, и, вроде, сам был убит ударом железной трубы по голове. Похоже, провидение, как и Казимир, считало того парня мерзким человечишкой, и не только вложило трубу в чьи-то гневные руки, но и направило удар куда следует.

Или это был кто-то другой, а маргинал с рынка жив и поныне... Казимир обернулся и крикнул:

‒ Эй, что ты сейчас сказал?

Бомж обернулся, дав возможность рассмотреть ещё раз свой омерзительный фасад, и прохрипел:

‒ Да, пошёл ты!

И Казимир пошёл, мысленно отметив: "Показалось". И немудрено - скоро и не такое мерещиться будет. Казимир уже пятую ночь не мог заснуть, несмотря на то, что жутко выматывался на работе. Днём он кое-как держался на кофе и энергетиках, а ночью... Ночью не мог уснуть. Боялся. Проклятые крысы уже пятую ночь скреблись своими мерзкими когтями и резцами прямо над его головой. Да, что там - казалось, что они шуршат уже в самой голове.

Вот тебе, Казимирушка, и квартирка на последнем этаже. А ведь недаром умные люди при покупке квартиры ставят условием первый и последний этажи не предлагать. Никто не желает жить на пограничной с внешним, беспокойным миром, территории. Да, при покупке удалось сэкономить, но теперь по чердаку носятся стада серых грызунов с длинными шершавыми хвостами, скрежетом в бетонных перекрытиях потолка повергая Казимира в ужас, граничащий с паникой.

Ха! Взрослый мужик не самой субтильной комплекции дрожит от одного звука крысиных шагов! Смешно? Только не Казимиру - он прекрасно знает, что такое крысы. И не те крысы, что забавно кувыркаются в клетках зоомагазинов или мило суетятся на плечах чудаковатых дамочек, а КРЫСЫ - визжащие серые чудовища, способные прогрызать ходы в бетоне и перекусывать медные провода. Именно таких Казимир боялся, и этот страх был не из разряда модных фобий, порождённых подростковой жаждой самоуникальности и необычности, вроде боязни вспотеть или оказаться на мосту - его страх был продолжением реальности, пусть и оставшейся далеко в прошлом.

С самого рождения Казимир несколько лет жил с родителями в ветхом деревянном бараке на несколько семей. В тёмном коридоре он не раз сталкивался с крысами, которые часто совершали набеги на кладовки жителей, а иногда - на самих жителей. Однажды, несколько крыс набросились на маленького Казимира и покусали его. Он принялся вопить и сучить ногами, но одна тварь не желала разжимать челюсти и болталась на ноге, словно надеясь вырвать кусок плоти. Носком ботинка Казимир убил грызуна, но после того нападения он заболел и несколько дней провалялся в горячечном бреду.

Как ни старался он избежать встреч с крысами, но в тогдашнем жилище его семьи это было невозможно. Серые монстры преследовали его всюду - коридор, туалет, тёмное пространство между дверей, где соседи складывали мётлы и лопаты... Однажды, он проснулся и почувствовал суетливые крысиные лапки на своей груди. Казимир истошно завопил, и крысиный визг отозвался жутким эхом. С тех пор он часто стал кричать и вскакивать во сне с кровати. С наступлением осени крысы приходили в совершенное неистовство, и стены начинали по ночам дрожать от скрежета маленьких, острых зубов, прогрызающих ходы к испуганным, беззащитным жителям.

В такие ночи Казимир мог уснуть лишь в одном случае - если рядом ложилась спать кошка. Казимир чувствовал, как, в ответ на шорохи в стенах, настороженно поднимала голову пушистая защитница, и засыпал, ощущая тёплое покровительство маленького хищника. А вот одна старушка, жившая по соседству, спала одна и так крепко, что проснулась лишь, когда крысы отгрызли ей кончик носа. Этот случай также не способствовал симпатии Казимира к серому воинству - лишь усилил страх перед мерзкими грызунами. К счастью, с переездом в многоквартирный дом, кошмар прекратился, но страх не пропал - лишь затих на время.

Это Казимир понял, когда месяц назад услышал знакомый с детства шорох над головой. Той ночью он не сомкнул глаз, а наутро обратился с жалобой в управляющую компанию. Специалисты обследовали чердак, но не обнаружили никаких следов пребывания крыс, о чём и сообщили Казимиру. Тот предположил, что, раз шорохи отчётливо слышны в его комнате - значит крысы уже прогрызли бетон и вот-вот свалятся ему на голову. На это ему ответили, что целостность перекрытий не нарушена, но, на всякий случай, крысиный яд и ловушки по чердаку разложили. Шорохи на время прекратились... на очень короткое время - на неделю.

Потом всё началось по новой. После бессонных ночей, Казимир ещё дважды вызывал истребителей крыс, добившись лишь совета принять успокоительное и угроз оштрафовать его за ложные вызовы. С их слов, чердак был по-прежнему чист, как и установленные ранее ловушки. Казимир бежал вслед по лестнице, крича, что крысы исключительно хитрые твари и способны избегать ловушек, и игнорировать отравленный корм. Его будто не слышали... Хотя, нет - слышали, но ответили лишь выразительным покручиванием пальца у виска.

А шорохи, между тем, стали возвращаться всё чаще, пока, с конца прошлой недели, не начали каждую ночь превращать в бессонный кошмар. Казимир безуспешно пытался пугать крыс, стуча молотком по трубам и черенком швабры в потолок. Шорохи стихали, но лишь на минуты, возобновляясь с утроенной силой. Казалось, острые коготки уже начали соскребать тонкую костяную стружку с внутренней стороны черепа Казимира. Он стонал, сжимая виски ладонями, затыкая уши пальцами.

Он бродил из угла в угол, громко распевая заезженные популярными радиостанциями песенки, порой скатываясь до нечленораздельного бормотания и раскачивания из стороны в сторону. С трудом дожидаясь рассвета, он выбегал на улицу, и шёл на работу, чтобы оказаться у дверей офиса раньше других. Вечерами засиживался в кафешках, стараясь оттянуть возвращение домой.

Вспомнив детский опыт, Казимир как-то попытался прибегнуть к защите большого дворового кота, которого почтительно сторонились даже огромные овчарки и ротвейлеры. Однако, полосатый зверь, до того снисходительно принимавший от Казимира поглаживания и съестные подношения, при попытке отнести его в дом вырвался и с шипением замахнулся лапой, предупреждая о серьёзности намерений отстоять собственную независимость.

И вот, Казимир с порога услышал шорох под потолком, с ужасом понимая, что его ожидает шестая подряд бессонная ночь. После вечерней встречи с бродягой, говорившем те же слова, что и давно забытый, возможно мёртвый, отморозок из прошлого, Казимир ощущал тошнотворный привкус отчаяния. Он начал серьёзно сомневаться в своём психическом здоровье, продолжая опасаться за безопасность здоровья физического - ведь, рано или поздно, полчища крыс свалятся ему прямо на голову. Что тогда его ждёт? Успеет ли он вырваться из квартиры и ткнуть крысиными хвостами в нос не верящим ни во что клеркам из управляющей компании, или... Или крысиные зубы окажутся быстрее и многочисленнее его ослабших от бессонницы рефлексов.

Казимир почти заставил себя войти в комнату. Он включил телевизор, но даже голливудский боевик до краёв насыщенный грохотом выстрелов, при выкрученной до упора громкости, не помог забыть о шорохе над головой. Казимир выключил звук и безуспешно попытался ещё раз напугать крыс стуком палки в потолок. Царапанье стало громче! Казимир ударил снова, оставив круглый отпечаток на потолочной краске, и отшвырнул палку в угол. Жаловаться бесполезно. Надо самому идти на чердак, чтобы найти и поймать доказательство своей правоты. Поймать крысу, и лучше мёртвую, чем живую. Брр!

Измотанный бессонницей мозг не желал изыскивать сложные варианты решения проблемы, и Казимир вытащил из-под ванной молоток. Выйдя на площадку и перехватив рукоять покрепче, он принялся удар за ударом обрушивать на замок, висящий на железной решётке, которая преграждала путь на чердак. Грохот стоял такой, что казалось, краска стала осыпаться со стен. Наконец, сварной шов одной из петель не устоял, и дверь, лишённая затвора, распахнулась. Казимир, вернулся за фонариком, но и с молотком расставаться не пожелал - ну, не был он уверен, что сумеет удавить крысу голыми руками.

Оказавшись вновь на площадке, Казимир услышал, как снизу хлопнули двери. Соседи! "Вот, только попробуйте что-то сказать", ‒ Казимир погрозил молотком в направлении нижних этажей, и двинулся к чердачной двери. Эта преграда, обитая листами блестящего металла, оказалась незапертой. На чердаке было темно, душно и... тихо. Да, как такое возможно! Где противное попискивание и суетное шебуршание когтистых лапок? Ничего! Луч фонаря освещал только пыльные жгуты кабелей, бетонные короба вентиляции и лифтёрские будки. На выступе возле узенького окошка спали несколько голубей.

Казимир осторожно обошёл чердак, но не нашёл ни одной крысы. Он даже видел несколько пустых ловушек с клеем. Странно! Неужели ему, в самом деле, следует проверить свои нервишки? Вдруг, тени в луче фонаря встрепенулись и пришли в хаотичное движение. Тьма заурчала, как пустой живот. Казимир посветил на источник звука, и увидел голубя, который бился в конвульсиях. Внезапно, птица, сунув голову под крыло, рухнула со своего импровизированного насеста, и мячом закатилась в пустую фанерную коробку, что пылилась, опрокинутая набок.

В беспросветной фанерной утробе странная птица принялась стучать клювом, беспрестанно урча и гугукая. Вкупе с эхом, подаренным стенками ящика, на выходе получалась жуткая какофония. Казимир только успел улыбнуться птичьим чудачествам, когда звуковой хаос стал обретать неожиданно ясные формы. Сквозь дурацкий шум пробивалась вполне себе человеческая речь - словно некий шутник пытался говорить с полным ртом и слегка похлопывая себя ладонью по кадыку. И Казимир с ужасом начал узнавать этого шутника.

‒ При-нзы-пи-альный явился.

‒ Что? ‒ Казимир сказал первое, что пришло в голову. Коробка отчётливо проурчала:

‒ Что слышал.

‒ Но, ты вроде...

‒ Сдох? Так и есть. И я, и Клоп и тот придурок - здесь битком дохляков с плохой репутацией. Нас, грешных, после смерти на чердаки пристраивают. Ад уже давно переполнен. Вот и пихают ребят в места, где не живёт никто, но чтоб какие-то стены были - так нам привычней. Подвалы-то все под мастерские и склады розданы - вот и остались чердаки в многоэтажках. Слышал, как мы скребёмся по ночам?

‒ Устал слушать.

‒ А другие не слышат. Это хорошо - значит, у тебя чувствительность повышенная. И выглядишь довольно крепким - отлично. У нас на тебя большие планы. А то, голубей хватает только на пару минут. Тут многие по бабам соскучились, многие по бухлу - да, мало ли для чего можно живое тело использовать. Я лично, попрошайничать с твоим телом буду. Ты сам всё увидишь, но сделать ничего не сможешь. Окажешься в моей прежней шкуре.

‒ Как тот бомж?

‒ Да, хлипкий он оказался. Час назад сдох, и нас всех обратно сюда выкинуло. Очень уж наше присутствие внутри на тело разлагающе действует. Но, тебя надолго хватит. Тебе надо только поспать на чердаке несколько часов.

‒ Вот уж ни за что, ‒ замотал головой Казимир.

‒ А тебя никто и спрашивать не бу..., ‒ нутро коробки булькнуло последний раз и наступила давящая, не сулящая ничего доброго, тишина. Казимир посветил в ящик, и брезгливо сплюнул - по фанере растеклась лужица сгнившей плоти с островком из костей и перьев. Неужели ему всё это померещилось? Бессонные ночи, переутомление, нервные перегрузки - вот и до галлюцинаций докатился. Но, до чего же всё натурально - всё, даже говорящий голубь, сгнивший в одно мгновение. Казимир хотел посмотреть на останки птицы поближе, чтобы ещё раз убедиться в реальности увиденного и услышанного, но в этот момент за спиной скрипнула дверь.

Казимир обернулся и с ужасом заметил, как чердачная дверь медленно закрывается, стирая полоску света, соединившую чердак с подъездом. Странно, но в эти доли секунды, Казимир окончательно перестал сомневаться в выполнимости угроз, высказанных дохлым голубем... Или мёртвым попрошайкой-убийцей? Уже неважно! Огромными прыжками Казимир бросился к выходу, но дверь могла закрыться прямо перед его испуганным лицом. В последний момент он вспомнил о молотке, и, вытянув руку, вставил его в распор дверной коробки.

Дверь остановилась, и Казимир боком скользнул в узкую щель проёма. Уже открывая квартиру, он услышал треск ломающейся рукояти молотка и лязг захлопнувшейся двери чердака. Шорох с потолка звучал угрожающе и, намного громче прежнего. Казимир отчаянно пытался укрыться от этого скребущего мозг шума, но тот словно проникал под кожу, легко избегая помех в виде наушников с громко включенной музыкой. Рассвет никак не хотел наступать, и Казимир, плюнув на привычки, вышел на тёмные улицы, чтобы проветриться на холодке и попытаться забыть ночной кошмар. Лучше быть подальше от проклятого шороха в ожидании открытия офиса.

Однако, с работы пришлось уйти - начальник обратил внимание на болезненное состояние Казимира и отправил того домой, здраво рассудив, что толку от такого сотрудника будет немного. Казимир, наступив на горло своей нелюбви к сильным лекарствам, обошёл несколько аптек, в одной из которых сумел выпросить без рецепта хорошее снотворное. Вернувшись домой, он решительно проглотил двойную порцию лекарства. Неделя без сна - это слишком. Кто знает, что ему дальше примерещится.

Не успел Казимир запить таблетки водой, как пронзительно зачирикал дверной звонок. Казимир прильнул к глазку, и с удивлением увидел искажённую линзами фигуру полицейского.

‒ Вам кого? ‒ голос предательски дрожал. Казимир не боялся полиции, но подсознательно понимал, что визиты правоохранителей просто так не случаются и хорошего ничего не сулят.

‒ Здравствуйте, я ваш участковый. Вы этой ночью ничего странного не наблюдали?

‒ Нет. Ничего не было.

‒ Странно, а вот ваши соседи слышали грохот. Может вспомните что-то. И почему бы вам не открыть дверь - поговорим нормально, познакомимся.

Казимир машинально протянул руку к защёлке замка, но что-то остановило его. Вот, ведь - чуть не попался! Умно! Использовать властную магию формы. Человеку в форме подсознательно хочется доверять и подчиняться - это заложено в природе человека, как существа социального. Интересно, а не успел ли побывать "участковый" на чердаке? И как долго он там был? Казимир убрал руку в карман, чтобы помимо своей воли не открыть дверь. Он уже начал ощущать, как эта самая воля слабеет под действием снотворного. С трудом ворочая тяжёлым языком он ответил:

‒ Извините, но дверь не открою - приболел. А что случилось?

‒ Кто-то взломал дверь на чердак. Совсем рядом с вашей квартирой. Странно, что вы ничего не слышали. Соседи утверждают, что грохот стоял невыносимый. А вот этот инструмент вам не знаком? ‒ участковый помахал перед глазком молотком с разломанной надвое рукояткой.

‒ Впервые вижу, ‒ заставил себя соврать Казимир, про себя отметив, что участковый всё-таки побывал на чердаке. Кто знает, возможно не сам полицейский стоит теперь перед дверью с гримасой недоумённого разочарования на лице, а десятки или сотни мёртвых отморозков, захвативших его тело. Участковый помахал перед глазком маленькой прямоугольной картонкой.

‒ Жаль, что не удалось познакомиться. Вот, оставлю вам визитку. Там адрес опорного пункта. Как поправитесь - непременно зайдите. Наш разговор не окончен.

Полицейский ушёл. Приложив ухо к двери, Казимир услышал негромкое "приболел он, падла, как же", и понял, что не открывать дверь было самым верным решением. Казимир уснул, не успев снять одежду. Он просто выпал из реальности в тёмное беспамятство. Лекарство подействовало, но, открыв глаза, Казимир долго не мог привести в порядок свои расстроенные мысли. Снотворное не дало желанного отдыха, а лишь отключило сознание Казимира на несколько часов. Потолок по-прежнему вибрировал от натиска зловредных покойников - "крыс" потустороннего мира.

Казимир проглотил три пилюли. К чёрту работу, и вообще, к чёрту всё, а ему надо выспаться по-настоящему. Лекарство подействовало быстро и незаметно. Очнулся Казимир так же внезапно, как и отключился. С трудом разлепив тяжёлые веки, на фоне тусклого неба, сумрачно смотревшего в окно, он увидел человека. Почти забытого, но всё же знакомого человека - того самого, что теперь вселялся в голубей и бродяг, желая испортить жизнь тем, кто ещё не переступил границу небытия. Человек мотнул большой головой с глубокой вмятиной посреди лба, и прошептал:

‒ Никуда не денешшшьсся, ‒ зловещий шёпот превратился в не менее зловещий шорох под потолком, потому что Казимир проснулся уже по-настоящему. Фигура исчезла, осталось лишь пустое окно и приевшееся уже отчаяние. Однообразное шуршание теперь разнообразили визг дрели и стук молотков. Отыскав пульт, Казимир включил телевизор, вытянув громкость до последней черты. Динамики дребезжали от напряжения, но диктор с трудом перекрикивал доносящийся с чердака шум:

‒ ... в связи с острой нехваткой специализированных площадей на фоне растущей стрессовой нагрузки, и, ввиду этого, учащения психических расстройств у горожан, городским правительством принято решение о передаче чердачных помещений в жилых многоквартирных домах под стационары психиатрической помощи. Кроме того, значительно упрощена процедура принудительной госпитализации граждан, остро нуждающихся в подобной помощи.

Казимир слушал новости, словно ещё один источник бессмысленного шума - совершенно без интереса, скорее с раздражением. И когда появился третий источник шума - стук обеспокоенных соседей снизу, Казимир выключил телевизор и вышел из квартиры. Он всё ещё надеялся, что свежий воздух поможет ему избавиться от кошмарных мыслей, склеенных вязкой апатией после снотворного. Лифт не откликался на вызов, и, прождав несколько минут, Казимир стал спускаться по лестнице. Полной неожиданностью для него стал тяжело дышащий участковый, встретившийся в районе шестого этажа.

‒ Уж, не Казимир ли Андреевич Коростелёв, собственной персоной?

‒ Да, это я, ‒ Казимир в своём теперешнем состоянии не мог ни воспринимать сарказм, ни даже соврать сходу - мысли поворачивались крайне туго. Участковый явно воспрял духом:

‒ Вот удача! А я как раз к вам.

‒ Зачем? ‒ отравленный снотворным мозг Казимира никак не желал возвращаться в режим нормальной работы.

‒ Так разговор у нас не состоялся, а ко мне явиться вы не пожелали. Вот и приходится самому за вами бегать. Упарился, ‒ полицейский расстегнул ворот кителя, и Казимир заметил марлевую повязку с расплывшимся коричневым пятном. Тяжко пахнуло дегтярным ароматом ихтиоловой мази. Казимир тут же вспомнил о своих подозрениях относительно того, насколько живым человеком остался участковый после посещения чердака. Казимир указал на фурункул:

‒ А что это у вас?

‒ Ах, это - так работа у меня тяжёлая, всё на ногах, всё с нервами. Вот иммунитет и трещит по швам. Не обращайте внимания, Коростелёв. Давайте к делу, ‒ участковый решительно шагнул в сторону Казимира. Однако, к тому, похоже, вернулись прежние рефлексы - он резко прыгнул навстречу полицейскому, с маху ударив плечом. Куда пришёлся сильнейший удар, Казимир не успел заметить, но участковый кувырком пролетел несколько ступеней, и затих на площадке между этажей скорчившись в неестественной позе. Казимир бросился прочь из дома, даже не сомневаясь, что участковый сломал при падении шею.

Не ведая, что делать дальше, Казимир просто бродил по улицам. Без всякой цели рассматривал яркие вывески, искренне удивлялся редким улыбкам прохожих, и со страхом думал о своём будущем. Не о мифическом "светлом будущем", скрытом за грядой лет, а о том, что ожидает его в ближайшие дни и часы. Он убил полицейского, и никто не поверит в то, что участковый уже был мёртв до роковой встречи на лестнице. В конце концов, поддавшись приступу внезапного фатализма, Казимир решил "будь, что будет", и направился обратно к дому.

Лифт уже работал, и Казимир поднялся на последний этаж без особых приключений. Однако, стоило ему вставить ключ в замочную скважину, как тяжёлый удар притиснул его к двери, лишив возможности нормально вздохнуть. Мерзкий голос прошептал на ухо:

‒ Тебе же сказали - никуда не денешься.

‒ Достаточно, Николай Евгеньевич. Теперь мы им займёмся. Отпустите его.

Давление на спину ослабло и Казимир обернулся. С изумлением, граничащим с ужасом, он увидел участкового - это он припечатал Казимира к двери, и, видимо, к нему обращались, как к Николаю Евгеньевичу. Рядом с полицейским стояли несколько мужчин угрожающей комплекции в комбинезонах медработников. Один из "медиков" заглянул в папку, и оценивающе просканировал цепким взглядом растерянного Казимира.

‒ Коростелёв Казимир Андреевич, за последнее время вы были неоднократно замечены в нарушении общественного порядка, порче имущества и проявлении немотивированной агрессии, опасной для жизни и здоровья окружающих. Всё это, как и характеристика, данная вашим участковым, говорит о глубоком психическом расстройстве, которое требует неотложного и самого серьёзного лечения.

Казимир, сглотнул подкативший к горлу ком, и едва смог прохрипеть от возмущения:

‒ Вы что, в психушку меня упечь собираетесь? Но я ведь нормальный. Я не псих!

Медик добавил своему голосу всё то профессионально-фальшивое участие, на какое был только способен, и почти нежно проворковал:

‒ Конечно, конечно, но достоверно подтвердить это можно будет, лишь поместив вас в стационар для обследования. Это не надолго, не волнуйтесь. А за квартиркой вашей пока Николай Евгеньевич присмотрит.

Участковый, мерзко ухмыляясь, поднял руку с ключами и победоносно побренчал ими. Красноречивый психиатр озорно подмигнул полицейскому и, снова напустив на себя важный вид, продолжил:

‒ У нас работают замечательные специалисты. Вам непременно будет оказана самая квалифицированная помощь. Кстати, Казимир Андреевич, вопрос вашей госпитализации обсуждению не подлежит, ‒ за этими словами последовал красноречивый жест, и предплечья Казимира стиснули сильные, умелые руки. Он попытался освободиться, но добился лишь того, что хватка усилилась, а руки ему завернули за спину.

Но это было не самое страшное. Казимир с ужасом понял, что его ведут не к лифту, не на лестницу - его тащили в сторону чердака.

‒ Нет, куда вы меня тащите? Я не хочу!

‒ Напрасно волнуетесь, Казимир. Правительство города позаботилось о вашем удобстве. Теперь вы сможете получить необходимое лечение не покидая пределов вашего дома. У вас на чердаке созданы вполне сносные условия для содержания таких пациентов, как вы.

Казимир начал паниковать при мысли, что скоро окажется в полной власти невидимой стаи мёртвых дегенератов и моральных уродов. Ещё немного, и ему придётся делить своё тело с подонками, которым не нашлось места даже в преисподней.

‒ Только не на чердак! Везите меня в психушку, в любой дурдом, но не на чердак, ‒ Казимир кричал, плевался, безуспешно пытаясь вырваться из стального захвата. Врач недовольно заворчал:

‒ Всё! Мне этот цирк надоел. Чердак ему не нравится. Для него тут сутки подсобку под палату переделывали, а он нос воротит. Психушки забиты под завязку. А тут ему санаторные условия созданы. Всё, хватит - дайте уже шприц!

Казимир ощутил холодное прикосновение иглы. Его волокли по чердаку, он пытался вырваться, уже не веря в успех своих попыток. Последнее, что он увидел, перед тем, как забыться тяжёлым сном - захлопнувшуюся дверь. Последнее, что услышал - скрежет и отвратительный, клокочущий хрип:

‒ Никуда не денешься!

Асфальтовая чайка

Навязчивая трель телефонного звонка заставила Андрея вздрогнуть. В пустой квартире любой громкий звук неожидан и способен взволновать до дрожи в пальцах. А этот звук Андрей не слышал уже очень давно. Кому это вздумалось звонить на домашний телефон?

Андрей отложил ручку и бросил тетрадь на полку, к таким же, но более пухлым сёстрам в разноцветных юбках-переплётах. Это были его «дневники кошмаров» - в них он записывал страшные сны. Андрей видел в этом глубокий смысл - ведь, просыпаясь, человек забывает почти всё, что увидел во сне. Поэтому тетрадь с ручкой всегда лежали на столике в изголовье кровати. Зачем ему это было нужно? Андрей мечтал прославиться написанием страшных историй. А что может быть ужасней ночного кошмара, от которого вскакиваешь среди ночи, едва справляясь с бешеными скачками сердечного ритма. Именно этот пиковый страх, момент, который ужасен настолько, что «выбрасывает» человека из мира снов, и хотел уловить Андрей. Уловить, чтобы использовать в своих романах. Такое чтиво должно поразить публику, повергнув в первобытный трепет, не поддающийся объяснению. Это непременно выделит его среди легиона «королей ужаса», которые рутинно насилуют свою фантазию, выжимая идеи для «пугающих» сцен.

Вести записи Андрей начал несколько лет назад, после ухода жены, успешно забивая полку, но не смог пока написать даже маленького рассказа. Иногда он заглядывал в тетради, но то, что ночью вынуждало убегать или вопить от ужаса, по прочтении не вызывало особых эмоций. Читать было порой увлекательно, но не более того. Разве что сейчас, до того, как начал трезвонить проклятый телефон, появилось какое-то ощущение гнетущей жути.

Андрей потянулся к трубке. Раздавшийся оттуда запинающийся голос трудно было спутать с чьим-то другим:

― П-привет, Андрюха!

― Марат? Что случилось? ― Андрей был уверен – что-то случилось. Иначе, с чего вдруг Марат решил позвонить впервые за пять лет.

― Да, н-ничего такого, но н-надо в-встретиться где-нибудь на нейтральной территории. П-посидим, п-поговорим. Только срочно. С-сегодня.

Андрей уже открыл было рот, чтобы ответить что-то вроде:«У меня тоже есть свои планы. Мог предупредить заранее». Однако, планов-то у него никаких не было, да и развеяться не помешает. К тому же, если он не узнает, что хотел сказать Марат, то просто сгорит от любопытства. Сегодня суббота, в конце-концов! На столик рядом с телефоном села муха. Придерживая трубку, Андрей просунул руку под стол, чтобы выхватить из кипы старых рекламных газет ту, что потолще. Однако, муха, похоже, разгадала манёвр, и газета хлопнула по пустой столешнице.

― Андрюха, есть идеи, к-куда пойти?

Идей не было, но в газете Андрей увидел соблазнительный женский силуэт на фоне ярких прожекторов. Ещё на этой картинке был высокий бокал с трубочкой и долькой лимона на краешке, и приглашение посетить ночной клуб «Акация». А почему бы и нет?

― Есть такой клуб – «Акация». Записывай адрес.

Продиктовав адрес, номер своего мобильного, записав номер Марата и условившись о встрече на десять вечера, Андрей положил трубку.

Клуб «Акация». Небольшую вывеску с синеватой подсветкой Андрей нашёл, когда летний вечер уже грозил сумерками. Окна четырёхэтажного здания были плотно зашторены, что не удивительно для подобных заведений.

Сумрачный лестничный пролёт был пропитан запахами старого дерева, специй и сырости. Так пахло в ветхом доме, где прошло детство Андрея. Точнее, в тёмном коридоре старого дома, где в углах жила вечная тьма и пауки, а в скрипучих шкафах хранились крупы с приправами, да ночами шуршали мыши. От этих запахов стало неуютно, словно в любой момент мог погаснуть тусклый свет, чтобы лестницы наполнились страшными существами, которыми детское воображение некогда щедро населяло тёмный коридор, испускающий жуткие вздохи скрипучими половицами.

На площадках этажей не было ни одной двери – лишь оштукатуренные стены, увешанные рекламой спиртного и сигарет. Только с последнего, четвёртого этажа, катились вниз тяжёлые басы танцевальных ритмов. Посетителей в зале было немного. Полумрак удивительным образом скрывал их лица, хотя Андрей и пытался присмотреться к парочке фигуристых девиц, прогуливаясь между столами.

Внезапно, за одним из столиков он заметил Марата с кружкой пива в руке.

― Привет, Маратище!

― П-привет, Андрюха. Я тут нам кое-что зак-казал. Ты не против?

Андрей пожал плечами. Гулять, так гулять. Марат, опустив глаза, добавил:

― Т-только у меня это…

― Да, ничего – я угощаю, ― успокоил Андрей приятеля.

Он хотел спросить Марата о причинах такой срочной встречи. Однако, звонок мобильного отвлёк Андрея. Он достал трубку, и в этот момент тревожный холодок змейкой скользнул за ворот – определитель высветил на экране «Марат». Андрей быстро посмотрел на руки Марата – одна лежала на столе, вторая держала кружку. Как он это сделал? Ясно, решил сходу разыграть. Ну, что ж – сыграем тоже.

Андрей нажал кнопку и поднёс трубку к уху. Оттуда послышался знакомый голос.

― Андрюха, ч-что за х-х-ерунда? Я тут весь дом в-вокруг обошёл – нет никакого клуба. Р-развалины одни. Так бы и с-сказал, что не х-хочешь меня видеть.

Андрей, не спуская глаз с сидящего напротив Марата, негромко ответил:

― Чего ты несёшь? Я внутри. Может, ты адрес напутал?

― Ха! Я напутал! Щ-щас, я сфоткаю и ММСку тебе пришлю.

Андрей ничего не понимал – если это розыгрыш, то, как Марат это делает? И зачем? Андрей нервничал, но старался не показывать этого. Телефон пиликнул дважды. Пришли две фотографии. На первой вспышка выхватила знакомый уже вход в клуб, только над грязной и заколоченной дверью не было никакой вывески. Осыпающаяся кусками штукатурка и забитые потресканой фанерой окна говорили о том, что здание пустует не один месяц. На второй фотке был Марат на фоне той же стены.

Андрей почувствовал, как холодеет в груди, а живот сводит от страха. Вдруг ледяные пальцы ухватили его за горло. Фальшивый «Марат», перегнувшись через стол, протянул к нему неожиданно длинные руки. Лицо нападавшего укрыла тень, смазав до неузнаваемости знакомые черты. Резкий, неприятный голос, от которого ломило в висках, звучал, будто в голове Андрея:

― Кретин! Ты никогда не думал, почему люди забывают кошмары после пробуждения? Это выработанная в ходе эволюции защитная реакция, призванная разделить мир потустороннего хаоса и мир людей. Ночами порождения тьмы атакуют тонкую пространственную мембрану, которая служит людям защитой. К утру кошмары растворяются, выветриваются из сознания, и мембрана сохраняет прочность. Своими паршивыми дневниками ты сохраняешь закодированные образы в информационном поле, и защита начинает слабеть. Бумага! Каждый пацан знает, что бумага побеждает камень, а для мембранной защиты твои записи - словно таран. Ночной кошмар – это окно в чужой мир, а ты сделал из него дверь. Доигрался! Тебя же первого и затянуло в брешь между двумя пространствами. Беги! Мчись, что есть сил!

Хватка ослабла, и Андрей вскочил с места. В тот же миг смолкла музыка, а посетители клуба разом повернулись в его сторону. Все они были начисто лишены лиц. Свет погас. Страх липкой волной накрыл Андрея, толкнув в ту сторону тёмного зала, где должен располагаться выход на лестницу. Ударившись плечом о дверной косяк, Андрей выскочил в тёмный колодец лестничного пролёта.

Он мчался вниз, рассекая лицом воздух, пропитанный тяжёлыми запахами деревенской кладовой. Андрей бежал, не чувствуя ног, и слышал, как за спиной катится вал из стонов, воплей, визгов и клёкота, исторгаемых тысячами глоток. Оглушительный топот камнепадом сыпался по ступеням, норовя задавить, сплющить несчастного беглеца. Андрей не останавливался, но его упорно пытались остановить. То из непроглядной тьмы тянулись бледные пальцы, норовя ухватить за горло, то чудовищная лупоглазая личина возникала перед глазами, тускло сверкая слюнявыми клыками. Под ноги бросались какие-то визжащие, ревущие карлики, а запястья захлёстывали липкие щупальца.

Тьма нападала, путала, душила нестерпимым ужасом, но Андрей продолжал считать прыжками ступени, надеясь вырваться из этого жуткого места. Андрей потерял счёт времени, в какой-то момент он даже перестал понимать, где верх, а где низ, но не останавливался ни на мгновение. Лестница не кончалась, а страх давил всё сильнее. От усталости уже сводило рёбра и кололо в подбрюшье, когда Андрей ступил ногой в пустоту. Сердце на миг застыло. Андрей закрыл лицо руками и зажмурился, но вместо бетона и кирпичей, его тело наткнулось на что-то мягкое.

― Ч-что за на х-х… Андрюха! Ты откуда с-свалился?

Марат! Андрей сбил его с ног. Задыхаясь, он схватил Марата за локоть.

― Валим отсюда, Маратище. Потом всё объясню.

― Д-да, погоди ты. Я, к-кажется, зажигалку уронил, ― отмахнулся Марат и принялся, нагнувшись, раздвигать носком ботинка траву на замусоренном газоне. Андрей хотел убедить друга, что надо бежать отсюда немедленно, но… Он понял, что все его объяснения прозвучат для Марата полнейшим безумием, и тот, чего доброго, решит, что над ним продолжают издеваться. Андрей на его месте так бы и подумал – сначала приглашение в несуществующий клуб, потом страшилки про ожившие кошмары. К тому же, привычная реальность, похоже, вернулась.

Свет полной луны дал возможность увидеть обычный сумрачный двор, неубранные, заросшие газоны, брошенный дом с заколоченными окнами. Нет причин для беспокойства… Только необъяснимая тревога снова холодным, шершавым языком лизнула по сердцу. Словно в кошмаре, всё внутри сжималось от страха, явных причин для которого ещё не было. Ведь, обычный двор, обычный газон… который медленно прогибался воронкой. И на дне этой воронки чавкали жадные и невероятно подвижные губы. Луна растеклась по небу бесформенной кляксой и окрасилась багровым цветом. Ничего не кончилось! Марат не замечал пугающих перемен, увлечённый поисками пустяковой зажигалки.

― Марат! ― Андрей встал на бетонный бордюр и дёрнул друга за ремень. Тот заметил, что происходит, и в ужасе попятился. Андрею стоило немалых усилий удержать Марата от падения в травяную воронку, и устоять самому. Страх продолжал незримой холодной пеной укрывать и душить Андрея, загоняя под ногти раскалённые иглы отчаяния. По трещинам в стене старого дома ползли огромные пауки, лоснящиеся многоножки и множество неведомых мерзких тварей, которые выглядели слишком чудовищно, чтобы быть частью реальности. Все эти существа с отвратным чавканьем шлёпались на асфальт и ползли в сторону напуганных до паралича людей.

― Ч-что за х-х-бред! ― от страха Марат стал заикаться ещё сильней. Андрей хлопнул себя по лбу: ну, конечно, бред. Если он что и вынес из чтения своих тетрадок, так это вывод о полном отсутствии в кошмарах внятной логики. А ещё в этих снах на каждом шагу встречаются неясные символы, знаки-подсказки. Главное – уметь эти знаки узнавать, верить в них без оглядки на разум и бежать, спасаться, действовать, а не пассивно ждать жуткой участи. Действовать безумно – без всякого смысла и правил. Где-то рядом захлопали крылья, и пронзительно завопила чайка. Так вот же он – знак!

― Плыви, друг! ― крикнул Андрей на ухо Марату и толкнул его на асфальт, сам тут же прыгнув головой вперёд. Зажмурившись, он ждал сокрушительного удара, но с гулким плеском рухнул в воду. Периодически подталкивая Марата, он плыл по асфальту, словно по речной глади. Андрей не оглядывался и не думал, что будет дальше, но, когда ладонь скользнула по шероховатой корке, содрав кожу – рассмеялся от счастья. Приплыли - снова асфальт! Грубая и жёсткая, но такая привычная реальность. Тяжело поднявшись, он помог встать Марату и увидел автобусную остановку, залитую ярким светом городских фонарей.

Всё! На этот раз они вырвались из мира кошмаров окончательно. Добравшись до остановки и, устало плюхнувшись на скамейку, Андрей спросил дрожащего товарища:

― Марат, а ты чего встретиться-то хотел?

― Д-да, понимаешь, с-сон мне приснился. Жуткий такой. Толком не помню, но там был ты, ещё трамвай какой-то… В общем, проснулся и решил в-вот тебя увидеть.

Марат замолчал, вздрогнув от пронзительного звона. Друзья обернулись на звук. Из-за поворота, сигналя звонком и громыхая оторванными листами обшивки, мчался огромный трамвай. Уродливую махину мотало по всей дороге и несло прямо к автобусной остановке… перед которой не было трамвайных рельс.

Это не я

Ключ, привычно лязгнув, провернулся в замке. Все. Посетители и сотрудники, наконец, убрались из офисного центра, оставив все три этажа на его попечение. Марк зевнул, вытащил из тумбочки фонарик и пошел на поэтажный обход. Ночь переждать, а утром закончится очередная трехсуточная смена и Марк отправится домой, готовиться к новогодним праздникам.

Несмотря на звучное, как у римского полководца, имя, Марк был скорее поэтом, а не воином. Да, так он при знакомстве и рекомендовал себя. Не говорить же всем, что он работает всего лишь охранником. Так себе карьерка. Конечно, постыдного тут ничего нет, но и хвастать особо нечем. Девичьи сердца от такой профессии громче не застучат, да и соски вряд ли затвердеют. А вот поэт – это звучит! И располагает, особенно девушек. А как приятно бывает, прочитав в незнакомой компании стихи, выждать, когда возбужденные женские голоса перечислят вопросительно несколько известных фамилий(Есенин? Мандельштам? Тютчев? Державин? Байрон? Камоэнс? Вергилий?), отрицательно помотать головой и скромно признать себя автором «сих сладостных строк». Такому триумфу мог бы и сам тезка, Марк Антоний, позавидовать.

Стихи удавались не всегда – многое зависело от вдохновения, которое частенько посещало Марка во время скучных дежурств на офисной проходной. Частенько, но не сейчас. Видимо, настрой Марку сбила та непривычная суета, что охватила сегодняофисный народ. Все чего-то бегали, нахмурив брови и не выпуская телефонов из рук. Даже завхоз, Юрий Аристархович, удивил. Обычно он не упускал случая незлобиво пошутить над именем Марка. Мог обозвать маркой, маркером, мраком, Марксом, Маркесом, Марчелло и даже Марцелусом. Марк не обижался, легко принимая эти безобидные подковырки. Его даже забавляла буйная фантазия завхоза. Так вот и он сегодня пробежал мрачнее тучи, назвав Марка… Марком. Когда тот попытался узнать, в чем дело, Юрий Аристархович отмахнулся и посоветовал иногда смотреть телевизор, чтоб не задавать глупых вопросов.

Марк в самом деле, «зомбоящик» не жаловал. Однако, сегодня решил новости посмотреть. Но это потом, а сейчас - обход и поиски вдохновения. Благо сумеречные коридоры, как и зимняя тьма за окном, немало тому порой способствовали. Марк шагал вдоль стен, проверяя, заперты ли двери кабинетов и бормотал себе под нос всякую несусветицу. Надеялся, что из этих несвязных слов, словно из первобытного бульона, возникнет вдруг нечто складное, живое и многоклеточное. Внезапно, в окне третьего этажа, его привлекло странное движение. Марк присмотрелся. На стене дома напротив, мутным пятном расплескался жемчужный свет фонаря и на этом фоне яростно трепыхалась причудливая тень. Более всего тень напоминала перепончатое крыло летучей мыши, но Марк легко разгадал, что это всего лишь лист. Сухой сморщенный листок каким-то невероятным случаем удержался на ветке до сей поры. А зимний ветер трепал его в свете фонаря, порождая жуткие силуэты на стене жилой многоэтажки.

Последний лист не хочет умирать

Играя с тенью, лепит он свою природу

И вот огромный черный нетопырь

Уже пугает поздних пешеходов

Эти строки Марк пробормотал в тиши коридора, поразившись собственному воображению. Еще он заметил, как тень стала увеличиваться в размерах. Очертания обрели резкость и Марк, в полнейшем изумлении угадал в них только что упомянутого нетопыря. А что, если это и не листок вовсе, и не фонарь? А вдруг это огромная тварь машет крылами, застилая свет полной луны? Марк одернул себя. С чего бы такие фантазии? Но в тот же миг он был вынужден вздрогнуть всем телом от кошмарного вопля, раздавшегося за окнами. Тень же теперь полностью закрыла пятно света на стене дома, тут же обернувшись чудищем с перепончатыми крыльями, взмахи которых заставляли тонко дребезжать стекла.

Тварь, вынырнувшая буквально из ниоткуда, парила над детской площадкой. Голова монстра напоминала череп доисторического слона из зоологического музея. Казалось, что огромные глаза видят Марка сквозь дымку запотевшего стекла и тьму коридора. Он застыл на месте, стараясь не выдать себя ни вздохом, ни трепетом ресниц. Внезапно, краем глаза Марк заметил маленькую фигуру. Человек, схватив в охапку маленькую собачонку, бежал, стремясь скрыться за углом дома. Значит, этот крылатый кошмар – не галлюцинация, раз видит его не только Марк. Но жуткое существо также заметило бегуна и, испустив отвратительный визг, полетело вдогонку. Было ясно, что беглец обречен. Марк не стал ждать развязки и бросился вниз, в подсобку.

Что там Аристархович про телевизор говорил? Марк вытащил из шкафа красный пластиковый ящик с небольшим экраном, расправил рожки-антенны и нажал кнопку. Этот древний аппарат плохо ловил сигнал, но сквозь метель из помех Марк смог увидеть жуткие кадры. Это было явно любительское видео, возможно даже снятое на камеру телефона. На экране виднелся огромный провал, тот самый, что возник за городом на прошлой неделе. Сначала говорили, что это не выдержали своды карстовой пещеры, многие годы размываемые потоками воды. Но потом появилась информация, что яма слишком глубокая и есть признаки того, что ее копали… изнутри, то есть из-под земли. Марк не верил этим россказням и хотел сам посетить провал, но не успел – нужно было заступать на дежурство.

И вот теперь он наблюдал, как несколько десятков человек собрались у края этой странной пропасти. Судя по всему, на момент съемки уже наступила ночь, либо поздний вечер, но припаркованные автомобили подсвечивали фарами место притяжения любопытных. Внезапно камера дрогнула. Что-то случилось и человечки заметались на краю провала, стремясь убежать подальше. Марк прибавил звук. Сквозь шум помех он смог услышать кошмарный рев, заглушивший крики людей. Из ямы полезли жуткие, едва различимые тени колоссальных размеров, которые быстро подмяли разбегавшихся человечков. Изображение пропало. На экране теперь синели стены студии новостной программы. Показалось испуганное лицо известной телеведущей.

― Нам удалось связаться со специалистом из Академии наук. Простите, я очень нервничаю. Скажите, как можно объяснить увиденное?

На экране возникло фото пожилого мужчины и голос, искаженный телефонным динамиком, заявил:

― Версий несколько, но я лично склоняюсь к тому, что популярная в прошлом теория полой Земли оказалась совсем не досужей выдумкой. Вероятно, в земной коре существует разветвленная система обширных полостей. И это пространство обитаемо.

― Обитаемо кем?

― Ну, как вам сказать… Вы видели когда-нибудь существ, населяющих океанские глубины? Эти огромные глаза, длинные острые зубы в пасти невообразимых размеров. А под землей условия во многом схожи – та же кромешная тьма, подсвеченная изредка выходами лавы, да недостаток кислорода. Не исключаю и наличия биолюминисценции - живого свечения, по аналогии с той же океанской бездной. Правда, в земных пустотах нет такого давления, и это позволяет вырастать до больших размеров… очень больших. Я ученый, и видел многое, но мне страшно представить, какие существа обитают в полостях земной коры. Легенды об ужасах преисподней могут показаться невинными сказками, специально подверстанными для чтения в детских садах.

Милое личико ведущей стало мрачней декабрьского неба:

― Как вы полагаете – что им нужно? Зачем они сделали этот провал?

― Ну, это опять же предположения, которые диктует привычная логика, но толчком для нынешних событий могло послужить катастрофическое перенаселение в подземельях и, как следствие, голод. Вероятно, им требуется пространство для жизни и ресурсы… пища, понимаете ли. А наш вид, хомо сапиенс, хоть и костляв, но очень легкодоступен для отлова и поедания. Это ужасно, но факт.

― Кошмар! А правда ли, что зафиксировано появление новых провалов?

― Увы, это так.

― Так, что же это – конец?!

― Вы милая девушка. Поверьте, я не хочу расстраивать Вас, Ваших многочисленных подписчиков и уважаемых телезрителей, но…

Дрожащими пальцами Марк убрал звук. Ему было настолько страшно, что кровь в жилах будто превратилась в холодный обойный клей. Совершенно не было сил встать и идти куда бы то ни было. Напротив, хотелось сесть в угол, обхватить колени руками и замереть в этой скорченной позе, сжаться до размеров пылинки, атома, корпускулы, колыхнуться волной и раствориться в бесконечности. Не было ни малейшего желания покинуть тесный уют подсобки с ее мнимой безопасностью. Однако, червь поэтического противоречия прокопал свой собственный провал в размышлениях Марка.

Остались нам лишь дни, часы, секунды

Что монстрами ревущими ползут

Они отыщут край цветущей эры

Чтоб в Ад кромешный всех людей столкнуть

Едва он закончил бормотать это странное четверостишие, как снаружи прогремел оглушительный рев. Зазвенев, лопнули стекла в окнах. Марк затаил дыхание и закрыл рот ладонью. Он, конечно, не верил в то, что своими стихами призывал чудовищ… А, впрочем, немного, пожалуй, верил. Ведь поэзия издревле служила жрецам и колдунам. Стихами были написаны могучие заклинания и страшные проклятья. Марк понимал и совпадения, но, когда весь мир переворачивается с ног на голову – логика быстро сдает позиции, уступая место слепой вере. Известно, что поэты способны тонко чувствовать окружающее, в том числе и незримое. Ведь и знаменитый Нострадамус заключил свои предсказания в стихотворную форму. Марк верил в прорицания, но чтоб они исполнялись так быстро… почти мгновенно – это не умещалось в его сознании. А что уж греха таить, ведь подавленному эмоциями разуму поэта ничего не стоит поменять местами причину и следствие, либо связать воедино незримыми нитями смыслов события подчас совершенно независимые. Словно он не предвидел ужас грядущего, а накликал его. Ох, уж эти поэты…

Вот даже сейчас Марк был уверен, что ведущая с экрана, сквозь сито помех, смотрит на него, именно на него, с укоризной. Будто винит в случившемся его необузданный поэтический дар. Ему было неловко от этого взгляда, обжигающего даже через километры эфира и радиоволн. В какой-то момент чувство вины почти заслонило страх. И, словно желая оправдаться, Марк прошептал в экран:

― Это не я! Про чудовищ ведь у меня в переносном смысле. Метафорически.

Снова рев снаружи, затем треск досок и звон стекла. Брызнув на прощанье искрами, пропал электрический свет. Тесное нутро подсобки поглотила тьма, а вместе с ней еще ближе подобрался страх. Он скрипел полами где-то совсем близко за стенами, шуршал боками по кирпичам фасадов, ревел, стонал и визжал от ненасытного голода. Марк понимал, что его детские кошмары, давно забытые, теперь воплотились наяву. Он понимал, что мир не будет прежним, и неизвестно – будет ли в нем место таким как он, и людям вообще. Марк каждой клеточкой ощущал весь ужас происходящего, но не знал, что с этим делать.

Он просто смотрел туда, где минуту назад были черные девичьи глаза, подернутые седой рябью помех и тихо повторял:

― Это не я!

Тьма глотала этот шепот на лету, как пес – брошенный кусок сахара. Метафорически. Так же метафорически она радостно скалилась и виляла хвостом, предчувствуя наступление новой эпохи – эры черного ужаса и печальных метафор от перепуганных поэтов.

Сила звука

Оказывается, долгие зимние праздники способны сотворить невероятные вещи с разумом человека. Дед Мороз, Санта-Клаус, или другой какой зимний волшебник тому виной – неизвестно. Вот и Олег Хвостов сам себе не мог поверить, но, похоже, на седьмой день январских каникул он заскучал по работе, которую не далее, как десять дней тому назад, считал бесполезным и скучнейшим занятием, не приносящим ни радости, ни достойного заработка.

Мало того, ему стало физически недоставать нудной трепотни коллег, и их плоских, как канализационный люк, шуточек. Казалось, что без постных физиономий соседей по офису, в крови Олега стал катастрофически падать уровень эритроцитов. Что в точности означает этот, услышанный где-то оборот про уровень эритроцитов, Олег не знал, но догадывался, что его, этого злополучного уровня, «падение» ничего хорошего не сулит. В общем, как ни удивительно, но Олег, действительно, затосковал по работе.

А потому, когда ему позвонил Лёха Полозков, чей стол в офисе стоял сразу за кадкой с фикусом, и предложил встретиться, Олег был почти счастлив. Как он понял, Полозков желает передать ему какие-то документы, с просьбой привезти их в офис после праздников. Сам он решил взять неделю за свой счёт, и махнуть к родственникам, в Краснодар. Олег моментально согласился помочь приятелю. Договорившись о месте встречи – Полозков, почему-то шёпотом, предложил кафешку в центре возле метро – Олег положил трубку, и взглянул на стоявшую рядом супругу.

Жена, картинно уперев руки в бёдра и нахмурив брови, проворчала, с трудом скрывая ироничную улыбку:

― На улице снег с дождём, слякоть, лужи, каша ледяная под ногами, а моему - лишь бы из дому сбежать.

Олег без возражений принял её игру, и, будто оправдываясь, промямлил:

― Маша, но я же по работе…, ― но свой текст он закончить не успел, так как Маша, посмеявшись немного, села ему на колени и нежно поцеловала.

― Ладно, иди, работник. Только одевайся теплее – ветрище на улице разыгрался, ― и, внезапно, не договорив, Маша напряглась, будто прислушиваясь к чему-то.

― Подожди, Олежка – ты слышал это?

― Что «это»?

― Будто воет кто, или плачет.

Олег прислушался. Да, действительно, на мгновение ему показалось, что он слышит какой-то неприятный, ноющий звук.

― Да, что-то такое есть, ― Олег приложил палец к губам, призывая жену хранить молчание. И вовремя - звук повторился, и шёл он, казалось прямо из стены. Из той стены, что проходила насквозь через кухню, ванную, туалет, прихожую и граничила с соседней квартирой. Печальный стон повторился. Нет, это точно не дрель, не болгарка и не электропила – звуки, издаваемые этими замечательными предметами ни с чем спутать невозможно. На чьи-то попытки освоить какой-либо из известных музыкальных инструментов это тоже не походило. При следующем приступе воя Олег понял, что звук исходит из той части стены, где под самым потолком, оскалившись пластиковой решёткой, зияет черной пустотой прямоугольник вентиляционной вытяжки.

― А-а, ну всё понятно, ― бодро отметил Олег, погладив плечо супруги:

― Расслабься, Маш. Ты же сама сказала – ветер на улице сильный поднялся, вот, от перепадов давления, и подвывает в вентиляции.

Успокоив жену, Олег стал одеваться. Уже открывая дверь, чтобы покинуть квартиру, он ещё раз услышал тихий, жалобный стон. Олег подёрнул плечами, и буркнул себе под нос:

― А гудит, и в самом деле, мерзко.

Полозков при встрече дал понять, что находится в прекрасном расположении духа, и оттого склонен шутить напропалую. Есть такие люди, которым стоило бы каким-нибудь законом запретить блистать своим остроумием – к таким относился и Лёха Полозков. Он с упорством, достойным лучшего применения, заучивал старые анекдоты, растягивал их, добавляя от себя ненужные подробности, а потом ещё начинал долго и нудно объяснять, в чём смысл рассказанной шутки. На работе, после парочки рассказанных Лёхой острот, Олега начинала одолевать зевота. Сегодня же он искренне потешался над Лёхиными «пояснениями» к анекдотам, и даже выслушал длинную историю празднования Полозковым Нового года. А всё потому, что на улице свирепствовал ветер, и снег с дождём секли лицо, а в кафе было тепло, тихо и вкусно пахло.

И всё же, Лёха Полозков умудрился и в таком приятном заведении нагнать на Олега тоску. И потому, покидая кафе, он с неожиданным облегчением подумал: «Какое счастье, что ещё неделю мы тебя не увидим в офисе». Запихнув папку с документами за пазуху, чтобы уберечь от снега, Олег решительно нырнул в неприветливый, промозглый январский сумрак. В метро было непривычно мало пассажиров, и Олег едва не проспал свою остановку, удобно расположившись на мягком сидении в полупустом вагоне.

Олег спешил домой, купив по дороге коробку конфет, так любимых женой. Однако, дома его ждал неприятный сюрприз – супруга была чем-то жутко раздражена, и всячески старалась увернуться от его неуклюжих ласк.

― Маш, да что случилось то?

В ответ Маша устало поправила волосы и прижалась к Олегу.

― Ничего не случилось. Всё этот вой проклятый – терпеть уже невозможно.

Олег только сейчас заметил, что стоны в вентиляции не прекратились. Мало того, теперь они стали чуть громче, заунывней, а перерывы между приступами воя стали заметно короче. Жена нахмурила лобик, когда благословенная тишина вновь была прервана звуком, напоминавшим далёкий пароходный гудок.

― Не-ет, опять! Вот, ты говорил – ветер. Так ведь раньше ветер бывал и посильней, а стонов этих слышно не было. Нет, это что-то другое.

Тут Олег вспомнил остряка Полозкова, и решил сгладить напряжение невинной шуткой. Понизив голос до зловеще-инфернального он пророкотал:

― Тогда, это ПРИЗРАК!

― Не смешно! ― вскрикнула Маша, и по её глазам Олег понял, что жене, действительно, не до смеха.

― Да, ладно, Маш, не расстраивайся. Вдруг кто-то из соседей вентиляцию решил у себя пропылесосить. Бред, конечно, но подождём ещё немного, а если не прекратится – буду звонить в диспетчерскую. Телефон у меня где-то записан.

Жена немного успокоилась. Они вместе поужинали, и удобно расположились на диване перед телевизором. Звонкоголосый телеящик прекрасно отвлекал от навязчивых звуков, идущих изнутри стены. Переключая каналы, супруги друг за другом посмотрели несколько фильмов. И, когда глаза Олега начали неумолимо слипаться, он заметил, что Маша уже заснула. Это было очень кстати, потому что навязчивый стон теперь звучал совершенно не прерываясь.

Олег, стараясь не разбудить любимую, укрыл её одеялом, и выключил телевизор. Он очень надеялся, что его жена сможет отдохнуть, потому что сам он заснуть не мог, как ни пытался. Ведь теперь заунывный, печальный вой заполнял всю квартиру, каждый её уголок. Олег долго ворочался, безуспешно призывая долгожданный сон. Потом он накрыл голову подушкой, надеясь отгородиться от навязчивого звука, но ужасающий, безжизненный стон легко проникал через эту преграду, сверлом вгрызаясь в кости черепа.

Олег встал и, сжав голову в ладонях, пошёл к источнику звука. Он обошёл стену, стараясь установить место, где зарождается мерзкий стон, но не смог этого сделать – казалось, вся стена мелко дрожала, испуская похожие на скорбный плач звуки. Особенно громко, будто динамики, звучали вентиляционные решётки на кухне, в ванной и туалете. Олег решил выйти на площадку, чтобы там отыскать источник шума. Надев брюки и набросив на голое тело куртку, он вышел из квартиры. Вой был отчётливо слышен и на лестничной клетке.

Олег, как помешанный, бродил вдоль стен, прижимаясь к ним ухом. Его предположения, что звук идёт из шахты лифта или колодца мусоропровода не подтвердились – выло где-то внутри стен, но где именно, понять было невозможно. Так и не выяснив причин беспокойного подвывания, Олег вернулся к своей двери. Поворачивая ключ, он заметил, как с тихим шарканьем мелькнула тень в глазке соседской двери. «Тоже не могут уснуть. Неужели никто ещё не позвонил в диспетчерскую», ― думал Олег, запирая за собой дверь. Он понял, что рассчитывать на соседей не стоит, и надо самому сообщить о неполадках в жилище.

Отыскав в записной книжке заветный номер, Олег пошёл на кухню, чтобы не разбудить жену. Он не раз пользовался этим номером, чтобы вызвать электриков, сантехников и знал, что круглосуточная диспетчерская – последняя инстнанция, способная помочь, если в доме что-то работает не так.

― Алло, девушка, здравствуйте. У нас что-то воет в стенах. Такое ощущение, что звук идёт из вентиляции. Спать невозможно.

― Да, да, я понимаю – я даже через трубку это слышу. Возможно, у вас почему-то включилась система дымоудаления. Вот и гудит в вентиляции. К сожалению, с организацией, которая обслуживает вентиляцию, мы сможем связаться только утром. Оставьте, пожалуйста, ваш телефон и адрес.

Олег продиктовал адрес и номер телефона, и ещё раз попросил не откладывать этот вопрос «на потом». Диспетчер пообещала сделать всё, что в их силах, и положила трубку. Олег вернулся в комнату, где его встретил измученный голос супруги:

― Что они сказали?

― Кто?

― Ну, куда ты сейчас звонил.

― Сказали, что в вентиляции что-то включилось, и завтра они этот вопрос решат. А ты чего проснулась?

― А я что, спала? Тут разве можно уснуть? Пыталась, но… Слушай, Олежка, я так больше не могу. С утра я к родителям поеду – хоть высплюсь немного. А ты, как всё сделают, позвонишь мне. Ну, ты понял – когда этот проклятый вой прекратится, ― Маша едва не плакала, когда говорила это. Было ясно, что она очень страдает от этого ноющего звука, который можно было сравнить с приступом зубной боли.

― Да, конечно, как скажешь, ― Олег и сам бы с радостью поехал вслед за женой, но ему надо было дождаться звонка или визита мастеров, которые удалили бы этот больной нерв внутри стен. Они ещё долго ворочались, безуспешно пытаясь заснуть, но спасительное забытье так и не посетило их. Дождавшись утра, Олег проводил Машу, и стал дожидаться звонка в дверь, или, хотя бы, по телефону.

Олег врубил погромче телевизор и заставил себя сделать несколько упражнений, чтобы разогнать по жилам кровь, и немного прояснить сознание. Крепкий чай, дневной свет, телевизор с его подвижными цветными картинками и звонкими динамиками помогали Олегу переносить нескончаемый стон, идущий со стороны кухни и ванной комнаты. Теперь его уместней было бы сравнить не с визжанием бормашины, а с комариным писком – неприятно, но терпимо. Однако, Олег знал, что ночью этот звук будет восприниматься совсем иначе. Он жутко боялся повторения этого бессонного кошмара.

Олег посмотрел на часы. Не может быть – стрелка уже приближалась к четырёхчасовой отметке. Почему же никто не звонит? Олег подождал ещё с полчаса, и взял телефонную трубку.

― Алло, девушка. Это я звонил ночью, по поводу воя в стенах.

― Да, да, мне передали вашу заявку по смене. Мы звонили вам, но почему-то никто не брал трубку.

«Ну да, звонили вы, как же!» ― едва сдерживаясь, чтобы не прокричать это вслух, раздражённо подумал Олег. В трубку же он тихо, сквозь зубы, выдохнул:

― Странно! Очень странно!

― Да, вы правы – очень странно. Мы связались с той фирмой, что обслуживает системы вентиляции в нашем районе. Так они утверждают, что в вашем доме нет никакой системы дымоудаления – значит эти звуки идут не из вентиляционных ходов.

Услышав это, Олег ощутил острую боль в верхней части лба. Он свободной рукой схватился за голову, и принялся массировать её, мять пальцами, будто это был ком пластилина. Боль немного отпустила, но отчаяние стало тихонько прокрадываться в усталый мозг. Телефонная трубка начала срываться на крик:

― Алло, алло, молодой человек, почему вы молчите? Алло…

― Простите, я здесь. И что же мне теперь делать?

― Вы не волнуйтесь, ваша заявка у нас на контроле. Возможно, какие-то проблемы с электрикой или с трубами.

― Так, а мне-то что делать?

― Успокойтесь, завтра в первой половине дня наши ребята придут к вам, посмотрят, и всё исправят.

― ЗАВТРА?! ― прокричал Олег.

― Ох, что ж вы так кричите. Конечно, завтра. У наших сотрудников тоже праздники, и они выходят по особому графику.

― Да вы не понимаете. Я уже не выдерживаю, я болеть начинаю. Этот звук…

― Да, я слышу в трубке, и я вам очень сочувствую, но специалисты будут только завтра. И советую вам быть дома. Всего хорошего, ― и решительный голос диспетчера сменился короткими гудками, звучавшими в унисон с идущим из стен тонким гулом.

Олег едва удержал себя от того, чтобы не швырнуть трубку в гудящую стену. Вместо этого, он позвонил жене, и сообщил ей удручающие новости. Велел ей оставаться у родителей. На приглашение приехать ответил, что слишком далеко добираться, и он боится проспать и не успеть вернуться, чтобы встретить «ребят», обещанных диспетчером. Потом Олег, будучи противником каких-либо таблеток, отыскал в аптечке анальгин, и принял его, не в силах терпеть головную боль.

Одевшись, Олег вышел на улицу, и принялся бродить по остывающим тротуарам. Он заходил в парки, чтобы побыть в тишине, потом прогуливался вдоль ярких витрин магазинов, чтобы услышать голоса людей, и звуки, так не похожие на мерзкий стон, ожидающий его дома. Он оставался на улице, пока не почувствовал, как замерзают пальцы ног в промокших ботинках. Только тогда он нехотя вернулся в квартиру. И уже на выходе из лифта его встретил противный вой, который, казалось, стал ещё громче и назойливей.

Во время прогулки Олег не раз прокручивал в голове свой разговор с диспетчером. Особенно его заинтересовало предположение о том, что причиной неприятных звуков могли стать проблемы с трубами или с электрикой. Вернувшись домой, он с наивной надеждой попытался найти причину беспокойства. Он откручивал краны на кухне и в ванной, пуская воду под максимальным напором. Потом Олег поочерёдно выдёргивал из розеток шнуры питания холодильника, микроволновки, и даже маленького кухонного телевизора, каждый раз прислушиваясь – не прекратился ли вой. Но он не прекращался.

Олег дождался, когда, переключая каналы телевизора, он смог видеть только синий экран или «забор» из разноцветных полос. Голова пухла от обилия информации, и болела от давления ненавистного стенного воя. Эти высокое гудение, проникало под кожу, заставляя мелко дрожать кости черепа, и с каждой минутой Олегу всё больше казалось, что он не сможет дотянуть до утра, не потеряв часть своего здоровья.

Ужасные мысли посещали разум Олега. Ему мерещилось, что его мозг, израненный невыносимым звуком, вот-вот начнёт плавиться, как воск над пламенем, и вытекать через уши, рот и глаза. Ещё Олег прокручивал в своей голове картины самых жестоких казней, которые он безусловно применит по назначению, если узнает, что виновником этой бесконечной аудиопытки стал кто-либо из соседей.

Олег пытался уснуть, ну хоть просто вздремнуть немного, чтобы мысли в голове не так путались. Однако, всё сводилось лишь к лихорадочному метанию по дивану. После каждой попытки лечь и заснуть, Олег обнаруживал себя сидящим на краю дивана с ладонями, плотно прижатыми к ушам, и при этом, мерно раскачивающимся из стороны в сторону. После очередной тщетной попытки призвать сон, Олег прошёл в ванную, плеснул в лицо несколько пригоршней холодной воды, и оделся. Он решил пойти, и ещё раз осмотреть лестничную клетку, в надежде всё же отыскать источник вредоносного звука. И уж тогда он сделает всё, чтобы заглушить, порвать, сломать и задушить это лужёное горло, или что там ещё способно так долго и нудно выть.

Выйдя на площадку, Олег стал медленно поворачивать голову. Как зверь, ищущий жертву, он пытался определить, где находится его невидимый, но очень хорошо слышимый враг. Со стороны могло показаться, что Олег принюхивается, как пёс, ищущий закопанную на прошлой неделе кость. Неизвестно, что так обострило чувства Олега – невероятное напряжение, в котором он пребывал последние сутки или то, что он уже несколько часов балансировал на грани безумия, но он будто поймал сердцевину противного звука, и последовал за ней, как за путеводной нитью.

Ноги будто сами несли Олега вниз по ступеням лестницы. И он, в самом деле чувствовал, что с каждым шагом вой становится всё резче и оглушительней. Странно, что он не заметил этого прошлой ночью – хотя сейчас Олег с трудом вспоминал даже то, что было час назад, а уж вчерашняя ночь для него была чем-то вроде полузабытой легенды. Будто усиливающийся вой утопил разум мужчины в удушливом и тягучем, как смола, мороке.

Олег остановился, и тряхнул головой, чтобы немного вырваться из плена вязкого полубреда. Он обнаружил себя стоящим на площадке, этажом ниже той, где располагалась его квартира. И стоял он напротив узкой металлической дверцы, выкрашенной в цвет стен. Странно, но раньше, в тех редких случаях, когда случалось спускаться по лестнице, Олег не замечал этой дверки. Хотя… Наверняка её не замечали и те жители, чьи квартиры располагались на этом же этаже. Обычно, такими дверями закрывают электрощиты с рубильниками или тесные каморки для хранения дворницкого инвентаря.

На дверце, в несколько рядов, были прорезаны вентиляционные щели, через которые наружу, будто пар из кипящего чайника, выбивался мерзкий, навязчивый стон. Личина замка едва выглядывала из-под толстой корки сухой эмали – казалось, что дверь не открывали очень давно, и попытались сделать из неё просто кусок стены, похоронив под слоями краски. Никаких табличек на дверце не было, как не имелось и картинки с черепом, пронзённым молнией. Значит, оголённых проводов под напряжением там быть не должно.

« А хоть бы и были провода – плевать!» ― коротким разрядом вспыхнула мысль в измученном мозгу, и Олег, подтянув правое колено к груди, резко выдохнул и выпрямил ногу. Подошва ботинка с грохотом впечаталась в металл двери, как раз там, где чёрной запятой подмигивала замочная скважина. Олег ударил снова, и услышал сухой щелчок, будто раскололся грецкий орех. Между стеной и краем дверцы появилась едва заметная щель. Олег потянул за металлический краешек, и дверца нехотя подалась. Противный звук явно шёл из пропитанной пылью тьмы, которая душным облаком встретила мужчину в узком проходе за железной дверцей.

Олег, будто утратив остатки чувства самосохранения, решительно ступил в темноту, и машинально принялся шарить рукой по стенам. И это, совершённое на автомате, движение достигло своей цели – ладонь нащупала выключатель. Причём, выключатель был из тех, что не часто встретишь в современных квартирах – крупная пластиковая коробка с вентилем в центре. Олег как-то гостил у друзей в старом деревенском доме, и знал, как обращаться с такой штукой. Он повернул тугой, подпружиненный вентиль, и под потолком вспыхнула тусклая лампочка. И Олег понял, что находится в узеньком коридорчике, ведущем в захламлённую комнатку.

Этой слабенькой лампочке было самое место разве что в светильнике на столе школьника – ведь даже в таком тесном помещении её желтоватый свет не разгонял полностью, а, пожалуй, лишь слегка разбавлял мрак. К тому же, эта лампа была крепко упакована в пыльный плафон, делавший свет ещё более тусклым. Олег, полный решимости найти источник воя, протиснулся через узенький коридор, вытирая одеждой застарелую пыль со стен. В тесной комнатёнке одну стену занимали три яруса дощатого стеллажа. Вдоль противоположной стены стоял длинный узкий стол, наподобие верстака, заваленный странными приборами. Стеллажи также прогибались под тяжестью электромоторов, катушек и коробок с электронными лампами разных размеров.

Память подсказывала, что на столе лежат невероятно старые электроприборы – радиоприёмники, бытовые трансформаторы и даже громоздкий ящик, который Олег определил, как компактный холодильник. Сам он чувствовал себя так, будто оказался в музее старой электроники. Похоже, когда-то эту кладовку использовали, как мастерскую по ремонту электроприборов. А, возможно, какой-то умелец разбирал электронный мусор на детали, из которых собирал что-то полезное.

Но Олега меньше всего сейчас интересовало прошлое этой тесной каморки, потому что вой, почти лишивший его рассудка, здесь звучал невероятно громко. Казалось, что волны звука можно не только услышать, но и ощутить кожей, и даже увидеть глазами, как мелкую вибрацию пыльного воздуха в тусклом свете маленькой лампочки. На стеллажах дребезжали стеклянные лампы, и лязгали, стукаясь боками, моторы и магнитные катушки. Звук был настолько мощный, что по телу Олега прошла волна болезненных судорог. С трудом вытерпев боль в мышцах и преодолев дрожь в коленках, он бросился к стеллажам и принялся разбрасывать по сторонам хлам, сваленный на них.

Олег сам не знал, что хочет найти – динамик, или просто дыру в стене. Однако, ничего, что могло бы испускать такой стон, он не увидел. На дощатых полках, застеленных пожелтевшими газетами, кроме электрического мусора, лежали только высохшие тушки тараканов. Дохлых прусаков было очень много – они лежали сплошным ковром, сыпались на пол и хрустели под подошвами зимних ботинок. Резкий звук приводил тела мёртвых насекомых в движение, будто оживляя их, и сотни сухих трупиков дёргали лапками и вибрировали усиками. Зрелище было не из приятных.

Олег оторвал свой взгляд от пляски мёртвых тараканов, и, наконец, обнаружил то, что могло испускать зловещий стон – на столе, в самом углу, стоял чёрный ящик с циферблатом, от которого тянулся витой, плетёный провод, воткнутый в устаревшую керамическую электророзетку. Олег в далёком детстве встречал похожий аппарат. В деревне, у бабушки, очень давно был громоздкий чёрно-белый телевизор, который подключался к сети через похожий аппарат, только поменьше. Называли его не то трансформатор, не то стабилизатор, а может обоими именами сразу. Олег помнил, что если щёлкнуть тумблером, и включить этот чёрный ящичек, он начинал гудеть.

Аппарат, на который Олег смотрел сейчас, был покрупнее бабушкиного, а значит, и гудеть мог намного громче. Возможно, в нём что-то заклинило, и звук стал слишком громким, но если отключить аппарат от розетки, то наступит долгожданная тишина. Олег схватился за провод и потянул на себя. Однако, вилка осталась в розетке. Тогда Олег принялся неистово дёргать провод, упираясь ногами в пол. Наконец, удалось добиться хоть какого-то результата, пусть и не того, что он ожидал – древняя розетка раскололась на части, освободив шнур.

Однако, вой не прекратился и после этого. Олег в бешенстве скинул на пол бесполезный прибор, давший ему короткую надежду на избавление от шума. Трансформатор, глухо крякнув, треснул, и из его чёрного нутра на пол, прямо под ноги Олегу, с сухим шелестом хлынул поток крупных, и уже живых, тараканов. Олег брезгливо отскочил в сторону. От вида мерзких насекомых ему стало ещё хуже, но мозг подбросил утешительную мысль: « Хорошо, что тараканы, а не пауки – вот те настоящая гадость. Бр-р!»

Но, стоило об этом подумать, как из дыры в стене, оставшейся на месте расколотой розетки, показались мохнатые членистые лапки пугающих размеров. Олег оторопел – он по настоящему боялся этих мерзких восьмилапых. Крупные пауки с крестами на раздувшихся брюшках, один за другим вылезали из дыры, падали на стол, и быстро ползли к его краю. Олег не знал, умеют ли эти твари прыгать, но ему казалось, что именно за этим они и перебирают лапками в его сторону – чтобы вскочить ему на лицо, руки, шею, уцепиться и пронзить его кожу ядовитыми жвалами. Невероятное отвращение заставило сердце Олега биться чаще, посылая порции густой крови в сосуды, натянувшие тонкую кожу на висках. Эти горячие волны гулкими ударами отзывались в ушах, усиливая, и без того невыносимую, боль в голове.

Олег, поняв, что не сможет сам отыскать источник вредоносного воя, повернулся, чтобы сбежать из душной кладовки, полной пыли, хлама и пауков с тараканами. Но в этот момент случилось непредвиденное – и без того хилый свет лампы моргнул раз, другой, потом раздался тихий хлопок, и каморка погрузилась во тьму. Лишь там, где должна быть дверь, слабо мерцали несколько полосок – вентиляционных щелей, пропускавших свет с лестничной клетки.

Олег сделал шаг, другой, и едва не упал, споткнувшись обо что-то мягкое. Удержавшись на ногах, он почувствовал замешательство, потому что прекрасно помнил – на полу не было ничего такого, обо что можно было зацепиться ногой. Внезапно, помимо слепоты, Олег ощутил глухоту – настолько непривычной была тишина, последовавшая за мгновенно смолкшим воем. Долгожданное безмолвие порадовало, но радость была недолгой – ведь он по-прежнему стоял в полнейшей темноте душной кладовки, где в любой момент под одежду могли заползти мерзкие, мохнатые пауки. А тут ещё преграда, неизвестно как оказавшаяся на полу…

Олег чувствовал, что остатки самообладания покидают его. К тому же, измученный разум предательски выудил из глубин памяти детский кошмар, где Олег, чувствуя неведомую опасность, пытается сбежать из тёмной комнаты, но что-то или кто-то начинает хватать его за ноги и удерживать. Олег повыше поднял ногу, чтобы перешагнуть невидимую преграду. Ему это удалось, но стоило сделать ещё один шаг, как подзабытый кошмар стал явью – кто-то ухватил и крепко сжал щиколотку Олега. Тот, почти задыхаясь от дикого ужаса, попытался освободить ногу, но хватка становилась лишь крепче. Олег вырвался, но, не успев обрадоваться этому, понял, что теперь его держат за вторую ногу.

Олег бился, как птичка, угодившая в силки, но попытки вырваться результата не приносили. Тогда он, чтобы ужас не разорвал его изнутри, закричал, что было сил. Он орал так, как никогда этого не делал, втайне надеясь, что, как и далёком детстве, он тут же проснётся и поймёт - он просто запутался ногами в одеяле. Но кошмар не прекратился. Щиколотку Олега сжали ещё крепче, и снизу раздался тяжёлый хрип, постепенно сложившийся в осмысленную фразу:

― Ты чего орёшь, придурок? Разбудишь всех. Ну, вот – уже разбудил.

Со всех сторон послышались стоны, хрипы, кашель, ругательства, сморкание и плевки. Олег не мог сообразить, как такое возможно – ведь он был в маленькой кладовке, а это, погружённое во тьму помещение, было достаточно большим, чтобы вместить множество кашляющих, хрипящих и плюющихся людей. И ещё, в отличие от кладовки, здешняя тьма имела свой запах, точнее, вонь. Тошнотворная смесь из зловонных «ароматов» испражнений, рвоты, пота и мочи накрыла Олега удушливой волной, и он, не в силах сдержаться, нагнулся и исторгнул на пол содержимое желудка.

― Ну, спасибо тебе, гад, ― зловеще прохрипело снизу.

― Ага, можно подумать, нам тут своей блевотины мало, ― поддержал первого другой голос, тоже сиплый, но уже с характерными женскими интонациями. И тут первый, понизив голос, прошипел:

― Слышь, друг, ну раз уж ты встал – принеси воды холодной с улицы. Жжёт изнутри – сил нет терпеть.

― Х-хорошо, ― выдавил Олег. Он сейчас согласился бы сбегать за корнем мандрагоры, даже не зная, что он из себя представляет, лишь бы избавиться от цепких ладоней на щиколотках, и сбежать из этой зловонной тьмы. Олег, почувствовав, что ноги никто больше не удерживает, бросился к выходу, несколько раз наступив на кого-то. Ударом ноги он распахнул дверь, но… вместо лестничной площадки, оказался в грубо сколоченном из досок тамбуре, который был слабо освещён бледными лучами, провалившимися сквозь щели в стенах.

Олег распахнул тяжёлую дверь, и, наконец-то, оказался на открытом воздухе, пропитанном цементно-серой прохладной сыростью поздней осени. Олег, после всего, что пришлось вынести этой ночью, так радовался свежему ветерку и тишине, что не сразу заметил, в насколько необычном месте он очутился. Ведь, выйдя из кладовки, он должен был оказаться на лестничной клетке. Он же стоял на голом пустыре, увязая ногами в стылой грязи. Кое-где ровная плешь пустыря была нарушена грудами разбитого кирпича, и покорёженного бетона.

Обернувшись назад, Олег увидел, что только что выскочил из низенького, длинного барака без окон, сколоченного из досок и фанерных щитов, на которых тут и там через трафарет были нанесены коричневой краской пугающие символы биологической угрозы. Пустое, лишь кое-где ископанное котлованами со строительным мусором, пространство тянулось от горизонта до горизонта. Настолько же, справа и слева от барака, из которого сбежал Олег, рядами расположились похожие фанерные строения без окон и с единственной дверью.

Олег долго стоял у двери барака, не в силах поверить в реальность происходящего. Он с надеждой сосредоточился на мысли, что всё это – лишь продолжение кошмара, вызванное навязчивым стенным воем. Да, и как можно было поверить, что всё это происходит на самом деле. Ведь на дворе январь, новогодние и рождественские каникулы, а тут – явно поздняя осень. Олег вышел из квартиры тёмной ночью, а здесь – пусть тусклый и серый, но день, слегка разбавленный желтоватым туманом. И, наконец, самое главное – из перенаселённого города Олег вдруг попал в, застроенное вонючими сараями, мёртвое поле.

Да, наверняка это кошмар, морок, видение – зловещий, внушающий ужас, но сон, который рано или поздно закончится. Однако, желанное пробуждение не наступало. Мало того, пугающий пейзаж обогатился новыми персонажами. Подняв затуманенные страхом глаза, Олег рассмотрел далеко впереди высоченную бетонную стену, у основания которой суетились странные существа. Похоже, что это были люди, но с невероятно бледной, обвисшей кожей. Облачены они были в чёрные фраки, что выглядело совершенно нелепо и, не к месту, театрально. А высокие шляпы-цилиндры были нацеплены на вытянутые головы с безносыми лицами, и огромными, выпученными глазами.

Ещё возле стены расположился закопчённый фургончик на полозьях с огромной трубой, прилепленной сбоку. Из жерла трубы валили клубы чёрного дыма, оставляя на бетонной стене полосы жирной копоти. Около десятка «длинноголовых» существ в элегантных фраках, хватали продолговатые чёрные мешки, сваленные штабелем на низкой телеге, что была прицеплена к трактору. Эти мешки они сбрасывали на транспортную ленту, которая со скрипом, резавшим и без того измученный слух Олега, утаскивала поклажу в утробу фургончика.

Другая группа бледнокожих франтов, приставив к стене высокие лестницы, оттирала с бетона копоть, предварительно опрыскав её жижей, испускавшей жёлтый дымок. Ещё два десятка существ сновали по пустырю, сжимая в широких лапах длинные металлические трубки. Тяжело вышагивая по осенней грязи, они настороженно посматривали круглыми, страшными глазищами в сторону фанерных бараков. Их лица при этом не выражали никаких эмоций, будто принадлежали мертвецам, а не живым созданиям.

Олег почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой, когда одно из тех существ, что прочёсывали пустырь, заметило его. Чудовище, обряженное во фрак с цилиндром, сжало в своих лапах странную трубку, и застыло на месте, пристально разглядывая Олега парой огромных, как чайные блюдца, антрацитово-чёрных глазищ. Страх снова холодной змейкой прополз вдоль позвонков Олега, норовя сдавить тугой петлёй горло. Олег застыл в невероятном напряжении, наблюдая за бледнокожим, и раздумывая, в какую сторону лучше бежать, если чудовище решит приблизиться к нему.

Каждый мускул мелко дрожал, готовый в любую секунду взорваться мгновенной вспышкой импульсов, и вынудить ноги Олега сорваться в стремительный бег, а грудную клетку – двигаться чаще, затягивая в лёгкие больше прохладного воздуха. Так он и стоял «на низком старте», выжидая, что будет делать пучеглазый монстр, наблюдавший за ним.

Сознание стало понемногу утопать в едких волнах отчаяния, когда Олег стал подозревать, что неведомым образом переместился во времени, и стал невольным свидетелем порабощения землян жуткими существами с обвисшей кожей. Теперь они, напялив идиотские опереточные цилиндры и фраки, свободно разгуливают по земле, загнав людей в зловонные сараи. Мало того, будто в насмешку, они определили род людской, как биологическую угрозу их виду, пометив тесные фанерные жилища знаком, также украденным у порабощённой расы.

Внезапно, откуда-то справа раздался звук, похожий на нечто среднее между рычаньем и хрюканьем, который заставил Олега содрогнуться от испуга и неожиданности. Странный хрип быстро сменился удушливым кашлем, который, в свою очередь, перерос в булькающий хохот:

― Ах-ха-ха, он тебя заметил! Теперь далеко не убежишь, дружище.

Олег обернулся на хриплый голос, и невольно отпрянул назад, к двери барака. На краю котлована со строительным мусором стоял монстр, казавшийся более ужасным и отталкивающим, чем длинноголовые уроды во фраках. Фигура этого хрипуна отдалённо напоминала человеческую: рост, руки, голова, ноги, на которые были надеты даже грязные штаны из грубой ткани, и обуты сапоги из тяжёлой кирзы. Однако, тело существа было раздуто, как бочка, а голова напоминала огромный баскетбольный мяч – такая же круглая и пупырчатая.

Кроме брюк и сапог, странный человек не имел никакого облачения, и было прекрасно видно, как кошмарно выглядит его кожа. Всё тело его представляло собой одну огромную, сочащуюся сукровицей, болячку. Оно имело красный, кое-где с оттенком свекольного, цвет, тут и там пузырясь волдырями, и проваливаясь чёрными язвами. На лишённой волос голове кожа, цвета раскалённого угля, местами лопалась, открывая участки мокнущей плоти, на которые, как на водопой, слетались стайки мух, непривычные для этого времени года.

Монстр, прихлопнув распухшей, как связка варёных сарделек, ладонью с десяток мух, моргнул глазками, едва заметными на распухшем лице, и снова захрипел:

― Чего тебя понесло в барак? Там же настоящий ад. Я, например, пока ноги не отказали, носа туда не показываю. Оборудовал себе нору в котловане, и тебе советую.

Олег, только сейчас понял, что понимает всё, о чём говорит ужасное создание, явно неземного происхождения. Это удивило Олега настолько, что он, наконец, смог открыть рот, и выдавить из себя несколько слов:

― Вы научились по-нашему говорить?

Обитатель котлована снова расхохотался с хлюпаньем и свистящими всхлипами. С трудом отдышавшись после приступа смеха, он снова, поморгав глазками-бусинками, заговорил:

― По-вашему? А ты откуда?

― Из России. Из Москвы.

Чудовище, хмыкнув, ответило с отчётливо ироничными нотками в голосе:

― Ах, и далеко же тебя занесло. А где ты сейчас, как думаешь?

― Не знаю. А где я?

― Да, крепко тебя зацепило, а выглядишь хорошо – как совсем здоровый. В Москве ты, чудила! И я москвич, с детства в «текстилях» обитал, потому и говорю по-русски без акцента. Ха-ха-ха! Тебя мой вид смущает? Странно. Ну, да ничего – раз ты здесь оказался - через недельку будешь таким же «красавцем», как и я. Да-а, похоже, бред у тебя мощный. А я поначалу решил, что ты здоровый, из этих, ― и красный, раздувшися палец указал на существо с бледной кожей.

Олег удивился ещё больше.

― Из этих? Я что на них похож?

― Конечно, похож. Во всяком случае, больше, чем на меня, или на тех, что гниют в бараках. Я же говорю, что выглядишь здоровеньким, вот и решил, что ты из санитаров.

Олег едва не хлопнул себя ладонью по лбу, сетуя на своё тугоумие. Ну, конечно – санитары. А бледная, обвислая кожа и вытянутое лицо с выпученными глазами – это не что иное, как защитные комбинезоны с масками. А фраки?

― А фраки им зачем?

― Да уж, приятель, я уже перестаю удивляться твоим идиотским вопросам. Это же всем известно – указание столичных властей. Вроде как, работа у санитаров связана по большей части с кремацией и погребением, а потому вид они должны иметь торжественный и траурный. Вот и таскают поверх защиты эти дурацкие фраки. Ну, мы то все понимаем, что кто-то из чиновников хорошо заработал на поставках этих погребальных костюмчиков. Лично на меня их вид лишь тоску нагоняет.

Олег решил задать болтливому незнакомцу ещё один вопрос, не дававший ему покоя:

― Вы говорите – Москва. Но, что-то не похоже на столицу – не припомню я в своём родном городе таких огромных пустырей. Как это возможно?

Собеседник Олега печально покачал огромной головой, и принялся терпеливо объяснять:

― Москва, Москва, и недалеко от центра, причём. Просто, напомню, для тех, кто «в танке», что именно отсюда пятнадцать лет назад начала распространяться эта страшная зараза, которую во всём мире, особо не напрягая мозгов, обозвали «Красная смерть». Почему? Может, в честь красной Москвы, красной площади, но, вероятнее всего… Посмотри на цвет того, что было моей кожей, и все вопросы отпадут сами собой.

А пустырь с «чумными» бараками… Раньше здесь были многоквартирные дома, магазины, школа, а там – здоровенный бинес-центр, ― и несчастный указал красной лапищей на высокую бетонную стену, возле которой суетились санитары.

― А стену то зачем оставили?

― Да, что-то там говорили насчёт преимущественных ветров… В общем, чтоб отгородиться от ветра, который мог бы заразу дальше разносить. Только ведь плетью обуха не перешибёшь. Вон, санитары, только и успевают трупы сжигать, да пепел в кислоте растворять.

Олег, по-новому взглянув на суету санитаров с продолговатыми чёрными мешками возле коптящего фургончика, снова наивно спросил тяжелобольного знатока:

― Неужели санитары занимаются только уничтожением трупов? А как же лечение?

Изуродованный тяжким недугом человек устало махнул рукой.

― Какое лечение, парень! Лекарства от этой болезни не существует, как нет пока надежды на то, что оно когда-нибудь появится. Как только эта зараза появилась, и в течение трёх месяцев все жители района вымерли в невероятных мучениях, по всему миру стали создаваться научные центры по изучению неизвестного вируса. Все пытались найти способ защититься. С тех пор миллионы подопытных зверей извели, тысячи добровольцев и заключённых в могилу согнали, а избавления, как не было, так и нет. Как не появилось и достоверных версий появления этой смертельной болячки.

Район этот, где зараза впервые была отмечена, сровняли с землёй. Выжгли всё, что можно, вытравили мощнейшими ядами. Теперь здесь «карантин», а на самом деле огромная могила, куда свозят всех, подцепивших «красную смерть», чтобы оградить от опасности немногих здоровых. Единственное спасение – спрятаться, укрыться от любого контакта с больными. А, уж если заболел, то одно избавление – смерть в жутких муках, а потом огонь и кислота.

Кстати, видишь тот фургончик с трубой? Наше, отечественное, изобретение – передвижной крематорий с малым потреблением топлива и высокой эффективностью уничтожения заражённых останков. По всему миру экспортируем. Гордость нашей промышленности! Иностранцы шутят, что мы сначала разнесли по миру заразу, чтобы теперь успешно торговать крематориями, ― изувеченный болезнью человек истерично хохотнул, и умолк, чтобы шумно отдышаться. Было видно, что с каждым словом ему становится всё тяжелее стоять на ногах.

Олег был напуган его словами. Ведь, если это не кошмарный сон, не галлюцинация, то это страшное будущее ожидает его город, страну, и весь мир. Раз нет защиты от «красной смерти» - значит, гибель человечества всего лишь вопрос времени, и времени не такого уж долгого. Его собеседник, будто прочитав мысли Олега, тихо прохрипел:

― Да, похоже, что Конец света не за горами. И эти вот, санитары, прикрываются защитным обмундированием, а что толку? И оно не спасает. Это всеобщая повинность – всех по очереди призывают поработать санитаром на пять дней. Раньше призывали каждые три месяца, а теперь – раз в пятьдесят дней. Работка та ещё – ходишь по баракам, собираешь трупы, в мешки их упаковываешь, и к стене, на прокорм «фургончику». Я вот как-то, вместо пяти дней отработал семь – и, сам видишь, что со мной стало. Нет, я, как почувствую, что всё, конец – побегу на санитара с огнемётом. Пусть лучше сожжёт меня заживо, чем гнить в вонючем бараке, не в силах подняться на ноги из лужи дерьма и блевотины.

Олег хотел что-то сказать, но не смог. От жалости к незнакомцу, и от страха за себя, будто тугой комок подкатил к горлу, перехватив дыхание. Олег закашлялся, чтобы освободить дыхание, но от этого стало лишь сильнее першить в глотке. Он понял, что задыхается в кашле. Когда приступ удушья миновал, Олег заметил, как пристально смотрит на него человек с раздувшимся телом и изрытой язвами кожей.

― Вот я и говорю – от этой заразы нет спасения. Развивается стремительно. Сейчас кашель, ангина, лихорадка. Через неделю, может чуть больше, будешь похож на меня, а через две – на тех бедолаг, что заживо гниют в бараках. Ладно, чувак, желаю тебе весело провести последние деньки, хотя… не представляю, как и где здесь можно повеселиться. Ну, удачи, а я полезу в свою нору. Что-то я устал, ― и докрасна обожжённый неизлечимой болезнью человек, тяжело хрипя на все лады, и заходясь в приступах кашля, стал спускаться в котлован.

Олег ещё раз осмотрелся, не спеша обдумал всё услышанное, и, до крови прикусив губу, тихо застонал от безысходности. Что его ждёт? То же, что и остальных – муки и смерть. Так, стоит ли ждать? Может, как и сказал этот мужик, из котлована, броситься на огнемёт? Олег снова и снова возвращался к этой мысли, стоя у дверей барака, и слушая, как стонут внутри умирающие. Ему понадобилось не так уж много времени, чтобы понять – иного выхода у него нет.

А что? Если всё, что с ним происходит – сильнейший кошмар, галлюцинация или бред, то уж после атаки из огнемёта он, наверняка, очнётся. Ну, а если случилось невероятное, и Олег каким-то образом переместился во времени, то лучше уйти из жизни сразу, чем подвергать себя невыносимым пыткам ещё несколько дней.

Решено! Олег сжал кулаки, и решительно направился к санитару, который всё это время наблюдал за ним. Тот сразу направил раструб огнемёта на Олега, потом нащупал свободной рукой какую-то кнопку на груди. Раздался безжизненный голос из динамика, сопровождаемый свистом и шипением:

― Пожалуйста, вернитесь к помещению изолятора. По правилам карантина, вы не можете удаляться от изолятора далее трёх метров. Вернитесь к двери, пожалуйста, в противном случае я вынужден буду применить оружие.

Олег не собирался останавливаться. Напротив, он, будто желая поскорее разрубить узел несчастий, постигших его, прибавил шаг. Голос в динамике на груди санитара сорвался на крик:

― Повторяю: я применю оружие, если вы не остановитесь. Остановитесь немедленно!

Но Олег не остановился, и мощная струя пламени с рёвом хлынула ему в лицо. Острая боль опалила кожу, и тут же всё, что было вокруг, поглотила тьма. Странно, но Олег не утратил способности думать, и единственный вывод, который он смог сделать – что именно так и выглядит смерть перед взором умирающего. Нет никаких тоннелей с ярким светом в конце, как не слышно и ангельских голосов. Да и сама тьма не была беспросветной – тут и там Олег стал замечать светлые пятна правильной формы.

Но это же… не сразу, на это понадобилось несколько минут, но Олег понял, что не умер, а неведомым образом оказался на детской площадке напротив своего подъезда. Ненастная январская ночь хлестала в лицо кусочками льда, отчего кожу жгло, как огнём. На холодном ветру Олег промёрз до костей, но, благодаря тому же ветру, быстро пришёл в себя. Он оглядел знакомый двор, и облегчённо выдохнул – всё-таки этот кошмар ему просто привиделся.

Хотя… когда взгляд останавливался на зданиях школы и офисного центра, в памяти эхом звучали слова того изъеденного недугом человека. Слова о том, что на месте пустыря с чумными бараками когда-то стояли жилые, многоквартирные дома, школа и бизнес-центр. А, впрочем, в Москве немало похожих районов. Олег ещё раз окинул взглядом безлюдный двор и фасады домов с тёмными окнами, и, не желая больше мёрзнуть, пошёл к дому.

В тепле подъезда он разомлел, и понял, насколько сильно устал после ночных передряг. Однако, решил подняться к себе на этаж по лестнице, чтобы ещё раз взглянуть на таинственную дверку в стене. Нет, он не станет снова заходить в пыльную кладовку, но ему было интересно, пусть издали, взглянуть на то место, где его настиг приступ лунатизма и бредовых видений.

Едва переступая усталыми ногами по лестнице, Олег слышал, как с каждым шагом становится всё громче и пронзительней знакомый и такой ненавистный вой. Проклятый, навязчивый стон, выгнавший его из квартиры, и вынудивший испытать столько ужаса, сколько не довелось ощутить за всю недолгую, и сравнительно беззаботную жизнь. Он поднимался по ступеням и думал о том, что с ним случилось.

А что, если отбросить самое простое, и отчасти успокаивающее объяснение о том, что всё увиденное Олегом – всего лишь плод расстроенного воображения, порождённый доведённым до помешательства сознанием. Вдруг, все эти ужасы, на самом деле ожидают Москву, да и весь мир в недалёком будущем. Возможно, старые электроприборы, сваленные в забытой кладовке, странным образом объединились в особую схему, вызвавшую колебание магнитных, или каких-то ещё полей. А эти энергетические вибрации, в свою очередь, прорвали дыру в пространстве и времени, в которую и затянуло Олега. И этот вой в стенах, возможно, как раз и появился в результате сквозняка, возникшего в пространственно-временной дыре, или, как Олег где-то вычитал, в «червоточине».

Глупая идея? Возможно. Но для горячечного бреда всё, что увидел и услышал Олег, было слишком правдоподобно и складно. Так что, и эта версия выглядела не менее фантастичной, чем идея с дырой во времени. Ну, ничего – кладовка с электрическим хламом на стеллажах немного прояснит ситуацию. Так, вот и тот самый этаж, но… никакой металлической двери нет. Вой буравом вырывается из стен, но никаких железных створок с вентиляционными щелями – одна сплошная стена.

Может, стоит подняться повыше? Олег, на трясущихся от усталости ногах преодолел ещё два лестничных пролёта, и оказался на своём этаже. Всё верно – дверца должна быть этажом ниже, но её там теперь нет. Как нет и следов того, что она там когда-то была. Странно, очень странно!

Могло ли случиться так, что Олег перепутал кое-что из-за проклятого воя, и кладовка, на самом деле, расположена этажом выше? Может, стоит подняться и посмотреть? Но, Олег понял, что находится не в том состоянии, чтобы бродить вверх-вниз по ступенькам лестниц. А потому, он устало махнул рукой, и пробурчал себе под нос:

― Посмотрю завтра.

Олег прошёл в квартиру, скинул обувь, и, не раздеваясь, упал на диван. Он уже готов был лежать и до самого утра слушать резкий шум из стен. Но его сознание в этот раз исхитрилось укрыться от ужасного воя плотным пологом забытья. Однако, и сквозь сонный полуобморок, ноющий звук продолжал царапать воспалённый мозг Олега, вынуждая того постанывать в унисон, и, будто в горячке, ворочаться на диване.

Сквозь грязную вату полузабытья прорвалось настойчивое верещание дверного звонка. Олег с трудом разлепил веки, и тяжело, будто весь был сложен из гранитных плит, поднялся с дивана. Звонок заходился в переливах свиста, почти заглушая неутихающий гул в стене. Олег с трудом шагал к двери, на ходу успев ощупать себя, и вспомнить, что лёг, не снимая одежды. Он повернул ключ и впустил трёх крепких мужиков в форменных телогрейках, надетых поверх спецовок.

― Здравствуйте, здравствуйте. Вы звонили насчёт каких-то звуков?

― Да, я. Что значит «каких-то»? Неужели вы их не слышите? Ребята, спасайте – у меня из-за этого воя мозги плавятся, ― Олег хотел ещё что-то сказать, чтобы мужики поняли, чего стоили ему эти двое суток жутких пыток звуком. Однако, те, похоже, не были настроены выслушивать чужие жалобы.

― Ну, раз уж мы пришли – всё исправим. Можно пройти в ванную и туалет?

― Да, да, разумеется, ― и Олег радушно повёл рукой в сторону упомянутых помещений. Один из сантехников пошёл в ванную, и принялся поворачивать какие-то краники на трубах у самого пола, другой то же самое проделал в туалете. Вой по-прежнему выбивался из вентиляционных решёток. Олег, стараясь не выдать своего отчаяния, спросил:

― Что, не получилось?

― Не волнуйтесь. Сказал, сделаем - значит, сделаем. Сейчас посмотрим в других квартирах, ― с улыбкой ответил тот, в ком явно угадывался бригадир сантехников. По тому, как он уверенно держался, Олег понял, что с подобной проблемой им уже приходилось сталкиваться, и её решение не требует каких-то невероятных усилий и навыков. Значит, теория Олега о вое сквозняка в пространственно-временной дыре рассыпается в прах. «Ну, и прекрасно! Получается, кошмарное будущее мне просто привиделось», ― не без успокоения подумал Олег, закрывая дверь за сантехниками.

Он вернулся в комнату, и сел на диван. Стоять было тяжело – ломило кости, и бил сильный озноб. Ничего удивительного – Олег до сих пор не мог точно сказать, сколько времени он, находясь в бреду, провёл в распахнутых одеждах на холодном ночном ветру. Он завернулся в одеяло, и стал ждать, что в дверь снова позвонят, чтобы ещё что-нибудь проверить, однако… Звонка он не услышал, но, до конца не в силах поверить в это, понял, что пропал ненавистный стон в стене. Это случилось в один миг, будто по щелчку пальцев – щёлк, и наступила благословенная, долгожданная тишина.

Олег некоторое время сидел в коконе из одеяла, и прислушивался – а не прорвётся ли вновь мерзкий ноющий звук. Но, к великому его счастью, этого не случилось, и тишина, похоже, вернулась надолго. Олег позвонил жене и поделился с ней радостью. Та обещала скоро приехать. Олег не стал говорить ей, что у него поднялась температура. Он достал из шкафа ещё одно одеяло, разделся, наконец, и лёг, плотно укутавшись и продолжая трястись в ознобе. «Хоть бы вернулись, сказали – в чём там было дело. Откуда этот вой появился», ― успел подумать Олег перед тем, как крепко заснуть.

Проснувшись, он заметил сидящую рядом жену. От неё веяло свежестью и морозом, а на лице сияла бодрая, счастливая улыбка.

― Не могу поверить, Олежка – никаких стонов больше не слышно. Хорошо-то как! А ты чего закутался? Приболел?

― Похоже, что так. Простудился. Слушай, Маш, посмотри - у меня на спине что-то сильно чешется. Сам я достать не могу.

― Ну, давай, показывай, ― Маша отбросила края одеял, и стянула кверху футболку Олега. Внезапно, с испуганным криком она отпрянула и вскочила с дивана.

― Фу, Олег, что это? У тебя там огромная болячка, размером с ладонь. Ты её, наверное, расчесал – она красная, мокрая и пузырится. Слушай, а ты не обжёгся случайно?

― Не помню, ― соврал Олег. Ведь он помнил, что ожогов не было. Маша испуганно посмотрела на супруга.

― Олег, тебе срочно надо к врачу.

― Да, конечно, к врачу. Немедленно, ― отстранённо пробормотал Олег. В этот момент перед его мысленным взором вновь раскинулся пустырь с фанерными бараками, копоть от сжигаемых трупов, бледные маски санитаров, жуткая вонь, да нескончаемые стоны и хрипы умирающих.

И пирожным закусить

Бледное журчание горячей струйки сменилось отменной руганью.

― Валера, что случилось? ― Андрей подошёл к кулеру, успев на ходу оторвать бумажный «флажок» чайного пакетика и намотать нить на ручку чашки. Привычка. Валерка прекратил материться и выдавил из себя возмущённым хрипом:

― Твари! Чья очередь воду в кулере менять? Хоть бы одну бутылку оставили.

― Да, вон они – в шкафу. Давно уже убрали, чтоб не спотыкаться.

Андрей помог Валерке поменять бутыль с водой.

― Ты чего такой недовольный, мужик? Месячные?

― Да, пошёл ты, придурок! Просто не выспался. Вторую ночь нормального сна нет. То снится всякая муть, то просыпаюсь от какого-то шума. Вроде, как самолёт взлетает, но потише немного.

― Хм, как самолёт, говоришь? Мне сосед-собачник что-то такое рассказывал. Он рано свою таксу выгуливает. Тоже про гул интересовался, не слышал ли я? А я что – раньше работал возле аэродрома. Мне эти шумы, что слону дробинка. Бедолага решил, что умом двинулся, как в том анекдоте, где соседи тайно курятник в квартире устроили. А тут, выходит, и ты слышал…

― У меня дядька двоюродный работал с бывшим спецом из гражданской обороны, ― как всегда неслышно подкрался к офисному источнику воды Эдик из отдела сбыта.

― Ух, напугал! ― вздрогнул Валерка, но Эдик лишь улыбнулся ехидно и продолжил:

― Так вот, он рассказывал, что на крышах многоэтажек стоят системы оповещения. Как я понимаю, те, что сиренами воют, как в фильмах про войну. И вот эти ревуны для профилактики иногда гоняют на малой мощности. Получается как раз такой шум, про который твой сосед, Андрюха, и говорит. Только что-то их часто стали включать последнее время. Раньше я ни разу не слышал, а теперь каждое утро, как на пробежку собираюсь.

― Ладно, бегун, не нагнетай. Сегодня пятница. В кабак, как обычно? Девчонки прошлый раз неплохие были, а я опять один, ― Андрей вопросительно надавил взглядом на переносицу Валерки. Тот неохотно пообещал присоединиться, «если не усну». Эдик с печалью в голосе известил о необходимости встретить тёщу. Андрей хотел в шутку отчитать приятелей, но его перебил Валерка:

― Шухер! Долбанутый идёт. Саня этот, из закупочного. Сейчас начнёт на митинг опять зазывать. У них сегодня на вечер в центре что-то многолюдное намечается. Разбегаемся, а то у меня и без его бубнежа башка трещит.

Троица, словно по команде, рассыпалась по рабочим местам.

****

Вечером Андрей вспомнил разговор возле кулера, когда на выходе из подземки уловил затухающий вой сирены и оглушительный хлопок. За обычной суетой в вагоне метро он наблюдал сквозь дрёму и заглушки наушников, и теперь звуки города неприятно царапнули по нервам. Хотя, обычное ведь дело – сигналит где-то за углом незримая машина «скорой помощи», и лопнула шина какого-нибудь грузовика. Или ребятня балуется с петардами, а припаркованные машины отзываются сиренами сигнализаций… Только Андрей почему-то сразу подумал о тех тревожных ревунах. Он обманул приятелей – сам последнее время не высыпался. Поутру так вообще ощущал в ушах странный шум, но списывал всё на сбитый режим и хроническую усталость. Похоже, в этом и была причина удивительной рассеянности – только услышав сирену, Андрей понял, что забыл захватить деньги. Собирался погулять, как следует холостяку в пятничный вечер, но в кармане обнаружил лишь пару мелких купюр.

Андрей поднял разочарованный взгляд на закатное небо и восхищённо затаил дыхание, впечатлённый видом удивительных облаков. Гладкопышные, компактно-округлые, окольцованные по нижнему краю пушистым розовым валиком тучки напоминали пирожные «безе»… или «бизе» - этого Андрей не знал. Он зачарованно наблюдал, как с разбросанных по небу «воздушных пирожных», широкими струйками сыплется на город «сахарная пудра», делая облака похожими теперь уже на огромных медуз, насосавшихся закатной крови. Фантастическое зрелище. Жаль, что быстро сгустившаяся тьма оставила от великолепия облаков лишь бледные тени, подсвеченные мерцанием городских улиц.

Однако, про пирожные Андрей не забыл, потом что знал – Ленка обожает «безе». А он уже давненько её не навещал. Ну, забыл деньги – ничего. Вечер ещё можно спасти, потому что на пирожные ему точно хватит. Андрей направился к ближайшему магазину, где неприлично долго искал вожделенное лакомство. И, покидая светлый зал супермакрета, он не узнал любимый город. Тот самый «светлый зал» моргнул несколько раз за спиной, будто смотав плёнку бытия на невидимый ранее двадцать пятый кадр, и улицы стали вдруг темнее, чем обычно в пятничный вечер. С проезжей части вдруг пропали все машины, за исключением нескольких припаркованных у обочин. Но больше всего Андрей поразился отсутствию людей. Всего несколько минут назад тротуары были полны праздных горожан, занятых поиском развлечений, а теперь… Хотя, с десяток прохожих Андрей заметил, но то были не совсем прохожие – скорее пробегающие. Люди бежали, не оглядываясь, в одном направлении, будто опаздывая на какое-то крайне важное мероприятие. Жизненно важное.

Андрей пытался узнать, что случилось, но единственный человек, которого он успел ухватить за рукав, лишь скользнул молча по нему абсолютно пустым взглядом, и вырвался. В руке Андрея остался рваный лоскут, а в душе смятение и… нет, не страх, но его явственное предчувствие. Было что-то такое в глазах беглеца, и странная эта безмолвная целеустремленность – куда они все бежали. Неужели это как-то связано с тем идиотским митингом, на который всех так упорно созывал Сашка из закупочного отдела? Этот упоротый незнакомец тоже чем-то напомнил Андрею офисного фанатика, готового часами спорить на политические темы с таким же вот почти пустым взглядом. Только в Сашкиных глазах страха не было, а тут… Или показалось? Навеяло обстановкой, облаками-медузами, кровавым закатом и всеми этими россказнями про системы оповещения.

Андрей вспомнил, зачем заходил в магазин - залихватски подбросив и поймав коробку с пирожными, он направился к подземке. Решил нагрянуть к Ленке без звонка. Сюрпризы – это ведь так возбуждает. И тут они начались. Сюрпризы. Вернее, продолжились. Свет моргнул ещё раз и потух. Везде. Витрины, Фонари, окна домов – полная темень. Червь тревоги, шевельнувший нутром Андрея чуть ранее, теперь разгулялся по-полной, норовя выбраться наружу сквозь стиснутое страхом горло. И город вдруг застыл в полной тишине, словно пропал в ночи, исчезнув в чёрной дыре непроницаемой тьмы. Андрей потерялся в пространстве и времени, он не понимал, как долго болтался в темноте, пока… его не выкинуло за горизонт событий(сознание продолжало жонглировать ассоциациями с чёрной дырой).

Андрей сначала услышал дробную россыпь от перестука множества ног, бегущих по асфальту. Потом, моргнув, вспыхнули фонари, явив испуганному взгляду огромную толпу. Люди, ранее бежавшие куда-то, теперь мчались обратно, словно одержимые. Людей было очень много, они потоком заливали проезжую часть вместе с тротуарами, бурунами закручиваясь вокруг столбов и остановочных павильонов. Толпа была пока неблизко, но её движение было очень быстрым. Многие падали, рассыпаясь кровавым месивом под ногами следующих за ними. В безмолвной одержимости таилась явная угроза, от которой хотелось немедленно убежать. Андрей не стал сопротивляться этому чувству и бросился к станции метро.

У входа никого не было, и Андрей решил уже, что будет единственным посетителем подземки, но возле кассы уже была небольшая очередь из пяти человек. Никто не оглянулся. Люди двигались к окошку, будто во сне – медленно переставляя ноги. Женщина-кассир в красном жилете вела себя более чем странно. Двигалась она резко и с вызовом, будто провоцируя пассажиров, и выглядела крайне агрессивной. Но её действия удивляли куда сильней внешности. Принимая деньги от пассажира, она возвращала их обратно вместе с магнитной картой. Кроме того, выхватывая из лотка кассы пачку купюр, она вручала их посетителю, ехидно восклицая:

― А это вам в пода-арок!

Андрей не верил глазам. Безумие! Люди молча забирали деньги и отходили, совершенно не выказывая ни удивления, ни благодарности. Андрей не стал указывать кассирше на странности её поведения. Что греха таить, он тоже рассчитывал на «подарок». Однако, на нём чудеса прекратились. Кассирша как-то особенно злобно оглядела его, и, приняв деньги за проезд, стала медленно ковыряться в лотке кассы. Это ковыряние длилось невероятно долго. Андрей понимал, что остервенелая толпа с улицы вот-вот хлынет в двери павильона и начал нервничать. А дама за стеклом, сверля его взглядом налитых кровью глазок, выуживала из кассы какие-то обрывки обветшалых банкнот. Ме-е-едленно, будто нарочно.

Андрей не выдержал:

― Хватит! Что тут происходит? Отдайте мне уже билет или я так пройду.

Кассирша хмыкнула и зло швырнула в окошко картонку с магнитной лентой. Андрей бросился к турникетам, спиной ощущая топот тысяч ног, несущийся с улицы. Он шагнул на эскалатор, и тут же пожалел о своей спешке. Движущиеся ступени вытянулись на расстояние, близкое к бесконечности и теперь уже не оканчивались привычно мраморным полом, а пропадали в пульсирующей темноте. Люди, успевшие подъехать ближе к этой мглистой черноте, словно увидев что-то, пытались бежать против движения ступеней. Их прежнее сонное безразличие исчезало напрочь. Они вопили от ужаса, но, несмотря на все усилия, «чудо-лестница» тащила их в утробу подземелья. Однако, с их криками, панический ужас передался Андрею.

Не желая тратить время на то, чтобы разобраться во всём, он бросился вверх по лестнице, стараясь опередить встречное движение ступеней. Ему повезло, что он только ступил на эскалатор, и, прилично помучившись, Андрей всё же сумел уцепиться за край металлической «гребёнки», из-под которой выползала лента транспортёра. Он вытянул себя и на четвереньках пополз к выходу. Андрея не покидало жуткое ощущение, что кто-то стремится догнать его из глубин подземки. Догнать и схватить.

Возле дверей Андрей на мгновение замешкался. Всё же, угодить под многоногое чудище озверелой толпы тоже не хотелось, но, только подумав об этом, он понял, что снаружи непривычно тихо. Никакого топота. Андрей вышел на улицу. Горел лишь один фонарь, краем светового пятна укрывая несколько изувеченных тел на проезжей части. Слюдяным блеском мерцали антрацитовые лужицы. Дождя не было, а значит это… кровь! Когда же это случилось? Ведь не так уж и долго Андрей был в метро. Или ему это показалось? А что если всё это ему мерещится? И вот те два мужика, что идут по другой стороне улицы. Хотя, с чего бы в его кошмар могли угодить два мужика. Они о чём-то негромко беседовали. Андрей уловил лишь обрывки фраз. Что-то про успех, гонорары, новые поставки, какие-то анти с дотами и безе… Да, Андрей отчётливо расслышал «безе». Странно, но только сейчас он заметил, что сжимает в руке помятую коробку с пирожными.

В руках одного из прохожих Андрей заметил бутылку. Вот, что ему сейчас нужно, чтобы немного поставить мозги на место – выпивка. Он замахал рукой с коробкой и бросился на дорогу:

― Эй, мужики! Эй!

Двое остановились, изумлённо рассматривая растрёпанную фигуру.

― Мужики, подождите. Я слышал, вы про безе говорили. У меня как раз есть. Давайте так – я вам закуску, а вы мне выпить нальёте, ― Андрей протянул коробку.

Незнакомец с бутылкой, будто зачарованный стал протягивать сосуд Андрею, но спутник остановил его руку.

― Так ты слышал? Ты вообще в порядке? Хотя, о чём это я – ты явно в большем порядке, чем остальные. Зачем тебе это пойло? Оно уже выветрилось, пока мы шли. Я тебя коньячком угощу, ― пузатый крепыш с курчавой бородой вытянул из кармана блестящую плоскую фляжку.

Андрей взял жестянку и приложил холодное, резко пахнущее железом горлышко к губам. Он уже хотел глотнуть содержимого, но остановился. Слишком уж странным ему показалось всё происходящее. Безумные толпы, помешанные кассирши и пассажиры подземки, мрачные провалы, изувеченные тела, кровь, облака-медузы… И эти двое – кто они, и почему так спокойны? Но спросить он не успел – широкая ладонь надавила на фляжку, а другая стиснула челюсти Андрея. Ему влили в рот обжигающую жидкость.

Последнее, что услышал Андрей, прежде, чем рухнуть на ослабших ногах и лишиться сознания, была полная удивления фраза:

― Крепкий, чёрт! Газ его не взял, и от проглоченной смертельной дозы не сразу…

****

― Доктора, позовите доктора, он пошевелился.

Андрей с огромным усилием разлепил веки. Он лежал на чём-то мягком. Бледно-жёлтые стены, белый потолок, а на его фоне – девичье лицо изумительнейшей красоты. Андрей немного опустил взгляд – фигура тоже в полном порядке. М-м-м, богиня в белом халате. Белый халат, доктор… Андрей не сразу понял, что находится в больнице. Да, что там – он даже не был уверен, что его зовут Андрей.

― Что со мной?

― Ой, вы очнулись. Ну, значит всё будет хорошо. Вот, сейчас придёт доктор, и…

― Да, к дьяволу доктора! Как я здесь оказался.

Девушка в белом взмахнула ресницами, будто надеясь упорхнуть от настырного пациента, но не стала молчать.

― Ну, после тех беспорядков пострадавших было очень много. Кого-то уже выписали, а кто-то, эх, погиб, к сожалению. Но вам повезло, хоть вы и долго в коме пребывали, но…

― Что за беспорядки? ― Андрей вновь перебил очаровательную медсестричку.

― Ужас! Как я рада, что нас в городе не было. Оппозиция провокацию спланировала. Согнали всех своих на митинг. Полиция, конечно, почти вся там была с росгвардией. А потом, с помощью беспилотников в небе над разными районами подорвали баллоны с отравляющим веществом. Кажется, какого-то психического действия. Я даже название помню – би-зет. Оно только в США имеется, но те сразу открестились – сказали, что исламские террористы би-зет похитили. А эти-то, хитрецы, системы оповещения многие из строя вывели, а своим активистам антидот раздали. Сволочи. А в городе тогда полный хаос творился. Настоящий кошмар! Я всё про это знаю – документальный фильм смотрела, «Антология безумия».

Ого! Даже фильм снять успели. Сколько же он был в отключке? Андрей попытался встать, но не смог. Решил хотя бы повернуться на бок – никак. Андрей с немым вопросом уставился на медсестру. Та смутилась.

― Ой, забыла сказать. Вас же тогда не сразу нашли. Спустя несколько дней, когда бездомные собаки уже догрызали ваши ноги и… В общем, мне очень жаль, но теперь у вас нет рук, ног и…, ― девушка, покраснев, смолкла, но Андрей уже и по ощущениям догадался, что с ним случилось.

Нет, это не может быть правдой. Не должно быть правдой. Дикая история с беспорядками, слишком красивая медсестра, ноги, руки, безе, собаки… Нет. Это дурацкий кошмар – не более, но и не менее. Пора просыпаться.

― Ну, где же доктор?! У него снова пульс пропадает. Мы его теряе…

****

― Валерка, чего ты кулер теребишь. Последние капли уже выдавил.

― Твари, лень бутылку поменять.

― Опять не в духе?

― Да, не выспался. Снова шум какой-то за окнами. Будто самолёты летают.

Словно ниоткуда возле кулера возник Эдик, как обычно, с готовым объяснением.

― Газеты надо читать. Теперь раз в полгода над столицей по утрам разрешают самолётам летать, чтоб распылить средство от микоза надкрыльев. Иначе мы бы все грибами давно заросли. Жуткая зараза.

Андрей перебил всезнайку:

― Мужики, может вечером в кабак?

― Налакаться и кому-нибудь под хитин семя впрыснуть? Готовы на все сто. Ещё бы убежать, пока башку не отгрызли.

Эдик щёлкнул жвалами:

― Мужики, валим. Этот чудила ползёт со своей агитацией. Весь мозг прожужжит.

Приятели расправили крылья и разлетелись в разные стороны.

Уже в полёте Андрей вспомнил последний кошмар. Ноги! Он осмотрелся. Уф! Вот они – с жёсткими щетинками, крепкие, с пильчатым краем.

Все шесть на месте.

В обнимку с тенью

Сева спешил к стальной лестнице. Эхо гулко отзывалось в пустом цеху, словно биение встревоженного сердца. Не мудрено разволноваться – в ближайшие минуты решится его личная жизнь… или на этой самой жизни будет поставлен жирный крест. Во всяком случае, на какое-то время.

Завод уже давно начали перевозить на другое место, куда-то в область, а ему, Севе, предложили пока подработать сторожем. Оборудование уже вывезли, остались так, мелочи всякие. Вот их сторожить и поставили Севу. Говорят, корпуса снесут, чтобы построить многоквартирные дома и торговые центры. Эх, не хотел бы он тут жить. Дух промзоны не сразу рассеется, а потом… много гуляло баек о несчастливости этого места. Будто много рабочих увечья получали, а всё оттого, что завод на месте старого кладбища когда-то строили.

Ну, Сева в эти сказки не верил. Хотя, одному было порой страшновато делать обходы в пустых цехах. Эхо тут было такое… странное – громкое, разноголосое и словно живое. Нет, Сева не дразнил эхо, крича в пустоту, но каждый его шаг отзывался топотом множества ног, копыт и какими-то жуткими всхлипами. Иногда мерещились пугающие силуэты. По роду своей профессии, Сева обязан был проверить и непременно подгонял себя, но всякий раз на месте тёмных фигур находил пустоту и облегченно выдыхал.

Но сейчас его заботило совсем другое. В цеху никого не было, за исключением пятерых женщин, которых прислали описывать остатки имущества. Руководству это было нужно, чтобы решить – что везти в новые цеха, а что бросить на произвол судьбы. Девчата работали на возвышении, представлявшем собой что-то вроде огромного балкона, этакого полуэтажа. И среди этих пятерых женщин была та, о которой он давно втайне мечтал. Она была необычайно мила и значительно моложе Севы, но он был почти уверен в своей неотразимости и взаимности симпатии с её стороны. Он готов был поклясться, что не раз ловил на себе кокетливые и заинтересованные взгляды девушки.

А теперь Сева спешил подняться по лестнице, потому что его известили – с минуту на минуту отключат электричество. Полностью. И пустой цех окажется во власти мрака. Он знал это, а работницы нет. Для них это будет пугающим сюрпризом. Сева считал ступени, искренне надеясь в нужное время оказаться рядом со своей тайной симпатией, успокоить, обнять её и признаться, наконец, в своих чувствах. Это ведь так романтично. Внезапная тьма, вовремя подставленное мужественное плечо… Она просто обязана смягчиться и обратить на него самое пристальное внимание. Возможно, прямо тут, в темноте и случится их первый поцелуй, а там кто знает... Впрочем, мечтать не время. Лампы погасли все, до единой. Наступила тьма, в которой предметы скудной обстановки можно было лишь угадать по более тёмным очертаниям.

Заполошный визг хлестнул по ушам, аж с другого конца балкона. Эхо разгулялось по полной, утопив пустую коробку ангара в разноголосых воплях. Сева не спешил. Он знал и женщины тоже, что единственная лестница была здесь. Захотят спуститься – непременно пройдут этим путём. Тут уж Сева не растеряется и выхватит желанную красавицу из строя подруг. Её точёную фигурку он разгадает даже в таком густом сумраке.

Сева ждал. Казалось, он вот-вот лопнет от пульсирующего в висках напряжения. Ему даже чудилось, что он слышит эхо от частых ударов своего сердца. Не стихал разноголосый гомон. «Да, сколько можно кудахтать. Начинайте уже выходить. И лучше по одной», - ворчал про себя нетерпеливый воздыхатель. И вот во мраке проступило движение. Сева напряг глаза. Он готов был поклясться, что заметил изящную тень. Это могла быть только ОНА, потому что все её товарки отличались куда более крупными габаритами.

Немного удивляло, что тень двигалась совершенно бесшумно. Сева ожидал возбуждающего перестука каблучков… Но, не так уж это и важно. К тому же он просто не способен был в эти секунды вдаваться в такие детали – его переполняло волнение. Он пузырился эмоциями, будто впервые решил признаться в своих чувствах, и не было в его жизни множества любовных побед. Он решительно шагнул навстречу и стиснул прелестницу в объятьях. Нежное тело трепетало под его грубыми пальцами – это ощущалось даже сквозь шерстяные волокна толстой кофты.

Сева хотел сказать что-то красивое, но внезапно позабыл все слова. Он просто стал искать её рот своими губами. Это было не просто. Девушка извивалась в его руках, но не кричала, что радовало и вселяло надежду. Наконец, Сева сумел поцеловать её. И это было настолько прекрасно, что он совершенно потерялся в пространстве и времени. Вероятно, эти чувства были взаимными, потому что её губы стали жадно целовать его щёки, нос, глаза. Острые зубки легонько прикусили кожу. «О, а ты баловница», - подумал Сева, предвкушая незабываемую ночь любви. Снова укус, но на этот раз было больно.

- Эй, потише, - прошептал Сева, но в следующую секунду едва не закричал, настолько сильно зубы впились в его щёку. Было ощущение, что кожа прокушена до крови. Вот опять. Сева вскрикнул от боли, но его рот закрыло огромной влажной пастью. Зубы рвали кожу лица, а огромный язык вполз в самую глотку и не давал сделать ни вздоха. Сева пытался вырваться, но объятия, до того столь желанные, стиснули его тисками, до хруста в рёбрах. Сева стал пятиться в наивном желании удалиться от внезапной опасности. Спиной он почувствовал ограждение балкона. Дальше – семь метров пустоты и бетонный пол. Его лицо продолжала поглощать влажная зубастая пучина. На мгновение страх отпустил Севу и он попытался представить, как будет выглядеть, если выживет. Насколько ужасным будет его объеденное лицо. И что это за тварь, всё это время прятавшаяся в тёмных щелях и подвалах старого цеха?

Будь проклято это «проклятое» место! Сева хотел представить ещё… но боль и страх захлестнули его с новой силой. И кошмарней боли было осознание, что в этот момент его пожирают заживо. Собрав все силы он рванулся назад, отталкиваясь от чудовища. Послышался чавкающий, карикатурно-поцелуйный звук. Металл ограждения втиснулся в спину. Лицом Сева ощутил нестерпимый холод, а всем телом – странную лёгкость. Не сразу он понял, что падает вниз, навстречу бетонному полу.

***

- Девчонки, вы слышали грохот?

- Да, это там – возле лестницы. Побежали скорее, пока свет включили.

Каблуки загрохотали по железному настилу балкона. Потом пришла очередь ступеней держать удар со стороны дамской обуви.

Раздался оглушительный визг, многократно возвращённый эхом.

- А-а, здесь кровь!

- Маш, а это вроде тот, что на тебя всё время пялился.

- Угу, достал придурок. Ой, и впрямь он. Меня сейчас вырвет. Что у него с лицом?

- Надо в скорую звонить.

- Да, только давайте наружу выберемся. Видали, как его погрызли. Может тут стая бродячих псов разгуливает.

- Точно, бежим. Тут, к тому же, связь плохая.

Каблучки зацокали по бетону, шрапнелью эха отскакивая от стен и тёмных углов проклятого заводского корпуса.

Мяч на чужом поле

Трое мальчишек в перепачканной и рваной одежде ревели в голос, будто соревнуясь, кто сможет рыдать громче и жалостливей. Однако, их матери, совершенно не стесняясь собирающихся на придомовой площадке соседей, продолжали на повышенных тонах выкрикивать один и тот же вопрос, подкрепляя его звонкими подзатыльниками.

― Где Ромка? Его мама уже все закоулки обегала. Валерьянку кружками глотает.

― Вы же вместе играли. Где его оставили? Люди слышали, как он ночью кричал, на помощь звал.

― Сами вернулись под утро, а мальчишка так и не пришёл. Вы ведь знаете, где его искать? Быстро рассказывайте!

Мальчишки продолжали захлёбываться в слезах, не в силах выдавить из дрожащих губ с пузырями слюней хоть одно вразумительное слово. Собравшиеся зрители бурчали, как пузырьки в стакане с газировкой, вяло фонтанируя идеями о том, где ещё стоит поискать пропащего Ромку, и что надо сделать с непослушными озорниками-плаксами.

Наконец, один из мальчишек, не выдержав очередного шлепка по макушке, сквозь всхлипы стал произносить слова:

― Мм-мы играли в футбол. Вечером все у-ушли, а мы вчетвером остались поиграть в «одно касание». Мм-яч улетел через забор. Мы пролезли, чтобы его зз-забрать. Там были могилы, к-кресты, п-памятники. Мы решили, что круто на могилах в мяч погонять. Б-было весело-о, и мы не заметили, как темнеть с-стало. А потом появились они-и, ― мальчишка снова зарыдал, не в силах продолжить рассказ. Но эстафету подхватил его товарищ в красной футболке.

― Они были страшные, как в тех фильмах – зубы, глаза без зрачков, язвы, гной, болячки. Мы и-испугались. Они нас окружили, и с-схватили Ромку. Он кричал, вырывался, но они вцепились в него зубами, и … И-и, чтобы с нами такого тоже не сделали, нам пришлось, нам пришлось… п-притвориться-а-а, ― тут мальчишка стал задыхаться, и его вырвало прямо под ноги матери.

Женщина замахнулась, чтобы дать парнишке очередного «леща», но неожиданно застыла, после чего принялась истошно вопить, тыча пальцем в сторону лужи рвоты. Одна из её подруг, посмотрев туда же, упала в обморок.

В зловонной жиже, мерцая тусклым слюдяным блеском, плавал глаз… Карий глаз пропавшего Ромки.

Самолечение

Шел пятый день нечеловеческих мучений. Игорь открыл слезящиеся глаза, лишь только ослаб очередной приступ жутчайшей боли. Прерывисто выдохнув, он повернулся к жене:

― Пожалуй, и правда – пора звонить врачу.

― Ну, наконец-то. Устала уговаривать. Ну, сейчас, найду номер, - женщина пошла за записной книжкой.

Игорь поднял руку. Средний палец потрясающим образом раздулся и приобрел сочный сиреневый оттенок.

А началось-то все с небольшого неудобства, жжения, как если бы под кожу пальцапопала маленькая заноза. Так поначалу и решил Игорь. Даже пытался иголкой вытащить занозу, но так и не разглядел ее. Потом зуд перешел в боль, а «заноза» принялась опухать. Стало ясно, что на пальце выскочил чирей – фурункул по-научному. Ну, хоть стало ясно, как, и чем это дело лечить.

Игорь не любил посещать докторов. Нет - он не боялся уколов или белых халатов. Просто, крепкое здоровье редко его подводило, а на врачей пришлось бы тратить время и деньги. А ни тем, ни другим Игорь в избытке не располагал. Обычно, он по пути забегал в аптеку, советовался с аптекаршей, и, следуя вложенной инструкции, принимал лекарство.

А с чирьем - дело знакомое – ихтиоловая мазь и теплая повязка. И ждать, пока он лопнет.

И Игорь ждал. Ждал, пока боль не превзошла все мыслимые ожидания, а нарыв и не собирался вскрываться. Только тогда он смирился с необходимостью обратиться к врачу.

― Все хорошо! Завтра в пять идешь прямо без очереди. Вот адрес, - жена протянула бумажку, исписанную по диагонали. Игорь протянул руку, и всхлипнул от жгучего спазма. Слезы застили глаза, мешая рассмотреть аккуратно записанный адрес больницы.

Время тянулось подобно движению ледников – незаметно для невооруженного глаза. Боль иногда стихала, но лишь для того, чтобы разгореться с еще большей силой. Казалось, в пальце что-то движется, и, подчиняясь какому-то безумному ритму, дергает за воспаленно-измученные нервные окончания.

Всю бессонную ночь Игорь просидел, раскачиваясь, на табурете, глотая бесполезное обезболивающее. К утру боль немного поутихла, и он решил отвезти давно ожидавший заказ – нужны были деньги на лечение. Вести машину в таком состоянии Игорь побоялся – поймал такси.

Через три часа он вернулся с деньгами, но и с возобновившимся дерганьем в пальце. Подойдя к подъезду, он не выдержал – рухнул на колени, и сунул пылающий палец в грязный сугроб, надеясь на облегчение.

― Братан, ты чего? – выглянул в окно сосед с первого этажа. Игорь не был знаком с ним лично – он старался держаться на расстоянии от подобных людей. Часто он видел этого парня в обществе разных людей, обычно имевших наружность законченных маргиналов. Но при встрече, он всегда здоровался с ним, как, впрочем, и с другими соседями.

― Чирей, блин! – прошипел сквозь стиснутые зубы Игорек. Ему казалось, что снег плавится от натянувшейся кожи его раздутого пальца.

― Так выпей таблетку кукую-нибудь.

― Спасибо, гений. Я бы сам не догадался! – раздраженно сыронизировал страдалец: пил – ничего не помогает.

― Не ершись, брат. Может у меня есть хорошее лекарство.

― Так дай, если есть, - Игорь подошел поближе к окну.

― А деньгами-то располагаешь?

Игорь молча достал все деньги, полученные от реализации заказа, и протянул собеседнику – не мог он сейчас торговаться, и, вообще, мыслить рационально.

Сосед отсчитал несколько купюр, остальные вернул со словами: «сдача – точно, как в аптеке!». Скрылся в комнате, и, вернувшись, сунул Игорю пластинку с десятью таблетками.

― Две штуки сразу выпей – через пятнадцать минут ничего не болит.

― Спасибо, друг.

Игорь поплелся к лифту.

Войдя в квартиру, он поставил на плиту чайник, и взглянул на часы – до визита к врачу осталось чуть больше двух часов.

И тут палец задергало так, что Игорь прижал руку к груди, и согнулся до пола. Выдавив на ладонь две таблетки, он проглотил их, и стал ждать благотворного действия, как чуда, как манны небесной. Не дождался – чуда не произошло. Видимо, его рецепторы уже были нечувствительны к лекарствам. Прошло уже полчаса, а огненный демон продолжал пляску боли в раздутом фиолетовом цилиндре, бывшем когда-то пальцем.

Игорь выдавил и съел все таблетки соседа. И через десять минут, в самом деле стало немного легче. Бедолага встал с пола, отдышался, и решил выпить чая перед походом в больницу.

Да, действительно – таблетки помогли. Впервые за эти дни Игорь дышал полной грудью. Счастье! Палец напомнил о себе только у двери хирурга – видимо, повлияло свойственное большинству волнение, возникающее в, напоенной запахами лекарств, атмосфере поликлиники.

― Да-а! Палец-то вы запустили. Почему раньше не пришли? – спросил хирург. Средних лет, средней полноты – этот человек внушал уверенность в своей абсолютной компетенции. Игорь развел руками:

― Думал, само прорвет.

― Многие думают также. Много думать иногда вредно, знаете. Что-ж, теперь придется резать, - доктор надел перчатки, и перетянул палец тонким жгутом у основания.

Потом, на минуту доктор повернулся к стене, где на тумбочке стояли несколько маленьких икон. Он принялся шептать молитву и истово креститься. Игорю стало страшно: « Неужели все так плохо?».

Доктор набрал в шприц новокаин:

― Сейчас будет немного неприятно. Но, не бойтесь, не надолго. Когда занемеет, скажите.

И в самом деле, и без того донельзя раздувшийся палец, казалось, под напором новокаина лопнет, и обвиснет лохмотьями плоти на кости. Но, спустя секунды, все занемело. Палец по-прежнему ощущался, но как-то отдаленно, слабо.

― Занемел, доктор.

― Отлично!

В руке хирурга блеснул скальпель. Игорь зажмурился. Слабо хрустнула разъехавшаяся под лезвием плоть, и внутри онемевшего пальца неприятно зашевелилось-зашуровало.

Игорь медленно открыл глаза, и застыл, пораженный увиденным. Не было ни хирурга, ни скальпеля – он сидел на своей кухне, сжимая в здоровой руке пустую кружку. Чай был разлит по столу, стекал на брюки и на пол.

«Вырубился! Ай да обезболивающее, сосед!» - осматривался Игорь, и вдруг понял, что в пальце что-то болезненно елозит, а на ладонь толчками вытекает теплая жидкость. «Неужели прорвало?» - обрадовался Игорь, и поднял ладонь к глазам.

И в самом деле, на пальце была видна ранка, похожая на кратер с поднятым аккуратным кольцом краем лопнувшей кожи. Или на лунку, из которой толчками сочилась тягучая смесь крови и гноя. Ладонь была густо выпачкана потеками этой жижи, а также пролитым чаем.

Игорь еще не отошел от увиденного сна – картины были настолько ясными, неотличимыми от реальности. Он встряхнул головой, и вновь посмотрел на палец – тот продолжал болеть. Главное, что к врачу идти уже не надо, а раз нарыв лопнул, то и болячка скоро заживет.

Вдруг ободряющие раздумья прервала резкая вспышка боли. Палец стал пульсировать быстрее, раздуваясь и опадая все больше. Внезапно ранка разъехалась, и из нее, брызнув кровью в глаз Игорю, полезло что-то живое и удивительно мерзкое.

Как завороженный, Игорь уставился на паразита, забыв на мгновения о спазмах, сотрясавших уже всю руку. Лоснящаяся, кольчатая кожица твари играла тусклыми бликами, двигаясь в свете электрической лампы. Жирный, черный червь то съеживался в тошнотворный комок, то вытягивался, или, внезапно принимался раскачиваться из стороны в сторону. Рот Игоря наполнился вязкой, горькой слюной.

Он вспомнил, что ему напомнило это: в канавах вдоль дорог часто встречались огромные, отожравшиеся пиявки. То, что лезло из пальца, больше всего походило на этих гадин.

Вдруг, паразит застыл, будто почувствовав внимание «хозяина». Игорь потянулся здоровой рукой, пытаясь ухватить противного «червя», но тот, почуяв опасность, сжался и мгновенно скрылся в ранке. Палец зашевелился в безумном ритме, будто пытаясь сорваться со своего места. Было похоже, что нервы Игоря облили бензином и подожгли – тварь пыталась прогрызть себе путь дальше вглубь его тела.

Он заорал во все горло, во всю мощь своих легких, пытаясь утопить боль в первобытном крике. Теряя в нескончаемом страдании остатки здравого смысла, Игорь схватил нож, и, с размаху проткнул палец, пытаясь поразить червя.

Удар был не очень удачным – нож перерубил кость, и палец повис на куске кожи. Кровь вытекала, пульсируя маленькими фонтанчиками.

Превозмогая мучительное жжение, Игорь сдавил обрубок, в надежде извлечь остатки паразита. И вновь мощный спазм поразил мозг – через ладонь к запястью протянулась, вздувшись, пульсирующая опухоль. Тварь двигалась дальше, пожирая его тело изнутри.

Игорь отчаянно закричал, и вновь замахнулся ножом.

****

Молодая женщина вышла из лифта, и чуть не столкнулась с мужчиной, облаченнымв синюю униформу сотрудника скорой помощи. Выражение лица он имел крайне озабоченное. Женщина встревожилась – похоже на их этаже что-то случилось.

До ее слуха донеслись обрывки разговора двух мужчин, стоявших на площадке:

― Полицию вызвали соседи – слышали, как из этой квартиры страшно орали.

― Что врачи?

― Говорят, смерть наступила от потери крови. Сильные ножевые ранения, задета артерия. И, что самое странное, предварительный осмотр позволяет сделать вывод, что наш труп сам нанес себе ранения.

― Наркоман? Алкаш? На психучете состоял?

― Проверяем, но у участкового на него таких данных нет. Эй, женщина! Секундочку. Вы куда? ― мужчина шагнул к проему двери, преграждая путь. За его спиной, у дверей ее квартиры, происходило какое-то движение.

― Что значит – куда? Я здесь живу. Вот моя квартира, меня там муж должен ждать, — она махнула рукой в сторону открытой двери.

Мужчина тяжко выдохнул:

― Прошу Вас. Лучше вам пока туда не заходить. Похоже, ваш муж мертв.

Женщина отшатнулась, и медленно осела вдоль стенки на ослабших ногах. Как сквозь слой ваты, доносились голоса: «Скорая еще не уехала? Быстро! Принесите нашатыря…»

За углом

Пятница, короткий день на работе закончился, но человек в сиреневой куртке был мрачен, как мартовское небо над головой. Максим! Неужели так сложно запомнить? Не Даниил, не Твердислав – Максим. Всего-то два слога. Мак-сим. Как мужской журнал, как забытая поп-певичка, как Максим Горький и гладиатор из одноименного фильма. И ладно начальство всякий раз в документы заглядывает, чтобы вспомнить его имя, но этот… Они же чуть ли не каждый день встречаются возле кофейного автомата, болтают о том, о сём. И никак не запомнит – не Валера, не Аркаша, не Саня, Дюня или Деня, а Максим. Как пулемёт из фильма о Чапаеве. Тра-та-та-та!

Максим в своих мыслях готов был расстрелять коллегу за досадную непамятливость. Фантом обидчика уже рвал на груди тельняшку, стоя на фоне кирпичной стены и глядя в дуло пулемёта, когда экзекуция была грубо прервана хриплым окриком:

― Стой! Зашибёшь.

Максим остановился в полнейшем изумлении. Ведь никого он зашибить не мог – тротуар был свободен от прохожих… почти. Прислонившись к оштукатуренной стенке, восседал на корточках мужик изрядного возраста с редковолосой, всклокоченной бородой цементного оттенка. Безразмерная вязаная шапка цвета грязи была надвинута по самые брови. Лицо было одновременно опухшим и сморщенным, что было странно, но именно такое единство противоположностей наблюдал теперь Максим на участках обветренной кожи, не скрытой растительностью. Крикнул именно этот неопрятный персонаж, но траектория Максима не предполагала столкновения с ним. Видимо, таким нехитрым способом бородач решил привлечь внимание прохожего, что ему, несомненно, удалось. Поймав вопрошающий взгляд Максима, он протянул к нему широкую ладонь, сложенную ковшиком и астматически просипел:

― Выручи, пожалуйста, на хлебушек.

Максим хотел уже пройти, как обычно, мимо, но передумал и полез в карман. Да, этот бродяга был, как и положено, вонюч и грязен, но в сравнении со своими «коллегами» он выглядел настоящим денди. Запах вполне можно было вытерпеть, стоя даже так близко. И, что немаловажно, в облаке неприятных ароматов, отсутствовали ноты переполненной канализации и душного спиртового перегара. Значит, человек ещё не совсем опустился и старается держать облик, даже угодив в тяжелую ситуацию. Такое стоит поощрить. Максим опустил в протянутую ладонь несколько мелких монет. Бродяга скривился:

― Ма-ало. Добавить бы – хлебушек-то нынче кусается.

― Ха! Если бы только хлебушек - теперь всё кусается. Не загрызли бы в конец, ― Максим сам не понял, зачем это сказал. Конечно, он говорил иносказательно, подразумевая цены, атаку вирусов, нефть, курсы валют, загруженность на работе, отсутствие половой жизни и прочую волатильность. Однако, попрошайка как-то по своему и слишком эмоционально воспринял эти слова. Он привстал с корточек, вытаращив при этом глаза, и задрожал нижней губой. Волосы в его бороде заволновались, как нити водорослей в прозрачных водах лесного ручья. Казалось, вот сейчас в этих зарослях мелькнет заплутавший пескарь, и тут же будет сожран щербатой пастью. Но теперь эта пасть исторгла симфонией тревожных хрипов:

― Как, и тебя?

― Что меня?

― Кусают. Сам же сказал – всё кусается, загрызть норовит. Во, смотри, ― бродяга поочерёдно задирал то рукав, то брючину, демонстрирую жуткие синюшные язвы. При должном воображении их действительно можно было принять за укусы, причём довольно большого рта.

― Что это? ― не сдержал любопытства Максим. На собачьи укусы было не похоже, хотя, не так много он их видел, а псы всякие бывают.

― Всё против нас, загрызть норовит. Даже эфир, тьма зубами обросли. Я тут за углом часто ночую, в подъезде под лестницей. И вот, что-то стало меня покусывать. Слабо сначала, будто на пробу, а потом так стиснуло, я аж взвыл и кувырком из-под лестницы вылетел. Свет-то теперь на движение реагирует – загорелся. И нет никого. Погасли лампочки – снова зубы возле меня щелкнули. Издергался весь, чтоб на свету оставаться. Но пару раз попался, задремал. Жителям что – они же подъезд быстро проходят при свете, их тьма не кусает.

― Но, что это было? ― спросил Максим и тут же пожалел. Перед ним явно был сумасшедший. Безумный бомж, как в книгах и фильмах. Максим не помнил, в каких именно книгах он мог вычитать образ бездомного психа, охваченного приступом бредового кликушества. Названия фильмов тоже на ум не приходили, но мгновение узнавания, своего рода «дежа-вю», холодком кольнуло в затылок. Максим понял, что совершил оплошность, но было поздно – безумец сверкал выпученными глазами и брызгал слюной:

― Что? ЧТО? А я скажу – колдовство это, чернокнижие. Зло мир пожирает. Бесы незримо угрызают праведников. С темнотой приходят, с ней же и растворяются. Но это пока. Кругом колдуны злобствуют, творят черные заклятья и скоро злыдни и света бояться перестанут. Станут жрать нас живьём, покуда всех не истребят. Вот уже мор наслали – корону диавольскую. А теперь ещё нищетой задавить хотят, голодом и страхом… Чтоб живые позавидовали мёртвым. Одно исцеление от чародейства – огонь животворящий и молитва праведная. Максим начал пятиться, тихонько, чтобы не спровоцировать вспышку гнева у безумца. Говорят, психи бывают очень сильные. Однако, уйти не удалось – бродяга ухватил Максима за рукав куртки и дохнул гнилью прямо в лицо:

― Тебе скажу, а ты другим передай, как колдуна среди людей угадать. Слушай и мотай на ус – его имя невозможно запомнить. Даже если очень простое. На фотографиях он всегда плохо получается. Никто не помнит, где с ним познакомился и когда увидел впервые. Бесы! Бесы берегут своих, чтобы неузнанными ходили промеж людей и творили зло безнаказанно. Глаза отводят. А ещё…, ― сумасшедший лепет бродяги не стихал, но Максим уже не слушал. Его, конечно, пугали страшные слова и безумный блеск в глазах бомжа, но ровно до того момента, как он начал перечислять эти «колдовские приметы». Максима всегда раздражало, как часто забывают его имя коллеги. Помнил он и общие памятные фото, где бывал вечно не в фокусе или моргнувшим на оба глаза… Смешно получается.

― Ха. Так ты будто про меня рассказываешь, ― усмехнулся Максим, но тут же осекся, догадавшись, что у психов с чувством юмора могут быть проблемы. И тут он оказался совершенно прав – бродяга умолк. Он отдернул пальцы от рукава куртки, словно обжегшись, отшатнулся к стене и принялся осенять себя крестными знамениями:

― Оспадя Исуся Христося, спаси и сохрани!

Максим попятился, решив, что теперь нужно уходить и, как можно скорее. Однако, что-то пребольно ударило его в спину. Максим вскрикнул, подумав невольно о бесах, незримо нападавших на людей. Тьфу, а психи бывают заразными? Бесы! Ха.

Максим обернулся и увидел симпатичную девушку с копной дредов на голове, выкрашенных в цвет бриллиантового зеленого. Максим уже собрался предложить свою помощь, но девица окинула его презрительным взглядом и грубо рявкнула:

― Смотреть надо, придурок.

Придурок! За что? Это ведь она на него наскочила. Девушка уже спешила прочь, немного прихрамывая. Максим поспешил вслед за ней. Ему сейчас было всё-равно, куда идти – лишь бы подальше от несчастного психа с его боязнью колдунов. А раз так – почему бы и не пойти вслед за грубиянкой с дредами цвета детской ветрянки. Почему бы не догнать, и не обсудить с ней сложившуюся ситуацию? Вежливо и тактично, может, даже остроумно. Это всё же лучше, чем мучить себя несбыточными сценариями, где он ставит всё на свои места одной меткой фразой или пристальным взглядом из-под сдвинутых бровей. Девушки не любят молчунов и неуверенных слабаков. Сейчас Максим покажет ей, что не таков. Он ускорил шаг, ощущая внутри жгучую злость. Долбанутый бомж, дикая девка, тупой чувак с работы, капризный начальник, вирусы, погода, курсы, цены – всё навалилось кучей, чтобы выдавить из Максима остатки самообладания и выдержки. Он уже хотел закричать на весь двор, используя самые непотребные слова.

Резвая девчонка подошла к двери подъезда. На углу мерцала перегорающей подсветкой квадратная табличка с цифрой шесть. Дом за углом. Вдруг вспомнился рассказ бродяги. Злыдни, поджидающие незримо во тьме, чтоб закусать, загрызть несчастную жертву. Но, он же не верит глупым россказням. Конечно нет. Только нутро не обманешь – словно ледяные черви закопошились под ложечкой, отравляя душу липким страхом. Максим не верил в байки безумного бомжа, но своим глазам и ощущениям доверял всецело, а его предчувствия вопили о том, что и угол именно тот, и дом... даже подъезд

Дверь подъезда открылась, в проеме вспыхнул свет, реагируя на движение. Главное для неё сейчас – не останавливаться. Но девушка словно увидела внутри что-то пугающее, плечи её испуганно дёрнулись. Она отшатнулась, готовая броситься прочь от двери, но свет в проёме уже сменился тьмой. И это был не просто мрак. Максим ещё никогда не видел столь глубокой черноты. Будто не свет отключился за дверью – казалось, что исчезло само пространство по ту сторону порога, уступив место ненасытной бездне, пожирающей всё, вплоть до мельчайшего лучика света. Чернота в дверном проёме колыхнулась едва заметно и девушка провалилась в неё. Максим готов был поклясться, что услышал громкий чавкающий звук.

Он успел добежать и протянуть руки, чтобы не дать двери захлопнуться, потянул створку на себя. Стиснув зубы и, не дав своему страху окончательно парализовать себя, шагнул за порог. Датчики движения включили свет. Обычный подъезд. Лестница, детские коляски и почтовые ящики. А что, если ему просто почудилось? Пусть лучше так – тогда он просто примет успокоительное, выспится, а на выходных погуляет по парку. И это намного лучше, чем верить в то, что он злой колдун, своим невольным проклятием толкнувший девчонку во что-то необъяснимое и чудовищное. Но, куда она, чёрти её задери, подевалась? Опять его водят за нос? Что за день такой – не магнитные ли бури тому виной?

Свет внезапно погас. Настолько внезапно, что Максим подумал, будто вдруг ослеп от пережитого. Над головой оглушительно грохнуло. Раскатистый тарарам становился всё ближе. Максим дернулся прочь от громкого звука и свет вспыхнул в ответ на движение. Максим вскрикнул, увидев, как по лестнице на него несется девчонка с зелеными волосами. Ноги её были выгнуты в обратную сторону, как у таракана, голова неестественно повёрнута, а руки болтались плетьми. Максим не успел отскочить, и она рухнула ему в объятья пустым мешком. Что это? Кукла! Силикон, акрил – пустотелая фигура из пластика. В полный рост, как живая. Кто-то управлял этой марионеткой? Или надевал её на себя, как жуткий костюм, но зачем? Приманка! Словили, как окуня на блесну. Или глупая девка решила схохмить и от своей квартиры швырнула по лестнице куклу-двойника… Но тогда она безумней того бомжа.

Внезапно Максим ощутил, как силиконовый кадавр обнял его за плечи, приблизив к лицу пустые глазницы, в глубине которых шевельнулось что-то черное. Свет погас с тихим щелчком. Максим отшвырнул куклу, но лампы не загорелись. Тьма стала ещё гуще. Максим бросился к выходу, но его хватали за полы куртки, за отвороты брюк и рукава. Что-то шершавое и холодно-влажное, коснулось щиколотки. Его пробовали на вкус!

Максим крутанулся на каблуках, всем телом рванув к двери. Удалось вырваться, но ненадолго. Тьма держала его, хватала за ноги. Максим вопил до хрипоты, пинался и размахивал кулаками, но те рассекали воздух без сопротивления, ботинки так же впустую молотили ступени. Ему не давали сделать ни шагу. Максим понял, что уже не опирается на лестницу, а сучит ногами в воздухе. Что-то или кто-то приподняло его, продолжая ощупывать открытые участки тела. Остро царапнуло поясницу. Максим вскинул руки и ободрал пальцы о шершавый потолок. Он заорал ещё громче, срываясь на визг, но его крик растворялся во тьме, словно сахар в кружке черного кофе.

Максим цепенел от собственной беспомощности, но сдаваться не собирался. Он не желал верить, что всё может закончиться вот так, в тёмном подъезде в бессмысленной борьбе с незримым врагом, которого он полагал всего лишь плодом бредовых видений больного бродяги. Максим не желал такого финала для себя, и принялся дергаться всем телом с отчаянием смертника, не надеясь уже ни на что, кроме чуда. И чудо случилось - на мгновение вспыхнул свет, моментально разогнав кошмарных тварей по чёрным щелям. Максим увидел пустой подъезд с высоты потолка. Он рухнул на ступени. Больно. Но он не стал терять время даже на то, чтоб встать на ноги – бросился к двери прямо на четвереньках. Свет снова пропал, но Максим уже вывалился во двор.

Как быстро слетает с человека всё рациональное и логичное, стоит столкнуться с необъяснимой угрозой. Максим шагал прочь от проклятого дома, не в силах понять, что случилось только что в подъезде. Неужели безумный бродяга был прав – чернокнижие и вселенское зло атакуют?

― А-а, вот он! Я же говорил – где ему ещё быть.

Лёгок на помине! Из-за угла показался давешний бомж, и не один. Компанию ему составили трое таких же оборванцев и пара пожилых, но прилично одетых мужиков. Эти двое держали в руках пластиковые канистры. Горящие глаза фанатиков не обещали ничего хорошего. Максим отчётливо ощутил запах бензина.

Когда же это закончится. Бред! Кошмар! Может, он сейчас проснётся и поймёт, что всего лишь заснул над квартальным отчётом. Но нет – во сне не бывает одышки и колкой боли в подреберье от быстрого бега. Преследователи отстали, но Максим решил не останавливаться. Боль и усталость отвлекали его от страшных переживаний.

Ничего. Главное теперь не оставаться в темноте… никогда. Даже спать он сможет только при свете.

Да, и попрошайкам отныне – ни копейки!

Незваный хозяин

Игорь признал, что прогулка по безлюдному осеннему парку – идея хоть и светлая, но не самая удачная. Вволю налюбовавшись всеми оттенками жёлтого и надышавшись ароматами прелой листвы, с непривычки он довольно быстро устал и решил выбраться из кленовой чащи к остановке трамвая.

Но прежде он поспешил избавить своё тело от излишков жидкости. Однако, стоило журчанию струи стихнуть, как вновь обретённое чувство облегчения сменилось испугом – Игорь вздрогнул, заметив в двадцати шагах, на гребне пригорка, несколько псов разных мастей и размеров. Одичавшие, брошенные, голодные и озлобленные собаки, глухо рыча, рассматривали Игоря.

Ему уже доводилось встречать своры бездомных псов, и он прекрасно знал, как надо себя вести, чтобы избежать собачьих зубов и уколов от бешенства. Первое правило – не показывать страха. Звери безошибочно чуют испуг, и приходят в ярость.

― А-а-а, пошли прочь, твари! ― Игорь вскинул вверх руки и заорал, что было сил, шагнув в сторону псов. Собаки явно пришли в замешательство. Игорь продолжал наступать, крича и размахивая руками. Псы попятились, но внезапно остановились, словно по команде. Свора явно обрела прежнюю уверенность.

Игорь развернулся вполоборота и увидел огромного пса чёрной масти. Оскаленная пасть пугающе сверкала исполинскими клыками жёлтого цвета, а от рычания чудовища мурашки россыпью ледяных игл царапнули позвоночник. Игорь вздрогнул. Вожак! Это его стая.

Игорь с криком замахнулся на чёрного пса. Тот даже не шелохнулся. Напротив, он шагнул к человеку, зарычав ещё страшней и громче. Чёрная шерсть вздыбилась. Краем глаза Игорь заметил, что другие собаки тоже двинулись в его сторону. Игорь неуверенно попятился. Но когда собаки, вслед за вожаком, резко бросились к нему, охватывая в кольцо, он отскочил в сторону, развернулся и побежал так быстро, как никогда прежде не бегал. Шорох листвы за спиной подсказывал, что звери не отстают и, если не случится чуда, то острые клыки вот-вот примутся кромсать его тело. И чудо случилось!

Игорь выскочил на трамвайные пути, едва успев заметить стремительное приближение огромной тени. В следующее мгновение звон трамвайного сигнала и свист тормозов смешались с истошным собачьим визгом. Игорь в несколько прыжков преодолел открытое пространство и нырнул за ствол ближайшего дерева. Он не сразу решился выглянуть из-за укрытия. То, что он увидел на трамвайных путях, вызвало не просто страх, а приступ неистовой паники.

Чуть поодаль стоял пустой трамвай. Вокруг кабины, из которой звучала отборная ругань вагоновожатого, с диким лаем и визгом скакали собаки. Однако, самое страшное и отвратительное зрелище явилось ему, стоило проследовать взглядом по кровавой полосе, что тянулась от трамвая. Чёрный пёс, вожак стаи, разорванный на две половины колёсами тяжёлого вагона, продолжал преследовать Игоря. Точнее, не пёс, а его часть с плетьми волокущихся по щербатой брусчатке внутренностей, со следами в виде лужиц крови, расплывающихся в тусклом золоте кленовых бликов. Этот кусок зверя, этот мерзкий обрубок, пугающе быстро перебирал лапами, подползая к жертве.

Заметив Игоря, чудовище оскалило пасть, с хрипом выпуская кровавые пузыри и словно насмехаясь над его страхом. Игорь хотел отвернуться, убежать от этой ползущей мерзости, но ноги свело предательской судорогой. Наконец, невероятным усилием воли, он вернул себе возможность двигаться, и успел отскочить в сторону. Зубы умирающей собаки щёлкнули там, где мгновение назад ещё была нога человека. Не в силах больше смотреть на это зловещее, полуиздохшее существо, Игорь бросился бежать, не разбирая дороги. Ему было всё-равно, куда приведёт его это бегство – лишь бы подальше от страшного пса, будто посланного ему из самой преисподней.

С того памятного дня минул месяц, но Игорь продолжал вскакивать среди ночи. Он включал свет, потому что чувствовал злобный взгляд и слышал царапанье когтей по паркету. Разумеется, в квартире никого не было, кроме него самого и жены, которая за месяц уже привыкла к «заскокам» мужа. За месяц тревожных ночей, пропитанных кошмарными видениями, Игорь окончательно вымотался.

Вот и теперь, кое-как отработав, периодически проваливаясь в сонное забытьё, он вернулся домой и тут же лёг спать. Проснулся он с чувством безотчётной тревоги. Жены рядом не было, но с кухни доносились испуганные всхлипы и причитания. Набросив халат, Игорь вышел из комнаты. На кухне он увидел Нину и её подругу, Полину. Эта мужеподобная, крупная девица всегда вызывала у него раздражение своими мужицкими повадками, навязчивым панибратством и откровенной неряшливостью. Игорь взглянул на часы – половина двенадцатого.

― Вы чего так поздно?

― Тут такое случилось, ― начала объяснять Нина:

― Она шла ко мне, чтобы поговорить, а тут…

В разговор вступила Полина. Игорь не сразу узнал её голос – до того всегда напористый и громкий, он звучал испуганно и тихо, прерываясь жалобными всхлипами. Говорила она, уткнув лицо в ладони, отчего голос искажался ещё сильней.

― Я только из лифта выфла, а тут вдруг фвет погаф. На меня фто-то упало и вцепилощь в лицо. Я даже крикнуть не успела. Пыталась ухватить эту тварь, но руки фкользили по каким-то фклизким лохмотьям. Я уже почти фознание от боли потеряла, но уцепилась за шерсть на загривке этой твари и отодрала её от лица. Швырнула в сторону. Эта дрянь верещала, как собака, а когда свет включился – ничего уже не было.

Полина медленно убрала от лица руки. Игорь застыл на месте с открытым ртом – лица, как такового, уже не было. Вся правая его часть представляла собой жуткое кровяное месиво. Кожа на носу была содрана, словно шкурка с ошпаренного помидора, и слизь, вперемешку с кровью, вздымаясь пузырями, лопалась в такт каждому всхлипу. Кусок щеки свисал, словно обрывок старых обоев, склизко алея своей изнанкой, и открывал неровный ряд крепких зубов. Досталось и глазу – налитой кровью глянцевый шар жутким вкраплением выпирал среди рваных борозд, сочащихся тёмной влагой.

Игорь хотел что-то сказать, но грудь сдавило от странного чувства – впервые он ощутил полную беспомощность перед лицом неведомой силы. Силы, которую не могла остановить даже смерть. В том, что эти страшные раны появились усилиями жуткого пса из его ночных кошмаров, Игорь даже не сомневался. Он откашлялся и, тяжело дыша, прохрипел:

― Но, как это? Что же это такое? А вы… Надо же врача вызвать. Надо же что-то делать.

― Умник выискался! Конечно, я уже вызвала «скорую». А что-то сделать… Ну, что тут сделаешь? Я боюсь туда даже руки протянуть, чтобы промыть или перебинтовать. Там всё в таком состоянии – кто знает, зацеплю нечаянно какой-нибудь нерв. Нет, лучше дождёмся врачей.

Игорь согласно кивнул, и сел на табурет, стараясь не смотреть в сторону Полины. А вот его жена, похоже, решила поговорить. Нервно хохотнув, Нина заявила:

― Странно, но я вспомнила о том случае с тобой в парке. Меня теперь не покидает ощущение, что на Полинку напал точно такой же пёс. Словно эти звери сбежали из самой преисподней, чтобы уничтожать людей не только клыками, но и страхом, который как опухоль выгрызает изнутри, лишая сил и желания жить. А может, это и не разные собаки, а одна и та же, но это уже совершенный бред.

Игорь помрачнел и шёпотом, словно опасаясь привлечь внимание невидимых, но чутких собачьих ушей, сказал:

― Не такой уж это и бред, если представить, что тот пёс – не зверь совсем, а само зло, принявшее собачий облик. Удар по людям через самое близкое существо – что может быть надёжней и отвратительней? Но если всё так, то это чудовище может ожидать нас повсюду – скалиться из любой тени, скрежетать зубами по ту сторону двери или вентиляционной решётки, скоблить когтями стены в надежде ворваться и вспороть нашу плоть клыками.

Нина остановила мужа, прошептав дрожащими губами:

― Игорь, прекрати – мне и так страшно!

И в этот момент в дверь постучали. Нина встала, чтобы открыть дверь, но остановилась и, побледнев, тихо простонала:

― Пп-почему они не позвонили? У нас же звонок возле двери. Это ведь врачи, правда? Но почему стучат?

Игорь прекрасно понимал её смятение – его самого охватил цепенящий ужас. Он хотел встать и подойти к жене, но ноги не слушались – его словно холодной плитой прижало к табуретке. Он жестом велел Нине остановиться.

― Не открывай! Это не «скорая помощь».

― Т-ты уверен?

Игорь был уверен. Он не знал почему, но был твёрдо убеждён - он не желает встречи с тем, что стоит по ту сторону двери. Он словно провалился в один из своих кошмаров. Испуганная жена, её изуродованная страшными ранами подруга, пугающий стук неизвестной опасности – всё так, словно он уже видел это во сне, который привычно забыл поутру. И так же, как во сне, он стал с невероятной убеждённостью, как непреложный закон, говорить то, что его разум бессильно пытался отрицать, называя чудовищным бредом:

― Это не врачи – это… у каждой собаки должен быть хозяин. И у чудовища в образе собаки хозяин есть тоже. Мне сложно представить, кому могла служить эта зверюга при жизни, и уж тем более – после смерти. Только я совсем не хочу с ним встречаться.

Стоило Игорю сказать это, как свет на кухне погас. Дверь застонала петлями от мощнейших ударов, а вслед за душераздирающим собачьим воем, снаружи раздался ужасающий, бесконечно злобный рёв. Стены наполнились криками паники. Игорь неожиданно понял, что истошно вопит вместе с женой и её подругой. Бороться с ужасом, который чёрными волнами захлёстывал квартиру, уже не было сил.

Дверь не устояла под ударами, с грохотом рухнув на стену прихожей. Ужас вихрем ворвался внутрь вместе со скрежетом когтей по паркету и тяжёлыми шагами какого-то совершенно непостижимого чудовища. Игорь попытался взглянуть в лицо своему кошмару, но в полной темноте ощутил лишь удушливый смрад и угадал очертания массивного тела.

Игорь понял – к нему с рёвом движется то, что намного страшнее всего, чего он боялся прежде. Ужаснее самой смерти. Чернее самой беспросветной тьмы и мучительней любой боли. Говорят, что безвыходных положений не бывает. В своём теперешнем положении Игорь сумел отыскать лишь один, последний выход - посильнее зажмурить глаза.

Умереть из города

Дерзко распугав призрачные петли табачного дыма, он подошёл и нагло встал возле столика, в аккурат напротив Юрия. Огромная голова венчала долговязое тело, упакованное в куртку из шкуры молодого дермантина, рукава которой гармошкой стиснулись над огромными кулачищами. Распухшие, сбитые костяшки упёрлись в расцарапанную клеёнку на столешнице, а башка уже почти нависла над корзинкой с модняво, треугольниками, порезанными кусками чёрного хлеба. Что там известно про большие головы? Признак гения либо идиота. Тут, несомненно, второй случай. Сто процентов.

Дурашливая ухмылка беззвучно вопила о слабоумии и злобе. А взгляд бесил и одновременно пугал Юрия – так рассматривают срок годности на упаковке творога или выбирают в загоне барашка для вечернего шашлыка. Юрий понимал, что от него ждут реакции, и праведный гнев просился наружу, но за соседним столиком хлюпали пивом и соскребали янтарную стружку с вяленой плотвы приятели большеголового. Они также беззастенчиво пялились в сторону Юрия. Он, не показывая волнения, продолжал есть солянку. На его беду в кафешке кроме него и этой гоп-компании никого не было – все разбежались, а мужик за стойкой уже нервно посматривал на часы. Ситуация! Спагетти-вестерн какой-то. Не хватало перекати-поля и гробовщика с меркой.

― Здорово, мужик, ― тяжёлый пивной выхлоп отбил вкус к еде, и Юрий вернул полную ложку в миску.

― Привет.

― Ты ведь не местный?

Юрий кивнул. Глупо врать, тем более, что вопрос прозвучал скорее, как утверждение.

― Ну, и откуда будешь?

― А, ты всё-равно не знаешь.

― А всё-таки? ― гигантская башка грозовой тучей колыхалась всё ближе и ниже.

Юрий знал, что, признав себя вслух москвичом непременно привлечёт внимание юных провинциалок или таких вот персонажей, как это чучело со-товарищи. Но, к несчастью, девичье внимание всегда оказывалось не таким навязчивым. И девиц поблизости не было, а близкий контакт с этой мрачной компанией не входил в планы Юрия. Какого чёрта – поесть уже нельзя без дурацких допросов.

― Я из Мги, ― это короткое название он видел в списке возле билетной кассы на каком-то железнодорожном разъезде.

― Чё? Из мглы? ― ухмыльнулся верзила.

«Сам ты из мглы выполз, чмо пучеглазое», ― слова строптиво рвались наружу, но Юрий счёл за лучшее протолкнуть их обратно очередной ложкой солянки. Прожевав, он уже почти спокойно ответил:

― Я же говорил – ты не знаешь.

― Ну, а куда? К нам?

― Нет, в деревню, ― Юрий вовсю старался, чтобы долговязый не понял, что сил терпеть эти тупые вопросы почти не осталось. Он вот-вот взорвётся, а все шансы явно не в его пользу. Похоже, головастый знал это и продолжал давить:

― А в какую?

― Ты всё-равно не знаешь.

Амбал минуту жевал губищами, но пожал плечами и, разогнув спину, снисходительно промычал:

― Ладно, ешь спокойно. Будь как дома, но не забывай, что в гостях.

Эта наглость взбесила Юрия, но взгляды от соседнего столика ткнули под бок, напомнив о ничтожности его шансов, и он залил обиду остывшим чаем. Хорошо, что расспросы окончены – ведь он и сам не знал, в какую деревню едет. Лишь бы от людей подальше. Похоже, его собеседник каким-то звериным чутьём понял это, потому что, сквозь матерщину и гогот Юрий расслышал отрывистое:

―…издит сука, даунштифтер ссаный.

Минут через десять шумная компания покинула кафе. Юрий облегчённо выдохнул, но к нему тут же подошёл мужик, который продавал еду и выпивку за стойкой.

― Молодой человек, мы закрываемся.

― Что, так рано?

― Вы не из наших мест, вижу. У меня нет времени всё объяснять, но осенью с наступлением темноты все двери должны быть накрепко заперты, а иначе… Ничего хорошего, в общем, ― голос мужчины дрожал от неподдельной тревоги. Казалось, он не хотел называть причины своего страха из суеверных опасений навлечь тем самым беду на себя. И это позабавило Юрия – он решил, что у местных в ходу шутки над приезжими. Похоже, каждый считал своим долгом потрепать нервы чужаку. Но, каков актёрище! Ладно, в чужой монастырь со своим уставом…

― Хорошо, а гостиница у вас есть?

― Есть, но она не работает. Можете на вокзале ночь переждать, а завтра на постой напроситься – у кассиров адреса есть. Только поторопитесь, а то скоро стемнеет, двери на запор и я не позавидую, если…

― Да, да – это я уже слышал, ― Юрий вышел, закрыв шею от стылого ветра воротником куртки. Как его это достало! Туда не ходи, сюда поспеши, там не опаздывай – сплошные обязанности. Шаг не успеешь сделать, как уже кому-то и что-то должен. Да он от этого из столицы сбежал, от этих вечных обязательств. Оставил за спиной предательство жены, неподъёмные кредиты, звонки коллекторов, визиты приставов. Продал всё, что успел, собрал рюкзак и бегом на ближайший вокзал. Надеялся устроиться в какой-нибудь безлюдной деревеньке и тихо жить земными плодами, не привлекая внимания. Наивно! Самые заброшенные селения по выходным наполнялись людьми, и тут же начиналось: «Кто? Откуда? Зачем?»

Юрий ехал дальше, двигался вглубь страны, которая выворачивала перед ним потайные карманы, усыпанные крошками городков и сёл, которые становились всё мельче и незаметней. Расстояния вытягивались резиновым жгутом, но полного безлюдья так и не случалось. Всюду вопросы-расспросы. И вот она – последняя надежда. Этот городишко – тупик железнодорожной ветки, по которой и поезд ходит раз в неделю. Дальше – леса и болота, среди которых и затерялась заветная деревенька, названия которой Юрий пока не знал, но надеялся, что его все позабыли. Там, в бревенчатой избёнке, он и найдёт своё убежище от нервотрёпки, долгов и обязательств. Беда только, что поиски затянулись до глубокой осени, да и денег осталось с гулькин хрен. А тут ещё эти местечковые чудачества…

Юрий заметил, что люди, в самом деле, спешат укрыться в домах и подъездах, щёлкая замками и скрипя засовами. Наступающая тьма разогнала жителей по щелям, как тараканов тапком. Странный обычай! Однако, Юрий наконец, мог вздохнуть свободно – хоть на время, в холоде и темноте, но он будет один. Только что-то было не так – пустые улицы дышали тревогой, будто ждали чего-то страшного. Ветер скоблил льдистой крупой остывающие спины луж. Улицы потели едкой испариной жуткого предчувствия, покрываясь ледяной коркой. Десятки испуганных глаз угадывались в сумраке окон – люди ждали чего-то, с тревогой раздвинув прорези плотных штор. В них боролись ужас и любопытство – желание видеть и страх быть замеченными.

Юрий только теперь стал понимать их, потому что спиной ощутил чей-то цепкий взгляд. Он обернулся – никого. Но, уверенность, что кто-то следит за ним, не исчезла. Юрий ускорил шаг, рискуя поскользнуться. Резко остановившись, он снова посмотрел назад. На этот раз он успел заметить тревожное метание невнятных теней. Дробь чужих шагов хлестнула по настороженным нервам, и Юрий бросился бежать. Он мчался по скользкой дороге, не разбирая пути от внезапного ужаса. Ничего хорошего от преследователей он не ждал – не зря их боялся весь город. Юрий петлял, сворачивая в переулки, прыгая через канавы, огибая глухие заборы. Однако, его остановил обрывистый берег реки. Не видя, как далеко до воды, Юрий остановился, задыхаясь от долгой беготни и страха.

Шаги за спиной неотвратимо приближались. Юрий развернулся на дрожащих ногах. Тьма выдавила из себя несуразный силуэт с огромной головой.

― А, это ты, ― Юрий неожиданно обрадовался появлению долговязого. Он ожидал чего-то более страшного – сам не знал чего, но… Может, тьма и безлюдные улицы так на него подействовали вкупе с таинственной пугливостью горожан. Однако, такая встреча тоже не сулила ничего приятного. Верзила подтвердил это, ударив Юрия под дых. Удушливо, по-рыбьи хлопая ртом, Юрий словно издалека слышал:

― Куда ж ты бежишь, сволочь? От меня не убежишь. Решил большой город на свежий воздух поменять? А нам вот твои денежки пригодятся. Ты же не против? Скопил ведь на домик и на первое время, а? Пацаны, держите его, ― громила хрипел что-то, явно не рассчитывая на ответ. А Юрий и не мог ничего сказать, он не в силах был даже закричать, чтобы позвать на помощь – удар был настолько сильный и внезапный, что воздух не мог протиснуться в лёгкие. Юрий лишь тихо и жалобно сипел горлом, мотал головой, пытаясь сказать, что денег в карманах почти не осталось – долгие поиски безлюдных селений истощили его запасы.

― Что – и это всё? ― разочарованно прохрипел враг и град тяжёлых ударов обрушился на тело и голову Юрия. Потом с него, обессиленного, стали срывать одежду. Будто издалека он расслышал:

― Слышь, Башка, он походу готов. Надо успеть по домам разбежаться, а то на этих нарвёмся.

― Лады, валим. Так даже лучше – все решат, что это Они его мочканули.

Они! Только это Юрий и запомнил из сказанного. Кто эти страшные и таинственные «они», раз даже такие отморозки дрожат в поджилках при одной мысли о них? Замученный болью и холодом, он не хотел ни о чём думать и был рад, что его оставили в покое. Покинув родной город, он ждал лучшего, но с каждым днём опускался всё ниже в болото отчаяния. И вот, он лежит голый на холодной земле, терзаемый болью и обидой. Только обида и злость не дали ему сдохнуть на тёмной улице, а заставили поднять себя на дрожащих ногах и пойти на поиски убежища. Сбивая в кровь онемевшие от холода ноги, Юрий брёл вдоль набережной в сторону единственного допотопного фонаря, который качался на ветру, рисуя пятном жёлтого света замысловатые петли на разбитой дороге.

Дышать было тяжело, ступать больно, а осколки зубов царапали язык и щёки. Каждая попытка сплюнуть сгусток крови вместе с кусками эмали, вызывала приступ острой зубной боли. Юрий стучался в окна домов, но никто и не думал выходить навстречу ночному гостю. Наконец, отблеск света выхватил фасад старенького домика, и Юрий заметил, что слуховое окно чердака заколочено куском фанеры, угол которой дрожал на ветру. Значит, можно попробовать вырвать фанеру и пробраться внутрь. По счастью, столб, на котором крепилась телеантенна, был совсем рядом с чердачным окном. Стиснув немеющие пальцы вокруг шершавой деревяшки, Юрий принялся карабкаться вверх. Он плохо понимал, как лез, срывая кусками кожу с ладоней, как выдавил ногой фанеру и вполз в проём окна. Сознание вернулось к нему в полной мере, лишь когда он прижался к тёплой печной трубе.

Тепло медленно входило в его страдающее тело, избавляя от мучений холода, но напоминая о страшных побоях, боль от которых теперь выходила на первый план. Он тихо стонал, прикусив распухшую губу, чтобы не разбудить ненароком хозяев. Хотя, если они не проснулись после того, как он влез в окно… Юрий прекратил терзать себя сомнениями, заметив под скатом крыши кучу старого тряпья. Наощупь собрав всё, во что можно укутаться, Юрий хотел уже приодеться, но, почуяв запах еды, решил спуститься вниз и разжиться провизией. Он нутром чувствовал, что силы ему ещё понадобятся.

Тихо нащупывая ступени, Юрий спустился в дом и стал медленно шарить возле печи. Определить источник запаха окровавленным, разбитым носом было сложно, но Юрий сумел нащупать небольшую кастрюльку. Запустив ладонь внутрь, он щедро зачерпнул что-то тёплое, похожее на перловую кашу. Ухватив губами распаренную крупу, Юрий хотел проглотить кашу, как вдруг ощутил расцарапанным языком противно-солоноватый привкус и понял, что крупинки шевелятся во рту. Он принялся шумно отплёвываться, но это не помогло – острый приступ удушливой рвоты скрутил его пополам. И в этот миг в комнате вспыхнул свет. Под ногами, в луже рвоты шевелились черви-опарыши.

― Вот, гад – всю наживку испортил, ― в дверях стояла пожилая тётка, почти старуха, сжимая в руках длинную кочергу. Она замахнулась железякой, прошипев:

― Зря ты, мертвечина, ко мне вломился.

Юрий, продолжая отплёвываться, пытался сказать, что попал в беду и ему нужна помощь, но внезапно понял, как выглядит со стороны – голый, обблёваный и расцарапанный в кровь, с изуродованным лицом и синяками по всему телу. Гость из преисподней, не иначе. И тут, Юрия постигла ещё одна неожиданность – у него встал. Не то черви так подействовали, не то верзила ударил его в какое-то особенное место, но хозяйство разбухло и оттопырилось так, что им можно было кирпичи ломать. Так, во всяком случае, чувствовал Юрий. Стояк был настолько мощный, что кожу по всему телу болезненно стянуло. Старуха заметила это и усмехнулась щербатым ртом:

― Ха, не мертвец выходит. Ладно, я не убийца – даю минуту, чтобы ты свалил из дома, а потом начну орать так, что все соседи сбегутся.

Юрий решил не испытывать терпения хозяйки и бросился к двери, успев стиснуть в охапку тряпьё, прихваченное с чердака. Не хватало ему ещё обвинений в попытке изнасилования старухи. Он ушёл подальше от злополучного места. Он уже не знал, где находится – да и что бы ему дало это знание в незнакомом городе, где все боятся даже собственной тени. Юрий не знал, за что на него свалилось всё это. С тех пор, как он покинул столицу, всё становилось только хуже. И теперь он бредёт по остывшим улицам незнакомого города, обёрнутый в рванину, которая едва прикрывала наготу. Он уже не чувствовал страха – его заглушили боль и холод. Юрий уже совершенно отчаялся, когда приметил порезавшие дорогу надвое рельсы узкоколейки. Путь начинался от распахнутых ворот, за которыми слышен был шум моторов. Люди работают, а значит им нет дела до всякой ерунды, вроде ночных нападений неизвестных тварей или мертвецов, или кучки отмороженных дебилов.

Может, здесь его пустят погреться? Юрий скользнул в ворота. В окнах бытовки был виден свет, но прежде Юрий остановился возле низенького тепловоза, который пыхтел, подцепленный к пяти небольшим вагонам. Бедолага протянул замёрзшие ладони к решётке, от которой шли волны тепла. Наконец, он собрался с духом и пошёл к бытовке, но тут же спрятался обратно за рычащую машину – от дверей вагончика шли двое незнакомых мужчин в компании его недавнего обидчика. Головастый мерзавец рассовывал по карманам деньги, а один из незнакомцев уже разнашивал куртку Юрия. Они все вместе направлялись прямо к тепловозу.

Юрий быстро прошёл к первому вагону и попробовал открыть дверцу – та с усилием, но подалась его напору. Он спешно забрался внутрь. Ничего – темно и холодно, но ветра нет и то хорошо. Под ногами были свалены десятки больших тюков, завёрнутых в скользкий пластик. Юрий присел на один из мешков и стал дожидаться, когда стихнут голоса снаружи, но, неожиданно для самого себя, задремал. Точнее, он просто без памяти провалился в сон, больше похожий на обморок.

Очнулся Юрий оттого, что его жутко трясло, но не только от холода – вагон валко двигался под перестук колёсных пар. Куда его везут? Ведь город стоял в тупике железных дорог, на краю гиблых болот. Хотя, узкоколейка могла обслуживать завод по добыче торфа. Юрий слегка откатил дверцу вагона. Снаружи намечались предрассветные сумерки. Неужели он так долго спал? Поезд замедлил ход. Заглянув в щель, Юрий обомлел – на фоне светлеющего неба высилось колоссальное, чудовищных размеров строение. С высоченного откоса, по которому двигался поезд, были прекрасно видны массивные стены невообразимой высоты с воротами в форме заострённых арок, в которые легко могли бы пролетать небольшие самолёты. Тут и там цепью бойниц были рассыпаны по стенам узкие, высокие окна. Позади этого «замка великана-людоеда» устремился ввысь кирпичный цилиндр трубы, чьё жерло надёжно укрыли от глаз низкие осенние тучи. И все эти сооружения были от старости покрыты сетью глубоких трещин, в которых росли целые рощи берёз и осин.

Поезд остановился, и Юрий стал искать, куда можно спрятаться в этом вагоне. Размотав пластик на одном из тюков, он с отвращением понял, что ехал с кучей мёртвых тел, которые уже успели порядком разложиться. Подавив естественную брезгливость, он втиснулся в один мешок с полуистлевшим трупом. Спустя минуту он ощутил запах табачного дыма, и, сквозь стену вагона расслышал голоса.

― Слышь, Митрич, это что же за хреновина посреди болот?

― А-а, про такое в ваших учебниках, небось, не напишут. А чё – сюда только наша труповозка раз в месяц катается. Все уж, даже старики, поди, забыли об этой великой стройке коммунизма. Ладно, сейчас расскажу, что знаю…

Похоже было, что Митрич оседлал любимого конька, и его понесло:

― В общем, после революции и гражданской собирались всеобщую коммуну организовать. По всей стране, понял? Нет? Ну, короче, когда всё общее, все работают, получают пайку и шмотки вместо денег, ну и всякое там для жизни. Коммунизм, в общем. Бабы тоже общие, чтобы всем кусок перепихона достался, даже таким утыркам, как ты.

― Э-э!

― Ладно, дальше слушай. В общем, когда в такой коммуне кто-нибудь умирал бы, то считалось в падлу хоронить его на старорежимных кладбищах. Их, кладбища, вообще хотели запретить – чего землю под жмуров изводить, если можно парки там, пашни с огородами сделать. Вот и решили отгрохать всесоюзный крематорий. Вот он и есть. Восемь лет строили, кучу зэков согнали, врагов революции, народу положили дохерища. А проработала штукенция всего три года, пока весь торф окрестный в ней не сожгли. Вот с этого откоса трупаки выгружали, снизу их цепляли огромные ковши на цепных тягах и тащили в печи, а там уж – пуфф, и за пару минут в пепел. Золой потом хотели дамбу на болотах отсыпать. В общем, заглох крематорий без торфа. Уголь дорого возить, хотели газ протянуть, но по болотам сложно, да и война помешала. А потом про коммуну и отмену кладбищ вовсе позабыли. Короче, я не знаю как, но хорошо ещё некоторые конторы, где народ подневольный и невостребованный дохнет, нам по старой памяти трупаков отгружают на утилизацию – хоть какая-то копейка городу перепадает.

― Слышь, Митрич, какая, нах, утилизация? Вы ведь жмуров с откоса спускаете и всё.

― Умник, мля! Ты хочешь, чтобы я сам туда спускался? Иди в жопу! Оттуда хрен потом вылезешь.

― Да, а куда же мертвяки из-под откоса уползают? Глянь – нет ведь никого. Зато могил вокруг на поллеса.

― А хрен их знает, кто всех хоронит. Может, те, от кого мы в городе по ночам прячемся. А, может, сами эти мертвяки в проклятом месте оживают и сползаются к нам на улицы по ночам.

― И чё? Кто-то из этих мешков мне ночью в глотку вцепится? Давай их топором порубаем. Зачем их целыми с откоса катить?

― Порядок такой. Не звезди, молокосос, давай разгружаться.

Мешки, вместе с Юрием, побросали с откоса. Он заработал ещё несколько болезненных шишек, но дождался, когда шум поезда растворится вдали, чтобы, стиснув зубы, выбраться из-под груды мертвецов. Только оказалось, что снаружи его уже ждут. Десятки бесформенных фигур столпились у подножия откоса, сверкая выпученными глазами. Юрий невольно вскрикнул, потом, не в силах сдержаться, завопил во всё горло, пытаясь вскарабкаться на отвесный склон. Однако, за спиной прозвучал нормальный человеческий голос, который неожиданно успокоил Юрия:

― Не пыли, друг – ты среди своих. Мы такие же мертвецы.

Юрий обернулся и взглянул в живые глаза мужика, чьё лицо было обезображено фурункулами. Нервно сглотнув, он возразил:

― Я не мертвец.

― Неужели? Ты такой же, как я, как все они, ― мужик широким жестом указал на фигуры за спиной и продолжил:

― Давай угадаю – ты сбежал из города от обид, проблем, долгов, кредитов или от всего вместе. Все мы так сделали. Хотели быть подальше от людей, и вот сюда добрались – живём среди мёртвых. Хороним, получаем от них завалящую обувь, одежду, мешки и жуткую славу проклятых, что очень помогает во время ночных набегов на город.

Один великий предок говорил, что «мёртвые сраму не имут». И он был прав, но не до конца – мёртвые не имеют ещё и обязательств, долгов, обид, страха – ничего не имеют. Не об этом ли ты мечтал? Ты бежал от проблем, от жизни, невольно мечтая стать мёртвым. Мёртвым изнутри, но живым снаружи. Бродячим трупом – и ты стал им. Ты теперь один из нас.

Юрий понял, что не может спорить с этим странным человеком. Всё так и было. Он молча кивнул. Мужик похлопал его по плечу и, подняв с земли острую палку, указал в сторону гигантского крематория.

― Ладно, ты устал. Иди туда. Там в печах костры горят, тепло. Отдыхай, грейся. А нам пора выдвигаться в путь, чтоб к ночи до города добраться. Поживимся сегодня вволю. Мы, мертвецы, конечно, но некоторые страсти и у нас пока ещё бурлят.

Юрий привстал, ухватился за палку и вырвал её из рук красноречивого мужика с прыщавым лицом.

― Извини, друг, но я с вами. Отдыхать потом будем. Мертвые, конечно, никому ничего не должны, но я вдруг понял, что один должок у меня имеется.

И я очень хочу его выплатить.

Ночь на кладбище

Вечер как-то сразу не задался. Заранее, главное, договорились идти в клуб, время обозначили, но… То один не успевал, то второй что-то забыл, а потом такси пришлось дожидаться. И то ведь – вечер пятницы, таксомоторы нарасхват. В общем, до клуба добрались ближе к полуночи. Местечко было неплохое, из новых, но находилось аж в соседнем посёлке. Оно и не посёлок даже, а один из районов города, но расположенный обособленно, за лесом, через который вела единственная дорога.

Конечно, в центре тоже имелись клубы, но там было скучновато, и всех симпатичных девчонок как магнитом тянуло на новый танцпол, пусть и не рядом расположенный. А без девчонок чего в клубе делать? Нет, ну, конечно, за официальную причину все дружно приняли возможность выпить в тёплом месте за встречу. Не виделись ведь давненько. Только Мишка уж точно в уме всегда держал прицел на быстрое знакомство с какой-нибудь захмелевшей красоткой.

Однако, то ли поздновато они пришли, то ли ещё чего, но все свободные девицы нагло игнорировали его поползновения. Особенно огорчила одна рыженькая. Она так улыбалась и глазами выдавала такие авансы, что Мишка позабыл обо всём. Долго решался, но когда подошёл и заговорил, получил холодный и недвусмысленный отказ. Расстроенный, он ретировался к бару, где один за другим выхлестал несколько дорогущих коктейлей. С прочими девчонками случилась примерно та же история. Сначала выбор удобного момента с последующим наступлением, но всякий раз в итоге – облом и экстренное залечивание душевной раны очередной порцией горячительного.

Делать, как говорится, было нечего. Решил Мишка двигаться к дому. Друзья тоже выглядели не совсем довольными. Только на этом вал невезения не остановился. Когда таксист, уже в пути, поинтересовался наличием у пассажиров денег, Мишка переадресовал вопрос приятелям. Он, в самом деле, рассчитывал на них. Однако, разыгравшаяся тут же в салоне такси немая сцена смотрелась похлеще, чем в гоголевском «Ревизоре». Как оказалось, пока Мишка волочился за девками, эти два ухаря устроили соревнование, кто больше выпьет. Победили пустые карманы, и парни рассчитывали, что с таксистом расплатится Мишка. Тот пытался уговорить водителя, что по приезду вынесет деньги из дома, но всё впустую. Машина остановилась у тёмной обочины, а таксист ловко выудил из-за пазухи травмат.

- Пошли вон, халява!

Какая, чёрт возьми, ещё гадость должна случиться? Ах, вот оно – продолжение печальных приключений не заставило себя ждать. Немного привыкшие к темноте глаза стали различать очертания крестов, оград и памятников за невысоким забором. Кладбище. Мишка, на людях храбрился, но в душе слегка побаивался мертвецов. Да что там, откровенно трусил при виде гробов, крестов и прочего. Возможно, это был такой заретушированный страх смерти? Кто знает. Мишка был не силён в психоанализе, но некоторый холодок от мелких мурашек на коже ощутил явственно. И вдруг, оглушительный крик в самое ухо заставил его подпрыгнуть от страха. Он даже тоненько пискнул, словно раздавленная мышь.

- А-а, зассал, зассал!

- Дэн, сволочь, огребёшь за свои шутки.

Но Денис не унимался.

- Ну, и ссыкло ты, Миха!

- Сам ты ссыкло. Просто эффект неожиданности.

- Ну, да, а слабо одному на кладбище пойти и побыть там минут…, ну десять?

- Зачем оно мне надо?

- Ну, ясно – слабо.

- Детский сад какой-то, - буркнул Мишка, но остатки алкоголя в крови гнали его доказать всему миру и в первую очередь себе, что любые страхи у него под контролем. Доказать, что он настоящий мужик. Мишка решительно двинулся к могильным крестам.

***

Мишка вздрогнул – кто-то настойчиво теребил его за рукав куртки.

- Миха, что с тобой? – в предрассветном сумраке можно было увидеть, как дрожат губы Дениса. Не то от страха, не то от холода. К утру и впрямь посвежело. Мишка понял, к чему эти вопросы – он лежал в проходе возле свежих могильных холмиков. Неужели уснул? Вполне могло такое случиться. Вероятно, расслабленный алкоголем, он не смог выждать положенные десять минут и задремал. Хотя… память рисовала немного другую картину. Будто, когда он забрёл вглубь некрополя, что-то тёмное бросилось к нему. Мишка не успел даже вскрикнуть – так быстро сознание покинуло его, уступив место чёрной мгле беспамятства и ужаса. Однако, всё это могло ему просто присниться. Выпивка стимулирует кошмары, да и место для них подходящее.

Друзья, тем временем, ждали. По выражению лиц было заметно, что они волновались и сожалели о дурацком споре. Андрюха был бледным, как простыня, а Денис весь дрожал. Мишка отряхнулся.

- Да, всё в порядке. Ну, разморило в тишине, бывает. Пошли уже отсюда, а то жрать так охота, что невтерпёж. Быка бы съел, - Мишка почесал шею. Она жутко чесалась, особенно в том месте, где свежий след от укуса начал чернеть, сочиться гноем и покрываться струпьями.

Но Мишка думал теперь только о том, как поскорее утолить страшный, нестерпимый голод. Он был готов на всё ради этого. А запах живой плоти был так горяч и притягателен.

Ссора

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Ничего не изменилось – совершенно пустая комната. Она отвыкла быть долго одна. Оказывается, это довольно странное ощущение. Особенно, эта тишина… Можно было, наверное, включить телевизор, но он забрал и его. Ну, вот так то зачем? Они ведь и раньше ссорились. Даже расходились не раз, но на несколько часов, не более. Она даже не успевала ощутить этот страх одиночества.

Хотя, в этот раз она действительно виновата и очень сильно. Такое не прощают. Но, ведь если любит, должен простить? Должен ведь? Она же всего лишь женщина и должна иметь право на некоторые слабости. Почему же сразу «измена, предательство»? Любит она ведь только его. А прочее – это так… увлечения, ничего серьёзного.

Чу, скрипнул паркет. Неужели, вернулся? Нет, просто показалось. Как много звуков можно услышать в пустой квартире. Шум воды в трубах, скрип, шелест сквозняков – своя, особая жизнь, на которую не обращаешь внимания, когда рядом есть кто-то родной. А теперь, когда одна, и за окнами ночь, это немного пугает. Она вздрогнула, услышав прерывистый звук – будто маленькие, но сильные лапки протоптались по ковру в прихожей. Барсик! Ах, нет – кот ушёл вместе с ним.

Всё, хватит. Нечего себя жалеть. Она молодая, красивая. Свет клином не сошёлся… А может, ещё и вернётся, как не раз уже бывало. А она ещё подумает – принимать ли его после таких сцен и громких слов. Теперь надо поспать, ведь уже далеко заполночь. Она укрылась одеялом. А ночью довольно прохладно. Надо бы встать и закрыть форточку, но… ещё вчера она могла бы попросить его, а теперь сама, всё сама. Внезапно, ком подкатил к горлу, а глаза сами собой увлажнились. Нет, она не заплачет- она ведь сильная. Глядя на окно с тусклыми отблесками уличных фонарей, она сморгнула, и тут же вскрикнула.

Это был настоящий ужас, который накрывал ледяной волной, настолько сильной, что тело охватила крупная дрожь. Сквозь оконное стекло кто-то пристально наблюдал за ней. Сумрачный силуэт крупного отвратительного лица темнел в углу оконной рамы. А ведь это десятый этаж! Надо успокоиться. Возможно, показалось – всего лишь игра света и тени на пыльном стекле. Нет, оно шевелится, словно гримасничает. Вроде бы, даже глаза можно рассмотреть и рот… пасть с жутким оскалом. И оно, похоже, понимает, что его заметили – от окна послышалось нечто среднее между хрюканьем и довольной усмешкой. Тень протянулась из угла рамы к самой форточке. Открытой форточке. Она закричала и вскочила с кровати. Свет. Скорее к выключателю. Щелчок, вспышка… Комната абсолютно пуста. Задыхаясь от волнения, она проверила каждый угол – ничего.

Нет, надо успокоиться. Это всё нервы. А ещё надо вернуть его – он всегда защитит, успокоит. Он обязан её простить. Не берёт трубку. Ну, ничего, завтра сам будет звонить. Может, даже попросит прощения за излишнюю вспыльчивость, а она, да, она так и быть простит его и на этот раз. Подождём до завтра. Эти мысли немного успокоили её нервы. Она закрыла форточку, погасила свет и забралась под одеяло. Тёплая дрёма вскоре накрыла её с головой. И она почти уснула, как вдруг… Пружины матраса скрипнули, приняв чьё-то тяжёлое тело.

Неужели, всё же вернулся, не выдержал? Или снова мерещится? Нет, вот широкая ладонь коснулась её кожи. Радость всколыхнулась внутри тёплым вихрем, но тут же осела, уступив место тревоге – ладонь была слишком крупной и грубой. Она царапала кожу до крови, как полотно с мелкими крючками. Она хотела закричать, но на неё навалилось что-то огромное, тёмное и стиснуло грудь, сдавило шею, перехватив дыхание. Снова это довольное хрюканье, от которого тревога обернулась настоящим ужасом с острой примесью паники.

Она пыталась вырваться, закричать, но безуспешно. Сердце билось о грудную клетку, словно птица, стремящаяся вырваться и улететь. Лёгкие раздирала нехватка воздуха. Страх терзал каждую клетку дрожащего тела, но ничего не менялось, не исчезало, как положено ночному кошмару.

Лишь десятки и сотни безобразных теней наполнили комнату. Словно ночные потусторонние твари собрались посмотреть на её мучения, насладиться её страданиями и ужасом. Неужели она заслужила такое? Она ведь не хотела ничего плохого.

Тени, осклабившись сотнями зубов, склонились над её обездвиженным телом. Комнату наполнили шипение, утробный рык и мерзкое клёкотание.

Ускользнувшие

Густой пар шёл от разгоряченного дыхания, рисуя зелёные ореолы вокруг уличных фонарей. Мороз был нипочём разновеликой детской толпе, слипшейся вокруг свежесколоченной горки. Из жёлтых досок ещё не успел выветриться терпкий сосновый дух, отчего катиться по залитому льдом склону было в разы приятней. Сёмка был в восторге от новой горки, а ещё от того, что скоро зимние каникулы – самые долгие после летних. Не нужно будет ходить в школу, делать уроки, а ещё… Новый год же скоро.

И радостно оттого, что он сумел скатиться на ногах – было страшно, но всё получилось. Он устоял, и заметил, как взглянула на него Ленка из параллельного третьего «В» класса. Сёмка побежал занимать очередь, чтобы съехать снова. Протолкнулся к друзьям, которые уже взбирались по ступенькам.

- Ребзя, видали, как я катился?

- Па-адумаешь. Ноги-то дрожали, - подначивал Митька, но Илюха его не поддержал:

- Зыкинско съехал. Но тут одна маленькая девчонка круче сделала. Она передо мной катилась, а потом раз – исчезла. Вон там, у третьей перилины, - мальчишки уже поднялись на верхнюю площадку и с интересом стали прикидывать расстояние до земли.

- Не-не-не, высоко очень. Не могла она спрыгнуть. Тебе показалось.

- Сейчас буду катиться, примерюсь, а потом попробую, - не унимался Илюха.

Друзья не стали его отговаривать. Во-первых, не верили, что он на такое решится. Девчонка-то, может, из цирковой семьи – кто знает. А, во-вторых, каждый хотел и сам попытать счастья друзьям на зависть. Боязно, но не страшней, чем на ногах скатиться. Сёмка опустился на кусок картона, оттолкнулся и помчался вниз, набирая скорость и нагоняя приятелей. Возле третьей стойки он повернул голову вправо. Почему-то решил посмотреть именно вправо. И обомлел. На мгновение показалось, что погасли все фонари и окна домов. А в нескольких шагах от горки в свете луны Сёмка успел рассмотреть жуткую сцену – мужик огромного роста, с непомерно длинными руками и ногами, тащил куда-то девчонку в красной куртке. Ту самую, которая, со слов Илюхи, могла ловко сигануть с горки. Сёмка сумел даже заметить ужас на лице девочки. Она шевелила губами, словно кричала, но совершенно беззвучно. Она явно пыталась, но не могла вырваться. Странный долговязый тип, будто огромный паук тащил её в своё логово.

- Эй! – крикнул Сёма. Голоса друзей отозвались звонким эхом. Долговязый обернулся. Тёмные провалы глаз сверкнули холодными искрами. И тут всё вновь изменилось – ярко светили фонари, весело кричала ребятня. Доехав до конца ледяной трассы, друзья обменялись взглядами.

- Он, что – её похитил? – голос Митьки дрожал. Сёмка тоже был напуган, но нашёл в себе силы подняться и крикнуть:

- Пацаны, побежали, отобьём девчонку. Если что, взрослых позовём.

Друзья обогнули горку, но ничего не увидели. Ничего и никого. Лишь утоптанный снег сверкал в лучах фонарей.

- Нет, там всё было по-другому. Даже дома какие-то не такие. Как будто в дырку забора посмотрел – всё не как здесь, - Илюха рассуждал, как взрослый, но голос его дрожал от испуга.

- Пошли снова на горку. Оттуда опять увидим и спрыгнем через перила, или закричим. Вдруг, этот гад связываться не захочет. Мы девчонку возьмём и ходу.

Друзья, растолкав малышню, вскарабкались на самый верх горки. Первым поехал Сёма. Он не стал садиться на картонку, а скользил подошвами, сидя на корточках, чтобы в любой момент можно было прыгнуть. Ага, вот и та самая третья стойка. Снова потемнело, смолкли вопли резвящейся детворы. И вдруг, над перилами Сёма увидел чудовище. Он не сразу понял, что смотрит на огромное лицо долговязого. Тот пучил глаза, скрипел огромными жёлтыми зубами и замахивался длинными ручищами, чтобы ухватить мальчишку. Сёма тут же позабыл о недавней браваде – он закричал, как перепуганный младенец, упал на спину и вытянул ноги. Гладкий лёд нес его быстрее ветра. Пришёл в себя Сёмка лишь когда подошвы Митяя ударились об его шапку. Он не сразу заставил себя обернуться, пугаясь увидеть не привычный двор, а кошмарный сумрак владений длинного похитителя в чёрных одеждах.

К счастью, всё было по-старому – снег, фонари, ледяные искры и дети на горке.

- А Илюха где? – голос Митьки дрожал и Сёмка прекрасно понимал друга. Он крикнул во всё горло:

- Илюха! Илья! Ты где?

Но никто ему не ответил. Илью так и не нашли, как и ту девочку. Ни родители, ни их друзья, ни милиция – поиски результатов не дали.

Семён помнил те дни, будто всё случилось вчера вечером, а прошло ведь без малого двадцать лет.

И вот, играя от скуки пультом телевизора, он остановился на местном телеканале. Он заметил что-то и перестал давить пальцем на кнопки. Девушка репортёр рассказывала о странном мужчине без документов, который не мог вспомнить ни своего имени, ни адреса, ни фамилии. Он просто молча бродил вокруг старой детской горки, которую никак не сломают нерадивые коммунальщики. Мужчина мелькнул на экране, и Семён тут же вскочил с продавленного дивана. Илья! Это был точно Илюха, повзрослевший, но именно он. Заметив в кадре табличку с названием улицы, Семён схватил ключи от машины и бросился прочь из квартиры.

Друга из далёкого детства он, в самом деле, нашёл возле ржавой покосившейся горки. Тот стоял с пустым взглядом и даже не повернулся навстречу старому приятелю.

- Илюха, это я, Сёмка. Помнишь? Ну? Где ты пропадал?

Илья, а то, что это был именно он, не вызывало сомнений, медленно повернулся и уткнул тяжёлый взгляд Семёну в переносицу. Прошло несколько долгих минут, прежде чем лицо Ильи озарилось лучом внезапного узнавания.

- Сёмка? Сёмка! – он сдела шаг навстречу Семёну, но словно споткнулся и схватился за голову. Лицо его стиснула гримаса отчаяния. Он стал раскачиваться из стороны в сторону и сквозь зубы выталкивать отрывистое:

- За-чем? Я так хотел всё забыть. Этот кошмар. Я не хочу возвращаться. Он – настоящий дьявол. Абсолютное Зло! Там много детей, тысячи, десятки, сотни тысяч. Их крадут повсеместно. Там очень страшно. Там только мрак, ужас и боль. Я не хочу, не хочу, не хочу…

Илья упал и стал биться в припадке. Растерянный Семён вызвал «скорую». Другу сделали укол и повезли в больницу. Семён выпытал адрес лечебницы, куда должны доставить Илью, с твёрдым намерением навестить того на следующий день.

Но ещё раз увидеть товарища не удалось. Пожилой доктор разводил руками, растерянно повторяя:

- Не понимаю, куда он мог уйти. Окна закрыты изнутри, палата заперта, да и сотрудник наш дежурил возле дверей неотлучно. Какой-то парадокс. Разве такое бывает?

Семён не нашёлся, что ответить. Бывает всякое, даже такое, чему бы лучше никогда не бывать. Это он теперь знал точно.

А хуже всего то, что теперь Семён был уверен - за ним кто-то следит. Он спиной ощущал тяжёлый, враждебный взгляд, словно кто-то ждал, когда он споткнётся, ослабеет на мгновение, чтобы наброситься и утащить в другой мир.

В тёмный город, полный мрака, боли и ужаса.

И у стен есть зубы

Давненько не доводилось Мишке в электричках кататься. Знал бы, поехал на автобусе. Нет же - решил сэкономить! Вот теперь и скучал, прижатый в проходе к торцу фанерного сидения ядовито-малинового цвета, и любуясь отражением своего усталого лица в антрацитовом зеркале окна, за которым встречным ветром проносился черный осенний вечер.

Сумки и корзины, баулы и тележки, вонь, ругань, гогот – ехали люди, распродавшие в большом городе дары леса и огорода, а также люди, вынужденные ездить в такую даль на работу. Были и те, кто приезжал погулять-поразвлечься, и сейчас они выделялись менее хмурыми лицами.

Но и те, и другие, и третьи, похоже, были не прочь завершить день, и скрасить дальнюю дорогу, употреблением дешевого горячительного. Потому, тут и там слышалась пьяная, на повышенных тонах, речь, и мелькали, передаваемые с сухим пощелкиванием из рук в руки, белые пластиковые стаканчики.

Сидячую секцию, перед которой стоял, сжатый телами пассажиров, Михаил, оккупировала разношерстная мужская компания. Спортивная сумка, уложенная на коленях сидящих у окна мужичков, была превращена в импровизированный стол, на котором с азартом «резались» в переводного дурака. Карты с оттягом шлепались на тугой фиолетовый бок сумки, сопровождаемые матерными прибаутками играющих.

Время от времени из-под сидения доставались водочные бутылки, и, описав круг, спускались обратно уже без содержимого. Ребята запаслись основательно. Стойкий запах спирта щекотал Мишке нос.

- Брателло, выпей с нами, - перед глазами Михаила закачался ребристый бочок стаканчика. Парень принял его из узловатых пальцев с пожелтевшими ногтями.

- Спасибо за доверие. За ваше здоровье, мужики! – Мишка в три глотка осушил стакан, занюхал воротом свитера, и, помотав головой, отказался от предложенного помятого пирожка.

Тот, кто протянул ему стакан – мужик с морщинистым серым лицом – продолжал сверлить Мишку глазами.

- Что, брат, недавно от хозяина? Угадал?

- Хм, угадал. Тебе в телевизоре надо выступать с такими фокусами, - отшутился Михаил. Для него было откровением, что спустя полтора месяца после освобождения, что-то в его облике продолжало выдавать в нем тюремного сидельца. А ведь он так старался одеть на себя «цивильный» облик.

« Черт! Алик ведь просил, до места доехать незаметно, знакомств не заводить, о себе не трепаться. А этот старый урка, похоже, настроен предаться воспоминаниям под водочку. Надо валить в другой вагон», - Миха нервно ухмыльнулся, и кивнул собеседнику. На его удачу, в этот момент один из собутыльников окликнул мужика, и вся компания принялась о чем-то горячо спорить. Михаил в суть их спора вникать не стал, а, воспользовавшись случаем, стал протискиваться в тамбур.

Проторив себе локтями и плечами тропу среди сурово напряженных спин и боков, он остановился через два вагона, поняв, что избавился от риска получить навязчивых собеседников, и поставить под угрозу перспективное дельце.

А дельце маячило и в самом деле знатное. Полтора лимона, хоть и родных рублей, а не зеленых американских, все-таки представляли собой сумму заманчиво круглую и значительную, устоять перед которой Мишка не мог. Предложение заработать поступило от Алика, с которым Миша служил в армии.

Вообще, после службы Мишкина жизнь пошла вразнос, как сорвавшееся с оси колесо по бугристому склону холма. После демобилизации из рядов доблестных вооруженных сил, в компании друзей детства Михаил принялся с энтузиазмом, достойным лучшего применения, праздновать это грандиозное событие. Пировали на последние деньги каждый день в течение месяца. Ходили по улицам, задирали другие подгулявшие компании. Одна из пьяных драк закончилась тяжкими телесными повреждениями для некоторых участников. А для Мишки – судом и первым сроком.

Вернувшись после первой ходки домой, он, недельку погуляв, устроился токарем на завод. В то время задержка с выплатой заработанных денег, повсеместно была обычным делом. И, когда через полгода работы у станка, Михаил получил первую зарплату, он сразу направился в пивной кабак, чтобы «сполоснуть» горло от такой радости. Сразу нашлось несколько новых друзей, с которыми можно было легко и непринужденно беседовать «за жизнь». Вечер начинался весело и пьяно, а вот хмурое утро он встретил уже в камере. Оказалось, ночью его вместе с новыми знакомыми, задержали во время ограбления продуктового магазина. Снова суд и еще один срок.

Вновь вернувшись домой, Михаил долго не мог найти способ заработать средства к существованию. Решил поехать в Москву с желанием найти работу на стройке. Один его знакомый рассказывал, что платят там очень даже неплохо. Он же дал ему телефон общежития, где можно было найти недорогой ночлег.

Мишка приехал в первопрестольную, устроился в общаге, больше напоминавшей восточный базар или стоянку кочевников. Михаил, как человек привычный к скромному быту, был рад и этому.

Увы, на стройку устроиться не удалось: все вакансии, на которых он мог бы быть полезен, оказались заняты черноголовыми парнями из средней Азии. Ждать, пока место освободится, также смысла не имело – его сразу же занимал один из многочисленных родственников горячих южан. И такая ситуация была на всех стройках, куда обращался Михаил.

Возвращаться домой он, тем не менее, не собирался. Он продолжал поиск работы, время от времени перебиваясь разовыми заработками. Во время одной из таких подработок, когда Миша таскал на себе пластиковые щиты с рекламой какой-то сауны, вышагивая туда-сюда у одного из вокзалов, к нему подошел упитанный мужичок в черной куртке. Подошел, встал, и принялся пристально всматриваться в лицо Михаила. Тот вручил ему рекламную листовку, и зашагал дальше. Описав круг по привокзальной площади, он снова наткнулся на странного толстяка. Тот с хитрой ухмылкой смотрел ему в лицо.

Мишка не выдержал:

- Слышь, мужик, чего вытаращился? Не в зоопарке, а я – не пингвин.

- Ну, точно – Мишка! Миха, ты чего – не узнал? Это я, Алик. Ну вспомни, армия…

- Алик? Ну как же, теперь узнал, - Михаил улыбнулся армейскому другу, и приветственно протянул руку.

Конечно, произнесенное им «узнал», было скорее вежливым обманом. Узнать его было непросто: время будто слегка приплюснуло Алика к земле, и нагрузило парой десятков килограмм лишней плоти. Последний раз Мишка видел Альберта поджарым, шустрым парнем, который благодаря своей предприимчивой натуре, заведовал в их роте каптеркой. То есть ведал распределением некоторых материальных благ среди сослуживцев. Богатая должность.

Теперь же о том молодом проныре, напоминала разве что манера разговора, и привычка смешно гримасничать, слушая собеседника. Вот и сейчас, он, вытаращив глаза, будто в испуге, кивнул в сторону вокзала:

- А я вот по делам в столицу приезжал. Через три часа у меня электричка. Мих, а пойдем, посидим в какой-нибудь забегаловке, я угощаю.

- Можешь не уговаривать, я согласен! Пойдем только, я рекламу сдам в офис, тут недалеко.

И старые знакомые покинули площадь, продолжая наперебой расспрашивать друг-друга о жизни после дембеля.

Кто бы что ни говорил, а встретить старого армейского дружка – это бальзам на душу. Особенно когда жизнь приятными сюрпризами не балует. Согретый тремя стопками водки под немудреную закуску, Мишка откровенно поведал о своей жизни в последние годы, большая часть которой прошла за колючей проволокой.

Алик слушал внимательно, иногда кивал, будто соглашаясь с рассказчиком. Вид у него становился, тем временем, какой-то задумчиво-беспокойный. Сам он говорил мало, чем удивил Михаила, который помнил, как от болтовни Алика у многих в части голова болеть начинала.

Альберт начал время от времени нервно посматривать на часы. Наконец, моргнув обоими глазами, он сказал:

- Знаешь, Мишаня, у меня последняя электричка через сорок минут отходит. И у меня к тебе есть одно очень интересное предложение. Я вот сейчас слушал тебя, и понял, что ты для этого подходишь идеально. Даже если и не идеально, то все-равно человек надежный мне нужен, а за оставшееся время мне никого не найти. Как думаешь, зачем я в Москву приезжал?

- Ну, не знаю, сумок с покупками не видать, значит знакомых навестить.

Алик нагнулся над столом, и перешел на полушепот:

- Почти угадал: есть у меня здесь старый знакомый. В одной крупной фирме работает, в центральном офисе. Мы с ним давно мечту имеем: денег больших по-легкому заработать. И вот сейчас тот самый случай представился. А ты парень опытный, сидевший, ты бы нам очень помог.

Михаил горько усмехнулся, про себя подумав: «Ну, конечно, если сидел, значит теперь сейфы вскрываю как орешки, и народ крошу в щепки направо и налево, без зазрения совести. Да он что, весь мой рассказ что ли прослушал? Сидел то оба раза из-за дурости. Или он слышал только то, что хотел? Ну ладно, поиграем в опытного.»

- Ясно, Алик. Кассу в этой конторе вычистить хотите.

- Ну, вроде того. Ты как, согласен?

- А что у меня останется после дела? – спросил Михаил, и глотнул сока.

- Пятьсот тысяч…- окончательно перешел на шепот Алик.

Михаил поперхнулся соком. Он даже представить себе не мог, как выглядит такая сумма, но, прокашлявшись, решил еще поиграть в «опытного»:

- Хорошо, но мало. Я ведь так понимаю, что если соглашусь, то вся основная работа на мне будет. А это меньше трех миллионов я не оцениваю. Если не согласен, можешь идти на электричку. Я зарабатываю достаточно, а за роскошью особо не гонюсь, - соврал Мишка.

Они какое-то время препирались по поводу суммы вознаграждения. Михаил знал, что предложенную Аликом сумму можно умножить на шесть, и то ему будет не в убыток. Даже во время демобилизации, когда все везли домой парадную форму и пёстрые фотоальбомы, этот хват увез два мешка макарон и бухту теплой портяночной материи.

- Извини, Мишка, но самое большее, что мы можем обещать – полтора лимона.

- Согласен! Рассказывай, что делать. За такие я деньги готов почти на все.

Оказалось, что в родном городе Алика есть фабрика, принадлежащая фирме, в которой работал его старый друг. На фабрике уже три месяца задерживается, по каким-то причинам, зарплата. И вот, этот дружок-авантюрист узнал, что на следующей неделе в тот филиал привезут деньги за три месяца сразу. На фабрике работает более тысячи человек, так что сумма получается очень хорошая, если достанется небольшой компании отчаянных ребят.

Друг Алика знает день, и даже час, когда деньги должны привезти в кассу фабрики. Сам Альберт уже посетил фабричную контору, и убедился, что охрана там чисто символическая: сторожа пенсионеры. Осталось найти пару решительных ребят, которых в городке никто не знает. Одного нашел компаньон Альберта, одного – он сам. Но, буквально вчера, того второго поймали на какой-то краже. Алик уже думал, что все придется отменить, как вдруг удача явилась ему в лице старого армейского товарища.

Договорились, что за три дня до операции, Михаил приедет на электричке к Алику. Тот встретит его у вокзала и предоставит место для ночлега. В предвкушении волшебного куша, Мишка старался четко следовать инструкциям приятеля. Он сел на нужную электричку, и постарался проделать весь путь незаметно, не заводя знакомств, и не встревая в споры и драки.

И вот уже электричка, плавно замедляя ход, подъезжает к нужной станции. Михаил потянулся, разминая затекшую спину и плечи, и прошел через успевший опустеть вагон в прокуренный тамбур.

Сквозь заплеванное стекло вагонных дверей можно было разглядеть выплывающие из темноты бетонные столбы, заборы, и ангары привокзальных складов. Поезд с легким рывком остановился, и с шипением раскатил дверные створки, освобождая свою усталую утробу от толпы зевающих пассажиров.

Михаил влился в общий поток, и дошел до края платформы, спускаясь с которой по разбитой лестнице, он нос к носу столкнулся с милиционером. Тот цепким взглядом ощупал Мишкино лицо и одежду, и негромко рявкнул:

- Ну, чё застрял? Проходи резче.

- Уже ушел, командир.

Отойдя на пять шагов, он оглянулся, и увидел, как милиционер с напарником остановили какого-то парня, и заставили его закатать рукава. «Ясно - наркоманов ловят,» - сделал вывод Мишка, и направился в сторону площадки, на которой кучковались таксисты. Пришлось отказать троим водилам, навязчиво предлагавшим подвезти, прежде чем с таким же предложением подошел Алик.

Именно этим Алик до сих пор и зарабатывал на хлеб – извозом на старенькой зеленой «девятке». И, с учетом его заинтересованности в конспирации, это было удобно – если что, то знать этого мужика не знаю, просто подвозил пару раз.

Друзья отъехали от вокзальной площади, и принялись петлять по темным, ухабистым улицам.

- Молодец, Мишаня, все сделал, как договаривались. Сейчас я тебя отвезу в твое временное жилье. А завтра тебе надо будет посетить фабричную контору. Скажешь, что ищешь работу. А там и осмотришь все на месте: где охрана, где касса, и все, что нужно для дела.

- Да не трясись ты, Алик. Утро вечера мудреней! А сейчас мне бы выспаться – с ног валюсь. Как хата, нормальная?

- Ну, как тебе сказать, условия скорее походные. Частный сектор, деревянный домик. Принадлежит одному алкашу знакомому, он сейчас в психушке от «белки» лечится. Домик уже два года пустой стоит. Как его жена там перепилась до смерти, так он туда больше ни ногой. Все у собутыльников кантовался, пока желтые кресты вокруг него хороводы не стали водить. Теперь за забором таблетки глотает, а я у него ключи позаимствовал.

- Так может, лучше было на вокзале заночевать?

- Ну, знаешь, друг, я тебе отель в пять звезд и не обещал. Хата, конечно, так себе, зато живи в ней хоть месяц, вряд ли кто заметит. Улица тихая, половина домов вообще сгорело недавно. Ну вот и приехали, дальше – пешком.

Альберт остановил машину под фонарем, у тротуара. В этом месте, от асфальтовой мостовой ответвлялась небольшая, темная улица, на которой вместо асфальта, торчали бугры и зияли ухабы с морщинами засохшей грязи.

Алик изящным, будто отточенным в долгих упражнениях, движением выхватил два электрических фонарика, и один протянул Михаилу.

- Держи, он тебе пригодится. И чтобы до места дойти, и там тоже: электричество ведь отрезали за неуплату.

- Там хоть крыша осталась? Или её за ящик водки заложили?

- Да брось ты, Мишка. Всего три ночи, а потом с сумкой денег тебя в любых апартаментах вылизывать будут.

Михаил махнул рукой, и принял фонарь. Он и в самом деле был незаменим на этой улице, ведь когда они покинули круг света от лампы на столбе, под которым осталась машина, их поглотила чернильная темнота. Чтобы не поломать ноги в ямах, нужно было постоянно светить перед собой.

Они шли вдоль заборов сплошных и решетчатых, деревянных и чугунных, с торчащими из щелей ветками шиповника, норовящими уцепиться за рукав. Наконец, они остановились у ворот деревянного забора, сколоченного без единой щелочки, и примыкавшего к ветхому двухэтажному домишке. Вернее, он был двухэтажным. Теперь первый этаж по самые окна осел в землю, а до подоконников второго можно было достать вытянутой рукой, слегка подпрыгнув.

Михаил скользнул лучом фонарика по нижним, наглухо заколоченным, окнам, пока не выхватил из тьмы очертания крыльца. Подойдя поближе, он заметил, что дверь наполовину скрыта в усыпанной прелыми листьями земле. Мишка хотел было грязно выругаться в сторону Алика, но заметил, что тот открывает калитку в заборе, которую сразу сложно было заметить.

- В твоем распоряжении весь второй этаж. Вход со двора.

- А что на первом?

- Когда-то очень давно тоже какие-то алкоголики проживали. Потом не то пропали, не то померли. Наследники не объявились, а жилье после них было в таком состоянии, что даже мой знакомый, хозяин второго этажа, туда не совался. А он не из брезгливых. Крыльцо землей присыпали, а окна – заколотили, чтоб никто не лазил. Для спокойствия.

Друзья прошли во двор. Мишка осветил слегка покосившуюся стену с пустыми окнами. Повернув за угол, они обнаружили лестницу на второй этаж, укрытую в наклонном дощатом коридорчике. Помимо лестницы, и пристройки-уборной, на стене с этой стороны дома было ещё маленькое, размером с альбомный лист, окошко. Михаил направил на него фонарь, и вздрогнул: за мутным стеклом луч высветил светлое пятно, которое мгновенно исчезло, будто кто-то резко отпрянул от окна.

- Алик, тут точно никто не живет?

- Ни единой живой души. Сейчас сам убедишься, - Алик шел впереди по скрипучим ступеням, и остановившись перед дверью, протянул руку к массивному висячему замку.

- Смотри, его больше года не трогали. Значит – внутри никого.

Михаил не стал спорить: он и сам уже думал, что с ним просто сыграли шутку усталость и неверный свет фонарика. Он вошел в пустой дом вслед за Аликом. Тот вручил ему замок, и просил запереться изнутри. Через дверь крикнул, что с утра заедет, и, удаляясь, заскрипел ступенями.

Миша осветил комнату, и нашел подходящий, на первый взгляд, диван. Он пошлепал его ладонями, в попытке выстучать пыль, потом, не раздеваясь, прилег, и, незаметно для себя, уснул.

Проснулся от страшного грохота. Михаил спросонья подумал, что находится в московской общаге, и хотел уже матерно выругаться, чтобы утихомирить соседей-буянов. Однако, узорчатые отсветы, отбрасываемые сквозь оконные рамы и редеющие кроны ясеней фонарем, горящим на соседней улице, слабо, но озарили его временное пристанище.

Михаил услышал явственный шорох, потом повторился грохочущий звук, и снова шорох, сопровождаемый всхлипами и повизгиванием. Парень почувствовал, как у него закололо в затылке от напряжения – шумы доносились из глубины стен. «Крысы! И похоже здоровенные,» - решил Миша, и поежился – он испытывал смешанные чувства к этим тварям. И в состав этой смеси входили отвращение, страх и ненависть.

Он встал, подошел к стене, и несколько раз ударил по ней кулаком. Шорохи стихли, но, спустя минуту, возобновились с удвоенной силой. Невидимые зверьки, в каком-то исступлении носились внутри стен, осыпая мозг временного жильца порциями пугающих шумов. Михаил несколько раз громко вскрикнул, в надежде спугнуть обитателей стен, но это не помогло. Тогда он крепко зажал уши ладонями, закрывая мозг от раздражающей атаки агрессивных звуков.

Осенние ночи холодны, и Миша наконец ощутил прохладную сырость давно покинутого жилья. Он убрал руки от головы, чтобы взять фонарик. Звуки уже стихли. Облегченно выдохнув, Михаил осветил комнату, и нашел сваленные в углу одеяла. Он отобрал парочку наименее грязных, и, предварительно вытряхнув их от пыли, укутался с головой. Согревшись, он быстро погрузился в сон, несмотря на пережитое волнение.

Внезапно, что-то снова заставило его подняться с дивана. Он осмотрелся: комнату осветил бледно-лиловый свет, возможно от какого-то далекого прожектора. И этот свет позволил рассмотреть огромных крыс, снующих вдоль стен. Будто почуяв, что Михаил видит их, крысы остановились, повернули свои острые морды в его сторону, и стали приближаться.

Остолбенев от отвращения, парень смотрел, как подергивая носами, мерзкие твари шагали к его ногам. Когда ближайшая крыса стала изготавливаться к прыжку, Мишка вышел из ступора, схватил стул, и принялся яростно лупить по упругим, визжащим тельцам. Крысы наседали, и Михаил принялся давить их ногами, старательно заглушая рвотные позывы.

В какой-то момент, пытаясь раздавить очередного грызуна, он поскользнулся и упал, придавив своим телом еще нескольких крыс. Быстро поднявшись, он увидел, что помимо враждебных серых зверьков, в комнате появились еще более мерзкие существа – огромные, щетинистые пауки. Они лезли из щелей в полу и стенах, падали с потолка. Из-под отклеившихся от стен газет и обоев высовывались мерзкие членистые лапки и, смоченные ядовитой слизью, челюсти.

Мишка отступил к дивану, с противным чавкающим звуком раздавив паука. Неловко вскочив ногами на диван, он потерял равновесие, и рухнул навзничь, запутавшись руками в одеялах. Краем глаза он увидел, что несколько пауков резво, как лягушки, вскочили на диван. Множество лапок вскарабкались на туловище, и стали подбираться к горлу. Михаил застыл в беспомощном страхе, и почувствовал, что задыхается. Из последних сил он взмахнул руками, и проснулся.

Мерзкие лапки, вместе с удушающей тяжестью, будто свалились с груди. Стоящий в метре от дивана стул, загрохотав, покатился по полу. Повернув голову, Миша заметил в сером проеме окна бесформенную тень, которая с легким скрипом исчезла. Решив, что это лишь продолжение кошмара, он сел с бешено колотящимся сердцем. В серой предрассветной мгле, отзвуком ночного ужаса, на полу лежал, неясно как упавший стул.

Михаил обулся и пошел во двор – прохладной свежестью осеннего утра попытаться стереть пугающие образы ночи.

Он спустился и присел на поваленный деревянный столб, и в раздумьях стал рассматривать серый, украшенный тайнописью жучиных ходов, забор. За оградой, вместо соседнего дома торчали поросшие бурьяном обгоревшие балки. Миша смотрел на них, и пытался понять природу существа, которое он скинул с себя при пробуждении: было ли это продолжением кошмарного сна, либо это была реальная, но неясного происхождения, угроза?

Внезапно метнувшаяся тень заставила его невольно вскочить на ноги. Ух! Миша с трудом унял бешено скачущее сердце – это был всего лишь кот. Мощный, полосатый с огромными жёлтыми глазами, он выпрыгнул из травы прямо на забор. «Вот, как раз тебя то мне этой ночью и не хватало.Уж ты крыс пораспугал бы,» - рассматривая прекрасного зверя, думал Михаил. Он подманил кота, сделав вид, что протягивает ему в руке что-то съедобное .

Полосатый охотник со сдержанным любопытством сделал несколько шагов в его сторону, и, вдруг, присев всеми четырьмя лапами, и прижав уши, угрожающе зашипел. Михаил отдернул руку, но потом понял, что не он вызвал агрессию кота – взгляд сияющих золотисто-фисташковых глаз был устремлен за спину человека. Миша обернулся, и увидел лишь серую, с серебристыми нитями плесени, стену своего ночного пристанища.

Кот спрыгнул в траву, а Михаил подошел поближе к покосившейся стене. Теперь он уверенно расслышал доносившиеся оттуда шорохи. Странно, но ему стало как-то совсем неуютно. В этих проклятых стенах идет какая-то своя жизнь: шумная, скрытная, и, возможно, враждебная.

Скрипнула калитка, и показался скомканный блин ухмыляющегося лица Алика.

- Ну, что – готов в разведку? А я думал, ты ещё дрыхнешь.

- Готов, конечно. Поскорее бы карманы набить, и в столицу. Век бы не бывать в этом безлюдном частном секторе, куда ты меня определил.

Алик не обратил внимания на сарказм, и напарники пошли к машине. Миша вышел из машины за квартал до цели – двухэтажного бледно-желтого строения с осыпающейся штукатуркой. Он вошел, поздоровался с пожилым охранником, и сказал, что ему нужен отдел кадров. Отложив газету, тот указал ему на дверь с соответствующей табличкой.

Специалист по кадрам, блеклая девица с отёчным лицом, выслушав Михаила, распечатала и вручила ему список вакансий:

- Вот, молодой человек, ознакомьтесь, и приходите, если надумаете.

- Обязательно приду, - учтиво принял листок Михаил, и невольно обратил внимание на стоящую у монитора маленькую бутылочку водки, наполовину опустошенную. Проследив за его взглядом, девушка, стыдливо заалев щеками, будто невзначай прикрыла сосуд листком бумаги. «Однако, вы тут, господа провинциалы, совсем распоясались. Ничего, мы вас поучим порядку и бдительности,» - Мишка вышел, успев на ходу рассмотреть коридор с расположенными вдоль него дверьми.

Вернулся к машине, и, слегка паясничая, ободрил Алика, сказав, что дверь в кассу можно легко выбить ногой, сотрудников запугать одним лишь строгим взглядом, и что в успехе предприятия он не сомневается.

Алик передал ему пакет с продуктами, и отвез к старому дому. Миша, увидев знакомые серые стены, зябко поежился:

- Слушай, Алик, а нельзя ли мне в другом месте переночевать. Хоть в углу каком бросишь мне одеяло – и то хорошо.

- Что с тобой, Мишка? Ты как будто чего испугался? Не верю.

- Не знаю, как объяснить, но паршивое здесь местечко. Спать не могу. Да и крысы там.

- Да что ты, как школьница, в самом деле! Крыс испугался. Одну ночь то потерпишь, а завтра я тебе упаковку подгузников привезу, - Алик комично спародировал испуг товарища.

- Да, пошел ты, клоун! Ладно, до завтра, - Миша вздохнул, и направился к лестнице, отщелкнув ногой в сторону выгребной ямы большую, обглоданную до глянцевой белизны, кость. Странно, но утром он её не заметил. Ему становилось все больше не по себе.

Однако, внутри было на удивление спокойно - никаких шорохов слух не уловил. При свете не успевшего еще завершиться дня, внутреннее убранство комнат не вызывало тревоги – обычное запущенное жилище. Низенькие потолки, щелястый пол с заметным уклоном, грязные лохмотья обоев на стенах, по углам разбросаны холмики из тряпья. Мишка запер дверь, поднял с пола стул, сел и перекусил едой, которой снабдил его Алик.

Потом разулся, оторвал торчащий из-под обоев кусок газеты, прилег на диван и решил развлечь себя чтением, пока слабый свет еще пробивался сквозь грязные оконные стекла. Фонарь он, на всякий случай, положил рядом, но он не понадобился: на желтом обрывке газеты оказался протокол какого-то ветхозаветного партсъезда. Чтиво оказалось настолько скучным, что Мишка скоропостижно уснул, когда языки вечерней тьмы только начали робко касаться облезлых перекрестий оконных рам.

Что-то разбудило его среди ночи. Михаил секунду наблюдал за скачущими по потолку чёрными крестами и лезвиями: то были тени листьев и оконных рам, отбрасываемых светом старого фонаря, нервно раскачиваемого ветром на соседней улице.

Но, вряд ли, пугающий театр теней мог нарушить его здоровый сон. Михаил приподнялся и нащупал фонарик. Вчерашних шумов слышно не было, но какое-то слабое движение ощущалось в дальнем углу в куче тряпок. Мишка включил фонарик, скользнул кругом света по стене в нужную сторону, и испуганно дернулся: настолько неожиданно и отвратительно было увиденное.

В круге света, прикрывая тонкими, как папиросная бумага, веками выпученные жабьи глаза, стоял невообразимо уродливый карлик. Щуплое, короткое тельце было увенчано невообразимо большой, просто огромной головой, приплюснутой сверху, подобно тыкве. Редкие волосы, маленький, будто провалившийся нос, с текущей на вялую верхнюю губу слизью, своим видом мгновенно вызывали отвращение. Короста, покрывающая кожу лица и тела, кое-где отваливалась кусками, и в тех местах были видны пульсирующие, под тонким пергаментом кожи, синие сосуды.

Уродец раскрыл ещё шире рот, пустив струйку слюны, сверкнувшей в свете фонарика, и обнажил коричневые пеньки зубов. Раздался булькающий стон, и кошмарное порождение сделало резкий выпад в сторону дивана.

Непроизвольно подобрав ноги, Михаил с силой швырнул фонарик в мерзкое отродье, стараясь поразить его в лоб. Раздался глухой стук, потом фонарик погас, упав на пол, при этом был слышен звук раскатившихся батареек. Похоже, Мишке все-таки удалось поразить цель, о чем явно говорило резкое верещание, чередующееся с поскуливанием.

Монстр отскочил в угол, и зарылся в тряпках. В ту же секунду в стене раздался, знакомый по прошлой ночи, шорох. «Так вот здесь какие крысы водятся! Неужели это человек? Будто его растили, запертым в бочке с нечистотами,» - Миша с трудом подавил позыв к рвоте, вновь представив внешность злобного существа.

Он решил, во что бы то ни стало, найти фонарь – без света он рискует вовремя не заметить крадущегося обитателя гнилых стен старого дома. Тусклый свет далекого уличного фонаря был слабым подспорьем в поисках, и Миша просто ощупывал пол босыми ногами. Потом боязливо опустился на колени, и стал водить по полу ладонями.

Удалось отыскать сам фонарик и одну батарейку, осталось найти ещё две, когда ладонь наткнулась на лужицу тёплой слизи. Михаил с отвращением дернулся, и вовремя: раздался стук сомкнувшихся челюстей, и, качнувшийся уличный фонарь вырвал из тьмы уродливую голову в том месте, где только что находилось лицо парня.

Страшный коротышка оказался очень проворным: он вцепился в руку, которой Миша с трудом успел закрыть горло от второго выпада. Прокусить одежду он сразу не смог, но кожу челюсти сдавили настолько, что боль была ужасающей. Мишка принялся лупить фонариком по голове монстра, завывая от боли. Рукоятка фонарика ткнулась во что-то отвратительно скользкое и упругое – похоже, глаз. Только тут хватка ослабла, и укушенный смог освободить руку. Он вскочил на ноги, и принялся наносить удары с удвоенной скоростью.

Хищный карлик, разочарованно взвизгнув, увернулся от очередного тычка, и нырнул в груду тряпичных лоскутов. Миша бросился следом, разметал ногами мусор, но никого уже не было – лишь у самого пола, в стене, зияла узкая щель, похожая на большую крысиную нору. В пылу схватки, Миша бросился на пол, и сунул руку в лаз, в надежде ухватить, вытащить, и добить врага. Но тот оказался очень проворным, и Михаил лишь до крови занозил руку острыми щепками, покрытыми каплями зловонной слизи.

Пытаясь унять, трепещущее пойманной в силки птицей, сердце, Миша осторожно направился к дивану. «К черту фонарь! Бежать надо из этой кунсткамеры,» - твердо решил он, ногами нащупывая обувь.

Но ботинок не оказалось там, где он снял их вечером. Он ещё раз прошел зигзагом по комнате, старательно водя ногами по полу, но натыкался только на бесполезные тряпки. Михаил сел на диван, подогнув ноги, и посмотрел на тени, плавно скользящие по потолку. Зловещие шумы в стенах не исчезли, но стали тихими и вкрадчивыми, будто мерзкие отродья не хотели раньше времени спугнуть его – свою жертву. Миша решил, что выбираться надо, невзирая на отсутствие ботинок. А за обувкой он вернется, когда будет светло.

Мишка потер распухший синяк в месте укуса, и достал из внутреннего кармана ключи. И вдруг, пляска теней и бликов на потолке исчезла, уступив место абсолютной тьме. Погас единственный уличный фонарь. «Электричество экономят, жлобы!» - Мишка стал задыхаться от внезапно нахлынувшего приступа страха, будто пыльную подушку прижали к его лицу.

Но он смог унять сумасшедший гонг пульса, и восстановил дыхание. «Всего-то дойти до двери, быстро открыть замок, а на улице им меня не догнать,» - Мишка решительно опустил ноги на холодный пол. Но не успел он сделать первый осторожный шаг, как кто-то, прятавшийся под диваном, схватил, сжал его щиколотки, и со страшной силой дернул на себя.

Мишка не смог устоять: он рухнул лицом в пол, сбив дыхание, и выпустив из рук ключи, которые, глухо позвякивая, покатились по наклонному полу прочь, к стене. Мишкину стопу ожгло болью – невидимый враг, бросивший его на пол, вцепился в мягкие ткани зубами. Пытаясь восстановить дыхание после падения, Миша ударил свободной ногой в темноту, но удар вышел слабым и вскользь. Зато второй удар получился более точным: пятка ткнулась во что-то твердое и скользкое. Зубы напавшего существа болезненно скрипнули по тонким костям стопы человека, содрав кусок кожи. Раздался разочарованный всхлип.

Мишка, превозмогая острую боль, пополз за ключами. Он стал судорожно ощупывать место соединения стены с полом. Наконец, пальцы наткнулись на холодный металл, но, напуганный раздавшимся в стене шуршанием, Мишка неловко дернул рукой, и ключи провалились в широкую щель. «Нет!» - вскрикнул Михаил, и сунул в щель пальцы, в надежде ухватить кольцо связки ключей.

И тут он закричал вновь – его пальцы попали в капкан чьих-то мощных челюстей. Два пальца оказались в зубах прятавшегося в стене чудовища. Щербатые края резцов, двигались из стороны в сторону, пытаясь перепилить кости и сухожилия, и заставляя парня корчиться в мучениях. Медленная пытка жгла его руку, он выл, крутился, бился, как брошенная на лед рыба. Он тянул руку к себе, тем самым, только усиливая боль.

В довершение всего, сзади на него бросился ещё один карлик, и, на считанные сантиметры промахнувшись мимо шеи, впился зубами в плечо. При этом, острыми ногтями он принялся царапать лицо Михаила, пытаясь дотянуться до глаз.

Миша принялся крутиться с ещё большей скоростью, пытаясь не только освободить руку, но ещё придавить и сбросить второго мерзавца. Наконец, ему удалось и то, и другое: вырвав из щели пульсирующую от боли, и, залитую потеками теплой крови, руку, он смог ухватиться здоровой рукой за лодыжку уродца, и, с размахом оторвав его от себя, швырнуть в стену.

Слышно было, как, шмякнувшись об пол, уродливое создание, сипло поскуливая, уползло прочь. Мишка же, не зная, где ему укрыться от внезапных нападений из тьмы, забрался, поджав ноги, на подоконник. Попытка открыть окно успехом не увенчалась: проржавевшие запоры невозможно было сдвинуть единственной здоровой рукой. Да и выбить двойные, ставленые когда-то на зиму, рамы, не представлялось возможным. Попытаться выбраться, выбив стекла, не удалось бы, так как просветы в рамах были очень узкие.

Миша балансировал на нешироком деревянном подоконнике, прижав к груди согнутые в коленях ноги. Его трясло от страха, и, время от времени, от приступов изматывающей боли от ран на ногах, кровоточащих ссадин на лице, и, особенно от изуродованной кисти. Закусив до крови нижнюю губу, Миша с помощью здоровой руки установил, что одного пальца он лишился, а ещё один слабо держался на обрывках кожи и мышц.

Он решил не слезать с подоконника, так как предсказать, из какого темного угла в следующую секунду выскочит уродливый враг, не представлялось возможным. А здесь, вжавшись спиной в раму окна, он сможет отразить первую атаку ударом ноги.

Но шли минуты, пугали шорохами стены, но слюнявые и агрессивные твари медлили с нападением. Видимо, что-то задумали. Задумался и Михаил: что же это за отвратные монстры? Инопланетяне? Призраки? Нет, у него было другое предположение относительно их природы, куда более страшное и отвратительное.

Алик говорил, что в доме обитали одни алкоголики. А Михаил бывал в подобных жилищах, хатах-притонах, провонявших дешёвым спиртным, прокисшей едой, запахом мочи и немытых тел. Обитатели этих «берлог» существовали в состоянии непрерывного опьянения, и напоминали существ, стоящих на куда более низкой ступени развития, чем самые примитивные животные.

Они были чужды обычных привязанностей – им все заменила опьяняющая отрава. Их легко купить, но ещё дешевле они продадут любого, даже самого близкого, человека. Дети в таких домах росли, предоставленные самим себе, как придорожная трава. Питаясь объедками в грязи и холоде, они росли, не имея представления о привычных правилах жизни людей.

Видел он, в одной из телепередач, детей, рожденных в семьях алкоголиков – хищные обитатели стенных ходов, своим обликом очень напоминали некоторых жертв преступной беспечности родителей. Возможно, когда выносили из дома их, неизвестно как погибших, родителей, они, дичась людей, попрятались в тайных уголках старого дома. А потом стали жить в нем, охотясь на все, что попадало внутрь, и, пожирая всё, что удалось поймать.

Михаил гнал эти мысли прочь, так как они, к ужасу и боли, наполнявшими его разум, добавляли ещё и безграничное отвращение. Он решил для себя, что его теория – глупа и наивна, но отвращение не исчезло. Но теперь его тошнило уже от мыслей о своей прежней жизни.

Два-три светлых воспоминания, а в остальном лишь мрак: забор с колючей проволокой, драки, пьяный угар, зависть, неудачи и никакой уверенности в завтрашнем дне. Вот и сейчас, Алик его руками хочет загрести огромные деньги, а на ночлег устроил его в эту помойку. Только сейчас, сидя на подоконнике, Мишка смог увидеть в своей душе червя пустой надежды на легкий выигрыш, который высосал из его жизни дни и годы. Быстрый успех сменяется разочарованием и очередным арестом, а настоящая победа достается лишь трудом и упорством.

Эти раздумья были прерваны очередным приступом боли. И тут Михаил заметил, что за окном стало едва заметно светать. Он воспрял духом – теперь он сможет видеть опасность, прежде чем уродливые твари вонзят в него свои гнилые зубы.

Но первое, что он смог рассмотреть в серой пыли предрассветного сумрака – разбросанные по комнате его ботинки, которые он не смог найти в темноте. Успокоенный возможностью отвлечься от тяжелых раздумий, Миша выпрямил затекшие ноги, и, покачиваясь, пошел собирать обувь.

Он нагнулся, чтобы подобрать ботинок, когда сзади раздалось суетливое шуршание, за которым последовал оглушительный треск. Михаил обернулся, и на доли секунды замер от отвращения: подоконник, с которого он только что слез, был откинут, как крышка ящика, и оттуда, подобно игрушечному чёрту, карабкалось тошнотворное создание.

В отличие от первого монстра, напавшего этой ночью на Михаила, у этого была непропорционально маленькая, уродливая голова, увенчанная спутанными пучками реденьких волос. Болезненно-красная кожа, сочащиеся кровью поросячьи глазки, толстый язык, постоянно выпадающий из слюнявого безгубого рта – этакий экземпляр побоялись бы принять и в кунсткамеру.

Уродец, поняв, что Миша заметил его, грозно ощерился и зашипел. На его груди виднелись бурые потеки подсохшей крови, и Миша понял, что это его кровь, а эти грязные зубы лишили его пальцев. Он резко швырнул ботинок в эту отвратительную рожу, и бросок оказался удачным: карлик, оглушенный, сорвался вниз. Из стены торчала лишь голова.

Гадёныш начал вновь карабкаться наружу, но Михаил одним прыжком достиг окна, схватил массивный деревянный подоконник, и прищемил голову урода. Тот дергался и визжал. Миша упершись здоровой рукой, подпрыгнул обеими ногами, и с диким воплем приземлился коленями на подоконник. Раздался выразительный хруст, и безобразная голова, дернувшись, вяло повисла.

Михаил, ударив по ней башмаком, убедился, что существо уже не представляет опасности. Тогда он обулся, и, подергав из стороны в сторону, сумел вырвать подоконник. Он осмотрел открывшееся отверстие-лаз, которое, видимо проковыряли в подгнившей древесине стены, дикие, чудовищные обитатели заброшенного дома. Ход напоминал сводчатый вертикальный тоннель, дном которого являлась дощато-фанерная облицовка комнаты.

Миша, брезгливо поморщившись, носком ботинка пихнул труп омерзительной твари, и тот сполз вглубь, в черное чрево стены. И тут снова раздались шорохи. Михаил покрепче ухватился за выдранный подоконник, подложил под него предплечье поврежденной руки, и, используя как таран, принялся бить в перекрестье оконной рамы.

Каждый удар отзывался в раненной кисти огненной вспышкой боли, но Михаил, до скрежета сжимая зубы, продолжал пробивать себе выход из этого кошмарного дома.

Сначала, с дребезжанием, вылетели стекла. Чтобы выбить рамы потребовался не один десяток точных ударов, но, наконец, громоздкая деревянная конструкция, треснув, опрокинулась наружу, воткнувшись углом в землю. Михаил отшвырнул подоконник, высунулся в окно, и, используя раму, как лестницу, спустился на траву.

Он несколько раз вдохнул полной грудью прохладный и влажный воздух осеннего утра, освобождая легкие от пыльной атмосферы ночного кошмара. И вдруг, за спиной, в стене, послышался приближающийся шорох. Подобравшись совсем близко, шуршание затихло, и, спустя секунды, раздался душераздирающий, полный безраздельной тоски, вой.

«Добрался до трупа, сволочь! Это вам мой подарок на долгую память,» - зло подумал Миша. И тут же с трудом подавил позыв к рвоте, когда услышал, как стихший вой сменился громким чавканьем, урчаньем, и треском разрываемой зубами плоти.

«Да что же это за мерзость такая?» - Миша сплюнул под ноги, освободив рот от заполнившей его горько-тягучей слюны, и пошел прочь, к дороге.

Он едва добрёл до дороги, и сел на потрескавшийся бордюрный камень, опустив голову на колени – сказывалась напряженная ночь без сна. Миша не смог бы точно сказать, сразу, или, спустя какое-то время, рядом остановилась машина, хлопнула дверь, и раздался голос Алика:

- Мишка, ты чего – напился? Ты нам всё дело завалишь. Чего ты здесь расселся?

Михаил поднял голову, дав Алику возможность рассмотреть покрывающий лицо орнамент из кровоточащих ссадин.

- Алик, у тебя аптечка в машине есть?

- Да, сейчас принесу.

Мишка, закусив губу, вылил на кисть руки флакон зеленки, и замотал раны бинтом. Беспокойно топтавшийся рядом Алик, решил, что самое время сострить:

- Ты чё, Мишаня, неудачно побрился? – и принялся зычно ржать над собственной шуткой.

Михаил встал с бордюра, и, сжав в кулак здоровую руку, резко, на выдохе, нанёс удар прямо в распахнутый, смеющийся рот. Он вложил в удар всю силу и ярость, и Алик, хлопнувшись задом на асфальт, схватился за лицо и застонал.

Миша обшарил его карманы, и достал несколько купюр.

- Это тебе - благодарность за шикарный ночлег. Деньги – мне на обратную дорогу. Буду работу искать, найду, заработаю и верну. А в налёте, сам иди участвуй. Я в такие дела больше не лезу. Я пошёл. И не вздумай меня уговаривать, - Миша помахал на прощанье кулаком под носом у Алика, развернулся, и побрел вдоль дороги, в надежде поймать такси до вокзала.

Мелкий осенний дождик холодными, освежающими струйками смывал с лица следы страшной ночи. Михаил ускорил шаг, оставляя за спиной гнездовье уродливых, плотоядных тварей, и, исполненный решимости, так же поступить с собственными ребячливым безрассудством и опрометчивостью, как билетики в лотерейном барабане спутавших всю его прежнюю, понапрасну растраченную, жизнь.

Дым и вода

Почему? По какой причине реальность всегда оказывается бледнее, проще и неказистей, чем та картинка, что рисует нам память. Андрей помнил водохранилище, как чарующую панораму из широких фиолетовых мазков взволнованной ветерком воды под гладкой синевой бескрайнего неба. Белый пух облачков, изумрудная зелень сосен на островах, рыжие песчаные отмели пологих берегов и красные глины обрывов сочно дополняли палитру среднерусского пейзажа.

А что теперь? Всё какое-то блёклое, серое. Словно те манящие виды, о которых грезил замученный городской суетой человек, сняли плохой фотокамерой. Неумело сняли, потом распечатали на дешёвой бумаге, закинули на пыльный чердак и забыли на несколько лет. Теперь вспомнили, смахнули пыль, но вместо ярких красок на фото - лишь серые пятна в желтоватых разводах, в которых едва угадывается былое великолепие.

И горящие, где-то за много километров отсюда, торфяники только добавили чарующим пейзажам едкой мути. А тут ещё усталость и раздражение - Андрей явно не рассчитал своих сил, рискнув преодолеть несколько километров по воде, среди проток и островов, на лёгкой резиновой лодочке. Хотя, других вариантов не было – с мотором Андрей не научен был управляться, да и без специальных прав никто ему на лодочной станции лодку-моторку не доверил бы. Пришлось купить это надувное недоразумение.

Ежесекундно рискуя перевернуться, Андрей битый час пытался обуздать капризный транспорт. Он плескался на мелководье, словно таракан, упавший в миску с водой – много шума, брызг, суеты, но никакого движения вперёд. Лёгкие короткие вёсла крутились в ладонях, бестолково плюхая по воде, вынуждая лодку болтаться из стороны в сторону. Наконец, Андрей подчинил строптивое земноводное своей воле и поплыл к цели, но очень-очень медленно. Задыхаясь от усталости и дыма, он часто утирал с лица едкий пот, с тоской вспоминая, как проплывал здесь же в прошлом году.

Тогда было всё иначе. В один из выходных, Андрей, вместо того, чтоб попусту валяться на диване перед телевизором, решил сесть на электричку и съездить в деревню. Он давно скучал по тем местам – в детстве проводил там едва ли не каждое лето. Родители снимали на пару месяцев часть бревенчатого дома, поочерёдно приезжая из города отдохнуть и присмотреть за сыном. В остальное время Андрей был на попечении хозяйки – пожилой, хлопотливой женщины, у которой летом также гостил внук, Мишка. Вместе с ним, а также с другими деревенскими ребятами, Андрей с головой погружался в полудикое, но счастливое времяпрепровождение. Они прыгали с обрывов, купались до посинения, лазили по деревьям, строили плоты у старой баржи, а вечерами отправлялись к заводи с удочками, грубо выструганными из прутьев, чтобы наловить кошкам окуней и уклеек.

А когда солнце скрывалось за дальними островами, медленно перетягивая за горизонт шлейф из сумерек, пацаны принимались пугать друг-друга страшными историями. Особенно Андрею запомнилась одна страшилка про старинный провинциальный городок, который веками тихо дремал на берегу маленькой речки, а с постройкой большой плотины оказался на самом дне водохранилища. Якобы, часть жителей города отказались переезжать на новое место и скрылись в пучине вместе со своими домами, перед смертью наложив страшное заклятие на жестокие воды. И теперь все рыбаки стараются плавать подальше от проклятого места.

А если кто по пьяни или по неосторожности направлял свою лодку к страшным омутам, то чаще всего пропадал без вести или раздувшиеся тела горемык находили потом выброшенными на берег. Лица их были не только изъедены рыбами, но и обезображены гримасой ужаса. Андрей уже тогда понимал, что всё это – досужие выдумки. Однако, порой ветер доносил с воды странные звуки, похожие на стон или заунывное пение. Иногда казалось, что из самых глубин звучит колокол. В такие минуты становилось по-настоящему жутко, и ребята спешили смотать удочки, чтобы бежать к дому, где возле калиток их с надеждой на улов поджидали кошки.

И вот, когда, по прошествии многих лет, Андрей приехал в памятные с детства места, он в очередной раз поразился гнетущей пропасти, что разделяла действительность и воспоминания. Берега густо заросли камышом, а на прибрежных лугах, истоптанных вдоль и поперёк босыми мальчишечьими ногами, выросли аляповатые особняки, опоясанные высокими заборами. Многие деревенские дома также закрылись от мира железными изгородями. Иные же избы обветшали и скособочились. Похожая участь постигла и дом, где мальчишкой гостил Андрей.

Жилище выглядело пустым и заброшенным. Андрей даже вздрогнул от неожиданности, когда дверь скрипнула и медленно распахнулась. В проём неуклюже протиснулся худой высокий парень с коробкой баночного пива под мышкой.

― Мишка?! ― Андрею показалось, что он заметил знакомые черты в лице человека. Тот минуту щурился, прежде чем радостно крикнуть:

― А-а, Андрюха! Ну, надо же – такая встреча! Сто лет тебя не видел, еле узнал. Слушай, я моторку напрокат взял. Её сейчас дружбаны караулят. Давай с нами – на острова прокатимся. Заодно и расскажешь, как жизнь.

Андрей охотно согласился. С Мишкой и ещё двумя парнями с его работы, они около часа рассекали волны на водохранилище, петляя среди поросших сосной и можжевельником островов. Добравшись до глубокого судоходного русла, дерзко покружили вокруг четырёхпалубного теплохода, с радостными воплями махая руками улыбающимся туристам. Потом заметили компанию на моторке, которые смастерили забавный аттракцион из надутого баллона от тракторной шины, привязанного верёвкой к корме лодки. Один из парней садился в центр резинового «бублика», а друзья мотали его на привязи с максимальной скоростью. Бесстрашный пассажир в криком прыгал по волнам, рискуя выскочить на одном из виражей или просто перевернуться, пребольно ударившись о воду.

Мишка за пару банок пива уговорил изобретательных экстремалов на время уступить баллон. Андрей же, не без опаски, но согласился испытать удивительный снаряд. Кататься на таком прыгучем и вёртком прицепе было страшно до крика, но вместе с тем Андрей ощущал невероятный восторг. Нечто подобное он чувствовал лишь в сновидениях, в которых порой летал без всяких крыльев над домами и улицами незнакомого города. Внезапно, это ощущение усилилось, когда Андрей увидел небольшой остров, плотно заросший толстоствольными вётлами и непроходимым кустарником. В отличие от прочих островов, на этом не имелось ни сосен, ни жёлтого, мелкого песка, а потому интереса у туристов он не вызывал. Между островком и травянистым, высоким берегом Андрей успел рассмотреть небольшую протоку, устланную изумрудными пятнами кувшинок.

Казалось бы, обычный речной пейзаж, но Андрея словно ударило изнутри – вся эта картина вызывала щемящее чувство внезапного узнавания. За те краткие мгновения, что Андрей скользил на баллоне мимо острова, родилось понимание, что нечто подобное он уже не раз видел во сне. Вот именно так – каждая волна, каждый листок и травинка – всё было на своём месте. Словно Андрея, вместе с баллоном, утащило на краткий миг из реальности в мир ночных видений, чтобы тут же выбросить обратно. Только и этих долей секунды хватило, чтобы кусок берега навсегда врезался в память. Собственно, те повторяющиеся сны также запоминались надолго и Андрей целыми днями мог находиться под впечатлением от увиденного.

Там, за островом и прибрежными зарослями, если верить сновидениям, должны располагаться причудливые строения с большими окнами, в которых Андрея ждало нечто важное. Он должен был с чем-то встретиться, что-то узнать… От предчувствия встречи с этой тайной сладко замирало сердце, а в груди рождался вселенский вакуум, который не давал возможности надышаться вволю. Андрей в своих снах ступал на берег, пытался подойти к сверкающим окнам, но в последний момент его всегда утаскивала прочь некая незримая сила. Его тянуло прямо по воде с невероятной скоростью, отчего он тут же просыпался с щемящим чувством необъяснимой утраты. Он всегда пытался заснуть снова, с наивной надеждой увидеть тот же сон, продолжить свои поиски, но…

И вот теперь сон повторился уже наяву. Он нашёл это странное место, но его тут же унесло по воде, причём довольно далеко. Андрей вскарабкался в лодку с уже знакомым ощущением неведомой, но от того не менее болезненной потери. Он стал трясти Мишку за руку, умоляя вернуться и осмотреть необычный берег. Только Мишка был неумолим, объясняя, что бензина едва хватит, чтобы вернуться на базу, да и оплаченное время уже почти вышло. Тогда Андрей понял, что в глазах Мишкиных друзей выглядит странным, капризным чудилой и перестал спорить. Вернув баллон, приятели поспешили в обратный путь.

Но Андрей отметил про себя заветное место и уже не мог избавиться от острого желания посетить его. Конечно, он загодя изучил карту местности, но не нашёл поблизости никаких крупных построек – ни баз отдыха, ни санаториев. А на спутниковых снимках Интернет-карт участок берега возле островка был и вовсе таинственным образом замазан, словно над местностью висели плотные облака. Андрей долго ждал лета, а потом каждую неделю искал возможность вырваться с работы на несколько дней. Наконец, это ему удалось.

И вот, сквозь зловонную дымку уже виднеется знакомый островок. Андрей преодолел широкое русло и протоку, увязая вёслами в стеблях кувшинок. Наконец, покачиваясь на затёкших от долгого сидения ногах, он ступил на заветный берег и, увязая сапогами в илистом дне, вытянул лодку на травянистый склон. Узкая полоса травы чуть выше переходила в непролазный кустарник с бородами из сухой тины на ветках.

И опять постылая несхожесть реальности с ожиданиями – ни намёка на большие дома с высокими окнами. Нет даже узенькой тропки, что могла бы привести Андрея куда-нибудь. К тому же, борьба с неуправляемой надувной посудиной отняла слишком много сил и времени – солнце успело скрыться в мутном дыму далёких пожаров. Сумерки фиолетовыми змеями поползли из кустов, шелестя крыльями невидимых цикад. Горло першило от вездесущего запаха гари и гнилой тины, голова болела, ноги сводило судорогой от усталости. Андрей попил воды из пластиковой бутылки и решил отложить свой поход через сплетение кустов до утра. Используя лодку на манер надувного матраца, он устроился на ночлег и довольно скоро уснул, убаюканный речным ветерком. Засыпая, Андрей, как когда-то в детстве, услышал в шуме ветра жуткий хор из едва различимых, пугающих неизбывным отчаянием, стонов. Где-то глубоко под водой глухо ударил колокол.

Просыпался Андрей тяжело – веки слиплись, горло пересохло, мышцы стонали от боли при каждом движении – похоже, накануне он всё же слегка надорвался. С трудом подняв самого себя на ноги, Андрей забрёл в воду по края сапожных голенищ, согнулся и щедро плюхнул в лицо несколько пригоршней воды. Стало немного лучше, и Андрей, собравшись с духом, направился в самую гущу прибрежных кустов. Он шёл напролом, пригибая ветки к земле. Словно медведь в малиннике он топтался в зарослях, но так и не мог понять, где заканчивается эта непролазная чаща. Опять разболевшуюся голову наполнили тяжёлые мысли, пропитанные горечью разочарования, оттого, что сны, насколько бы ни были они реалистичны, никогда не найдут своего пусть приблизительного воплощения в реальном мире. Если во сне – блеск стекла, яркие цветы, широкие виды, бесконечный восторг и острое предчувствие чего-то волнующе прекрасного, то сейчас, наяву, Андрей дышал навязчивой гарью, давил слепней и получал хлёсткие удары по лицу и рукам гибкими прутьями.

Наконец, уткнувшись в ствол старой ветлы, Андрей решил забраться повыше и осмотреться. Наскоро вспоминая позабытые с детства навыки, он принялся неуклюже карабкаться по кривому боку дерева, цепляясь пальцами за складки толстой коры. Поднявшись над верхушками кустов, Андрей покрутил головой и разочарованно выругался – кругом не было ничего, кроме зелени кустарников, тёмных крон старых деревьев, да синеватого провала в том месте, где должен быть берег водохранилища. Андрей хлопнул со злости по шершавой коре, позабыв о мозолях. Застонав от резкой боли, он начал спускаться, когда краем глаза заметил яркий отблеск где-то за гранью бокового зрения.

Андрей резко повернул голову. Ничего! Однако, в это короткое мгновение разочарование сменилось тем самым предчувствием из знакомого уже навязчивого сна. Подчинив этому неосознанному чувству свои планы и устремления, Андрей приплыл сюда на неудобной лодке, содрав в кровь ладони. И теперь, повинуясь внутреннему зову, он стал продираться туда, где ему почудилось мимолетное сияние.

Несмотря на усталость, Андрей почти бежал, спотыкаясь о корни и рассекая в кровь руки о тугие хлысты веток. Вокруг по-прежнему были лишь сплетения сучьев и тенистая мозаика из тысяч листьев – ни малейшего намёка на тропинку, изгородь и любое другое присутствие человека. Едкий пот щипал глаза, а судорога крючьями цеплялась за ноги. Исподволь уже вновь стало появляться разочарование, когда, наконец, Андрей вырвался из кустов и угодил прямо на ухоженный газон.

Это было удивительно и неожиданно, словно внезапное, избавительное пробуждение от выматывающего душу кошмара. Андрея охватило смешанное чувство облегчения и восторга – перед собой он видел то самое здание, что не раз являлось ему во снах. Стены из ноздреватого бетона с огромными окнами, в стеклах которых торжественно жонглировали бликами лучи солнца. Вдоль трёхэтажного фасада протянулась сумрачная галерея с прямыми колоннами – видимо, для неспешных прогулок в жаркий полдень. Напротив приметного здания расплескалась продолговатая заводь с каменной набережной.

На другой стороне речного залива были устроены несколько деревянных причалов. Там же сонно покачивались белые яхты. Берега соединял «горбатый» арочный мост с, причудливо выструганными, дощатыми перилами. Андрей был поражён, что раньше и не подозревал о существовании такой широкой заводи с ухоженными и обустроенными набережными. К тому же – всего этого не было видно с водохранилища. Да, что там – и на картах в этом месте ничего подобного обозначено не было. Хотя… всё же во снах Андрей видел всё это не раз.

Только здесь было не одно примечательное строение с широкими окнами и прогулочной верандой, но целый город. Вдаль уходила набережная с витыми перилами, а к ней примыкали другие улочки. Вдоль выметенных дочиста дорожек тянулись ровные заборчики, сквозь крашенные зубья которых протискивались яркие головки цветов. На пригорках стояли двух и даже трёхэтажные каменные и бревенчатые дома старой купеческой постройки с окошками самых причудливых форм. Некоторые дома располагали даже аккуратно выстроенными башенками. Продолжая идти вдоль заводи Андрей с восхищением увидел несколько совершенно удивительных теремов, сложенных из толстенных, в обхват, брёвен.

Вдали сияли купола храма и высились обелиски кирпичных труб. Как этого можно не видеть с воды? Да что там, с воды – с другого берега, наверняка, должны быть заметны признаки этого удивительного города. Возможно, наблюдая над лесом оголовки труб, их ошибочно относили к другим сёлам или каким-нибудь фермерским постройкам. Возможно, когда картографы и спутники пролетали над городом, он всегда бывал укрыт низкой облачностью или густым туманом. Протока между заводью и водохранилищем могла быть извилистой, узкой и малозаметной с большой воды. Можно придумать ещё немало фантастических совпадений, привёдших к полному отсутствию следов этого города на картах и атласах, но люди… Люди ведь должны куда-то ездить на учёбу, на работу, за покупками. Почему же никто из местных ничего не рассказывал о встречах с горожанами? Почему для всех тут – дикий берег, без жилья и дорог?

Задавшись этими вопросами, Андрей впервые удивился отсутствию людей на улицах. Однако, едва он об этом подумал, как тут же заметил жителей, поливающих цветы в палисадниках. Словно ниоткуда возникли группы горожан, неспешно прогуливающиеся вдоль набережной. Андрей понял, что, видимо, был слишком поражён увиденным и занят своими мыслями, чтобы сразу обратить внимание на прохожих. Он решил подойти и рассмотреть людей поближе, потому что, к кому бы он ни повернулся, все почему-то именно в этот момент смотрели в другую сторону. Так что, издали он мог видеть исключительно затылки. А познакомиться было бы интересно, чтобы узнать название города, например.

Однако, когда до ближайшей компании осталось всего шагов пятнадцать, они стали хватать друг-друга за рукава, указывая в сторону, где за густым кустарником раскинулось широким зеркалом водохранилище. До того расслабленные, люди преображались, сразу же принимая позы, в которых явно читалась тревога. Обгоняя один другого, пешеходы бросались бежать прочь с набережной.

― Эй, подождите! ― только и успел крикнуть Андрей, но его голос лишь отозвался насмешливым эхом на стремительно пустеющих улицах. Он обернулся, желая рассмотреть, что же так всех напугало. Открывшаяся картина впечатляла до немоты – на небо стремительной волной наплывали тёмные тучи. Но это были не обычные предвестники грозы – плотные, рельефные, бугристые облака напоминали чернила, вылитые в воду. Иссиня-чёрные, кроваво-красные, фиолетовые и оранжевые пузыри вздувались по всему подбрюшью чудовищной тучи, лопались, свисали лохмотьями и перемешивались мощными вихрями. И всё это кошмарное месиво росло и неудержимо надвигалось на городок.

Зрелище пугало, но одновременно и завораживало. Андрей вспомнил о телефоне, вытащил его из куртки и стал настраивать камеру, чтобы сфотографировать удивительное небесное явление. Однако, фотозатвор не срабатывал – слабенькая камера, встроенная в телефон, никак не могла сфокусироваться на изменчивом великолепии надвигающегося бедствия. Тогда Андрей решил переключиться в режим видеосъёмки, но в этот момент что-то ударило его в бок. Выронив телефон, Андрей в густеющем сумраке, заметил небольшую фигурку, согнувшуюся над тротуаром. Он помог человеку подняться и сразу же напрочь забыл о живописно бурлящей туче – перед ним стояла девушка.

В отличие от всех, кого ему довелось сегодня встретить, лицо этой девушки он смог рассмотреть во всех деталях. Напряжённо стиснутые губы, тонкие брови, длинные ресницы над тёмными глазами, небольшой, аккуратный носик – девушка, возможно, не была идеалом красоты, но внешность её увлекала с первого взгляда и запоминалась навсегда. Андрей мог бы ещё долго стоять и смотреть, как девушка что-то лопочет, хмурясь и потирая ушибленный локоть, но, получив чувствительный тычок в грудь, очнулся от сладостного наваждения.

― Ты чего глаза выпучил? Беги! Беги, не оглядываясь! ― голос девушки был полон тревоги и неподдельного страха. Андрей хотел спросить, куда и зачем ему бежать, хотел извиниться за то, что стал невольным виновником её падения, но девушка, не дожидаясь его реакции, махнула рукой и умчалась прочь. Андрей подобрал телефон, и решил всё же заснять напоследок тучу, которая поглотила уже половину неба. Однако, телефон, предательски пиликнув и сообщив, что заряд батареи иссяк, отключился.

И тут же, словно по щелчку выключателя, поднялся ветер, настолько сильный, что вскинутая им пыль оцарапала лицо. Но не это было самое страшное – в шуме ветра Андрей совершенно чётко услышал зловещие стоны, переходящие в угрожающий вой. Совсем как в детстве, на берегу водохранилища, но теперь этот чудовищный звук был явным, мощным и несущим ужас, от которого в жилах стыла кровь. Словно какое-то кошмарное воинство, сбежавшее из зловонного пекла преисподней, неудержимо приближалось к городу, клича смерть его обитателям.

Зычно ударил колокол. Андрей развернулся и побежал к галерее с колоннами. Колокол бил набатом, словно отсчитывая с каждым ударом время, оставшееся до чудовищной расправы над городом. Андрей бежал и с каждым шагом страх всё сильнее наполнял его душу, натурально вымораживая изнутри. Ноги гулко стучали по половицам сумрачной галереи. Колокол эхом отзывался на каждый шаг, на каждый удар беспокойного пульса. Андрей увидел тёмный проём двери и вскочил внутрь, ударом ноги распахнув лёгкие фанерные створки.

Неожиданно для себя он на мгновение подумал не об опасности, грозящей всему городу, а о том, что здание выстроено вовсе не из бетона, а из оштукатуренного кирпича. Это было заметно по сколам на стенах. Странная мысль, но она отвлекла Андрея ненадолго, придав онемевшим от ужаса ногам лёгкости, которая позволила в три прыжка преодолеть мрачный холл и взбежать по лестнице на второй этаж. Однако, оказавшись перед высокими окнами, Андрей снова с головой окунулся в мир кошмара, внезапно наводнившего тихий городок.

По заводи гуляли огромные чёрные волны, в щепки расшибая яхты вместе с причалами. Вода выплёскивалась на набережную, заливая палисадники и пороги домов. Ажурный мост с душераздирающим скрипом сложился пополам и ухнул в разбухшую от волн пучину. Вой стал сильнее, он проникал сквозь стёкла, заставляя их звонко дребезжать. Он проникал сквозь кожу и плоть, добираясь до самого нутра и вынуждая дрожать всё тело, каждую его мельчайшую клеточку

Однако, Андрей, словно заворожённый, продолжал стоять перед огромным окном, стекло которого звенело уже не хуже набатного колокола, и наблюдал, как городок стремительно погружается в черноту хаоса. Клокочущая вихрями туча уже опустилась своим растрёпанным брюхом до самой земли, и десятки, сотни кошмарных теней помчались по улицам, расплёскивая мутную воду. Неведомые чудища, своим жутким воем заглушали ветер. Они носились по улицам, вламываясь в двери, пролезая в окна, а хор из стонов ужаса и предсмертных воплей начал вливаться в царящую вокруг оглушительную какофонию.

Слух Андрея всё же сумел вычленить из этого хаоса стон половиц галереи. Ему некогда было рассматривать хищных тварей и думать об их природе. Он понял, что в здании ему не спастись, но не представлял, куда бежать. Однако, в одном он был уверен – бежать надо! Куда угодно, в любом направлении, но бежать. Только он успел сделать лишь пару шагов, прежде чем мгла заполнила комнату. Андрей словно вляпался всем телом в остывающий клей, и едва мог двигаться, даже прилагая максимум сил.

И тут сотни ледяных пальцев схватили его, вскинули вверх, распластав по потолку. Его тело сжимали, растягивали, рвали когтями. Боль была невыносима, а ужас всепоглощающим. Каждая частица в теле Андрея вопила от страха, но он уже ничего не слышал, кроме гулких ударов набата. Он хотел закричать, выплеснуть с воплем свою боль, но мгла проникла ему в глотку, вызвав булькающее, хрипящее удушье. С последним ударом колокола тьма почти окончательно утопила остатки сознания, но Андрей, собрав остатки воли, дёрнул головой…

Перед глазами Андрея была вода, в которой он увидел отражение своего распухшего лица с выпученными глазами. Пульс гремел в ушах бешеным бубном. Изо рта лилась грязная жижа. Андрей осмотрелся, превозмогая острую боль в затылке и висках. Берег, кусты, лодка – вот и всё, что он смог рассмотреть, стоя на четвереньках в воде. Неужели, он просто уснул и скатился в воду? Его снова вырвало прямо в собственное отражение. Подняться на ноги не получилось, а потому Андрей подполз к лодке и, стащив её в воду, с трудом вскарабкался на борт. Медленно загребая вёслами, он успел заметить, как ветки кустов распрямляются, пряча протоптанную в зарослях тропу.

****

Андрей отхлебнул чай, любуясь тем, как осенний дождь рисует улицу призрачной акварелью на витрине кафе. Даже теперь, спустя почти полтора года, Андрей с дрожью вспоминал ту глупую экспедицию, которая едва не стоила ему рассудка и даже жизни. Врачи, когда он лежал под капельницами, говорили, что ему просто повезло. В тот злополучный день ветра были какие-то неудачные - они больше, чем обычно, затянули водохранилище дымом с торфяных пожаров. В тот день нужно было оставаться дома, закрыв окна и занавесив их мокрыми простынями.

А он попёрся на воду, да ещё и мучился с неуправляемой лодкой, доведя себя до одышки. Вот и наглотался гари с избытком. А угарный газ – смертельный яд, способный вызвать головную боль, судороги, спутанность сознания и галлюцинации. Так что, Андрей вполне мог навсегда остаться в том «городе», который то ли привиделся ему в бреду, то ли нет. Он мог пополнить армию безликих фантомов мёртвого селения или стать одним из беспричинно утопших героев детской страшилки. Ему повезло, что, скатившись в воду, он очнулся и забрался в лодку. Повезло на полдороги встретить рыбаков на моторке, которые отбуксировали его лоханку на базу отдыха, где дежурил врач. Явной удачей стало то, что фельдшер сумел грамотно оказать первую помощь, а вызванная «скорая» доехала быстро.

Со стихией лучше не шутить, как бы ни рядилась она под обычный дымок, едва заметный над водой. И всё же, даже если это была всего лишь жуткая иллюзия, Андрей не мог перестать думать о том городе. Он вспомнил страшные истории из детства и стал посещать библиотеки, копаться в старых газетных подшивках. Он многое узнал про город, покоящийся ныне на илистом дне водохранилища. Как-то ему даже попалось фото, от которого мурашки забегали под футболкой – на чёрно-белом оттиске он рассмотрел знакомую галерею с колоннами под фасадом с высокими окнами, а также кусок набережной и храмовые купола далеко на заднем плане.

Тогда Андрей понял, что поспешил списать тот зловещий кошмар только на отравление газом. Город продолжал «лезть под кожу», заставляя думать о нём, являясь во снах, как и прежде. Только теперь Андрей просыпался не с благостным ощущением радости, а в ледяном поту, словно едва вырвался из цепких щупалец ужасающего кошмара. Как бы то ни было, но Андрей много размышлял над историей затонувшего города. И однажды, он проснулся не от испуга, а потому, что внезапно понял нечто важное – фантастическая на первый взгляд, но на удивление стройная теория явилась ему во сне.

Когда-то он смотрел фильм о муравьях, из которого следовало, что, несмотря на самостоятельность каждого муравья в отдельности, вместе они образуют сложный коллективный разум. Этакий сверхорганизм со своими потребностями и устремлениями. Люди, конечно, не муравьи, но, что если города также являются примерами коллективного разума? Возможно, не все города, а лишь те, в которых на протяжении веков сложился свой внутренний уклад. Из поколения в поколение одни и те же семьи обитали в городе, врастая родовыми корнями и образуя устоявшееся единство - суперорганизм с одинаковым отношением к окружающему миру и относительно закрытый для воздействия «чужаков». И, даже покидая родной городок, его жители навсегда сохраняли связь с малой родиной. Как человек был частью города, так же и город оставался неотъемлемой частью человека.

Разумеется, когда такие крепкие корни в одночасье подрубаются, а город, вместе с домами, храмами, могилами предков уходит на дно водохранилища, его дух, суперсознание не исчезает. Оно растекается по земле вместе с лишёнными дома бывшими горожанами и продолжает функционировать, пусть намного слабее и медленней. Город пытается возродиться, выкарабкаться из тёмных глубин через подсознание, посредством ярких сновидений направляя бывших своих жителей и их потомков. Кто знает, возможно и предки Андрея некогда были связаны с затопленным городом – неспроста ведь его родители каждое лето стремились на берега водохранилища.

Возможно, всё не случайно – призрак города забрасывает в подсознание крючки с наживкой из ярких образов и сильных эмоций. Настолько сильных, что Андрей не устоял и отправился на роковой берег. А кто-то другой решит вдруг построить дом, похожий на тот, что видел во сне. Третий увидит, и рядом поставит дом из своей мечты, а перед ним выкопает пруд, разобьёт сад. Так понемногу, год за годом, век за веком, город возродится на новом месте, населённый людьми, в чьих жилах течёт кровь его прежних обитателей.

Как у всякого сознания, у города имеется и подсознание, в котором он прячет свои кошмары. Да, у него могут быть не только мечты, но и страхи. Ужасы, накопленные за столетия: войны, разорительные нашествия, голод, эпидемии, пожары и, наконец - фатальное затопление. Похоже, что Андрей, призванный через сны постичь мечты о будущем и сладкие воспоминания, надышался дыма и разделил с призрачным городом его самые жуткие кошмары.

Андрей вздрогнул, будто снова оказался в тисках удушливой мглы. Однако, не только страх остался с ним после того рокового дня. Та девушка, что столкнулась с ним у набережной, давно завладела его мыслями. У Андрея всегда была неважная память на лица, но черты этой девушки он помнил отчётливо. Часто, закрывая глаза, он видел её перед собой, словно вживую. Он искренне надеялся, что когда-нибудь встретит её. Сомнений, что девушка существует, у Андрея не было – иначе вся его теория не стоила и копейки. В стройных умозаключениях нашлось местечко и для таинственной красотки. Андрей верил, что город, из привычной реальности на время ушедший в мир идей, таким образом указал ему ту, что должна стать его парой. Видимо, с их союзом, с детьми или внуками-правнуками связаны чаяния погубленного селения на возрождение в будущем.

Андрей, поглощённый своими мыслями, тяжело вздохнул, глотнул остывшего чая и прикрыл глаза, надеясь снова мысленно встретиться взглядом с той красоткой. Это ему легко удалось. Однако, чтобы не вызывать подозрений у официанток, Андрей поднял веки и обомлел – прекрасный образ не пропал. Напротив него, за соседним столиком сидела та самая девушка, о которой он не мог забыть с того страшного дня. Та, что уверенно овладела его мечтами. Она сидела и смотрела в окно, изредка отхлёбывая кофе из чашки.

Андрей, словно испугавшись, что она растворится в воздухе, решительно встал и подошёл ближе к столику.

― Девушка, уверен, что мы с вами где-то встречались.

Красавица повернулась к нему, нервно сморщив лобик. Видимо, она была не настроена знакомиться. Однако, увидев лицо Андрея, задумалась на секунду, после чего улыбка осветила её лицо.

― Странно, но мне ваше лицо тоже кажется чем-то знакомым.

Андрей сел напротив, не в силах спрятать счастливую улыбку. Он мысленно поблагодарил город, который, пусть утопленный, лишённый каменной плоти, не перестаёт сквозь призрачный дым времени и пространства оберегать и направлять души тех, кто продолжает племя его разбросанных по земле жителей.

Чёрный танец

Лужа была слишком велика, чтобы перепрыгнуть. Жора обошёл её по узкому дефиле вдоль бетонного забора. В эту минуту он готов был встретить даже слонов Ганнибала, которые втопчут его в это мутное Тразименское озеро, разбавив кровью радужные пятна солярки. Да, он знал о сражениях Ганнибала. Он много чего знал и умел: английский со словарём, ПК на уровне пользователя, плюс исключительная обучаемость и отменное, для его возраста, здоровье. Только теперь этого было мало, чтобы получить работу.

Жора уже полгода обивал пороги таких дверей, в сторону которых раньше он и плюнуть бы побрезговал. Бесполезно. Скоро он будет на помойке драться за гнилую шкурку от колбасы. Он давно видит это в кошмарах, которые и не кошмары вовсе, а предчувствие недалёкого будущего. Как у того фараона из Библии, что видел во сне, как тощие страшные коровы вышли из воды и сожрали коров тучных, мирно поедавших тростник.

Насколько велико стадо тощих лет, готовых сожрать всё на своём пути? На эти вопросы Жора не мог ответить, да и не это его заботило. У них с женой осталось три пачки сухой лапши. Три! Раз, два и три. А что дальше? Жора прыгнул через пятачок грязи. Пора домой. Шаг за шагом. Раз-два, раз-два, раз-два-три. Почему-то вспомнился сержант времён срочной службы, который забавно округлял слово «два». Получалось странное: «раз-двооо-три».

Кстати, а почему три? Ведь у нас две ноги, а значит вполне достаточно «раз-два, раз-два». Так что же это «три»? Неужели глубинная память о трёхногих пришельцах-завоевателях, не стёртая до конца древними «людьми в чёрном»? Или дань уважения далёким предкам, которые, не привыкнув к прямохождению, опирались на одну руку, в другой сжимая камень или дубину? Так и шли войной на соседнюю пещеру. Раз, раз, раз-двоо-три.

Внезапно Жора понял, что отсчитывает шаги не в ритме армейского марша, а под неслышную мелодию вальса: «И раз-двоо-три, раз-дво-три, раз-дво-три. Правое плечо вперёд»! И Жора повернулся через правое плечо, продолжая пританцовывать под счёт. После вальса был твист, потом пого, а затем и вовсе – тарантелла. Жора не хотел останавливаться. Не хотел, или…

***

― Уважаемые телезрители, за окнами настоящий апокалипсис, догнавший нас из глубокого средневековья. Хореомания, танцевальная чума, тарантизм – у этой беды много названий, но ни одного лекарства. В средние века люди могли внезапно начать танцевать группами и поодиночке. Танцоры сливались в толпы и скакали в безумном танце, пока не погибали от истощения. Эти коллективные приступы безумия часто сопровождали голодные времена, годы великого страха. Одна из таких эпидемий могла породить легенду о крысолове, который увёл танцующих детей, очаровав их своей дьявольской музыкой.

Теперь эпидемия танцевальной чумы на порядки чудовищней средневековых. Полиция и военные не могут справиться с толпой. Они сами танцуют прямо на трупах тех, кого покинули силы. Олег, держи камеру ровней, ― диктор возмущённо зыркнул поверх экрана, но изображение запрыгало в странном ритме. Раз-два-три.

Икра любимой женщины

Тот весенний день был пасмурным и насквозь, до нитки, пропитанным туманом, что делало большой город непривычно маленьким, даже уютным. Глеб брёл по одной из окраинных улиц, сдавленный мыслями о предстоящем отъезде. То, что он задумал несколько лет назад, не свершилось. Надежды потускнели и осыпались пеплом, любовь предала, сбежав к удачливому, богатому сопернику. Вера… ну, об этом и говорить нечего, особенно теперь. Билет уже в кармане. Поезд вечером – осталось купить кое-что в дорогу.

Внезапно, откуда-то из-за туманов прорвался слабый ветерок и накидал полные ноздри густых, как кисель, ароматов влажной земли, леса, пробившейся из-под грязи молодой травы… На минуту Глеб забыл обо всём. Он вдыхал этот ветер каждой клеточкой своего усталого тела, и свежие силы втекали в него необузданными потоками внезапного, беспричинного счастья. Странное чувство охватило его в эти секунды – словно весь мир притаился за туманом, а Глеб, если захочет, может раскинуть руки и обнять всё и всех. Он ещё не понимал, зачем ему это нужно, но уверенность в своих безграничных возможностях, наполнившая его, и не требовала разбираться в тонкостях образов и ощущений.

Глеб теперь понимал, что не всё потеряно. Да, он уедет, но лишь для того, чтобы всё обдумать, собраться с силами и заново броситься на штурм мегаполиса. До самого вокзала он старался не потерять этого ощущения, постоянно вызывая в памяти смесь ароматов, что принес из туманов весенний ветер. Однако, стоило ему оказаться в вагоне… Серный дух чищеных варёных яиц, которым встретил его жёсткий плацкарт, оказался слишком ядрёным, чтобы дать пусть малейший шанс всем прочим запахам остаться даже в воспоминаниях. Глеб, до боли стиснув губы, занял своё место. Нет, он бежит, удирает, как побитая собачонка. Никакая это не перегруппировка, не манёвр, а чистая капитуляция. Ладно, о невеселом будущем Глеб подумает позже, а пока можно просто понаблюдать за бегущими в окне огоньками.

«О, нет – только не это!» ― подумал Глеб, заметив, что мужик с полки напротив старается привлечь его внимание. Глеб был совершенно не расположен к беседам, выпивке, перекусу, анекдотам, чаю и прочим вагонным «радостям».

― Привет! Привет, говорю. Ты что – немой что-ли? Ты, это – угощайся, ― сосед не унимался и тыкал пальцем на, трижды проклятые, вонючие яйца, уже избавленные от скорлупы. Глеб вяло отмахнулся. Не помогло!

― Семён, ― мужик протянул через стол руку. Надо ответить. Не хочется, а надо.

― Глеб, ― рукопожатие было противным, потому что ладонь Семёна оказалась какой-то податливой, будто из поролона, который кладут в сидения стульев для мягкости. Глеб незаметно вытер ладонь о брюки. Почему-то захотелось так сделать.

Поначалу Глеб наивно ждал, что появится ещё кто из пассажиров, и болтливый попутчик тут же переключится на свежие уши. Однако, то ли направление было не самое популярное, то ли время для поездок не удобное… Глеб порой ловил себя на мысли, что в вагоне, кроме него и Семёна, никого больше нет. Даже приземистая проводница с тонкой ниточкой усов над верхней губой, вдруг перестала шастать в проходе.

А вот Семён сыпал вопросами, словно из хорошо смазанного рога изобилия. Причём, интересы его с каждой репликой устремлялись во всё более интимные сферы. Вопросы о работе, политике и увлечениях сменились бесцеремонным любопытством на предмет наличия у Глеба подруги, а также того, чем они занимаются наедине вечерами. Глеб не выдержал и буркнул сквозь стиснутые зубы:

― Слушай, ты давай не заходи за границы моего личного пространства. Я не в том настроении, чтоб терпеть подобное.

Семен смолк на несколько секунд и обиженно хмыкнул:

― Хм, какое личное пространство? Я ведь не прыгаю на тебя с поцелуями и обнимашками – просто разговариваю.

― Да под кожу ты лезешь со своими дурацкими вопросиками!

― Ладно, я всё понял. Умолкаю.

Шумный попутчик вытащил из сумки журнал с кроссвордами и уткнулся в него взглядом. Теперь уже Глеб утратил нить своих раздумий и некоторое время бездумно слушал, как шуршит карандаш по расписанной клетками бумаге. Он уже почти задремал, когда снова раздался голос Семена:

― Слу-ушай, Глеб, а что, если нам выпить немного?

― Спасибо, я не хочу.

― Нет, я неправильно выразился – не выпить, а попробовать. Тебе такого больше нигде не предложат. Это настоящий напиток Богов – мёд поэзии. Уникальный рецепт. Ты хоть понюхай.

Глеб брезгливо сморщил нос, когда Семен сунул ему горлышко бутылки, в которой плескалась зеленоватая жидкость. Однако, лицо его тут же растеклось в блаженной улыбке, стоило терпким ароматам наполнить ноздри. Это… неописуемо! Очень похоже на ту волну запахов, которой одарил его накануне влажный весенний ветер.

― М-м, что это – базилик, мята? Нет, что-то другое. Немного лесом пахнет и землёй. Ну, ладно – заинтриговал. Попробую.

Семен шустро наполнил два пластиковых стаканчика. Глеб прильнул губами к, в меру жгучей и преисполненной ярких вкусов, жидкости. Стаканы наполнились снова. Глеб не стал возражать и выпил ещё, смакуя оттенки приятной горечи.

― Горек, но приятен мёд поэзии, ― с небывалым пафосом пробурчал Глеб внезапно отяжелевшим языком.

― Угу, ― отозвался Семен:

― Так и не догадался, из чего сделано?

Глеб помотал головой, плацкарт бешено завертелся перед глазами.

― Ты грибы любишь?

― Не-а, у меня от них жёсткие колики. Так что, не-на-ви-жжжуууу! ― едва слышно промычал Глеб и совершенно потерялся среди пляшущих разноцветных пятен, которые заслонили вагонное нутро, вместе с назойливым попутчиком и его волшебным зельем.

Очнулся Глеб от того, что Семен тряс его за воротник. Не сильно, и не тряс даже, а так – слегка теребил ткань, видимо, не в силах сладить с эмоциями. И говорил, негромко, заплетаясь языком, но, опять же, очень эмоционально:

― Точно тебе говорю, никакой он не пидор. А перья там всякие, меха и блёстки – это не просто так, а для рассеивания спор.

― С-спор?

― Угу. Он же как запоет, никто и не увидит, что споры облаками распыляются. Это, ― Семен помахал над головой пальцем, потом стал что-то негромко напевать. Пел он довольно коряво, но Глеб всё же догадался о каком «чуде в перьях» тот говорил, и, видимо, желал разговор продолжать:

― Ты понял? Он просто другой. Не такой, как ты и даже не такой как я, хотя, я тоже гриб.

― Что?!

― Да, я гриб и он гриб. Постой, а ты вообще меня слушал? Я тут перед ним распинаюсь, тайны мира ему раскрываю, как родному, а он в облаках витает. Это невежливо и обидно, блин!

― Твой забродивший грибной сок любого вырубит. Так что там про грибы в мехах и перьях?

― Грибы. Ты вот знаешь, что это существа, живущие на границе двух миров – животного и растительного? Ну, вот и представь, что давным-давно, некоторые виды грибов решили сделать эволюционный шаг в сторону царства животных. Потом ещё шаг, и ещё – пока вас, людей, не догнали и не скопировали подчистую. Даже ходить и языком болтать можем, да и всё прочее тоже. Ну, вроде, как у вас с обезьянами – общий предок, но они решили осваивать джунгли, а первочеловеки вышли в саванны, где поменьше деревьев. Вот и пришлось на ноги встать, за дубины взяться, мозг прокачивать… А шимпанзе так и прыгают по веткам в наш век, когда космические корабли бороздят известно что. А вообще, что такое гриб? Это не я, и даже не он, в перьях который – это огромное сплетение живых нитей-гиф, скрытое под землей. И наша грибница занимает сотни и тысячи километров плодородного слоя. А мы – всего лишь плодовые тела, превращённые мощью этой биологической машины в совершенные подобия людей. Хрен отличишь! Мы не торчим тупо среди лесного мха, шляпка на ножке – мы легко вливаемся в социум, где раскидываем споры и собираем информацию. А под любым кустом «мне готов и кров, и стол». Яйца-то я для вида лопаю, ну и ради удовольствия. А так, стоит мне часть тела к землице прижать, через минуту под кожу влезают сотни прозрачных волокон. И мать-грибница насыщает меня энергией и силой, а от меня получает информацию, которая необходима для улучшения нашего вида. Ты удивишься, сколько наших среди тех, что не слазят с экранов зомбоящиков, о-о…

Глеб усмехнулся про себя. Он словно вернулся на несколько лет назад, чтобы снова посмотреть телевизор в компании армян-строителей. У тех тоже всякий известный персонаж с экрана непременно имел армянские корни, даже ахпер Майк Тайсон и ахчи Скарлетт Йохансон. Но то армяне, а тут грибы! И там всё же угадывался юмор, а Семён был серьёзен до идиотизма. Явно, у человека тяжелый ментальный недуг. Ненормальная тяга к пустой трепотне, бред о тайных врагах человечества. Псих он, проще говоря. Безумец, но с фантазией. Тут уже не набившие оскомину шпионы, масоны, бандиты, рептилоиды, пришельцы или черти… грибы.

Глеб с опаской смотрел на пустую бутылку, где ещё недавно оставался зеленый напиток с густым ароматом леса. Сильная штука, раз с неё Семена так «понесло». Нет, хватит с него теорий об эволюции грибниц и поющих плодовых тел в мехах с перьями. Пусть он там стонет себе в микрофон, а на досуге помогает юным талантам – он далеко, а Глеб здесь. И неплохо бы ему проспаться до приезда на место. Он разложился поудобней на полке и повернулся лицом к стене, чтобы быстро заснуть под безумный, но убаюкивающе монотонный бубнеж Семена.

****

― Эй, вставайте. Вам выходить. Да, просыпайся же ты, минута осталась до отправления.

Проводница! Глеб разлепил веки, потянулся и зацепился сонным взглядом за пустую полку напротив. Зевнул и спросил:

― А этот когда вышел?

― Какой ещё этот? Не знаю. Колобродит полночи, потом идиотские вопросы задает. Сейчас на ходу придется прыгать. Давай, поторапливайся!

Глеб спрыгнул на платформу, когда поезд уже медленно набирал скорость. Едва не упал. Нет, в таком разобранном виде не хотелось бы появиться во дворе, где прошли его детство и юность. Солнце уже показалось над дальними заводскими корпусами. Глеб решил пройтись – срезать путь через лес. Размяться и продышаться свежим лесным духом точно не помешает. Невзирая на вступающий в силу рассвет, густой ельник не спешил избавляться от сумерек. Мрак и тишина – очень кстати растревоженному и похмельному сознанию путника. Можно подумать и успокоиться на пороге новой жизни. Сообразить, как оправдать своё внезапное бегство из большого города, в который так рвался когда-то.

Стоп. Что это там, возле поваленной ели, вывернувшей корнями широкий пласт земли? Человек. Да, кто-то лежит на холодной земле без движения. Глебу стало не по себе. Он даже хотел просто уйти, словно ничего не заметил, но пересилил себя. Вдруг человеку ещё можно помочь?

― Эй, вам помочь? Семен!

Да, это был его ночной попутчик. Разлегся на манер морской звезды и блаженно улыбался. Глаза его, при этом, были закрыты. Глеб потряс Семена за плечи – впустую. Тогда он попытался поднять бедолагу и обомлел. Ладони, запястья, шея – все открытые участки Семенова тела были плотно, будто войлоком, оплетены пучками белесых волокон. Словно и не человек он вовсе, а гниющий кабачок, пожираемый плесенью. Внезапно Семен дернулся и открыл глаза. Глеб вскрикнул от неожиданности и от безумной ярости, что легко читалась во взгляде ночного собеседника.

― Ты нам помешал! Напрасно. Беги, Глебка, со всех ног беги, ― опять вернулся тот Семен, что доставал его болтовней в вагоне, но зла явно не желал. И Глеб побежал, тем более, что заметил, как из окрестных мхов полезли наружу жуткие твари, оплетенные нитями грибницы. Глеб успел рассмотреть чудовище, состоящее из нескольких человечьих ног, словно огромный паук, только с длиннющей рукой, растущей прямо из макушки уродливой башки. Глеб не стал присматриваться – он убегал. Скакал через корни и ползущие отовсюду, прямо из земли, руки, клешни и щупальца. А этот мицелий не лишён фантазии! Хотя, судя по тем кошмарным созданиям, что преследуют его, у «мощной биологической машины» тоже нередко случается брак в производстве.

Глеб бежал и с ужасом понимал, что теперь верит всему, что наплёл ему ночью Семен. Да и как тут не поверить. Он пнул заслонившую путь трехпалую ручищу, и та рассыпалась в клочья, будто мухомор, который расплющили резиновым сапогом. Запахло грибами. Как тут не поверить. Глеб бежал в сторону дороги, на уровне подсознания догадавшись, что асфальт задержит грибницу, а своей волей неудачно сляпанные чудища, вряд ли обладают. Задыхаясь, Глеб выскочил из ельника, перемахнул неширокий кювет, и застыл, услышав визг тормозов.

― Эй, ты откуда выскочил, чучело? Стоп. Глеб, ты?

― Ага.

― Сашка я. Ну? Узнал? С соседнего дома, в параллельных классах учились?

― А-а, да, точно ты. Сань, подвези – сильно выручишь.

― Садись конечно. До самого подъезда прокачу. Ты чего дышишь-то, как паровоз?

― Да, в лесу немного заплутал. Отвык от леса.

И уже про себя подумал, что отвыкание это стоит закрепить. Сейчас он всех увидит, немного займёт денег на первое время и обратно – в большой город. Туда, где всё стиснуто асфальтом, залито бетоном и уложено плиткой, где огромной грибнице негде вволю развернуться, чтобы достать его своими плодовыми телами. Хотя и там есть тот, с перьями, в меховых горжетках, но он вряд ли снизойдет до обычного нищеброда. Пожить, пока с работой и доходами не наладится, можно и на койке в хостеле. Лишь бы подальше от грибов.

****

Глеб вздрогнул, услышав в кармане трель телефонного сигнала. Он уже стал отвыкать от этого резкого звука. Ему давно никто не звонил. С работой не ладилось. На совсем уж низкую зарплату соглашаться не хотелось, а высокую, или хоть не очень маленькую, никто не предлагал. Спать теперь приходилось в какой-то жуткой ночлежке. Однако, Глеб и не думал сдаваться. Возможно, сейчас он услышит предложение, которое исправит ситуацию. Он вытащил дребезжащий телефон из кармана. Нет, это не по работе. Но звонка с этого номера он ждал с гораздо большим нетерпением. Ленка – его бывшая.

― Да.

― Глеб? Привет, как поживаешь?

― Я? Замечательно! В фирме на хорошем счету, скоро на повышение. Подумываю квартиру взять в ипотеку, ― соврал Глеб. А пусть пожалеет, что бросила его, такого успешного. Но следующей фразой Ленка его совершенно обезоружила:

― Молодец, а я скучаю по тебе. Сильно-сильно.

― Э-э, а как же твой? ― горло пересохло от волнения и голос сорвался на что-то среднее между хрипом и писком.

― Мы поругались, и он свалил куда-то с друзьями. Приезжай… если хочешь. Адрес я скину.

Глеб откашлялся и попытался изобразить равнодушие:

― Ну, хорошо, приеду.

Через час с небольшим он уже был в квартире своей бывшей супруги.

― Есть хочешь?

― Не откажусь.

Голод теперь частенько навещал Глеба и тут уже было не до кокетства.

― М-м, вкусно! Что это?

― Икра из овощей. Сама сделала. Доел? Слушай, мне в парк надо на пару часов.

― А ты привычек не меняешь?

Лена кивнула:

― Там и поговорим… о нас.

До парка оказалось идти минут двадцать, и, вопреки обещанию, всю дорогу Лена молчала. Глеб уже хотел сам начать разговор, но самый центр живота вдруг стиснуло болью. Потом ещё раз. Словно сильная рука проникла в его нутро, сдавливая поочередно пальцами кишечник, желудок и… казалось, даже сердце на миг перестало биться. Глеб едва отдышался:

― Ч-что было в твоей икре, Лена?

― Я же сказала – овощи. Овощи с грибами.

― Ах, грибы! Надо предупреждать, ― Глеб хотел что-то ещё сказать, но очередной спазм скрутил нутро и он лишь прошептал:

― Вызови скорую!

― Сам вызывай, а у меня важное дело, ― Лена легко зашагала в сторону паркового газона, но, обернувшись на мгновение, сухо добавила:

― Не надо было тебе этого знать. Всего этого.

Дрожащими пальцами Глеб вытянул из кармана телефон и набрал номер скорой помощи. Слушая гудки, он смотрел вслед бывшей супруге, которую так любил. Внезапно он вспомнил слова, которые услышал в вагоне от Семена. Он слышал их сквозь пелену из пляшущих разноцветных пятен, почти провалившись в короткое забытье. А сказал Семен, что любой гриб, как ни могуч будет его мицелий – существо не самостоятельное. В лучшем случае это симбионт, но чаще всего – банальный паразит, жестокий и ненасытный. «Если чувствуешь, что человек просто сосет из тебя жизненные соки, лишает сил и морально душит, то будь уверен – перед тобой гриб», ― звучали теперь в голове слова болтливого попутчика.

И теперь Глеб понимал, что этой фразой, как нельзя лучше можно описать и его жену, и всю их развалившуюся семейную жизнь. Наконец, гудки сменились автоответчиком, который милым женским голосом обещал соединить с оператором. Однако, вопреки обещанию, звонок был сброшен. Очередной спазм ударил так сильно, что у Глеба подкосились ноги. Сидя на тротуаре, он снова набрал заветный номер. Слушая гудки, он наблюдал, как бывшая жена села на молодую травку газона.

К рукам, которые он когда-то целовал, из земли потянулись пучки призрачных нитей.