Всякая всячина

Контакт

Площадь была забита до отказа. Люди стояли так плотно, что, казалось, даже дышать можно было только в едином ритме, а окажись здесь Ньютон, то и закон всемирного тяготения открыть бы не удалось, ведь яблоко непременно осталось бы у кого-то на голове или плече, не достигнув земли. Впрочем, столпотворение было не сказать чтобы это было неожиданным поворотом событий. Как и тысячи телекамер, десятки тысяч журналистов и прямые трансляции на всех телеканалах и всех языках мира.

Шутка ли – настоящий Контакт.

Нет, конечно, это было вовсе не первое общение землян с альфарианцами. Первая встреча двух цивилизаций состоялась полдюжины лет тому назад. Но до сегодняшнего широкие массы вынуждены были довольствоваться сухим научными комментариями да яркими сенсационными статьями досужих писак. Ученые говорили мало и коротко, писаки – много и не по делу. Потому обычному, никак не связанному с астроксенологией человеку оставалось только довольствоваться крупицами правды, растворенными в море лжи на дне, усеянном обломками из непонятных никому, даже самим ученым, заумных фраз.

И вот, наконец, первая публичная встреча. После десятков приготовлений и сотен репетиций, после всех возможных тестов и уточнений, после, наконец, даже создания жестового параязыка, хоть сколько-либо понятного альфарианцам и каждому обученному, – а от желающих обучиться не было отбоя, – человеку, этот день, наконец, настал.

Альфарианский Посол Мира, за несколько лет взаимодействия с человеческими исследователями взявший себе имя Йоджанзонг вместо совершенно уж невоспроизводимого именования на родном наречии, требовавшего, к тому же, наличия для произнесения нескольких специальных связок в горле, напрочь отсутствовавших у гомо сапиенс, изъявил желание посетить Землю. До того все взаимодействие человечества и космических скитальцев с Альфы-Восемь, как называли астрономы давным-давно почившую планету, ныне оставшуюся только поясом астероидов в одной из звездных систем созвездия Стрельца, происходило исключительно в дальнем космосе.

Об истории альфарианцев удалось узнать не так уж и много. Во времена, когда на земле далекие прапредки человека еще не научились управлять огнем и затачивать палки для охоты, Альфа-Восемь канула в небытие из-за мощнейшего взрыва в собственном ядре, о причинах которого ныне не осталась никаких записей. Ее жителей спасло лишь вмешательство существ, чье место в разуме современных альфариацев можно было бы сравнить с человеческими божествами. Именно эти создания подарили альфарианцам межзвездные корабли и наказали искать счастья и новый дом на просторах галактики. И потом просто ушли, растворились в безбрежном космосе так же внезапно, как и появились, отставив после себя множество вещей и идей, по сей день почитаемых бывшими жителями Альфы-Восемь.

И вот, найдя обитаемую систему, альфарианцы решили вступить в контакт с людьми. Человечество, до того видевшее лишь неразумные растения с Галимеды-Семнадцать и коллективные колонии бактерий с Дактиля-Семь, было невероятно взбудоражено самой мыслью о контакте с кем-то достаточно разумным для полноценного общения.

Стоит ли говорить, что каждый из десяти тысяч собравшихся на Площади Мира, специально построенной по такому случаю, был тщательно отобран для этой миссии? Те же, кому не улыбнулась удача самолично присутствовать на столь знаменательном событии, прильнули к экранам компьютеров и моновизоров, желая увидеть все действо в прямом эфире.

А смотреть было на что.

Аьфарианский корабль снижался медленно, не больше десятка метров в минуту, что давало всем желающим вдоволь рассмотреть его оводы, столь необычные глазу землян, давно привыкших к собственным стандартам межзвездных кораблей. Такая низкая скорость была вынужденной мерой, ведь иначе вошедший в лямбда-режим двигатель мог просто-напросто выжечь весь кислород на много миль вокруг, а такого конфуза точно не желала ни одна из сторон. Потому корабль спускался с небес медленно и величественно, словно подчеркивая важность момента.

Громадная серая тень заслонила собой солнце и небо, все снижаясь и снижаясь, когда оркестр грянул задорный марш. О включении этой традиции в программу встречи многие дни спорили ведущие специалисты самых разных отраслей, от ксенологии до экономики, но потом все же решили не изменять традициям.

Марш становился все бравурнее и бравурнее, пока, наконец, корабль альфарианцев не завис прямо над площадью. Из нижней его части ударил свет, и спустя мгновение на идеальной ровной площадке, выложенной причудливым каменным узором, который должен был изображать разом краткий пересказ человеческой истории и представлять самые лучшие достижения нынешней цивилизации, появилось четыре высоких силуэта в защитных костюмах, шагнувших на поверхность Земли.

Трубы взвились до оглушающих высот – и смолкли в одно мгновение.

На Площади Мира, на которую только что прибыли первые инопланетные носители разума, воцарилась тишина.

Четыре долговязые фигуры, стоящие на двух нижних конечностях, двумя верхними начали проворно снимать защитные шлемы, помогая себе двумя короткими средними гибкими отростками, похожими не то на недоразвитую пару человеческих рук, не то на порядком закостеневшие тонкие слоновьи хоботы. Ровными, чуть резковатыми движениями прибывшие, наконец, освободились от громоздких деталей своего облачения.

Взору собравшихся явились очертания иной, совершенно неземной жизни.

Генеральный Посол Земли, Иван Дошевич, медленно и размеренно, стараясь не сбиться с ритма движений параязыка, начал произносить заготовленное приветствие.

Он все же сбился на восьмом жесте – когда все четыре альфарианца, как один, согнулись в поклоне, касаясь головой земли.

В жесте, который на параязыке, и на любом другом языке любого мира, обозначал одно и то же.

Один из альфарианцев проскрежетал-проскрипел слово, знакомое Дошевичу по обучению в контактной группе. То самое слово, которое на его родной язык по мнению астроксенологов можно было перевести как «Бог».

Несколько секунд посол стоял совершенно молча, выискивая глазами хоть что-нибудь, что могло бы объяснить поведение гостей из далекого мира. А потом перевел взгляд на трущегося о ноги невесть как оказавшегося здесь серого лоснящегося кота с подергивающимся от нетерпения хвостом.

Кот казался весьма довольным.

Синхронизация

Первичная синхронизация…

Первичная синхронизация завершена.

Синхронизация цепи 1…

Синхронизация цепи 2…

Синхронизация цепи 3…

Синхронизация цепи 4…

Ошибка…

Повторная синхронизация цепи 4…

Ошибка…

Повторная синхронизация цепи 4…

Ошибка…

Синхронизация альтернативной цепи 4…

Синхронизация цепи 5…

…

Синхронизация цепи 72…

Полная синхронизация завершена.

Добро пожаловать на место пилота, Эд!

- И тебе поздорову, тупая железка ,– Эд Гейн, для друзей просто Эдди, повернул головой бота, рассматривая через сенсоры окружение.

Пока ему были доступны только датчики глазных камер – остальные системы активируются сразу после прыжка. Скукота.

Хоть бы интерфейс синхронизации обновили, сколько можно пялиться на тупые цифры из ниоткуда? Но куда там этим воякам. Впрочем, сейчас вокруг картина была не лучше, чем до того перед глазами – летающий гроб без каких-либо удобств. И так всегда.

По вискам прошла волна боли – нейроинтерфейс окончательно активировался, хотя пока крепления удерживали бота от любой двигательной активности

В ушах зазвенел металлический голос:

До десантирования осталось 4…3…2…1…

Под ногами бота открылся люк, и с громким лязганьем отстегнулись удерживающие его на десантном ложе замки.

Удачного полета, Эд!

- Заткнись, железяка. Как я жалею, что поставил эту запись, – пробормотал Эдди, включая внешние камеры и подключаясь к внутренней командной сети. – Эй, парни, каков план?

Бот падал через пелену облаков. Камеры не давали никакого обзора, хотя датчики внизу рассказывали о большом числе сигнатур, очень похожих по температуре на людей. На дисплее моргнули иконки – Хавьер и Диксон вышли на связь.

- Все просто как и всегда, новичок, – командный голос Диксона зазвучал в ушах, – падаем этим ублюдкам за шиворот, отправляем их в рай к их больному на всю голову богу – и домой, в уютный Мичиган с чувством выполненного долга. Со спецзаданием я разберусь сам. Все ясно?

- Да, сэр.

- Вот и отлично. Идешь по центру, Хавьер – прикрывай. Возможно наличие нескольких реактивных гранатометов с русскими снарядами последней модели, разведка так и не определилась, есть они тут или нет. Так что не подставляйте свои жопы без нужды.

- Да, сэр, – из пелены облаков начали проступать контуры завода, наскоро переоборудованного для обороны.

- Эй, Эдди, спорим, ты сегодня опять меня не догонишь? – Хавьер, кажется, был веселее обычного.

- Догоню и перегоню, бро. И ты поставишь мне ящик пива.

- Заметано, новичок, – бот Хавьера ушел в сторону, включая реактивные двигатели и начиная торможение.

Диксон уже давно сместился куда-то левее, устремляясь к горящим после артиллерийского обстрела обломкам на дальней части складов.

Коротким импульсом Эд активировал собственный ранец почти одновременно с тем, как первые пули начали щелкать по корпусу.

- Ну держитесь, ублюдки, - пробормотал он, подключая на минимальную мощность автонаведение и короткой командой отправляя по ближайшей цели самонаводящуюся ракету, даже не доставая пока пулемет, – я сделаю этого Хавьера, что бы он о себе не думал.

Столкновение с землей через 3…2…1…

Облако пыли взметнулось вокруг. Бот-Эд поднял закованные в броню руки, выстраивая линию прицеливания – и траншея наполнилась криками ближайшего фанатика, которому пули разорвали грудь и живот, но не вышибли мозги.

- Первый пошел, – взрыв самонаводящейся ракеты обрушил пристройку позади, и сразу три цели на сканере погасли, – и еще трое.

- У меня уже девять, малыш, – в эфир ворвался Хавьер, – поднажми.

- Ублюдок, – пробормотал Эд и вдавил спуск на наручных пулеметах, – и вы ублюдки. Сдохните. Сдохните.

Крики усилились вместе со стрекотанием по броне никак не вредящих ей вражеских снарядов.

Десантный бот 1-81-24 под управлением Эдварда Гейна начал свой путь через захваченный повстанцами завод, разрывая пулями всех, кто по неблагоразумию своему не успел убраться с его пути.

- Тридцать четыре. Тридцать пять, – этого Эд убил, пробив насквозь кулаком стену и грудную клетку стоящего за ней ублюдка, – тридцатьшестьтридцатьсемьтридцатьвосемь, – уже пятая по счету ракета вычистила пулеметное гнездо, отправив на тот свет всех, кто там был, – тридцать девять, – пуля разорвала череп следующему вынырнувшему из обломков строения фанатику, сжимавшему автомат. Его товарищ с громким воплем бросился прочь, за почти обвалившуюся стену, которую бот пробил насквозь своим телом даже без всякого разбега. – Сорок, – нога бота вдавила замотанную в тряпки голову в бетон.

- Эд, берегись, на час!

Он едва успел выставить щит, как мир вокруг раскрасился пылью, воплями и бетонной крошкой от снаряда, едва не дошедшего до тела бота.

Первая ячейка щита израсходована.

- Да я заметил, – Эд пытался поднять руку, надеясь прицелиться получше и очередью снести гранатометчика, восседавшего на здании слева, но та не слушалась.

- Эд!

Вторая ячейка щита израсходована.

Не слушалась.

-Эд, твой мать!

Последняя ячейка щита израсходована.

Наконец он с резким щелчком боли, пробежавшим по голове, обрел контроль над своей металлической конечностью и широким залпом крупнокалиберных снарядов разрезал надвое гранатометчика и его помощника.

- Эд, какого черта ты просто стоял?

- Местная потеря синхронизации, – нехотя отзывается он, – уже третий раз за последнюю неделю.

- Ну так напиши рапорт, приятель. А то так и бота потерять можно, – Хавьер приземлился рядом, по пути метким выстрелом добив какого-то потянувшегося к гранатомету мальчишку, неизвестно как взявшегося здесь. –Ммы вроде закончили. У меня сорок.

- Сорок два.

- Ладно, ладно, – поднятые в жесте капитуляции руки Хавьера-бота выглядели нелепо, если учесть количество на них оружия, – все равно пить будем вместе, новичок.

- Эй, парни, – голос Диксона, вылетевшего из-за здания позади них, был почти веселым – хорошая работа. Поднимаемся на борт – и можете начинать рассинхрон.

- Так точно, сэр.

Уже сидя на родном продавленном диване в своей мелкой квартирке в Траверс-Сити, порядком выпив, Эд решает спросить у Хавьера то, что занимает его уже пару дней.

- Слушай, приятель. Ты же во всем этом давно, да? Первый набор, военка, а не то что я «гражданский специалист с отличными данными в пилотировании в виртуальной среде», вот это все.

- Ну? – Хавьер запускает руку в пачку с чипсами, – военные тайны не выдам, ты же знаешь.

- Да не, на черта они мне? Я о другом.

- Валяй.

- Ну ты слышал же, что… в общем что игрушку такую выпустили. Ну для этого… В общем парные шлема для этого самого. Совместное наслаждение, вот это все…

- Ты про секс-приблудину от Амтейлов, что ли? – Хавьер широко улыбается, чуть кокетливо заправляя за ухо длинную черную прядь волос. – Это считать признанием в любви или просьбой о дружеском снятии напряжения, новичок?

- Да пошел ты… Я не об этом.

- Ну так рожай давай.

- В общем – они такую штуку выпустили. Для гражданских.

- Ну?

- А не проще сделать что-то типо наших шлемов – и ботов? Не военных понятно. Но прикинь как круто – на улице метель собачья, одел бота, сходил за продуктами. Или с собакой погулял. Или там пока нога сломана – одел и ходишь. Ну или для тех кто вон вообще инвалид – присоединился и здоров. Круто было бы.

Хавьер пожимает плечами.

- Военным государство дает на их хотелки кучу бабла. Думаю, что просто никто не заплатит столько, чтобы выпустить такое на общий рынок, только а чертовы толстосумы наверняка воруют себе списаных ботов и шлемы синхронизации, чтобы прихвастнуть. Не забивай себе голову. Сначала секс-приблуды, а потом глядишь и новые бото-тела для всех и каждого. А мы с тобой будем из тех, кто поигрался с новыми игрушками первыми и во благо страны, а? И что, ты решил – признание или предложение?

- Иди ты!

**

- На 1-81-24 третья жалоба, Мартин, – начальник техобслуживания базы 4-02-21 выразительно посмотрел на старшего техника, – займись. У нас есть двое подходящих кандидатов, врачи пришлют выбранного в течении двадцати минут.

- Есть, сэр!

Старший техник Мартин Вильямсон козыряет и отправляется в ангар. С 1-81-24 сегодня было много проблем. Все три щита выгорело – и каких кретинов теперь берут в пилоты? И в дополнение – третья жалоба. И все это разгребать ему.

Мартин подошел к блестящему корпусу бота. Пули не оставили на нем никакого следа, и оно и понятно – такую броню могла взять только чертовских хорошая противотанковая пушка. Если, конечно, попадет в столь мелкую цель. И реактивные гранаты русских, нелегально поставляемые этим азиатским фанатикам. Ладно хоть своих ботов не продавали – это было бы чересчур.

Мартин прикоснулся к приборной панели, ввел свой код, приложил отпечаток пальца и набрал шифрованную команду.

Начать извлечение? – осведомился роботизированный голос программной оболочки бота

Извлечение. Отличное название для этой процедуры.

Да, – еще один код – и согласное мигание лампочек в нужном порядке.

Команда подтверждена.

К корпусу бота потянулись роборуки, а магнитные замки, удерживающие его ровно, перешли в третий режим.

Мартин отошел назад, скрещивая руки на груди. Процесс, благо, был полностью автоматизирован. Сейчас. Поговаривали, что при пилотном запуске проекта синхроботов первые инженеры техобслуживания делали это вручную. Отвратительно.

Двери за спиной Мартина открылись, и конвоиры втащили выбранного кандидата. Кандидат как кандидат, такой же, как и все они. Молодой, сейчас без бороды смотрящийся нелепо и как-то детски, полностью голый, и с выражением ужаса, застывшего на лице.

От выбранных врачами подробностей извлечения не скрывали. Зачем? Все равно они ничего не расскажут.

- Вы! Вы не имеете права! – кандидат завопил на ломаном английском и задёргался, пытаясь вырваться, пока конвоиры волокли его к столу для Подсоединения.

Операция по подсоединению не была автоматизированной. Просто врачебная бригада пока не спешила – все равно до окончания первого этапа Извлечения им не было смысла начинать.

- Я – военнопленный! Я защищен международным правом! Вы не можете использовать меня так, не можете превратить меня в… это! – кандидат устремил взор на почти полностью извлеченное тело предыдущего Подсоединенного.

Мартину не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что он видел. Голое тело с головой без лица и костей черепа. Красный, словно набухший мозг с питающими его органами – и десятками, сотнями торчащих отовсюду проводов.

Он зачем-то развернулся к кандидату. Не то желая разъяснить его положение, не то просто желая указать фанатику его место.

- Боюсь, ваше прекрасное государство забыло подписать нужные конвенции в перерывах между призывами объединиться всем под своими знаменами и уничтожить во имя вашего бога всех, кто ему не поклоняется. Так что… - Мартин разводит руками, – так что вы, совершив преступление против нашей великой страны, теперь послужите ей на пользу, только и всего. А права… Права оставьте победителям. Вам они не нужны.

- Вы не имеете права! Вы…! – речь кандидата расцвела ругательствами на чужом языке, которые, впрочем, оборвались в момент, когда его сознание выстрелом транквилизатора отключил один из конвоиров.

Открылись двери, и наконец, появились медики.

- И на черта мы их вообще слушаем? – конвоир поморщился, перезаряжая пистолет, – подготовили сразу бы и все.

- Без погружения в бота подготовленный материал испортится, – качает головой Мартин. Этот конвоир, Джо, был простым техасским парнем, и все здесь для него было в новинку. Но он держался, и за это Марти его уважал, – так что приходится терпеть. А рассказать всем – начнутся ненужные волнения, опять же, материал испортится.

- А не проще обойтись без них? Ну сделать по-настоящему робота, без всякого живого тела внутри…

Мартин фыркает.

- Представляешь, сколько стоит создать искусственную нервную систему? А мозг? И нахера нам тратить такие деньги, когда и так достаточно тех, кто не использует свои мозги по назначению?

- И то верно, – кивает Джо после короткой заминки, – и то верно.

Простой техасский парень, что сказать.

Караван

Караван отправился под утро третьего дня седьмого месяца. Солнце палило нестерпимо, но уже не так яростно, как семедницу назад.

Зак шел последним. Дыхательная маска натирала кожу, мешок, полный вещей, давил на плечи. Неправильно сросшийся перелом мешал двигаться быстро, и он почти сразу отстал от Волка. Проводник шел так, словно не вернулся день назад с предыдущей вылазки. Волк был высок, хорошо сложен и давным-давно утратил цвет волос, так что даже издали его невозможно было спутать с кем-то еще из Города. К тому же даже за пределами Купола Волк не носил капюшона, подставляя пепельную волнистую гриву, опускающуюся ниже лопаток, жестокому Солнцу. Впрочем, он имел на это право. Зак не удивился бы, если бы узнал, что Волк мог ходить вне Купола и без маски, и вообще без всякой поклажи.

Волк был Проводником. Его Избрали, и никто не был вправе сомневаться в этом.

Зак и не сомневался. К тому же было что-то в белогривом проводнике такое, что отбивало всякое желание хоть на йоту оспорить даже малейшую из его привилегий.

Взгляд хищника.

Волка Избрали много зим назад. Предыдущий проводник, Ястреб, был уже стар, и месяцами обучал преемника. И представил его Той Стороне. Те Кто Там одобрили выбор Ястреба – и теперь Волк водил караваны. Он отдал свое имя Тем, отдал им свою свободу, и, поговаривали, что когда понадобится, отдаст и жизнь. Но пока Волк был Проводником, единственным шансом покинуть Купол и отправиться на Ту Сторону. Последним шансом.

Зак оглянулся на своих спутников. Женщины. Дети. Старики. Больные. Сильных молодых мужчин, не тронутых ни лихом, ни увечьями было всего двое – столько было в караване мест для них испокон веков.

Та Сторона не могла вместить всех. Да и большой караван едва ли мог бы пересечь Великую Пустошь, ведь воды в ней едва хватало на десяток человек. Десять – столько жребиев тянули в Куполе. Не больше – и не меньше.

Заку выпал жребий. Выпал шанс на новую, лучшую жизнь на Той Стороне.

До судьбоносного дня Жеребьевки он не роптал на судьбу, хоть и был рожден под Куполом и знал немного радостей. Его предки могли бы сгинуть во время Катастрофы, могли погибнуть позднее. В конечном счете, он мог быть рожден теми немногими извращенными существами, живущими в Пустоши. А то, что его семья не жила на Той Стороне… Что уж поделать. Мир никогда не был благостным местом, не до Катастрофы, не, уж тем более, после нее.

Волк предупреждал всех, кому выпал шанс отправиться в путь через пустошь, что до Той Стороны не каждый сможет добраться. Никто не отказался. Никто из жителей Купола не страшился смерти, ведь к каждому она приходила в назначенный час. Все знали, что однажды каждый ощутит ее приближение. От гнилой воды, от плохой пищи, от недугов или от лиха, разрастающегося изнутри, от слабости, что сковывает тело, прожившее слишком много зим. Многообразны смертные лики, но ни один живущий не минует встречи с ними.

На Той Стороне даже тяжкие недуги могли исцелить без следа. Там было вдоволь пищи и воды, были знания, сохранившиеся со времен до Катастрофы. И пусть путь туда мог убить – никто и никогда не отказывался от шанса пройти его. К тому же дважды этот шанс никогда не выпадал. Раз откажешься – и останешься навечно под Куполом.

Зак отказываться не стал. Пусть он и хромал, пусть шел в отстающих наравне с древним стариком Хагом, но он дойдет до Той Стороны. Чего бы это ни стоило. Там он увидит мать, ушедшую больше десяти зим назад. Арни. Дана. И других – тех, кому до того выпадал жребий. Зак многое сделал для того, чтобы получить право участвовать в лотерее. Много и тяжело работал, не спал ночами – и вот теперь он на пути через Пустошь. Каким бы этот путь ни был долгим и трудным – Зак пройдет его до конца. Как проходили многие до него, и пройдут многие после.

**

Дейл умерла первой. Зак даже не удивился, когда после очередной ночи на холодном ветру, гуляющим по пустоши, она не открыла глаза при восходе Солнца. Лихо пожирало ее за недели до выхода в путь. Та Сторона могла бы исцелить ее тело – но, увы, дойти до нее Дейл суждено не было.

**

Тело Греты они оставили в Ущелье. Узкие тропы, на которых любой лишний шаг ведет в пропасть – не лучшее место для детей. Увы, малышке Грете это так и не удалось понять. Мар, ее мать, едва не бросилась следом. Но зачем? На Той Стороне она сможет выносить и родить еще других детей. Здоровых детей от здоровых мужчин.

**

В клыках ар-стидонов погибли Варт и Мана. Зак, стоя над ними, так похожими на его собственных детей, почувствовал непривычное жжение в глазах. Он давно разучился плакать. Кажется, последний раз влага капала по щекам в то время, когда еще не мог сам забраться на стул, когда лихо забрало его сестру, что до того всегда была рядом. Отец говорил, что не надо плакать – и Зак после не плакал. Ни тогда, ни сейчас.

Он устал. Еды было мало, воды – еще меньше. Редкие колодцы, которые без Волка они никогда не сумели бы найти, едва были способны наполнить фляги хотя бы до половины. Об охоте в Пустошах речь даже не шла – это не Лес с опасными, но все же съедобными тварями. Ар-стидоны были единственными живыми существами, водившимися здесь, и их мясо было ядовито настолько, что ни один человек в здравом уме не захотел бы есть и его кусок, не желая умирать медленно и мучительно.

Холод в ночи и жар днем донимали их. Только Волк, кажется, ничего не замечал – просто шагал себе и шагал во главе каравана.

**

Теперь Зак шел один в самом хвосте группы. Хаг остался на последнем привале. Славный старик. Зак даже спел по нему несколько строчек Песни. Едва ли она долетит до Небес после Катастрофы, но, как говорил отец – вреда не будет. До Катастрофы, кажется, так провожали мертвых. Или встречали живых – Зак не был уверен.

Он был уверен только в том, что доберется до Той Стороны. Во что бы то ни стало.

Даже если придется остаться последним живым и идти в темпе Волка, не знающего усталости.

**

У ночного костра их сидело всего пятеро – вместе с Волком.

Мар решила уйти. Сама, никто не побуждал ее. Вит шепнул, что Грета была ее последним ребенком, и повитуха при ее рождении уверяла, что больше чрево женщины не даст никому жизни. Так или нет – никто точно не знал. Как никто не знал и то, что Мар, скрываясь ото всех, отрезала кусок от ар-стидона. Кусок мяса, что убивало любого человека. За дни, прошедшие в пути, оно стало лишь еще более смертоносным. Мар доверила свою тайну только Виту, и покинула привал еще до прошлого рассвета, прихватив с собой это мясо.

Волк не стал ее останавливать. Он, кажется, вообще никогда никого не останавливал. Проводник мало говорил и почти ничего не ел. По крайней мере, Зак не видел, чтобы Волк ел вместе с ними.

Зак посмотрел на Вита. Лицо молодого воина пронзила глубокая печаль. Любил ли он Мар или просто тосковал от тяжести доверенной тайны? Он, как и сидевший рядом Том, были единственными мужчинами без увечий и недугов, чьи тела, в отличие от тела Зака, оставались совершенными и сильными. Немудрено, что они одолели этот путь. Зак был удивлен, что он сам еще мог идти – поврежденная многие зимы назад нога из-за дней в пути отзывалась тупой болью при каждом шаге. Но зайдя так далеко – мог ли он остановиться в такой близи от чудес Той Стороны? Уж точно нет. Если Мар боялась, что больше не сможет иметь детей и что там ее не исцелят… Что ж, это ее выбор. Зак его повторять точно не будет.

Он ни за что не остановиться. Как и Эйб – последняя из девушек, оставшаяся в их поредевшей группе. Ее глаза ввалились, а кожа побледнела, но стойкости Эйб не утратила. Такая будет идти до конца.

Зак отвлекся от пламени костра и посмотрел на бесконечную бездну звезд над головой. Далеких и прекрасных. Или ужасных. Или равнодушных. Имело ли это хоть какое-то значение здесь, в бескрайней Пустоши, где сейчас лишь на самом горизонте виднелась смутная тень чего-то действительно большого?

Едва ли. Ведь это тень Той Стороны. Уже совсем близко.

**

Волк готовил. В первый раз Зак видел, чтобы Проводник сам возился с провизией. Впрочем, никто из оставшихся в караване не был против. Их собственные запасы закончились еще два дня тому назад, и сейчас даже самый плохонький отвар, есть который нужно будет короткими, отрывистыми глотками, задерживая дыхание не только из-за губительного воздуха вокруг, но и из-за паршивого вкуса, казался пределом мечтаний.

Эйб спала, или просто тихо лежала, свернувшись на голой земле. Припасы они все, кроме Волка, оставили на прошлом привале – иначе просто не сумели бы дойти до нынешнего. Только проводник нес и нес свою поклажу. Но неясная тень Той Стороны все же приближалось, пусть солнце, кажется, палило нестерпимее прежнего, обжигая удивительным образом даже после собственного захода.

Вит и Том не спали, но и бодрствовали до конца. Это Зак легко прочитал в языке их тел. Они, сильные и выносливые, тащили на себе запас скверного топлива для костра. Отвратительно пахнущие кубы, горевшие по четверть ночи много весили, но были необходимы в Пустоши. И это было главной причиной, по которой жребий вообще разыгрывался среди здоровых мужчин. Кубы были тяжкой ношей, и долгий переход с ними утомил даже таких выносливых людей.

Волк разлил похлебку по мискам. Вит, Том и Эйб оживились, привлеченные звоном посуды.

Зак снял маску, которая, кажется, уже приросла к лицу, и, не пытаясь осторожничать, вдохнул запах пищи. Пусть смертельный воздух проникает в его нутро – Та Сторона уже близко. Он хотел ощутить аромат еды. Еды, приготовленный Проводником. Избранным.

В ее запахи были какие-то слабознакомые нотки. Или ему так хотелось чувствовать? Возможно. А может и нет.

Зак сделал небольшой глоток похлебки, не желая слишком быстро поглощать кушанье. В отличие от своих спутников, в особенности Вита и Тома, жадно набросившихся на угощение, он был способен оценить силу жеста. Волк делился с ними не просто едой – частью себя.

Причащение. Странное слово всплыло в голове Зака. Кажется, так говорил седой прадед, помнивший мир до Катастрофы лучше, чем нынешний.

Причащение.

Зак глотнул – и едва не закашлялся от удивления. Он узнал терпковатый привкус аниики.

Но…почему?

Зак отставил похлебку в сторону и надел маску, желая вдохнуть воздух и успокоить часто-часто забившееся сердце.

Аниика. Дурман-трава, самая сильная, о которой он знал. О ней бабка говорила столько раз, что в далеком детстве Зак сам не утерпел и стащил семена из ее жилища, смешал со своей едой и едва-едва не отправился вслед за сестрой к праотцам. Он так и хотел, видя ее как наяву – но не дали.

В похлебке же травы было больше, чем он добавил тогда в свою пищу. Много больше. На секунду перед Заком вновь появилось лицо сестры,но он усилием воли отвлекся от видения.

Он столько прошел на пути к Той Стороне – и не может остаться здесь, одурманенный.

Зак медленно повернулся к костру, отрывая взгляд от стоявшей всего в шаге юной девушки, похожей на него как две капли воды. Сестра... И где она так повзрослела? Он моргнул, пытаясь прогнать наваждение, и увидел, как Вит и Том, с такой жадностью набросившиеся на еду, лежат неподвижно, смотря в бесконечное небо пустыми глазами.

Аниика действовала быстро.

Зак медленно развернулся, пытаясь найти взглядом Волка. Тот вытаскивал нож из горла Эйб, которая, кажется, хотела сбежать, бросив в сторону отравленную похлебку.

Зак застыл, не веря своим глазам. Волк. Проводник. Избранный.

Волк поднялся – и два шага приблизился к Заку, занося нож.

Он все равно бы не смог сбежать. Не сейчас. Не от Проводника. Не от Волка, чьи глаза словно бы налились внутренним светом. Всепожирающим светом. Уничтожающим светом.

Та Сторона…

Зак сдернул маску, желая спросить – и услышать.

Каждый умирает в назначенный час.

Зак вдыхает смертоносный воздух полной грудью, смотря в глаза нависающего над ним Проводника. Застывшего волка, готового к броску.

- Зачем? – спрашивает он, всеми фибрами души надеясь услышать ответ. Зак должен знать, зачем он шел, и зачем пришел сюда. Зачем причастился отравой, губящий разум… И когда на самом деле это произошло.

На секунду сияние в глазах Волка тухнет. Не хищник, не Избранный – самый обычный человек.

- Надежда, – коротко отвечает Проводник. И всаживает нож в горло Зака по самую рукоять.

**

Волк отпил из фляжки, едва закончил оттаскивать тела в Щель. Невидимая издалека щель в земле Пустоши рассекала мир, кажется, на две части, глубокая, как бездны ада, хоть и сама была шириной едва ли больше локтя.

Он привычно вгляделся в темные глубины разлома, но там не было видно ничего и никого. Была ли Щель глубока или населена кем-то, кто жрал тела, Волк не знал. И не хотел знать, на самом деле. Ястреб не рассказывал об этом, но, возможно, не знал и сам.

Волк вновь отпил из фляжки, стянув маску. Теперь можно было не носить ее. Все равно то, что он пил, с легкостью защищало его от отравленного воздуха вне Купола. Все равно некому больше задавать вопросы.

Проводник развернулся, перешагивая Щель, и направился дальше, к Схрону с питьем и едой, где он сможет наконец отдохнуть перед обратным путем. Схрон находился на самой границе виднеющейся на горизонте безжизненной громады гигантских высоток из бетона и стекла, забытых и заброшенных за годы, прошедшие с Катастрофы.

Всего два дня пути – и Та Сторона примет его в свои объятия, окутывая тишиной и спокойствием давным-давно покинутого склепа.

Волк помнил, как Ястреб в первый и единственный раз привел его в Схрон – за три дня до того, как сам отправился в Щель. Вспомнил, как задал один-единственный вопрос умирающему наставнику.

- Зачем?

- Надежда.

Это все объясняло – и не объясняло ничего.

Но другого ответа все равно не было.

Маленькая просьба

Интеллигентный стук прервал размышления мага. Чародей нахмурился, легким пассом прощупывая пространство по ту сторону двери. Единственный человек, который мог его отвлечь, сегодня проводил время вне дома. Да и реши он вернуться, ученик едва ли осмелился отрывать патрона от дел ровно тогда, когда тот размышлял над усовершенствованием подпространственных чар. Орден поручил Эрику это задание еще полгода назад, но, увы, сильно далеко даже его опыт продвинуться не позволил. Переезд за город был необходимым шагом, в шумных каменных джунглях количество просителей и старых, приятных и не очень знакомых всех мастей, от коллег-волшебников, до мелкой шушеры в виде оборотней и свежестановленных вампиров просто зашкаливал, и каждому нужно было уделить хотя бы толику, но внимания. Потому Эрик малодушно махнул рукой после месяца бесплодной работы, когда, садясь с утра за размышления, вечером он обнаруживал себя вечером решившим несколько чужих проблем и предоставившим подробные консультации в десятке вопросов, но так и не сдвинувшимся с места в своем основном деле.

Нынешнее место обитания нельзя было назвать роскошным, но все же у него было одно преимущество – об этом доме никто не знал. Почти никто, точнее. Изольда, что б ее, давняя зазноба, с которой Эрик провел здесь не один год, все еще жила неподалеку, и совершенно точно не собиралась делать вид, что не знает нового «соседа». Благо, поселок хоть и быть небольшим, но все же жили здесь люди зажиточные, с высокими заборами и низкой любознательностью.

И, тем не менее, сейчас за дверью его кабинета, невесть как прошедший в дом, стоял самый обычный человек. Эрик сначала было решил, что это его разыгрывает Изольда, потом – что кто-то из его давних врагов нашел брешь в не самой, объективно, хорошей защите нынешнего обиталища и теперь прикидывается простачком, но с десяток последовательно брошенных в сторону двери самых разных опознавательных чар дали все тот же результат – просто человек.

В дверь постучали вновь. Удивление Эрика перекрывало даже раздражение от того что ему вновь помешали.

– Войдите, – крикнул он, надеясь, что это прозвучит достаточно внушительно. Если чары все-таки ошиблись, то надо быть во всеоружии.

Маг нащупал всегда висевший на поясе артефактный нож. Так, на всякий случай. И мягким импульсом снял защиту с двери, позволяя усилием посетителя, уже повернувшего несколько раз дверную ручку, увенчаться успехом.

Послышались шаги, неуверенные и робкие. Наконец, обогнув один из шкафов, который полностью отгораживал дверь кабинета от рабочего места мага, и по совместительству позволял с большей гарантией удерживать энергии всех неудачных экспериментов в пределах этой комнаты, взору Эрика предстал человек. Самый обычный, настолько обычный, что маг даже моргнул пару раз, пытаясь понять, не подводят ли его глаза. Простые штаны, подпоясанные широким ремнем, простая же рубаха, порядком изношенная обувь, широкая плешь на голове, легкая небритость и явные следы недавних возлияний. В руках посетитель нервно комкал что-то, похожее на собственную кепку.

Эрик поднял бровь.

Посетитель откашлялся.

– Простите, уважаемый Эрик… Извините, Изольда Антоновна не сказала, как вас величать по отцу, и я так, по-простому, – запинаясь проговорил мужчина.

Изольда… Вот оно что.

– Ничего страшного, – покровительственным тоном отозвался Эрик. – Что привело вас ко мне? И как вы вошли в дом?

– Простите. Это Изольда… В общем, тут такое дело… Я… Меня Петром звать, Петр Васюткин. Участок мой – тот, что большой такой, по левой стороне, через дом от Антоновны, около погоста.

Эрик кивнул. Он видел немаленького размера огород, окруженный – один из немногих здесь – невысоким забором из сетки-рабицы. Домик на участке был совсем старым, покосившимся и знававшим лучшие времена. Дальняя часть участка видна не была, но где-то там, маг это хорошо чувствовал, и правда было кладбище.

– В общем, я к чему. Вы простите меня, я не знаю, как вас правильно величать-то, а пришел со своей бедой.

Эрик удержался от того, чтобы возвести глаза к потолку. И тут просители…

- Выкладывайте.

В конце концов он давал клятву помогать людям, пусть многим из них помог бы врач или тюремщик, а некоторым – и могила.

– В общем, ко мне два дня тому назад на участок мертвецы пришли.

На сей раз сохранить спокойное выражение лица Эрику удалось с трудом. Мертвецы на участке человека? Изольда бы не допустила такой оплошности. Если только… Ах да, он ведь видел мельком тут ее маленькую копию, не лицом конечно, детей его бывшая никогда не хотела, но манерами и повадками. Ученица, не иначе. И вся в наставницу, опыта никакого, а уже с мертвецами балуется. И Законы нарушает.

Видя его замешательство, мужчина энергично помотал головой.

- Вы не думайте, я не про них, все в порядке. Не в первый раз уже, мы с Антоновной все обговорили, я, как они приходят или в подвал, или прочь из дома, а потом они и уходят. Я тут всю жизнь живу, и до того как все эти богатеи сюда попереселялись, многое вижу и многое знаю, и коль на нашей земле еще род ведовской жив, то никому о том не рассказываю, не мое это дело.

Отлично. Посвященный в тайны. Сейчас, присмотревшись, Эрик видел и на этом человеке и Кольцо Тайны, явно поставленное Изольдой, и связной амулет, явно ориентированный на нее же. Что ж, в конце концов – тут все по уставу.

– Вы так и не ответили, как и зачем оказались здесь.

– Простите, простите. В общем как – я вчера к Антоновне зашел, хотел, чтобы она в порядок все привела, как раньше, но она дала ключ вот, – мужчина показал на самый обычный ключ, который держал в руке, и Эрик едва не хлопнул себя по лицу. Ну конечно, замки-то он тут не менял, а запасной комплект у Изольды был, – сказала что, мол, если мне дверь не откроют, то самому открыть и идти на второй этаж, к кабинету, и стучать в дверь со своей просьбой. Ну вот и я тут.

Эрик почувствовал, что начал терять терпение.

– А что вам нужно-то?

– Это… Лучше, если вы сами увидите.

Маг вздохнул про себя. Очевидно, даже первую треть формулы он сегодня не закончит. К тому же откажет сейчас, потом или Изольда плешь проест, или любопытство замучает.

– Показывайте, – Эрик поднялся из-за стола.

Мужчина часто-часто закивал и почти бегом кинулся на улицу, не то не желая больше быть незваным гостем, не то стремясь побыстрее расправиться со своей проблемой.

Идти, благо, было не слишком далеко. По дороге, изрытой колдобинами, проситель едва не бежал, но все же шаг Эрика был достаточно широк, чтобы не отставать от мужчины.

Петр вел его к своему участку. Незапертая калитка, выложенная разбитым камнем дорожка к дому, еще одна дорожка, дом огибающая. Небольшой сад с фруктовыми деревьями, густо заросший и хорошо плодоносящий. Вновь дорожка, калитка и…

И Эрик, видевший многое, не удержался от удивленного присвиста. Проситель привел его к окраине собственного участка, где немаленький пятачок земли был густо засажен кустами картошки. Дальней частью посадки примыкали к старому погосту, забор которого тут давным-давно пошел дырами от времени и теперь остался лишь редкими напоминаниями о себе, неспособными ничего сдержать. И сейчас прямо у границы, разделяющей посадки и кладбищенскую землю, шла война. Почти десяток хорошенько подгнивших покойников явно пытались покинуть место своего безвременного упокоения, прорвавшись к картофельным грядкам. Но на их пути стояло настоящее воинство из двух деревьев-саженцев и почти трех десятков кустов черной и красной смородины, угрожающе размахивающими своими ветвями. Сейчас перевес явно был за растительными защитниками – мертвецы были плотно стянуты ветвями и корнями, и лишь обреченно мычали, пытаясь вырваться. Но земля вокруг была изрыта настолько, что и неопытный следопыт мог бы увидеть жаркое сражение, явно продолжавшееся не одну минуту.

– Вы простите, что отвлекаю. Антоновна сказала, что это по вашей части, что вы ведь тоже… ведун, – последнее Петр проговорил почтительном благоговенье, – уймите их, а? С ночи так, как разойдутся – топчут все, – мужчина кивнул на изрядно поредевшие с дальнего края картофельного поля посадки, – как мне с урожаем-то быть?

Эрик тяжело вздохнул. Магию того, кто оживил растения, он очень, очень хорошо знал. Как и то, что Игорь с утра ходил со стыдливым румянцем, пряча глаза. И то, что с мелкой ведьмой, что Изольда при себе держит, он сошелся накоротке еще в первую неделю пребывания здесь.

Маг пробормотал про себя пару кар, которые ожидали нерадивого ученика, и плавным длинным пасом окончил все чары, удерживающие в реальности сюрреалистичную картину эпохального сражения. Мертвецы осыпались прахом, не оставив после себя даже тел. На деле это были лишь подобия, а вовсе не настоящие тела людей, фантомы, созданные желавшим придать им именно такой вид разумом. Растения же, вполне себе реальные, замерли, разом утратив все свои до того торчавшие во все стороны конечности и превратившись в самых обычных представителей флоры и фауны.

Петр рассыпался в благодарностях, поглядывая на кусты с явными планами на будущий урожай. Эрик от благодарностей отмахнулся, как и от приглашения выпить чай или чего покрепче, и отправился обратно к себе.

Кажется, первая часть формулы начинала вырисовываться, и ее следовало записать немедленно. Если добавить принцип подобия жизни-нежизни ЛеМаттера…

За бумагами Эрик просидел до самого вечера. До того момента, как внизу осторожно не открылась дверь. Игорь явно старался скрыть свое присутствие, тихо придя в дом и тихо же пытаясь пересечь холл.

Эрик вышел на лестницу и одним движением брови осветил весь дом двумя десятками пульсаров. Ученик, пытающийся в панике спрятать за спину здоровую бутыль средства для борьбы с сорняками, выглядел комично.

– Итак, я думаю, тебе необходимо объясниться,– Эрик говорил спокойно, но с оттенком холода. Не стоит давать спуску молодому поколению, а то с их фантазией и магической силой жди беды. – И, определено, до тех пор, пока ты не выучишь все отменяющие заклятия на все чары, которые умеешь накладывать, к ноутбуку больше не подойдешь.

Игорь горестно и разом негодующе зыркнул на наставника. На его рыжем лице стыд смешался с возмущением.

– Но ноутбук-то за что? Мы… я ошибся, признаю, но это…

– Но это – плод твоего увлечения этими вашими компьютерными игрищами о зомби и растениях, – Эрик фыркает. Что, его тут за дурака держат?

Игорь покаянно вздыхает.

– Да, учитель.

– Завтра отдашь средство от сорняков Петру, чьей участок ваши художества повредили. А сегодня до ночи марш за первый том Баррита об расплетании магических узлов.

Игорь только глаза опустил на пол.

– Да, учитель, – он поставил бутыль и понуро отправился в библиотеку, занимавшую почти все правое крыло особняка.

Уже на входе в обитель книжной мудрости Эрик окликнул ученика:

– Да, и в следующий раз лучше закрепляй формулы с возможностью расстрела мертвецов. Саморазрушающиеся, понятно. А то стыдоба на это смотреть, фантомов оплели, а прикончить не могут. И ставь вглубь хотя бы в два ряда.

Игорь развернулся с выражением такого искреннего шока на лице, что старший маг не мог не рассмеяться.

– К твоему сведению, у меня тоже есть ноутбук, свободное время и желание отвлечься от работы. Вперед, бестолочь, учить, как собственные чары снимать. А то так и будешь в город за гербицидами бегать.

Приговоренный

Я знаю, какие слова будут произнесены. Знаю, потому что слышал их много, очень много раз, хоть я не скажу сколько точно. И потому что давно сбился со счета, и потому, что это совершенно неважно.

– Все бесполезно, - ее тихий шепот пробирается в разум, приятный, притягивающий внимание, и в то же время пробирающий до самых костей.

– Это правда.

Кажется, тень в углу чуть поворачивается ко мне, заинтересовавшись такой внезапной покорностью. Лишь кажется – тень остается тенью. Я откидываюсь назад, приваливаясь к холодной каменной стене, и пытаюсь хоть как-то убрать с лица волосы. Со скованными руками это не слишком-то удается. Увы, тюремщики знают свое дело очень и очень хорошо.

– Ты завтра умрешь.

– И это тоже правда. А ты что, мой голос разума, – занудный и бесполезный?

Несмотря на громкий протест, я вжимаюсь глубже в стену, стоит только реальности сказанного стать цельным образом в моей сознании. Вжимаюсь в поисках утешения. Словно мне это поможет. Словно мне станет легче, уйдет холод, терзающий тело и разум. Развеется тьма, свет прогонит тени, и королевский чинуша отворит двери клетки, снимая с меня оковы и возвращая давно отобранную свободу.

Шепот не смолкает. Вовсе нет.

– Ты встретишься с теми, кого убил. Кто погиб от твоих действий или из-за бездействия. Со всеми, чья жизнь оборвалась по твоей вине.

– Скорее всего, – я киваю. Вовсе не потому что согласен, а просто желая избежать бессмысленного спора.

Никто не знает, что там, за чертой. Никто не возвращался чтобы рассказать. Каждый сам встречает эту неизвестность, один на один, без права хоть как-то подготовится.

– На твоей могиле не будет имени, и никто не станет свидетелем того, как тебя закопают. Никто о тебе не вспомнит. Никто не принесет цветы и никогда больше твое имя не будет произнесено.

– В масштабе мира это не имеет значения.

На это тени нечего возразить.

Я чуть повожу плечами, словно это поможет размять затекшие от одной и той же позы мышцы.

Тень не меняется, не двигается, не приближается и не удаляется. Кажется, она – просто часть интерьера.

Я в очередной раз хочу подтянуть колени к груди, но, увы, это невозможно. Меня заковали так, что ноги все время полусогнутые. Это причиняет боль, но изменить это никак не выйдет. Я чуть поворачиваю голову, и в шею под неудобным углом впивается острый край металлического ошейника. Звякает цепь сзади.

Тень вновь говорит.

– Ты больше не сможешь ни злиться, ни смеяться. Никогда не полюбишь, не понянчишь детей и внуков, никогда не увидишь тех. кто был дорог. Не вдохнешь воздуха родины и чужбины, не услышишь родную речь и не увидишь заморских обычаев. Никогда больше не ступишь на землю и не поплывешь в море. Никогда не возьмешь руки ни посоха, ни меча. Никогда.

– Таков финал всех путей, – с этим я сумел смириться.

Я выдыхаю облачко пара, надеясь согреть руки, но это не удается. Никогда не удается.

Я не нуждаюсь ни в пище, ни в воде, ни в воздухе. Не способен ни спать, ни толком бодрствовать, но на грани рассудка всегда кружат тени, подобные этой. Я не могу согреться, но холод не причиняет вреда телу. Я чувствую боль и отчаянье, но не могу найти утешение ни в реальности, ни в фантазии. Не могу ни сойти с ума, ни мыслить здраво.

– Ты здесь навсегда.

Мне нечего ответить тени. Потому что завтра никогда не наступает, сколь бы вдохов я не отсчитывал. Сотни, тысячи, миллионы ударов сердца, и – ничего не меняется.

Если и есть на земле Ад, то он именно таков.

Новая цель

– Новая цель, – шеф кладет перед их небольшой группой одну-единственную фотографию. – Ордер я получу через минуту, и будем выдвигаться. Идем вниз.

Георг только кивает, про себя радуясь, что это лицо ему не знакомо. Анна страдальчески морщится. Она не любит «идти вниз» в катакомбы, где только фонарик разгоняет кошмарную, непроницаемую для человеческих глаз тьму. Георг тоже не любит катакомбы, но совсем по другой причине.

Слишком много плохих воспоминаний.

И к тому же – там, внизу, царство тьмы. И пусть для его глаз темнота проницаема, как и для глаз живущих там чудовищ, входить в логово созданий Луны с одними только серебряными пулями и безумной храбростью нет никакого желания. Но роскошь охотиться на поверхности выпадает им слишком редко.

– И какие демоны их вечно тянут вниз? – Мансур, выходец из жаркого Туниса, допивает слабенький эль, вовсе не положенный ему по религиозным причинам, и поднимается. – Чертовы дети шайтана.

Анна фыркает. Георг только улыбается от такого смешения вер. Антонин, их самый новые боец, смотрит поочередно на каждого из них, словно надеясь, что все происходящее какой-то глупый розыгрыш, и потом устремляет почти умоляющий взгляд и на шефа.

– И мы правда… пойдем в катакомбы? – он понижает голос, словно считает, что здесь, в их баре, его могут подслушать.

Может и могут, на деле. Но даже если и так – хозяин быстро заткнет всем рты. Владелец этого бара и шеф похожи, как братья-близнецы, и ими и являются. Хотя почему их отдел собирается здесь, а не на чьей-нибудь квартире или в штабе полицейского управления, частью которого их маленькое подразделение считается, Георг не знает. Да и не хочет знать. Собираются в баре и будут собираться тут дальше, пока так надо.

– Пойдем, – лаконично отвечает шеф. – Допивайте свои напитки и выдвигаемся.

Это что-то вроде традиции – перед каждым делом выпить кружку эля. Не больше и не меньше. Может, так они пытаются справиться со страхом… Или поминают себя до смерти.

Это нечто вроде священного ритуала, не нарушаемого ни разу за все время, что Георг здесь. За ним следует еще один – выйти, сесть в их небольшой фургон и отправиться на охоту. Четверо мужчин и одна женщина, все как один в серых, ничем не примечательных одеждах. Почему форма серая Георг даже спросил шефа. Тот пробормотал что-то о «крысах из Управления» и отмахнулся, предложив, если что не по нраву, самому раскрасить форму чем-то кроме крови. Георг благоразумно отказался.

Уже в фургоне, глядя как Мансур любовно поглаживает автомат, а Анна в сотый раз поправляет ремешки мпэшки, Георг в очередной раз думает, насколько же они в своих серых одеждах похожи на каких-то нацистов из карикатурного будущего, отправляющихся зачищать очередной очаг восстания.

Увы, если они и были фашистами, что наверняка, если верить каким-нибудь неолибералистам или еще каким-нибудь любителям прав всяческих тварей, это было оправдано.

В катакомбах их ждет чудовище, когда-то бывшее человеком. Зверь, охочий до чужой крови и плоти. Если верить короткому досье – чудовище, убившее по меньшей мере четверых для своего пропитания.

Георг втягивает воздух принюхиваясь. От шефа пахнет, как всегда, спокойствием, почти ледяным – если бы лед имел запах. Мансур сосредоточен, и от него вечно исходит аромат гвоздики и тмина. Анна скрывает опасение под маской холодности и собранности, и опасение пахнет почему-то сиренью, той самой, что несет с собой весну. От Антонина исходит аромат человеческого пота и почему-то мускуса. Он боится до дрожи в коленях, на самом деле, но предпочитает это скрывать, стараясь выглядеть для всех накачанным уверенным в себе мужиком, каким привык быть во всех сложных ситуациях.

Георг усмехается. От него бы пахло псиной, он уверен. Но собственный запах всегда неощутим.

– Приехали, – коротко бросает шеф. – Высаживаемся.

Выходя из машины, Георг оборачивается. Он единственный, кто носит с собой один лишь пистолет, предпочитая его в узких тесных помещениях. А так их маленькая компания с автоматами и гранатами на поясах привлекает много внимания. Ему, в конечном счете, все равно. Какие-то документы у них есть, какие-то распоряжения и прикрытие… Пусть этим шеф занимается. Он же без труда отодвигает железную крышку люка, которая притаилась за бетонным блоком всего в паре метров от их парковки.

– Прошу, – сейчас его собственный голос кажется чуть больше похожим на рык, чем хотелось бы.

В темноте тоннелей под городом слышны только их шаги и порой брошенные несколько слов по рации. Георг идет в паре с Анной, шеф забирает с собой Мансура и Антонина. Здесь, в логове зверя, разделяться опасно, но необходимо, иначе тварь сбежит через какой-нибудь неприкрытый крысиный лаз. Разделяться приходится не только группе, но даже и напарникам, в одиночку, светя фонариками и держа наготове оружие, обследуя коридор за коридором.

В очередной раз, когда Анна уходит в соседний тоннель, Георг ощущает чужое присутствие. Совсем рядом. К едва уловимому запаху сирени примешивается тяжелый запах мокрой звериной шкуры, крови и могильной земли, почему-то неизменно сопровождающий чудовищ. Запах приближается, стремительно – и неслышно. Ухо Георга улавливает совсем слабый шум.

– Анна, есть что впереди?

– Чисто.

Георг ругается про себя. Запах приближается. Тварь может идти хоть по потолку, хоть по параллельному тоннелю, хоть еще где-то. Он бросается к источнику запаха, к чужой крови, оставшейся на морде чудовища, к отвратительному аромату могильной земли, так ненавидимому им самим. Бросается, стараясь не шуметь, не желая никого пугать и отвлекать.

Он знает о твари. Тварь знает о нем, ведь ее нюх не уступает его собственному.

Они сталкиваются в узком проходе, где тоннели пересекаются. Сталкиваются, когда зверь вырастает перед лицом бегущего без света фонаря Георга во всем отвратительном великолепии раскормленного чужими смертями монстра. Он не успевает даже среагировать на появившуюся тварь, просочившуюся сюда по какому-то только ей одной известному ходу, и может только отпрыгнуть назад, уходя от стрмительного удара когтей. Стрелять так близко нет никакой возможности, и Георг бьет собственными когтями, ощущая, как азарт охоты разрывает последние остатки осторожности, как рука изменяется, как чужая кровь хлещет из рваной раны, из еще одной, и еще, и еще, как тепло чужой жизни трепещет, такое приятное по запаху и наверняка прекрасное на вкус. Все что он может сейчас – чувствовать столь близкое счастье вкусить живительного нектара, понимая, что еще немного и его собственное лицо превратится в оскаленную морду, и он сам, повергнув чудовище, станет им же…

Георг замирает на месте, в тот миг, когда его со спины освещает яркий искусственный свет, а к позвоночнику прижимается холод стали.

– Не двигайся, – Анна говорит едва слышно.

Сирень ушла. Теперь вместо ее одни лишь только пожухлые, мертвенные розы.

Георг разворачивается к Анне. Не то чтобы он уверен, что она не выстрелит, но умирать вот так, смотря на труп очередной твари, желания нет.

Он не пытается оправдаться. В этом нет никакого смысла, да и, по правде говоря, у него нет никаких оправданий.

Холод ствола теперь упирается ему в грудь. Он мог бы откинуть эту не так уж и полезную вблизи пушку одним движением руки, обернуться полностью, ударить наотмашь, проламывая Ане позвоночник… Они оба это знают – именно поэтому рука девушки не дрожит. Он мог бы спасти свою жизнь, отняв ее. Отняв за секунду. Но этого Георг делать не собирается. В конечном счете он и так прожил в нынешних условиях больше, чем планировал.

Анна смотрит на него секунды, сплетающиеся не в минуты – в вечность. А потом шепчет только одно слово.

– Беги.

И он бежит, не жалея ног.

Вечер в дешевом мотеле приходит с похмельем и звонком телефона.

Георг принимает вызов еще до того, как понимает, кто именно звонит.

– Тебя долго ждать? – раздается из трубки раздраженный голос шефа. – Или считаешь, что тебе положены привилегии? Если через полчаса не увижу тебя в баре – полугодовая премия будет куда дальше от тебя, чем твой собственный хвост. Уяснил?

– Уяснил, – Георг отвечает раньше, чем задумывается над ответом.

– Вот и отлично. Жду тебя, спаситель прекрасных дам.

Связь отключается, и Георг еще несколько секунд держит трубку у уха, словно что-то прояснится. Но этого не происходит.

На безвкусных настенных часах двадцать минут восьмого. Георг переводит взгляд на форму, сваленную в углу, на пистолет, который этим днем в пьяном угаре он так и не использовал для убийства одного-единственного оборотня, так привычно смотрящего из зеркала. Поднимается с постели и принимается спешно одеваться, прикидывая, откуда будет проще вызвать такси.

Шефа лучше не злить, да и премия еще пригодится.

Воин

– Знаешь, ты мне так одного парня напоминаешь…

– Какого? – Олег поднял глаза на старика.

До того он предпочитал не замечать второго пленника, сидящего прямо напротив у стены в сыром подвале, куда ублюдки фон Штайна кинули его вчерашним утром. Ничего личного – просто так было как-то несколько проще. Тем более что костлявый старик с почти полностью облысевшей головой сам не пытался никак взаимодействовать с мужчиной. Олег уж было решил, что немецкие ублюдки вырвали ему язык, но нет. Все оказалось проще. Его «сокамерник» просто не хотел говорить раньше. Почему решил теперь? Да какая разница, все равно от разговора никуда не деться.

Старик откашлялся и продолжил:

– Василием звали. Красивый такой был, прям как ты. И возраста твоего. Давно это было, когда еще красные с белыми делили власть. Одни не лучше других, – старик сплевывает на пол камеры, – только и искали, чего бы забрать из ценного, какую бабу ухватить да как мужика пнуть побольнее, что поклоны не бьет или речевки не рапортует. И у нас в селе – то одни, то другие. У меня уже внучке первой тогда было пятнадцать годков. Берег я ее, как мог. И тут пришли очередные. Что белые, что красные, что зеленые – поди разбери. Забрать хотели – а нечего. И тогда главарь их, здоровенный детина, Марьяну мою увидел. И глаза загорелись. А Василий, тот парень, что лицом на тебя похож прямо точь-в-точь, с ними тогда пришел, вроде как был каким-то штабным, начальником, но не совсем вроде как этих бандитов, и при оружии. Представился ж мне, как в хату зашел, извинился, что снабжаются войска за наш счет. Он как увидел интерес того главаря к Марьяне, так и говорит, что мол не по-людски это. Неправильно. И что девушка без оружия, грех ее силой брать. Тот детина послушал, послушал, да как даст ему в зубы. И потом прикладом по черепу, чтобы, мол, штабная крыса не умничал. Я думал все, конец и ему, и Марьяше, и всем нам. А парень-то поднялся, да как винтовку отберет и самого детину по колену да на спину. Нож достал, к горлу приставил и говорит мол, что такие командовать не должны и что теперь он сам командир по закону какому-то. Все из их банды встали как вкопанные, и никто и не возразил. Марьяну никто не тронул, да и остальных тоже. Относились тогда к нам хорошо. Два месяца тихо жили. А потом, когда враги их пришли, уж не помню кто опять, начали те солдаты отступать из деревни. И детину прихватили. А Василий, тот молодой, остался отступление прикрывать, хорошо держался, да не минула его пуля. Так жаль было пацана, юный совсем. Похоронили его, да зажили дальше. И вот что могу сказать – благодаря Василию я понял, что для нас еще не все потеряно. Для нас, для людей, и для русских людей. Есть еще совесть, и есть еще честь, не все в братоубийственной грызне потеряли.

Олег чуть улыбается – про себя. Такого он никак не ждал, но, разумеется, не обо всем можно было говорить. Даже здесь, в преддверии конца. На чудо он не надеялся, это в книгах героев в последний момент спасают верные товарищи. Он же прожил более чем достаточно, чтобы знать, что в реальности все иначе.

– И потому тебя сюда кинули? – Олег старался говорить ровно.

– Да, – старик усмехается, – помогал я нашим, как эта война началась, чем мог. Особенно когда гады на наши земли пришли. Одного бойца три месяца в подполе держал, лечил как умел. Выжил, ушел к своим. Но сколько веревочке не виться… Сам знаешь. Бросили сюда. Надеются, твари, что я все расскажу им. А вот черта с два. Мне терять нечего уже, а ублюдки эти серые как пришли, так и уйдут.

– Уйдут, – Олег кивает.

Он уверен в этом даже больше, чем в том, что жизнь подошла к концу.

Разговор заканчивается так же внезапно, как и начинается. Каждый предоставлен сам себе, каждый сам измеряет прожитое перед лицом страха и смерти. Олег каждый раз, когда в их крошечную клетку закидывают полуживого после допросов сокамерника, думает, правильно ли он поступает, правильный ли выбор сделал. Что-то внутри, что-то, способное еще чувствовать, замирает каждый раз, когда он видит полные боли глаза этого молчаливого старика.

Быть может, все было напрасно? Олегу нет дела до того, что происходит с ним в пыточной, до собственных криков и увечий. Нет дела до разбитых надежд и планов, нет дела до себя самого. Сомнения приносит лишь чужие страдания.

Но во взгляде его случайного попутчика на поезде жизни, что стремительно приближается к конечному пункту назначения, помимо боли есть и сталь. Гордость, которую ничто не способно отобрать и воля, которую никакие пытки не могут сломить.

Лишь однажды Олег сам тревожит сокамерника, который выглядит теперь особенно плохо.

– Может, расскажешь им? Все равно ведь наши уже ушли отсюда и приняли все меры, зная, что ты в плену.

Старик только улыбается. Вместо зубов у него теперь одни провалы, но улыбка все равно выходит искренней.

– Я не воин. Но один парнишка ради моей внучки вышел против бугая. Потому что надо защищать слабых, и всех, кто вокруг. Это каждый может. И я могу. А иначе – как жить?

У Олега нет ответа.

Ирония – глубокий старик, несмотря ни на что, еще жив, когда мужчину ставят к стене в сером холодном подвале. И бьют, бьют с остервенением. Руками, кулаками, палками, камнями.

Серые не хотят тратить пули и хотят отыграться за все неудачи.

Это их право. Олег не кричит и не умоляет, молчать – его право.

Эта смерть приходит почти быстро. Почти – потому что однажды он медленно замерзал на морозе, обливаемый холодной водой, еще раз – был в степи на жаре в шапке из кожи, врезавшейся в череп, а еще…

Неважно. Почти быстро, но все равно больно.

**

– И ты вновь продолжишь?

Олег не оборачивается, прекрасно зная, кто с ним говорит, и что будет сказано, ведь этот разговор был повторен столько раз, что все его нюансы и тонкости намертво въелись в разум, не принося никакого желания заострять на них внимание.

Мужчина стоит около горной речки, в спокойно шумящем лесу. Недалеко от своей родной деревни, чье название сейчас не помнит ни он, ни кто-либо еще из живущих. Огонь и меч давным-давно превратили ее и всех ее жителей в прах, в опору для новых деревьев и цветов.

Когда-то, стоя здесь же, он дал обещание. И теперь каждый раз, оказываясь в этом месте, знает, кто и что стоит позади.

Судьба. Искушение. Клятва.

Так легко отказаться. Развернуться к своему палачу и принять его предложение. Пойти дальше, в чем бы ни было это «дальше», вместо того чтобы вновь очнуться, оказаться где-то в предгрозовом времени новой войны. Оказаться вновь в крови, боли и смерти.

– Я обещал.

– Ты можешь идти дальше. Твое обещание давным-давно исполнено.

– Я поклялся сражаться с врагами до тех пор, пока не одержу победу.

– Твои враги мертвы, воин. Давным-давно сгнили они в земле, а их кости уже никому не нужны. Курганы исчезли, и память о них поросла быльем.

– Нет. Моя земля страдает.

– Она всегда будет страдать. Всегда будут войны. Всегда кто-то будет нападать на твой народ.

– Я знаю.

– Как и твой народ сам будет наступать.

– И это я знаю. Но я поклялся, и не отказываюсь от клятвы. Даже если моя страна не идеальна, она все еще моя. Когда-нибудь войны больше не будут нужны, и тогда, и только тогда мой долг будет исполнен до конца.

– Ты все еще веришь в мир… – тьма за его спиной, кажется, засмеялась. Если тьма может смеяться. – Пускай будет так.

Человек, давным-давно потерявший имя, данное матерью при рождении, улыбнулся. Он сменил множество чужих имен и чужих жизней, но не был готов сдаваться даже сейчас, потеряв почти все, что когда-то принадлежало ему. Даже воспоминания смешались, превратившись в смутные видения боли и крови, где враги и друзья были гротескными масками, пляшущими странные танцы у костра войны.

Тьма за спиной не была права. Он не верил в мир. Даже это безымянный потерял давным-давно, как и многие другие веры и убеждения. Но он помнил, помнил полное благодарности лицо девушки. Марьяны, так ее, по словам старика, звали. Оно стоило той боли в треснувшем черепе. Теперь же воин знал еще, что в тот миг его вмешательство принесло куда больше добра, чем он думал. И одно это давало силы продолжать борьбу.

Василий. То была короткая жизнь, но прожитая не зря. Олег… Тоже короткая жизнь, и он будет верить, что и она была прожита не зря.

– Что ж, Алексей. Мы скоро снова встретимся. В Корее, – тьма исчезла, и вместе с ней начал таять, отдаляться шум воды, медленно сменяясь приближающимися раскатами взрывов.

Алексей так Алексей. Корея? Что ж, значит будет Корея.

Он поклялся, и не намерен отступать.

Вознесение

Так было заведено. Так велел Закон, и никто не смел этот Закон нарушать.

Впрочем, он и не роптал, не хулил уготованную ему судьбу. Вознесение – естественный итог пути каждого живущего.

Закон был единым для всех. В тот миг, когда удар переставал быть метким, когда взор уже нечетко различал Путеводный Огонь, когда ноги уже не могли выдержать темп Общего Бега, заканчивался земной путь и начинался путь небесный. Так было, так есть и так будет.

Он собрал свои нехитрые пожитки, взял не раз выручавшее в бою копье и отправился к Великой Горе. Без долгих прощаний и церемоний.

Только тем, кто окончил земной путь, выдается честь прикоснуться к настоящему Путеводному Огню. Только тем.

И он был горд, что дожил до этого времени. Многие умирали, едва родившись, умирали, проиграв схватки с множеством опасностей Леса, умирали, когда духи, обозлившись за грехи, разрушали их тела изнутри. Но тот, кто сумел пройти весь путь до конца, вознаграждался правом быть посвященным в величайшую тайну бытия.

Путеводные Огни. Единственный источник света в бесконечных сумерках мира.

Древние легенды гласили, что некогда света было больше, а опасностей и злых духов – меньше. Но грехи живущих были слишком велики, и они затмили собой весь иной свет. Так длилось и длилось, до тех пор, пока смерть не начала поглощать все больше и больше, забирать всех без разбора. И тогда появились Огни. Их света не было достаточно, чтобы разогнать тьму, но хватало, чтобы отринуть Смерть. Путеводные Огни заступились за живых, простили им все грехи и позволили и дальше плодиться и размножаться. Их небесные тропы указывали путь всем, желающим спастись от опасности. Их тепло согревало каждого мыслящего. Их заступничество давало надежду на то, что однажды свет засияет ярче, когда живущие, наконец, искупят все свои грехи.

И тем, кто закончил земной путь, дозволялось прикоснуться к Огням, задать им вопросы – и получить ответы. Им, и только им была открыта дорога на вершину Великой Горы, что терялось в сумрачных тенях высоко над землей.

Он шел к горе дольше, чем мог бы идти без устали даже в лучшие годы. Но тогда все, что вело его, было азартом охоты и стремлением выжить, победить смерть. Теперь же благословение, тайна – вот что стояло на кону. И он шагал и шагал, не позволяя себе останавливаться. Шагал, сторонясь каждого, кто мог бы причинить ему вред. Шагал, останавливаясь только за тем, чтобы утолить свой голод. Шагал, зная, что стоит ему остановиться и отдохнуть без других мыслящих рядом – как темные духи из кошмаров погубят его раз и навсегда.

Он остановился только однажды – в тот миг, когда на горизонте появилась Великая Гора. И тут же продолжил путь, желая успеть дойти до того, как тело, источенное долгим путешествием, откажется двигаться дальше.

У подножья тропы, ведущей на самый верх горы, он видел Хранителя. Тот не пытался остановить его.

Никто бы не смог.

Закон давал ему право на небесный путь.

Подъем, кажется, был самым долгим и сложным из всех, что ему приходилось одолевать. Но он справился, хотя и не раз и не два мысленно прощался с жизнью в тот миг, когда терял всякую опору и готов был лететь вниз, к самому подножью, к встрече со смертью.

Но Небесные Огни манили. Притягивали. Грели.

Он шел и шел вверх. Подъем казался бесконечным – но это все же было не так. Совершенно не так.

Он сумел дойти до вершины. На секунду глянул на простирающуюся внизу водную гладь – а потом, наконец, сделал то, что всегда мечтал сделать. Он собрал в своей душе все вопросы, что желал задать, все чувства, что хотел озвучить, все стремления, которые хотел показать. И поднял руку к Огням, стоя на самой вершине мира.

**

Хранитель с тоской вздохнул, заслышав знакомый удар по воде. Он надеялся, что хоть этот сможет, наконец, принять его пост и освободить от уже порядком приевшегося бдения.

Увы.

Впрочем, Хранитель никого не винил. Он до сих пор чувствовал на кончиках пальцев тот бесконечный холод и жесткость твердой, непрошибаемой небесной тверди, навсегда отделяющей живущих от Небесных Огней. На самом деле никому не было дозволено дотянуться до них. Ни на какие вопросы эти бездушные капли света не могли ответить. Народ Хранителя жил надеждой на прикосновение к свету, но надежда эта была лишь далеким, призрачным видением, рассеивавшимся, как дым, при прикосновении.

Он не сумел пройти путь Небес до конца, но не отчаивался. Рано или поздно найдется тот, у кого достанет сил не только подняться, но и спуститься. И этот смельчак или отчаявшийся станет новым Хранителем, но пока же ему предстояло хранить секрет Великой Горы.

Когда появится новый Хранитель... Он вновь пройдет путь до вершины. Вновь протянет руку.

Вознесение было неминуемо.

Так было заведено. Так велел Закон, и никто не смел этот Закон нарушать.

Из-за дверей

Валери Белл, сестра моей бабушки, была незаурядным человеком. Я мало общалась с ней, к большому сожалению. На семейных застольях Валери было не встретить, да и дома она бывала не слишком часто, проводя большую часть своего времени или на работе, или в каких-то научных изысканиях за пределами порой не только Бостона, но и Америки в целом. Сухопарая и всегда подтянутая, она была женщиной большого ума и железной воли, и притом крайне неприятным в общении человеком, способным ценить как собеседника только себя самого. К тому же она обладала рядом странностей, например, запрещала всем вокруг закрывать любые двери, даже входные, и истово верила в бога, ни разу не посетив ни одну церковь мира. К последнему я из всей семьи относилась, пожалуй, терпимее всего. Валери в своей жизни видела начало и конец двух мировых войн, Великую Депрессию, полет человека в космос и кто знает что еще, и это точно не могло пройти даром. Рожденная еще в прошлом веке, она на удивлении хорошо относилась к техническим новшествам, до конца жизни избегая лишь пользования только домашним телефоном по одной ей ведомой причине.

Я еще ребенком несколько раз заставала Валери одну после очередных семейных сборищ, и она, видя мой интерес к науке и человеческой натуре, поощряла мои расспросы о всевозможных аспектах людской природы, большим знатоком которой была, но о причинах своих странностей никогда не распространялась, сколько я не пробовала навести ее на эту тему для разговора.

Нас нельзя было назвать добрыми друзьями. Никого, кажется, нельзя было назвать добрым другом Валери Белл. И для меня было огромным удивлением узнать, что ко времени моего поступления в университет именно загадочная и надменная, по семейному мнению, сестра бабушки оставила мне во владение небольшой старый дом в центре Бостона. Это было довольно обветшалое, но все еще крепкое здание, и, что самое главное, – оно находилось в полной моей собственности. Нотариус, который и известил меня об этом факте, подчеркнул, что проблем с документами не будет. Но, тем не менее, существовало одно условие. Вступив во владение домом я обязалась после смерти Белл опубликовать любым удобным мне способом ее заметки, сделанные, по ее собственному указанию, переданному в письме, «во времена бурной молодости». Форма публикации могла быть любой, не оскорбляющей ничье достоинство, от брошюрки до синематографического сценария.

Я не сразу поняла, о каких заметках идет речь. Нотариус заверил меня, что они находятся в доме, в потайном ящике стола, ключ от которого Валери Белл передала ему заблаговременно. Вот такой вот простой обмен: дом на обещание передать на рассмотрение широкой публики литературный, и, судя по всему, автобиографический, труд. Разумеется, я ответила согласием, и сделка была совершена. Сама мисс Валери, насколько я могла судить, собиралась провести остаток жизни со своими изысканиями и монографиями где-то на лоне природы, кажется, вовсе в каком-то бунгало на краю моря без всяких дверей. Денег за свою скромную, пожалуй, по сегодняшним меркам, карьеру, начавшуюся во времена, когда женщина-доктор была для многих не знающей свое место в мире выскочкой, Валери все же заработала достаточно для удовлетворения собственных нужд.

Ни на каком общении Белл не настаивала, да и я, несмотря на мой интерес к столь необычной родственнице, не стремилась к более тесному взаимодействию с Валери. Мы были из разных эпох и разных миров, и каждой было комфортнее поддерживать расстояние между нами.

Студенческая юность прошла беззаботно во многом благодаря отсутствию необходимости искать свой угол. Без удушающей аренды и процентов по кредитам я вовсю наслаждалась жизнью в столь нежном возрасте, и за это бехмерно благодарна Белл.

Теперь же, после того как на восемьдесят пятом году жизни Валери Белл не стало, пришло время платить по счетам. И делаю я это с превеликой неохотой. Не потому что мне не достает средств на правку и издание рукописи, которая на деле является выдержкой из личного дневника, который Белл вела где-то после своего тридцатилетия, а потому, что мне недостает уверенности в том, что миру стоит знать некоторые тайны, скрытые за занавесом, отделяющим рациональное от природного, дремучего и первозданного, не вписывающегося ни в какие рамки и представления современного образованного человека о сути вещей.

Как оказалось, в молодости Валери сотрудничала со знаменитым агентством Пинкертона, после того как в течение нескольких лет работала с алиенистами в Нью-Йорке. Увы, даже после столь блистательного опыта получить сколь-либо приличную должность в больнице у моей родственницы сразу после переезда в Бостон не вышло, и она согласилась на скромное жалование помощницы в сыскном агентстве, работая в основном с составлением описания характеров и склонностей людей после бесед и наблюдений за ними. Она редко выезжала на места происшествий вместе с остальными сотрудниками, но все же это иногда случалось, и один такой случай и был описан в документах, которые мне нужно было опубликовать, и которые я и привожу ниже.

Ознакомившись со страницами, заполненными ровным убористым почерком, я долго сомневалась, стоит ли делать предписанное старым договором. Денег у меня достаточно, и дом я могу купить себе и сама, а вот порочить репутацию известной в своем деле ученой все же кажется опрометчивым поступком. Но, подумав, я все же решила поступить по совести, когда узнала, что на предстоящем аукционе некий археолог собирается выставлять найденную в древнем кургане диковину в виде янтарного куба с пластинкой, покрытой непонятными надписями. Быть может, это совпадение, но теперь я просто обязана выполнить свою часть сделки, отдавая дань не то необыкновенному совпадению, не то некому пророческому дару, вероятно, проявившемуся у моей почившей родственницы при написании ее заметок.

Валери всю жизнь была крайне трезвомыслящим человеком, не замеченным ни в каких фантазиях или домыслах, да и в ее работе слабость и склонность к праздным грезам легко обнажается самой сутью повседневности заведующей психиатрическим отделением. Я была удивлена, что Валери решила в молодости попробовать себя в ремесле писателя и сочинила то, что не стала сама опубликовать. Чего-чего, а недостатка решимости у Валери Белл никогда не было, об этом свидетельствуют все, кто ее знал.

Что касается того, что изложенное на старых пожелтевших листах вдруг может оказаться правдой… В наш век разнузданности, что льется с экранов кинотеатров и заполняет стопки дурносделанных книг на желтой бумаге я, ни секунды не сомневаясь, опровергла даже бы тень такой мысли, будь речь о современном сочинении, отражающим моду на мистификации и сенсации нынешнего времени. Но даты, чернила, цвет бумаги и слой пыли на вместилище этих документов яснее ясного указывает на то, что время их создания соответствует указанному на записях. И от этого лично у меня по спине бегут мурашки. От этого, и от того, что сестра моей бабушки никогда ни словом, ни делом не намекала, что ей вообще есть хоть какое-то дело до досужих выдумок фантастов-романистов, оставаясь до самой своей смерти человеком прагматичным и дотошным, не гонящимся за тенями собственного или чужого разума, а лишь вглядывающимся в них с интересом исследователя. Теперь я не знаю, была ли просьба о публикации всего, что представлено ниже, стремление проявить ту грань своего характера, о которой никто из родственников или близких Валери Белл ничего не знал, или же желанием предупредить весь мир о том, что таится за порогом изученного и изведанного. Но, так или иначе, в соответствии с заключенным договором и завещанием покойной я публикую эти заметки, в том виде, в котором они были написаны, за исключением грамматических правок, снабдив их разве что своим длинным предисловием, без которого, на мой взгляд, история их написания все же не была бы полной. Остальное же остается на суд читателей.

**

09.09.1920

Завтра придется покинуть любимые меблированные комнаты Сессил и отправиться на выездную работу. Рэндалл платит двойную ставку, и это единственная причина, по которой я вообще на это согласилась. У меня еще экспертиза почерка Диксона и интерпретация сновидений де Мари не закончены, и едва ли во время новой работы я их закончу. Но что делать, что делать. Уверена, Рэндалл хочет потом послушать, как справился его племянник, Чарльз. Молодой человек не выглядит пока столь уверенным в себе, как подобает будущему главе отделения сыщиков Пинкертона, но в его юном возрасте это и неудивительно. Не знаю, как иначе я должна помочь агентству в новом деле. Генри Кервин, один из наших богачей, решил проверить без пяти минут новоиспеченного зятя, Эрика Брина, с которым его дочь намеревалась сочетаться браком после всего трех месяцев знакомства. Рэндалл, немало удивившись отсутствием в своей обширной картотеке сведений об этом бостонце, не смог тут же выложить заказчику ничего кроме недавно оконченной учебы в Англии, богатой семьи и наследственного дела, приносящего доход без всякого активного управления достаточный чтобы этот Брин жил в свое удовольствие в самом дорогостоящем районе нашего прекрасного города. Увы, просто портрет богатого прожигателя жизни, каких среди нынешних инфантильных юношей достаточно – не то, за что платят Пинкертонам. Так что теперь придется покопаться в грязном белье этого Эрика.

Что самое смешное – толку от меня в этот деле ноль. Рэндалл не хочет чтобы хоть кто-то из соседей Брина что-то прознал о нашем интересе, так что тихо снял там пустующий особняк прямо напротив владения Эрика и строго запретил показываться на глаза местной публике. Идея в том, чтобы неделю просто наблюдать за жизнью в Брин-холле, и потом уже сделать выводы и перейти, если надо, и к более близкому знакомству. Следить будет Адам, дельный человек с большим опытом. Он привел ко мне немало интересных экземпляров, и даже одного алиена, того, что отрезал головы девушкам в Дорчестере. Гевин, кажется. Прекрасный экземпляр множественного убийцы, но не безумца. Мои коллеги по работе с профессором МакГрегором оценили этот случай и мои труды там весьма высоко. Ну что было – то было, увы, получить место в больнице это мне никак не помогает. Думаю, пока там не сменится нынешний глава, который, кажется, еще не смирился с тем, что женщины вообще работают в медицине не только в роли сестер, на это рассчитывать не стоит. Но я отвлеклась.

Идея в том, что Адам руководит слежкой, Черльз у него учится, Грейс, юная наследница фотодела почившего Терри Брукса, делает и проявляет фотографии всего, что интересного мы увидим, а забияка Бернард почешет кулаки о лицо любого, у кого возникнут к нам слишком большие претензии.

Ну а я… Предположительно, я буду изучать поведение Эрика, особенности его конституции и строения черепа, чтобы предоставить исчерпывающую характеристику его личностных особенностей, ведь общаться с ним планом не предусмотрено. Что ж, если для этого нужно выезжать не свет не заря к арендованному дому, жить там тихо, как мыши, и отвлекаться от повседневной рутины за двойную плату, то, определенно, будет так. Не оставлять же мне Грейс наедине с этими достойными, но все-таки мужчинами?

**

10.09.1920.

Ранний подъем и очень суматошный день. Спальню делю с Грейс, и спальня эта - удивительно маленькая и пыльная комнатка на втором этаже. Особняк, снятый Ренделом, стоит прямо напротив Брин-хауса, но размерами жилищу Эрика уступает. На втором этаже здесь всего три спальни, внизу холл, кабинет, гостиная, крохотная кухонька и пустующая зимняя оранжерея с задним входом. Тут впятером неимоверно тесно… Как я тоскую по маленькому, но все же отдельному пространству своего кабинета у Пинкертонов… Работать пришлось в гостиной, от кабинета этого давно не знавшего ремонта особняка ключей почему-то у Адама, которому отдал все, что нужно, риэлтор, не оказалось. Вышибать дверь из-за неудобства – глупость, иначе придется лишиться солидной части заработка.

Мужчины оборудовали наблюдательный пункт в одной из спален, Грейс заняла со своей аппаратурой подвал, успев распугать местных крыс. Дом старый и заброшенный, в холле свалены стройматериалы, но ремонт тут, кажется, так и не начали, а зря, полы скрипят, водопровод едва работает, а проводка и вовсе неисправна.

Закончила физиогномический анализ Эрика Брина по тем материалам, что были у Рэндалла. Он кажется весьма избалованным и инфантильным юношей, склонным к размеренным занятиям. Увы, физиогномика не может сказать всего. Днем в окуляры в Брин-хаусе была видна неторопливая повседневная праздная жизнь, вечером же к хозяину приехали на автомобиле двое каких-то мужчин. Грейс обещала проявить фото с ними. Мужчины как мужчины, но после короткого разговора в кабинете Эрика, хорошо просматривавшегося с нашей точки наблюдения из спальни, когда гости покинули особняк, у Брина случился приступ странной кататонии. Он замер с разведенными руками прямо посреди своего кабинета. Увы, шторы были задернуты, и сказать, был ли это диковинный ритуал, индивидуальный способ молитвы или же произвольный или непроизвольный кататонический ступор никак не удавалось. Удивительно, но в своем трансе Эрик провел не меньше часа. Нужно продолжать наблюдения. Ах да, несмотря на все опасения Рэндалла, телефонная компания успела все подключить в срок. И хоть теперь мы на неделю должны стать невидимками и, при лучшем раскладе, вовсе не показываться нос за пределы особняка, связь с внешнем миром по телефонным проводам все же есть. Впрочем, как я поняла, разговор Адама с начальником был коротким. Рэндалл рад, что мы разместились и что подобранный запас продуктов покрывает наши нужды. Ну и не рад, что Бернард успел прикончить бутылку виски. Впрочем, думаю, это напускное. Уверена, что этому вояке просто жалование платят с учетом его пристрастий.

**

11.09.1920

Слежка весьма скучна и навевает тоску. Да еще и в доме, где по мансарде бегают крысы и что-то стучит в перекрытиях. Грейс с утра приснилось, словно кто-то стучит прямо ей над ухом. Юный впечатлительный ум… Впрочем, в таком старом и полузаброшенном доме с нашей монотонной работой и столь представительными мужчинами рядом – нечему удивляться. К тому же при проявке фотографий выяснилось, что подвала наводнен крысами, весьма отвлекающими от дела. В итоге фотографии вчерашних посетителей Брина вышли, прямо скажем, не впечатляющими. Адам был уверен, что нам нужна внешность этих людей, и я, желая разогнать собственную скуку, подвергла его и Грейс регрессивному гипнозу. Получившийся портрет, надо признать, вышел весьма отталкивающим – приплюснутые лица со следами явного вырождения, лягушачьи рты, глаза навыкате. Брин-то водит дела с инсмутским народцем, это в тамошней крови сильные такие признаки деградации. Ни они ли научили его странному вчерашнему ритуалу? О тех краях ходит много слухов, и никакие из них нельзя назвать воодушевляющими. Звонил Рэндалл. Я взяла трубку. Связь была весьма посредственного свойства, но все же небольшой обмен любезностями и заверения в моей ценности во всем этом деле чуть скрасили нынешние неудобства. В основном же он говорил с Чарльзом по какому-то семейному делу. О личной части разговора я не осведомлена, хотя была она, очевидно, довольно серьезной – выглядел юноша после довольно задумчивым. Но это лишь досужее любопытсво. Из важного – Рэндалл выяснил, что номер авто с гостями Эрика – из салемских. Разумеется, это точно настроило всех еще больше против этого юного франта, за чьей размеренной жизнью мы наблюдаем.

Надо сказать, что приступ кататонии Брина не повторился, да и фото ее вышли странными – по ним выходит, что от рук Эрика во все стороны словно бы светящиеся нити расходятся. Не то дефект пленки, не то оптическая иллюзия, не то недостаток проявки, но последнее вряд ли – остальная фотокарточка в порядке, да и Грейс явно своим ремеслом владеет. Жаль, жаль. Такое фото делу не слишком помогает, а повторить его пока не было возможности – приступы ритуальной кататонии не повторялись. Сегодня в кабинете Брина гостей не было, лишь горела синим огнем какая-то горелка. Быть может, в Европе он вступил в одну из популярных там лож мистиков? Мне доводилось иметь дело с такими молодыми людьми, многие из них в Нью-Йорке заканчивали дела или в домах для скорбных рассудком. Надо продолжать наблюдения. Сами по себе увлечения подобными делами не более чем блажь, но порой эта блажь может стать причиной и безопасных, но разорительных причуд, и даже действий преступного свойства. Рассмотрела пару близких фотографий Эрика – инфантилен, избалован, не лишен властности. Интересное сочетание. Бернард вновь пьет, Адам оставил его вместе с Чарльзом в ночное дежурство. И к лучшему – пусть будет при деле, хоть и несвойственном его натуре.

**

12.09.1920

Боюсь, что после всего, что я изложу ниже, эти записи можно будет приложить лишь к истории моей болезни. Но все же долг ученого и давняя привычка требуют фиксировать все происходящее, а мятущийся разум желает найти забвения в паутине слов. Я пишу это в глубокой тишине ночи в месте, которое, быть может, станет нашей могилой.

Но обо всем по порядку. День, можно сказать, не задался с самого утра. Точнее, с утренней почты, в которую, помимо счетов и прочей ерунды, попало и письмо Рэнделла, написанное его собственной рукой. Письмо, которое Адам зачитал неестественно спокойным голосом, собрав всех в общей гостиной. Письмо, в котором Рэнделл извинялся за нерасторопность телефонистов, что должны наладить связь лишь через три дня после написания и доставки нам послания, и просил присылать письменные отчеты и очень просил сообщать вообще обо всем. Бедняга Чарльз побелел, как полотно, я подумала, что ему не помешает укол, но все же юноша взял себя в руки. Что касается меня, то, вполне возможно, самовнушение и желание услышать подверждение своим талантом и сформировала столь необычную слуховую галлюцинацию. Нужно будет впредь лучше следить за своими порывами.

Черный телефон звонил вновь. Всего один раз, и теперь на том конце трубки были одни беспорядочные шорохи. Выяснилось, что самим снимать трубку нет никакого смысла – вместо голоса девушки-телефонистки лишь тишина. Никто из нас не проверил телефон сразу по прибытии, и теперь не знаю, что вернее – стали ли мы жертвами коллективной галлюцинации или же розыгрыша того, кто нелегально присоединился к телефонной линии этого арендованного особняка. Как бы то ни было, атмосферу всеобщей тревоги, подогреваемую жалобами и Грейс, и дежурившего на наблюдательном пункте Бернарда на странные стуки на чердаке без видимой причины, такое письмо только подогрело. Но все же было решено продолжать наблюдение. Вечером Адам намеревался отправить ответное письмо Рэнделлу, и узнать, не могло ли быть так, что компания подключила телефон на первые два дня нашего пребывания здесь, а после что-то разладилось.

Увы, отправить послание Адам так и не смог. После дня, заполненного тревогами, пустыми разговорами ни о чем и наблюдением за домом Брина, не давшими ничего кроме вновь появившегося, теперь на последнем этаже, странного синего света, Адам, а позже и Бернард, и я, выяснили, что из особняка нам не выйти. Ключ, до того при мне отперший тяжелую деревянную входную дверь, теперь просто-напросто не подходил к замку. Окна, которые еще утром Грейс, желая найти источник странного стука, доносившегося, по ее мнению, откуда-то снаружи дома, открывала, не поддавались даже усилиям дюжего Бернарда. А что касается задней двери, той самой, что вела на улицу с пустующей зимней оранжереи… То тут все мои предыдущие представления о рациональном, правильном и привычном уже не годятся. Правы были адепты теорий о том, что ни пространство, ни время непознаваемы несмотря на все усилия науки. Все мое обучение в университете, все лекции и прочитанные книги разбились об одну простую истину – задняя дверь арендованного для нас особняка, которая, если смотреть из любого окна, должна была выходить на улицу, вела вновь в зимнюю оранжерею. Еще одну. Полную, невообразимо полную копию той, что была с нашей стороны. Бернард, а именно он найденной фомкой вскрывал эту дверь, от этого вида стал жертвой припадка, ринувшись в подвал и тем, на грязном полу, выкопав в исступлении правильный круг, заполненный крысиными костями. Я насилу сумела успокоить его, и когда сама увидела то, что было за дверью, впервые за всю жизнь едва не лишилась чувств. Еще одна комната, полная копия существующей. Там, где по всем законам оптики и мироздания ее не должно быть. И даже хуже. Адам исследовал глубокой ночью новую оранжерею, вышел из нее в дверь в дальнем конце и вскоре вернулся с вестью – та, вторая оранжерея была частью еще одного дома. Полной копии того, в котором находились мы, за исключением лишь отсутствия строительных материалов в холле. Пытаясь понять тайну устройства дома мы с развившему пугающе бурную деятельность Бернардом сломали закрытую в день приезда дверь в библиотеку и обыскали все сверху донизу. Но, увы, записка от некого Г.И. о присланном хозяину дома странном археологическом экспонате да древняя книга на латыни об архитектуре с пометкой на полях «Отражения в глубине – путь к иным мирам» ничего не прояснили.

На удивление все уже спят, пока я пишу эти строки, кроме Чарльза, вновь несущего ночную вахту и наблюдающего за домом нашей цели. Теперь синее свечение вечером обхватило почти весь Брин-Хаус. И мы притворяемся, будто нам есть до этого дело. Все, кроме Бернарда. Он в приступе мании решил пробить стену в своей спальне… И оказался в такой же спальне. В точно такой же спальне.

После этого пришлось вколоть ему лошадиную дозу успокоительного, и все остальным выдать тоже немалую порцию.

Дом тих и пуст, но сколько же тревоги и безумия в этой ночной тишине и пустоте… И как сложно сохранять трезвый рассудок. Адаму удается большими усилиями занимать всех, и это дает временное облегчение. Позволяет не задаваться вопросами, которые миллионами роятся в головах.

Когда весь мир вокруг сходит с ума – кто-то должен быть спокоен. Я смотрела в глаза чудовищам в людском обличии, беседовала с безумцами, во что только не верящими.

Кажется, теперь настала моя пора поверить в том, что не существует, столкнувшись с эти лицом к лицу. И да, я и раньше знала, что наука стремится, но не может все объяснить, но как же я заблуждалась в масштабах того, что остается за пределами нашего знания о мире…

Бог, которого не может быть – храни меня. Ты ведь наверняка существуешь в этом мире, где существует то, чего существовать не может. Ведь так, верно?

**

13.09.1920

Безумие, охватившее разом все, что я могла бы назвать своей жизнью, сегодня окрасилось в кровавые цвета. Должна ли я радоваться тому, что кровь была не моей или ужасаться тому, что была отнята жизнь? И не одна… Но обо всем по порядку.

Наутро вчерашний день, казавшийся кошмарным сном по пробуждению, вновь стал реальностью. Любой бы мог убедиться в этом, стоило только зайти в оранжерею, или оказаться в мужской спальне, или попробовать покинуть дом через главный вход. Адам, явно проснувшийся сразу после того, как закончили действовать препараты, и больше не уснувший, в приказном тоне оставил меня и Чарльза вновь наблюдать за Брин-хаусом, а Грейс, чьи глаза опухли от слез, отправил проявлять фото в подвал. Сам же детектив взял Бернарда, как только вояка проснулся от сна, навеянного моей инъекцией, и отправился внимательнейшим образом осматривать другой, отраженный дом.

В любое другое время я бы, разумеется, возмутилась столь безоглядным желанием командовать Адама, бывшего талантливым сыщиком, но все же имевшего полномочий указывать мне что делать, да еще и таким образом. Но было очевидно, что или мы занимаем себя пусть и бессмысленной, но деятельностью, или отдаемся во власть кошмара. Очевидно, первое было предпочтительнее.

Адам подошел ко мне вечером, когда Чарльз наблюдал в бинокль за повторяющим свои странные практики Эриком, а я была занята пометками в примерном распорядке дня нашей цели, изобилующим странными делами вроде многочасовых созерцаний изощренных на вид скульптур или дважды повторившегося за день кататонического транса. Старшего сыщика в этот раз не интересовали заметки, а интересовал приватный разговор. На словах. Но стоило отойти от Чарльза, как выяснилось, что на деле Адаму нужна была не беседа, а моя оценка отвратительного полуразложившегося тела, найденного Бернардом, которому вновь потребовалась доза успокоительного, на чердаке дома-отражения, за дверью в маленькую, заставленную всякими коробками, комнату. Женщина, бывшая по странному и страшному совпадению фотографом, как и Грейс, имела явные следы повреждений запястий на обоих руках, и никаких иных признаков насильственной смерти, насколько я могла судить. При ней, помимо самой обычной одежды, был фотоаппарат на шее, старинный ключ, вычурный и странный, и короткий, выпачканный в крови нож для писем. Все указывало на то, что несчастная покончила с собой, запершись в тесной комнатушке, использовавшейся для хранения всевозможного хлама. Выходит, мы не одни оказались в этой ловушке, но такой конец этой женщины не добавлял надежды на спасение.

Второй, менее мрачной находкой Адама, была небольшая дверь в подвальном помещении, присутствовавшая в этом отраженном доме и отсутствовавшая в нашем, нормальном. Если тут что-то еще можно было назвать нормальным…

Пока мы с Адамом и Бернардом пытались решить, что делать дальше, к нам присоединились Грейс и Чарльз, оставившие свои занятия ради желания не оставаться вдвоем в особняке и увидеть все в «новом» доме своими глазами. Теперь даже самый суровый тон старшего сыщика не подействовал на Чарльза, вместе с воодушевившийся Грейс решившего, что именно новый проход выведет нас из этого проклятого дома.

Как же он ошибался… Никогда не забуду тот миг, когда луч фонаря освятил таящуюся за дверью, которую, кстати, отпер ключ, найденный на теле женщины наверху, еще один подвал. Точно такой же подвал. Чарльз, желая покончить с неопределенностью, пошел вперед и едва не погиб, неожиданно атакованный безумцем в изодранном строительном комбинезоне. В жаркой схватке Бернард и Адам загнали ничего не соображающего мужчину, чьи глаза были черными и совершенно пустыми, в угол... Тот отбивался как бешеный, едва не искалечив обоих, и Бернарду ничего не оставалось, как точным ударом носимого с собой траншейного ножа навсегда прекратить страдания несчастного.

Чарльз отделался синяками, сломанными ребрами и переломом руки, вправлять кость в которой пришлось с помощью обоих оставшихся в строю мужчин. Мои запасы медикаментов подходят к концу, но малая доза морфия юноше пошла на пользу. Оставив Грейс с ним, мы с Адамом и Бернардом исследовали и этот, третий уже, дом. Все то же самое, что и раньше, и в какой-то момент я сама перестала понимать, где я и что здесь делаю. Ведь все было то же самое… Если исключить явно человеческое происхождение мяса, готовившегося на кухне, и новое письмо, найденное в кабинете. В предыдущем отражении, в таком же письме некий Г.Л сетовал на странности, которые сопутствовали извлечению присланного им владельцу особняка археологического экспоната. Г.Л. говорил, что под этим артефактом в древнем кургане были найдены лежащие ровно друг на друга в каком-то странном узоре тела, но что это могло значить, досточтимый ученый не имел ни малейшего представления. В этом же доме, отражении отражения, в столе библиотеки и вовсе обнаружилась записка с сущей белибердой, гласившей, что какие-то двери из глубины теперь появляются сами по себе.

Ах да, а еще в доме, ставшем, судя по всему, последним пристанищем бригады рабочих, которые, видимо, нанялись делать ремонт в этом проклятом месте, на чердаке была дверь, которой не было в двух других.

У меня нет надежды, что эта дверь ведет прочь отсюда. Но, быть может, она хотя бы позволит нам приблизиться к тому чтобы покинуть это место. Ключ, найденный на теле погибшей с фотоаппаратом, подходит и к этому замку, и завтра мы, вооружившись, отправимся исследовать то место, куда приведет новый проход.

Наверное, стоит молиться, коль я уже обратилась к Богу. Чарльз сегодня чудом не лишился руки, отделавшись лишь переломом, но я боюсь, что без надлежащего ухода его судьба будет плачевной. А наша будет сродни доли тех несчастных, что нашли здесь последний приют.

Храни нас господь. Больше надеется не на кого, наука здесь бессильна, остается лишь уповать на веру.

**

14.09.1920

Виски приглушают мысли. Много виски. Но рука тянется к перу, и я пишу. Не могу не писать.

Мы выбрались. Но какая-то моя часть навсегда осталась в том проклятом доме, и никогда из него не выберется. Никогда.

Но обо всем по порядку. Я попробую.

Быть может мы окончательно сошли с ума, но все, что случилось… Я видела. Клянусь, я видела это собственными глазами.

Мы прошли в дверь. В ту чертову дверь в мансарде. Да, да, никто уже не удивился, что за ней была еще одна точно такая же мансарда. Вот только стоило нам там появиться, как раздался чудовищный, явно нечеловеческий голос, взывавшей к Катерине. Грейс потом, проявив фотографии из пленки погибшей, говорила, что, кажется, та была какой-то известной помощницей крупного риэлтора, и звали ее как раз Катерина. Я верю. Я верю, потому что риэлтор и правда был крупным. Настолько крупным, что стоило ему влезть на чердак, как это существо заполонило собой все пространство. Я помню тот миг, когда эта отвратительная, бугристая, перекрученная и искаженная тварь, в груди которой было человеческое лицо, а на месте головы сотни, тысячи глаз и извивающихся языков в капающих слюной ртах, появилась перед нами, ревя и сотрясаясь в безумном припадке. Я помню только этот миг, и благодарю Бога за то, что все после слилось в канонаду выстрелов, что пороховой дым затянул и мансарду, и словно весь существующий вокруг мир, отгораживая меня от этого существа, которого просто не должно было быть.

Кажется, после я изрыгала из себя желчь вечность. Кажется, не только я.

Но это было детскими шалостями. Чертовыми детскими шалостями по сравнению с тем, что было внизу. Сейчас, после такого количества выпитого, я все еще могу побиться об заклад, что видела это своими глазами. Янтарный куб, в глубине которого была странная продолговатая пластина, покрытая рунами неизвестного мне алфавита, паривший прямо в холле без всякой поддержки. Куб, к которому вели отвратительные жилы-вены, оплетающие лежащие под ним чудовищно искаженные тела, сложенные в какой-то завораживающий причудливый узор. Настолько причудливый, что Бернард, словно завороженный, шагнул к этому чудовищному творению нечеловеческих сил, явно намереваясь занять пустое место в безумном порядке нереальных вещей. Ни слова, ни уговоры не произвели на него никакого эффекта, он шел, словно очарованный чем-то за гранью нашего мира. Шел вперед, отшвыривая прочь всех, кто мог ему помещать, почти дошел до цели…

И я вновь благодарю Бога за то, что он изобрел револьверы. И Адама за то, что у него не дрогнула рука.

Раскатистый выстрел пронесся по холлу и пуля разнесла на куски янтарный куб. Ведущие к нему вены опали в тот миг, и Бернард остановился, придя в себя, а Адам… Адам с безумным воплем бросился прочь, прямо к наружной двери, рванул ее на себя – и оказался перед Брин-холлом. На улице. Не вновь в холле, а на улице.

Но это вовсе не подарило ему ликования. Видавший многое на своем веку детектив просто бежал прочь, прочь, прочь из проклятого особняка.

Мне с трудом удалось найти его в нескольких кварталах севернее и успокоить, вколов последнюю оставшуюся дозу успокоительного. Не знаю, что Адам увидел в момент выстрела, но все, что он повторял, было:

Двери ведут к иным мирам. Они смотрят на нас. Они смотрят на нас. Они смотрят на нас из-за дверей.

Милостивый Господь, мне от одного воспоминания о том, как он сказал эти слова, становится столь жутко, что даже бутылка виски не в силах приглушить этот страх. Ничего не в силах. Мир раскололся, треснул по швам, и никакие книги и никакие описания никаких симптомов сумасшествия не могут поставить мир на место. Потому что за секунду до выстрела и я видела, как они смотрят на нас. Смотрят на нас из-за дверей.

**

….12.1920

Даже сейчас, когда я перечитываю написанные собственной рукой строки, меня охватывают сомнения. Было ли это на самом деле, или мы просто стали жертвами коллективной истерии в доме, чьи стены могли быть покрыты грибками или плесенью, дурачащими мозг? Действительно ли было чудовище на чердаке или это лишь игра воображения, подстегнутая адреналином и случившейся днем ранее засадой строителя, сошедшего с ума? Что видели мы в окнах, смотря на Брин-хаус и что появлялось на пленке, ставшей после девственно пустой? Не были ли те тела идеально сложенные тела в холле, которые после уничтожения куба исчезли, превратившись лишь в странный пепел на каменном полу, причудливым видением потерявшего связь с реальностью разума?

Мы, не сговариваясь, даже не пытаемся найти ответы. Не вспоминаем о произошедшем, порекомендовав Рэндоллу лишь намекнуть заказчику о сомнительных знакомых прожигателя жизни Эрика Брина и напомнить о том, что три месяца – слишком мало для досвадебного знакомства. Или много – кто его разберет…

Старина Бернард после всего бросил агентство, и, ходят слухи, подался не то в бандиты, не то вновь в вояки, хотя я уверена, что рано или поздно он попадет в руки к моим коллегами, и хорошо если ни к тем, кто зовется алиенистами и работает с безумцами и убивает всех без разбора… Адам ушел на покой, и след его потерялся в бескрайних переулках Бостона. Грейс и Чарльз, на удивление, неплохо ладят и по-прежнему работают на Пинкертонов, только теперь ни за какие деньги не берутся за слежку и, что весьма удивляет Рэнделла, предпочитают всегда держать двери своих кабинетов открытыми и общаться на расстоянии исключительно с помощью писем.

Что же касается меня… Завтра я выйду на первую рабочую смену в должности, о которой всегда мечтала, оставаясь для Пинкертонов своим человеком для консультаций, и не более. А эти записи я положу в шкатулку с замком, ключ от которого до поры до времени будет у сердца. Когда-нибудь мир должен будет узнать о том, что таиться за пределами реальности. Когда-нибудь… А пока я уверена, что ни одного дребезжащего устройства не будет в моем доме, и что закрытые двери пугают меня больше, чем собственная смерть.

Но пора закрыть на ключ этот входной билет в ад изнанки мироздания и продолжить жить. Когда-нибудь я передам свой кошмар и самую большую тайну людям, представлю свету в акте не то безумной мести за ночи, наполненные кошмарами, не то в желании удовлетворить свой нарциссизм и рассказать всем о том, как пятеро из агентства Пинкертонов, быть может, спасли мир. Ценой собственного рассудка, ведь больше мне не уснуть ни одну из ночей без таблеток, подобранных собственной рукой. Ни одну чертову ночь не сомкнуть глаз, ведь я знаю, что они смотрят на нас из-за дверей.

Ограбление в Малифо

Черт. Мне нужны были деньги позарез, прямо сейчас. Пит не прощает долгов, а срок истекал завтра. Зачем я вообще полез играть? Но сделанного не воротишь, как сказывала мать.

Идея пришла не сразу, однако как пришла, так прочно поселилась в моей голове, завладев всем вниманием. Старик. Я работал на него пару раз по просьбе МакКейба. Старая ходячая развалина, эмигрировавшая из Трех Царств вместе со своим добром. Удивлен, что он до сих пор не откинул копыта, но кто их, этих азиатов знает, все на одно лицо, возраст и не скажешь, может он моложе, чем я думаю. Но суть в том, что этот по-моему малость поехавший коллекционер всякой всячины, явно имеет в своем распоряжении немалые средства. Что для него пара тысяч? Ничего, не обеднеет.

Проникнуть в «обитель хлама», как я её называл неоднократно, оказалось сложнее, чем я думал. Небольшой дом в восточном стиле на пригорке в окружении сакур казался тихим и безопасным когда я приходил сюда по делу, но просто так ночью залезть в него было непросто. Механические псы не повелись на привычные трюки, ведя себя довольно разумно. Вот разбогатею – достану себе таких же, явно лучше чем те, что выводят гильдийцы. И кормить не надо. Ну, одного-то точно заведу.

Внутри все было знакомо, в общих чертах, по крайней мере. Видимо, хозяин совершил за последний год пару перестановок, не более. Я хорошо представлял большую часть помещенный, а потому без труда проник в «выставочный зал». Нужную вазу тоже нашел сразу, не зря же торговался с Левсом за неё пока язык не стер. Стоило три дня тому назад описать скупщику запомненный мной раритет, как мерзкий хрыч воодушевился и нашел покупателей на такую экзотику почти что за неунизительные комиссионные. Почти.

Открыть витрину для меня было делом пары пустяков, как и осторожно опустить вазу в приготовленную коробку. На ощупь она была еще более тонкой и хрупкой, чем я ожидал.

– Кхм-кхм, – тихое покашливание едва не заставило меня уронить добычу. Я развернулся, им увидел у входа владельца дома собственной персоной.

«Какого черта ты не спишь?» – пронеслось в голове. Ну ничего, он меня не остановит. Не сейчас, когда эта посудина уже в моих руках. Не обеднеет от одной безделушки, все равно у него их сотни.

Я выпрямился в полный рост, одновременно доставая револьвер из-под плаща. На таком расстоянии – убойная штука. Надеюсь, и старик это знает. Я не мокрушник, и становиться им желания нет. Припугну - и все.

– Старик, уйди с дороги, и я сохраню тебе жизнь, – я стараюсь говорить тише.

Дело сделано и пора убираться. Не сводя глаза со старика в его неизменном расшитом халате, или как его там называют, эту драпировку, я медленно пячусь к выходу из зала. Собаки где-то недалеко, позовет еще.

Дед поднимает руки. То-то же.

– Я стар и слаб, и не представляю угрозы, – его голос звучит несколько надтреснуто.

Что ж, годы никого не красят.

Старик присматривается к вазе в моих руках, и на его лице появляется выражение какой-то запредельной тоски.

– Мальчик… – он чуть подается вперед

– Заткнись, – черт, пора сматываться. Металические когти лязгают где-то недалеко.

– Мальчик… эта вещь очень дорога мне как память… Может, я могу отдать за неё что-то более ценное для тебя? Ты знаешь, что в моей коллекции есть вещи намного лучше. И ты оставишь меня в покое и больше сюда не придешь.

Звучит заманчиво. Но не верю. Никак не верю. Глаза у него блестят в отсвете пробивающейся через оконо луны слишком уж ярко.

– Мальчик… Для нас, стариков, память ценнее, чем желтые блестящие кругляшки. Последние не забрать в могилу, да и радости в жизни они принести неспособны.

Я слышу какой-то шорох за спиной, но западная галерея пуста. Взгляд цепляется только за доспехи, размешенные у стены. Кажется, в прошлый раз их тут не было. Но черт знает, что приобрел этот чокнутый коллекционер за прошедшее время.

– Не заговаривай мне зубы. Кому я потом продам твои диковины? А на эту уже есть покупатель, который не будет спрашивать, откуда она у меня. Прощай. И – да, – я не удержался, – считай это запоздалой оплатой за мои труды. Мои услуги стоили куда дороже, чем ты мне заплатил.

– Прощай, – старик вздохнул и отошел ко входу в зал, явно не намереваясь меня преследовать.

Ну и прекрасно. Я развернулся, намереваясь проскользнуть в галерею, и оттуда через сад во тьму и свободу ночных улиц Малифо. Иду же путем, что и пришел сюда.

В последний момент мое внимание привлекло бормотание старика, заставившее замереть.

– Изаму, убей его.

Сбоку послышался тихий, но отчетливо различимый шорох трения металла о металл и звук клинка, извлекаемого из ножен.

Свет полной луны, пробившейся в окно за моей спиной, померк, заслоненный тенью гигантского воина, еще минуту назад бывшего пустыми доспехами на пьедестале.

Стены холодных вод

Шум дождя заставляет подойти к окну и прижаться к холодному, чуть грязноватому стеклу. Словно в надежде, что так я смогу почувствовать на своем лице капли, ощутить себя – там, за прозрачной преградой. Прямо на берегу неизменно штормящего океана, обрушивающегося на скалы вокруг дома с гулким рокотом. Кажется, влага столь близка, но на деле до нее дальше, чем кажется. Намного дальше, ведь стоит только мне отвернуться от окна и сделать робкий шажок к двери, что приведет в прихожую, как в комнате появляется Она.

Она живет со мной в этом доме на берегу океана уже немалое количество времени, но я так и не знаю ее имени. Да и на деле оно как-то и не нужно. Ее это не обижает, да и на прямой вопрос моя соседка как-то лишь пожала плечами, признавая за мной право называть себя так, как мне заблагорассудится.

Неизменно загорелая, она не выходит из дома. Неизменно подтянутая, она не занимается спортом. По крайней мере, я никогда не заставала ее ни за какими упражнениями, да и тренажеров, даже самых простых, в нашем жилище нет. Неизменно чисто и опрятно одетая, она не стирает свои вещи и никогда не покупает себе ничего. Неизменно знающая о мире вокруг она, как и я, никогда не выходит из дома.

– Я приготовила блинчики, – сегодня Она одета в простые штаны, подчеркивающие ее стройные ноги, безрукавку с каким-то принтом неизвестного мне спортивного клуба и голубой фартук в клеточку, который наверняка бы понравился моей матери. – Есть ореховая паста, джем и капучино. Пойдем есть, а то все остынет.

– Ты знаешь, что я люблю, – я чуть склоняю голову. Это не комплимент, а просто констатация факта.

Моя соседка улыбается.

– Разве это плохо? Я ведь старалась. Идем, я не хочу есть без тебя.

В ее голос прокрадываются умоляющие нотки. Это работает. Всегда работает, на самом деле.

Она правда старалась, и мы обе это знаем. Как и то, что у нее отлично получается и капучино с малиновым сиропом, и блинчики, и жаркое, и еще множество моих любимых блюд. Все выходит именно таким, каким я хочу это видеть и обонять, а на вкус даже лучше, чем мои собственные представления о возможностях кулинарии. На вопросы, как ей это удается, моя соседка лишь молчит. Как и том, откуда у нее рецепты пирогов моей мамы, сидра папы и маринованного перца от дедушки. Как и многом другом.

Трапеза проходит в молчании. Я наслаждаюсь вкусом, и Она – тоже. За компанию, как мне кажется. И молчит за компанию, зная, что я не люблю говорить за едой. Так уж научили: «Когда я ем, я глух и нем».

– Хочешь посмотреть что-нибудь? – Она убирает со стола в просторной столовой. Теплое резное дерево, идеально чистая плита и столешница, ни малейших следов жира… И никаких окон.

Я склоняю голову, ловя ухом звук капель дождя.

– Я хочу прогуляться.

– Я скачала нам пару отличных фильмов с Джеки Чаном, – Она меня словно не слышит, – И последнюю экранизацию «Десяти негритят», ты ведь давно хотела ее глянуть, да все откладывала в долгий ящик.

На секунду мне правда хочется согласиться. Взять с собой вторую порцию капучино и кусок пирога с орехами, невесть как появляющегося в холодильнике каждый раз, когда я этого хочу, подняться из-за стола и отправиться в гостиную, где, развалившись на мягком диване и поглаживая мурчащего кота наблюдать за комичными боями или детективным расследованием. Или сначала за тем, а потом за другим.

В гостиной нет окон. И там даже неслышно дождя.

– Пойдем, – Она поднимается и вытаскивает пирог из холодильника, – десерт и кофе с меня.

Я соглашаюсь. Всегда соглашаюсь… Но капли дождя не дают покоя. Я должна их почувствовать.

– Я иду на улицу.

Я поднимаюсь и быстрым шагом направляюсь к двери. Быстро, резко, почти бегом – пока не передумала.

– Подожди! – Она следует за мной, не отставая, не на шутку обеспокоенная: – не надо, это опасно!

– Почему? – я прохожу мимо окна в обычной пустой малой гостиной, единственного места, откуда видно море и единственного места в доме, где вообще есть окна.

– Посмотри сюда, – моя соседка приближается к любимому мной наблюдательному пункту. Сюда я неизменно прихожу тогда, когда идет дождь. Она же приходит лишь тогда, когда я задумываюсь о том, что за пределами дома. – Смотри же!

Она указывает на огромные, в два, а то и три человеческих роста, волны, что бьются о скалы совсем рядом, настолько близко, что, кажется, готовы смыть любого, кто выйдет за порог нашего скромного обиталища.

– Ты видишь? Видишь, насколько там опасно?! Это не то место, где можно находиться людям, понимаешь? Эта холодная вода смоет тебя в океан, и ты останешься там навеки!

Мы много раз говорили об этом. Много раз, хотя воспоминания о таких разговорах в моем разуме несколько смутны и неполны.

– Если и смоет, то куда-нибудь выплыву, – я помню, что, кажется, где-то там за морем есть другие дома, подобные этому. Похожие, хотя и отличающиеся. Но они есть, и иногда, в мечтах, мне хочется посмотреть на них одним глазком.

– Куда? Куда ты попадешь? Это холодные волны, и за ними только холодные волны и еще более холодные волны. Айсберги, глыбы льда размером больше чем дом. Там нет ни кофе, ни орехов, ни фильмов, ни дома – вообще ничего нет. Там только холод и страх.

Кажется, Она выглядит расстроенной. Почему?

Взгляд моей соседки чуть смягчается.

– Я знаю, что тебе хочется побывать снаружи. Знаю, – говорит Она мягко. – Но поверь мне, там нет ничего, чего нет здесь. Зато есть холод, боль, и далекие берега, до которых никогда не доплыть. Я знаю о том мире все, и знаю, о чем говорю.

Она приближается, говоря с такой уверенностью, что мое желание как можно скорее преодолеть расстояние до двери и повернуть ключ в замке тает на глазах, словно ванильное мороженое, что есть в холодильнике. Ванильное – и с орешками.

Она подходит ближе и берет меня за плечо. Сочувственно и с таким теплом, что хочется только сесть куда-нибудь, завернувшись в плед, взять сначала кусочек торта, потом положить в кофе мороженое и наслаждаться им, пока идут вступительные титры к чему-то легкому и смешному, где нет холодных мрачных темных вод океана.

– Идем. Здесь, в доме, мы в безопасности. С нами все будет хорошо.

Я бросаю взгляд на капли дождя, ползущие по стеклу. На дверь, до которой столько – меньше десятка шагов?

Она тянет менять прочь из комнаты, и хватка на плече разом мягка, заботлива и непреклонна.

– Я желаю тебе лишь блага, правда, – голос Ее немного печален. – Счастья. Идем, кофе сам себя не выпьет.

Кофе теплый, а там – холодно. Очень холодно.

Она ведь права…

Я бросаю прощальный взгляд на все медленнее падающие капли дождя, словно извиняясь перед пробивающимся теперь из-за облаков закатным солнцем за то, что так и не успела прикоснуться к плоду трудов туч, – предшественников светила на небосклоне. Шум дождя все утихает и утихает, угасая, и я даю себя увести прочь, к дивану, пледу и кофе.

В следующий раз я обязательно почувствую дождь на своем лице. И Она меня не остановит.

**

Доктор Крыжовец долго рассматривал принесенные помощницей диаграммы и графики с большим вниманием. Потом отложил бумаги, привычным жестом вернул сползшие на кончик носа очки на свое законное место, провел еще одним привычным жестом по небольшой аккуратной бороде и, наконец, поднял глаза на Марту, явно ожидающую его вердикта.

– Думаю, вы все же оказались правы, – признавать ошибки неприятно любому профессионалу, но все же упорствовать в своих заблуждениях доктор Крыжовец не стремился. Иначе по сей день был бы не доктором, а младшим интерном где-нибудь в третьесортной государственной клинике. – Это действительно не колебания фоновой активности, а нечто совершенно иное. Вы выяснили стимул?

Марта кивает.

– Хорошо. Хорошо. Я включу это в заявку на грант. Едва ли этот случай будет рассмотрен в итоговой работе, но все же, думаю, с ним наши шансы получить финансирование и продвинуться в исследованиях повышаются.

Марта чуть хмурится.

– Почему вы думаете, что в итоговый проект этот случай не попадет, сэр? Мы проделали немалую работу. Если усилить влияния стимула, думаю, будут все шансы добиться прогресса. В последний раз график почти приблизился к нормальному значению, пусть и ненадолго.

Крыжовец только вздыхает.

– Как вы знаете, главврач Бергинер не терпит благотворительности. Мне и так пришлось приложить немало усилий чтобы убедить его взять в наш центр этот случай, он ведь не любит тех, кто не родился под нашим флагом и уверен, что страховка каждого, кто приезжает в нашу страну, непременно недействительна.

– Но это не так! – возмущению Марты не было предела.

– Разумеется. По себе знаю, – Крыжовец чуть улыбается искренним эмоциям своей помощницы. – Но все же у всего есть пределы. И здесь страховая компания перестанет покрывать наши расходы на лечения уже со следующего месяца. Возможно, при наличии хоть какого-то ощутимого прогресса мне удастся договориться с Бергинером об издержках, в этом случае для него престиж первооткрывателя нового метода будет важнее части дохода. Но все же я рад, что вы собрали эти данные. Возможно, мы сумеем разгадать тайну и наконец добиться решающих успехом именно благодаря в том числе и этому случаю.

Несколько секунд в кабинете стояла довольно-таки неуютная тишина. Потом Крыжовец, видя явное расстройство помощницы таким положением дел, решил все же смягчить окончание разговора:

– А о каком стимуле идет речь?

– Шум дождя, сэр. Не записанный – настоящий. Как ни странно, запись не вызывает никакого отклика. Мы не сразу поняли в чем дело, потому и готовили так долго все документы.

Крыжовец кивает и бросает взгляд на плотные облака, мерно ползущие откуда-то с востока, и попытался разглядеть за ними темные тучи.

– Что ж, до конца месяца синоптики обещали как минимум одну грозу. Возможно, именно она будет счастливым билетом обратно на этот свет… Или нет.

Марта проследила за взглядом доктора.

– Синоптики часто ошибаются, сэр, – в ее голосе слышалась горечь.

– Возможно, – отрицать очевидное было глупо. – Но иногда они все же бывают правы. Иногда – ради разнообразия.

О роли личности в истории

– Что, и это все… за просто так? – низкий полноватый мужчина с подозрением уставился на двоих молодых парней в новомодных рубашках с подвернутыми рукавами, щегольских тонких джинсах и туфлях с вызывающе-квадратными носами, сидящих за узким кухонным столом.

Его кухонным столом. Вот же, пригласил, значит, подискутировать об их боге, которого нет, а тут такое.

– Ну за просто так ничего не бывает, – отозвался один из парней, поигрывающий каким-то небольшим прибором, похожим на допотопный кнопочный телефон. – Вы помогаете нам делать свою работу, мы даем вам шанс, который выпадает одному из десяти тысяч.

– И что у вас за работа? – с еще большим подозрением спросил мужчина

– Счастье людское искать, – со вздохом ответил второй парень. – Не беспокойтесь вы, Михаил Александрович. Все ведь просто – вы отправитесь в прошлое, в реальное прошлое. В любой момент, на ваш выбор. И сможете вмешаться в естественный ход истории – один-единственный раз. Но вмешаться нужно так, чтобы ваше действие принесло счастья больше чем горя, помните?

– А потом что?

– А потом ничего, – вновь вступил в диалог тот, что был с телефоном. – Вы вернетесь сюда и сможете лицезреть, так скажем, последствия своего вмешательства.

Названный Михаилом Александровичем толстяк облизнул губы.

– Кабы чего не вышло... Такое дело...

– Не беспокойтесь, Михаил Александрович, не беспокойтесь – если условие о счастье не будет выполнено, то ничего не изменится.

– Как это – ничего не изменится?

– А вот так. Для вас ничего не изменится. Для всего мира ничего не изменится, – указал движением головы на окном парень с телефоном. – Время – куда более субъективная материя, чем вам кажется. Вы проснетесь и будете помнить странный сон, который вскоре выветрится из вашей памяти, только и всего.

– А если… получится? – тихим шепотом уточнил толстяк

– Ну, значит, вы сделаете мир чуть более счастливым местом, разве нет? – подмигнули ему разом оба парня.

Несколько секунду Михаил Александрович постукивал по столу в нерешительности, потом все же кивнул.

– Хорошо. Хорошо, давайте, я это сделаю.

– Прекрасно, прекрасно, – парень с телефоном и начал набирать что-то на своем аппарате, – итак, куда вы хотите отправиться?

**

Странное ощущение не покидает его на всем пути до выборгского вокзала.

Сегодня он изменит историю. Спасет свою страну от позора, от ужасной братоубийственной войны, от голода, от предательства собственных корней. Спасет от века изоляции, спасет от бесчеловечного эксперимента по воплощению невозможной утопии в жизнь ценой души целого народа. Спасет миллионы человек от смерти, переселений, голода, потери имущества, близких, совести и чести.

Проталкиваться сквозь толпу, пахнущую водкой и крепким потом не очень-то легко, но лежащий в кармане маузер придавал сил и уверенности.

Сегодня он сделает это. Сегодня он убьет чудовище и изменит мир к лучшему.

Даже странно думать, что на это способен простой токарь.

Он добрался до входа в вокзал, выискивая глазами солдат и представителей рабочей милиции. Не то чтобы он сомневается в успехе, но все же, все же...

Он не слишком обращал внимание на то, что волнует всех вокруг. Не смотрел ни на клубы дыма от приближающего поезда. Не слушал ни скрип колес, ни громкие гудки, ни бравурный марш. Не ощущал лихорадочного возбуждения толпы, наконец получившей возможность вновь обрести кумира.

Он ждал того момента, когда знакомая с детства, хотя и никогда не виденная в реальности, фигура заберется на давным-давно отживший свое монументальный, отлитый в металле символ несокрушимой поступи прогресса.

Как символично – символ прогресса и тот, кто утянет великую империю во тьму на век.

Маузер приятно холодил ладонь. Он знает, что не промахнется, хотя никогда в жизни и не стрелял из пистолета. Просто знает – таковы условия.

Наконец фигура в темном пальто занимает свое место.

Настало время сказать свое слово.

- Товарищи! Вся Власть Со…

Гром выстрела заглушил слова великого вождя пролетарской революции, и спустя мгновение мертвое тело того, кто не станет народным знаменем, упало с металлической громады броневика.

Рука с маузером медленно опускается. Летящие со всех сторон пули разрывают тело, но он боли вовсе не чувствует. Он выполнил свой долг. Он спас свою страну.

**

– Господи, да приснится же такое...

Проснувшись, токарь первого разряда Михаил Александрович Трегубов подавил желание перекреститься. Сам он в бога совершенно не верил, но желание отогнать от себя остатки уведенного этой ночью кошмара едва не пересилило доводы разума.

– Нечего было вчера пить столько, – пробормотал, качая головой, себе под нос токарь.

Снились ему поистине пугающие события. Началось все с того, что какой-то одинокий террорист, в шкуре которого почему-то был сам токарь, убил Ильича – прямо во время той самой его памятной речи. Дальнейшую цепь событий по пробуждению понять было довольно сложно, но, кажется, в этом странном сне вместо Октября и трех, или сколько их там было, лет Гражданской войны случилось семилетнее противостояние пролетариев и буржуазного правительства. Брат шел на брата, заводы горели, люди голодали. В огне борьбы возвысился новый лидер, еще более жестокий и безжалостный, чем кто-то из тех, кто в действительности приходил к власти. Временное Правительство стало Сенатом, пролетарии ушли в подполье, и за этим следовали годы хаоса, анархии и террора. Потом – затянувшаяся на десятилетие война с немцами, не желавшими мириться со славянскими соседями и в своем блицкриге дошедшие до Урала. Сгоревшие Москва и Петербург, сожжённая и разоренная Россия, ведущая вместе с Америкой и не сдавшейся после взрыва атомной бомбы в Киото Японией затяжную изматывающую войну. Мужчины, женщины и дети, добровольно сдающиеся немцам в надежде, что это закончит бесконечные сражения и голод. Поражение Гитлера, утратившего хватку под конец войны и убитого собственными генералами, устроившими грызню за власть. Присоединение Дальнего Востока к Японской Объединенной Империи и принятие доллара как национальной валюты – в плату за оказанную помощь. Вырубаемые леса, осушаемые водоемы, отправляющиеся за границу в поисках лучшей доли молодые люди, не желающие работать на копейках на старых фабриках...

Особенно ярко Михаил Александрович почему-то запомнил собственное жилье, купленное спустя двадцать лет упорного труда – комнатушку три на три метра. Это все, на что хватило его сбережений. При том только половину ему удалось заплатить сразу, а остальное придется выплачивать еще больше двадцати лет. Запомнил он и детей, говорящих между собой по-английски. Просто потому что они с самого рождения знали, что здесь, на своей родине, больше, чем простым рабочим, без знания языка и умения ладить с американскими инвесторами и чиновниками им не стать.

Запомнил он и увольнение после одного-единственного замечания о своей крошечной зарплате.

«У нас на твое место очередь, старпер» – сказал ему молодой управляющий с сильным американским акцентом.

Михаил Александрович поднялся и отправился в ванную, где долго и с ожесточением умывал лицо ледяной водой. Под конец водных процедур странный сон почти совсем исчез из его сознания. Остался только странный вопрос, непонятно кем заданный: «Как вы думаете, теперь люди стали счастливее?»

Михаил Александрович залез под холодный душ, силясь прогнать идиотскую мысль из головы.

Люди стали бы счастливее, если бы проклятые коммунисты не уничтожили великую Русскую Империю. И больше всего постарался этот поганый картавый еврей. Не было б его…

**

– Слушай, Сань, может стоит запретить насильственное вмешательство?

Молодой парень в тонких джинсах и рубашке с закатанными рукавами вопросительно посмотрел на своего товарища, лихорадочно заполняющего здоровенный отчетный бланк.

В парке, где они сидели на покосившейся деревянной лавочке, больше не было ни одной живой души, и можно было не опасаться встретиться с какими-нибудь слишком любопытными прохожими, или, и того хуже, – с профессором Сильвестром Никаноровичем.

– Ты что?! – названный Саней оторвал глаза от заполняемого документа – У нас тогда вся выборка слетит, Лех. Нас Игнатий Петрович вместе с его верной прилипалой этой Настенькой Медведовой в блин за такую выборку раскатают. Да и к тому же – будет же неплохой материал, может социологи и заинтересуются.

– Пф... – отмахнулся Леха, – они тебе сами сколько хочешь моделей построят, и даже объяснят всю эту латентную тягу к насилию какими-то своими танатосами с эросами.

– Это психологи, Лех

– Да мне какая разница. Я вообще простой оператор, что говорят – то и ввожу в машину. Вообще, вот на кой черт ты такую тему выбрал? «Роль личности в истории через призму недостижимости радикальных общественных изменений путем исключительно авторитарных решений» – черт ногу сломит вообще.

– Лех, не занудствуй. Я тебе обещал с твоей работой помочь – и помог, хотя мы едва из горящего Рима ноги унесли, между прочим. Так что просто помоги мне, ладно? Не так много осталось, всего еще тридцать семь человек.

– Сколько?

– Тридцать семь. Слепая выборка, ага.

Леха только фыркнул.

– Ладно, черт с тобой, мужик сказал – мужик сделает. Я только одного боюсь, Сань – а вдруг граничное условие все-таки будет выполнено? Мы с тобой все рассчитали, все настроили. Но все-таки. Сильвестр и так меня уволит, если узнает, для чего мы вероятностную машину эксплуатируем. А если еще и квантовый сдвиг реальностей случится – то совсем кранты. Вместо ученого совета перед Верховным Судом защищаться будем.

– Расслабься, Лех, – Саня перевернул исписанные листы, показывая их своему товарищу. – Гитлер. Чингисхан. Олег, то что Вещий. Виктор Цой. Петр Первый. Иван Грозный. Владимир Мономах. Христофор Колумб. Королева Виктория. Альберт Эйнштейн... И я могу продолжать. Больше тысячи попыток, а? Битые три года аспирантуры. И ни разу, ни разу мы даже не приблизились к граничному условию. Ни одно искусственное изменение не принесло счастья людям больше, чем горя. Ни одно. Даже самая сильная личность, сама по себе, Леха, не может привести мир к светлому будущему или просить в бездну порока. И я это докажу. И Игнатию Петровичу, и Медведовой. И всем этим стариканам из Ученого совета. Обязательно докажу.

Посейдон - 2

– Молька, у нас тут наверху дождь идет, – задорный голос Кочетковой отвлек его от расчёта траектории запуска манипулятора. Опять.

Иван Молькин, – бессменный пилот, инженер, и старший и единственный биолог на борту «Посейдона-2» выругался. Про себя – обижать Веру он не хотел.

– Я тут, вообще-то, работаю, – буркнул он в передатчик куда менее строгим голосом, чем хотел бы.

На Веру трудно было обижаться. И потому что на нее в принципе трудно было обижаться любому, у кого есть сердце и кто хоть раз видел эту рыжеволосую, зеленоглазую и озорную девушку, и потому что в течение вот уже шести месяцев ее голос был единственным человеческим голосом, который Иван мог слышать. Кроме собственного, разумеется.

Командировка сюда, на Биле-3, не была первой в его жизни работой вдали от Земли. Были обучающие миссии на Марс, на которые вот уже не один год летали все студенты Московского Университета Планетологии и Океанографии. Разумеется, никакой стоящий работы ему, тогда студенту-океанографу второго курса, предложить там не могли. И потому что второкурсники мало для чего годились, по мнению старших коллег, и потому что океанов, как и воды, кроме как в замороженном виде, на красной планете не было. Та практика была призвана ознакомить будущих межпланетников с условиями работы вне Земли, не более. Потом была Европа, Антей-5, несколько карликовых планет в системе Ганимеда с такими заковыристыми названиями, что даже в официальных бумагах их писали мелким почерком, словно в надежде что все равно никто не прочитает.

Даже здесь, на Биле-3, Иван уже успел побывать. Семь лет назад, когда только спускали на воду «Посейдон-1». Тогда на «Скате», материнском корабле «Посейдона» и единственным пригодным для обитания человека месте на поверхности безбрежного океана, покрывавшего планету, кипела жизнь. Именитые инженеры, биологи, и, куда же без них, политики собрались на этом, как его прозвали «плацдарме для броска в глубину» в ожидании открытий, которые, несомненно, принесет «Посейдон-1», батискаф для сверхглубоких погружений.

Но открытий не последовало. Ни в день погружения. Ни через день. Ни через неделю, ни через месяц, ни даже через год. На удивление, океан Биле-3, самой дальней от Земли планеты с наличием жидкой воды, оказался совершенно пустым. Точнее, не совсем пустым, разумеется. Всякая природа не терпит пустоту, и природа Биле-3 не была исключением. Но все обнаруженые здесь соединения были крошечными, примитивными и давно изученными. Регрессивная биология уже давно и прочно изучила все этапы появления жизни, процесса естественного и совершенно лишенного чуда. Усложнение простейших неорганических молекул было буквально запрограммированно самой сутью Вселенной, но длилось оно до формирования того, что несведущие люди называли жизнью, так долго, что человеческий разум просто не мог представить столь больших чисел, и предпочитал приписывать все вовсе не открытым ученым процессам, а чьей-то воле.

Иван только головой покачал, уйдя в размышления. «Посейдон-1» был в центре внимания два года, и за эти два года так и не нашел ничего, доказывающего, что жизнь на Биле-3 существует в чуть более сложном виде, чем протобелковые молекулы. Инженеры, проведя испытания своего детища и совершенно не интересуясь планетарным океаном, собрали свои пожитки и уехали почти первыми. Почти – потому что первыми покинули Биле – 3 политики, почуяв отсутсвие сенсационных открытий. Последними оставили «Скат» биологи, прихватив с собой и сам «Посейдон-1». После некоторых споров и пары громких увольнений в рядах управленцев Ассоциации Океанографов батискаф вернули, облегченным и переделанным. Теперь его экипаж состоял лишь из одного человека, готового посвятить месяцы жизни на глубине разглядыванию толщи воды в поисках хоть чего-то неизведанного. «Скат» же вообще предлагали сделать полностью автоматизированной площадкой поддержки «Посейдона», но длинные письма от Ассоциации Межпланетных Психологических Исследований сумели-таки убедить далеких земных начальников проекта в том, что без живого голоса другого человека, пусть доносящегося лишь по передатчику глубинной связи, заключенный в железный батискаф океанолог мог сойти с ума, и, что куда хуже, – повредить казенную собственность.

И теперь Иван, к своему огромному удовольствию, слушал во время сеансов связи, да и вне их, голос Веры. Рыжему инженеру младшего класса безопасности было откровенно скучно на «Скате», и болтала она в любое время дня и ночи, устраивая «внеплановые сеансы связи для одиноких океанологов». Иван бухтел, отнекивался, призывал экономить энергию, но в душе был рад приятному женскому голосу.

Но сегодня, когда впервые за долгое время, проведенное в этой жестянке, на горизонте наконец забрезжил призрак настоящего открытия, Вера отвлекала его от дела.

– Над чем работаешь?

– Хочу забросить манипулятор, – Иван продолжил расчеты.

– Опять в этом районе?

– Да. Я видел мерцание три часа назад. То же, о котором говорил и Свиридов, и Антюхин. Они правда видели что-то реальное. И что именно – я хочу узнать. Дальность броска будет предельная, аппарат ниже не спустишь. Так что у меня одна попытка, промахнусь – останусь без последнего контейнера.

– Не хочешь просто в отчет внести? Тебе ведь завтра начинать всплытие. А сменщик посмотрит.

– Неа, – Иван разглядывал ползущие по экрану данные, – двое моих предшественников так и поступили. И толку? Все равно план исследований не скорректировали. Так что рискну. Промахнусь – лишат премии, ну что тут поделать. Три минуты не отвлекай меня, хорошо?

Кажется, Иван слышал обиженное сопение Веры из передатчика. Долгая одинокая вахта делала ее раздражительной, но этого нельзя было избежать в условиях «Ската» и Биле-3. На самом деле он ничего не имел против. Вера так была восхитительно, невероятно живой. В ее голосе были настоящие эмоции, а не вечное равнодушное спокойствие синтетических помощников из тех, что использовались на Нептуне-3 или Фетиде.

Иван быстро вбил расчеты в программу управления манипулятором. Он обхватил рукой рычаг, выводя манипулятор на траекторию броска. Еще чуть-чуть, левее, правее, вот так, и…

И кабину батискафа залил звук падающей воды.

Иван дернул рычаг в сторону. Манипулятор сорвался вниз, но океанолога это мало волновало. Иван вскочил на ноги, лихорадочно выискивая источник течи… И наткнулся глазами на передатчик. Именно из него и шел звук.

– Здорово, правда? – Вера, кажется, смеялась. – Я вышла на палубу, а тут дождь, самый настоящий. Прямо как на Земле, как дома. Без всяких примесей. Настоящий дождь. Послушай, Вань.

Иван тяжело успокаивал бьющееся сердце, стараясь сдержаться и не наговорить глупостей.

Он проводил тяжелым взглядом манипулятор, чей отсек для забора пробы отделился из-за слишком большой скорости движения щупа, и, успев захватить кусок воды со странным сиянием, ухнул куда-то в бесконечные глубины океана вместе со своей добычей. Сияние же, лишившись своей части, стало меркнуть, спускаясь все ниже и ниже и исчезая на глазах. Что бы это ни было, оно ушло куда глубже, чем были способны видеть окуляры «Посейдона».

– Меня так приступ хватит, Вера, – сердито пробурчал Иван. Досада от запоротой пробы и погубленного открытия соседствовала в его разуме с облегчением от отсутствия пробоин.

И, надо было признать, дождь и правда звучал так притягательно… Сколько он не слышал шелеста капель? До Биле-3 была другая межпланетная командировка. И еще. И еще.

– Остался без премии? – после неловкого молчания виновато спросила Вера.

– Именно.

– Слушай, Ваня, я тебя спросить все хотела… А тебя там, на Земле, ждет кто-то? Ну жена там или девушка.

– А что? – ощетинился все еще раздраженный Иван.

– Молька, у меня вахта здесь на день позже твоей заканчивается. Может… Может, вернемся на Землю и сходим куда-нибудь? Где идет дождь. Настоящий. Или солнце светит – наше, земное. Или ветер… В общем, неважно куда. Пойдем, а?

Ждет… Да никто его не ждет. Уже давно. Потому и хватается за любую командировку в дальний космос. Лишь бы работа, работа и никаких мыслей об опустевшем доме.

– Пойдем, – решительно произносит Иван.

Премия – ерунда. Открытие… Кто-то еще сделает. Может быть. А нет – и не нужно значит это открывать никому.

Они с Верой вернутся на землю. Пойдут в какое-нибудь маленькое кафе и будут слушать дождь и говорить, говорить обо всем, что в голову взбредет. Говорить, не спуская друг с друга глаз.

**

Куэльтеазер недовольно развел в сторону роговые отростки.

Только что последнее вместилище протобактерий с программой ускоренной эволюции разрушилось от физического повреждения неизвестного типа, так и не передав свое содержимое в среду со сложной белковой жизнью поблизости.

Последний шанс разделаться с прямоходящими был упущен. Итачианец перевел взгляд на звездную карту и присоединился щупальцами к бета-транслятору. Здесь ему больше нечего было делать, оставалось только искать другой дом, и как можно дальше от этих гоминид.

Охота

Дмитрий осторожно выглянул из-за дерева. Оборотень по-прежнему сидел у воды, неотрывно смотря на небо. Его силуэт почти сливался с темными отрогами скал, так что любой, кто не был бы Охотником, не заметил бы это создание здесь.

Дмитрий склонил голову, прислушиваясь к собственным ощущениям. Иронично, что луна вела Охотников ровно так же, как и этих нечестивых тварей, противных всему живому. В дни, предшествующие полнолунию, найти Оборотня было куда проще, чем в любое другое время, а нанести им смертельный удар в иную часть лунного цикла было и вовсе невозможно.

Интересно, знает ли Оборотень о его присутствии?

У тех тварей был прекрасный нюх и слух, но за годы охоты Дмитрий научился подкрадываться к своей жертве так чтобы остаться незамеченным. Научился не только бить в цель без промаха, но и выжидать, наблюдать, собирать информацию. О том, кто сидел на берегу озера, он мог бы рассказать, возможно, даже больше, чем тот сам о себе знал.

Охота утомляла. Луна звала его, и противиться этому зову не было никакой возможности. Луна отмечала цель – а ему оставалась только сделать все остальное. Он многому научился за прошедшие годы, и делал свое дело с мастерством профессионала. Но взамен пришлось пожертвовать всем. Сменная работа на убогих складах, постоянные переезды, отсутствие друзей и семьи.

В молодости Дмитрий не один раз пытался сойти с не им выбранного пути. Игнорировать зов. Пытался учиться в университете, встречаться с девушками, наконец, зависать с друзьями в гаражах и барах.

Но луна всегда брала свое. Оборотни появлялись там, где он меньше всего ждал, и наносили удар в самое уязвимое место.

Институт он оставил, как и попытки общаться с людьми о чем-то кроме мелких повседневных глупостей. Хотя бы потому что просто не мог рассказать никому кто он и зачем живет, а без этого все другое неизбежно превращалось в паутину взаимного обмана и упреков.

Дмитрий усмехнулся про себя, натягивая тетиву. Если бы какого-то случайного прохожего занесло сюда, то он наверняка бы увидел странного мужика в камуфляже, с почти по-детски выглядящим простым луком, колчаном стрел словно у недалеких реконструкторов и холодным, отстраненным взглядом. Если бы кто-то узнал, чем он занимается, то покрутил бы пальцем у виска – сумасшедший опустившийся неудачник, гоняющийся за фантомами.

Но в конечном итоге кто он и как выглядит не имело никакого значения.

Луна звала его, луна вела его. И теперь она шептала о том, что наступило время покончить с чудовищем, сидевшем у воды.

Дмитрий дотянул тетиву. Рука почти сразу начала болеть от напряжения – стоило только выбрать максимальное натяжение. Но ему и не нужно было ждать долго.

Всего два вдоха.

То самое время.

Охотник разжал пальцы. Стрела слетела с тетивы и со свистом устремилась к существу у воды. Она ударила его в плечо, бросила на колени с шумом и грохотом осыпающихся камней. Существо мгновенно вскочило на ноги – и Дмитрий удовлетворенно улыбнулся, наблюдая, как к нему разворачивается монстр с горящими желтыми глазами. Недрогнувшей рукой послал вторую стрелу прямо в грудь Оборотню, в самое сердце.

Неожиданно посеребренный наконечник отскочил от тела твари. А в следующую секунду прямо в глаза Охотнику ударил яркий, пронзительный свет. Мир вокруг заполнился топотом ног, голосами и криками, а самый громкий, самый разрежающий из всех голосов прокричал, обращаясь к нему:

– Полиция! Дмитрий Бегетов, бросьте оружие и поднимите руки над головой!

**

«Благодаря блестяще проведённой городской полицией спецоперации задержан Дмитрий Бегетов, он же – Лунный Охотник. Как стало известно «Омскому Вестнику», источник, близкий к прокуратуре города, сообщает, что эпизодов может быть куда больше, чем предполагалось ранее, а жертвы маньяка могли проживать в самых разных регионах страны. Подробности о резонансном деле читайте на странице четыре».

**

– Молодец, Кечетов – начальник городского управления Министерства Внутренних Дел города Омска Иван Николаевич постукивал пальцам по зеленому сукну своего стала, посматривая на молодого оперативника поверх очков. – Молодец. Нам этот «Охотник», прости господи, уже давно поперек горла стоял. Стервятники из СМИ заклевали начальство, а начальство, как ты знаешь, не любит разбираться в сложностях, а требует решать проблемы раз и навсегда. Результатов требует, и побыстрее. Как будто мы сами этого не хотим, – хмыкает Иван Николаевич. – Хорошее у тебя чутье, Кечетов. Всего год работы в органах – и меньше чем за месяц этого кретина поймал, а его не один год взять пытались. Повышения прямо сейчас я тебе обеспечить не могу – сам понимаешь, молодой пока. Но точно рекомендую на следующий раз. А премию и благородность выпишу сегодня. И три дня отгула – заслужил, лейтенант. Иди, гуляй, развлекайся.

– Благодарю – чинно отозвался худой светловолосый юноша, у которого, кажется, только вчера начали проклевываться усы

– И в понедельник что бы на дежурстве был как штык, ясно?

– Да, Иван Николаевич.

– Вот и прекрасно. Свободен, Кечетов.

– Спасибо, Иван Николаевич.

Молодой оперативник неожиданно грациозным движением поднялся со своего места и отправился на выход из начальственного кабинета. Если бы подполковник Иван Николаевич Синицын смотрел в этот момент на идеально чистое стекло стеллажа в углу, то он бы мог заметить ярко-желтые всполохи в обычно темно-синих глазах лейтенанта Кечетова. Но Иван Николаевич был слишком занят – он выписывал премию молодому талантливому подчиненному.

Зеркало

Зеркало Таню завораживало. Пугало, но завораживало. С тех самых пор, как она шестилетним сорванцом вставила в допотопный замок кладовой стащенный у мамы ключ, желая тайком взглянуть на то, что хранилось в их доме со смерти бабушки и о чем никто не говорил, но все знали. Бабушку она едва помнила – та умерла, когда Тане и ее сестре Нате было всего по два года. Память подсказывала что она была высокой, худощавой и с ястребиными чертами лица, обрамленного длинными седыми волосами. Мама почти не хранила в доме фотографий, и на тех немногих, что удалось найти, бабушки не было, так что Тане оставалось только довольствоваться воспоминаниями. Нату, казалось, облик бабушки совершенно не волновал, как и то, что мама держала в кладовой. Маленькая комнатка в дальнем углу просторной гостиной всегда была заперта, и один вид закрытого замка распалял Танино любопытство. И если Тане ее содержимое неинтересно, то значит, она сама все узнает.

Так в шесть лет Таня совершенно самостоятельно, без всякой помощи сестры, пробралась в кладовую. Надо сказать, что в крохотной комнатке, внутри, казалось, бывшей даже меньше чем снаружи, и не было-то почти ничего интересного. Какие-то коробки с пропахшими чем-то неприятным вещами, множество закаток с помидорами, перцем, огурцами, какими-то салатами и, кажется, вареньем. И зеркало.

Ради этого зеркала не жалко было постараться, пробираясь сюда тайком. Широкое, высокое, куда выше шестилетней Тани, в резкой старинной раме, оно притягивало взгляд. Пальцы сами собой пробежались по покрытому лаком чуть теплому дереву, отмечая каждый изгиб искусного узора. В зеркале отражалось заинтересованное Танино лицо так отчетливо, что можно было увидеть и заживающую царапину на лбу, и налипшую на нос крошку от печенья. Отражалась тут и кладовая – самая обычная, хотя на секунду Тане показалось, что что-то в отражении отличалось... Но только на секунду. А после Таня услышала приближающиеся к входной двери шаги и мигом бросилась прочь из обычно запертой комнаты. Мама возвращалась, и нужно было .

Тогда, в ее шесть, никто из взрослых так и не узнал, что она пробралась в кладовку. Никто кроме Наты вообще не знал о том, что она там была. Но Ната, на удивление, прохладно отнеслась к идее самой посмотреть на зеркало. Даже потом, когда Таня время от времени наведывалась в запертую комнату – просто чтобы убедиться, что таинственное зеркало еще там, Ната лишь раз пошла с ней. И то после угрозы рассказать маме о том, кто из них на самом деле разбил вазу.

Казалось, Нату зеркало пугало. В тот раз она едва бросила взгляд на свое отражение и тут же убежала к себе. Правда, что сестра видела – так и не рассказала, но больше наотрез отказывалась к зеркалу подходить и даже говорить о нем не хотела.

Таню же, напротив, занимала загадка таинственного зеркала, непонятно как оказавшегося в их городской квартире. Нет-нет, да она возвращалась мыслями к тому, как такой явно старый и необычный предмет оказался у их бабушки, стараясь выяснить все, что можно о том, кем вообще была мамина мама. Собирая по крупицам то, что говорили взрослые, удалось узнать не так уж и много. Выяснилось, что прабабушка, мамина бабушка, была дружна с одним богатым купцом, и тот, когда началась война, отдал все имущество в музей. Бабушка же работала уже после войны в том самом музее. Никто не говорил о зеркале, но не нужно было большого ума чтобы понять, что бабушка смогла как-то забрать себе предмет, наверняка принадлежащий ухажеру ее матери. Увы, больше ничего не удалось узнать даже после множества осторожных расспросов.

Школа, новые знакомства, новые предметы, каникулы в летнем лагере – все это отвлекало от разгадки тайны зеркала. Только когда мама купила им с Натой компьютер, Таня решила вернуться к исследованию столь глубоко проникшего в ее душу предмета. Увы, просто поиски в сети ничего не дали. Да, зеркало было старым, и, вполне возможно, в нем даже было настоящее серебро. Сделали-то его не на современном заводе. Именно от таких зеркал и пошло поверье о том, что вампиры не имеют отражения, ведь вампиры должны были бояться серебра.

Правда, на этом поиски информации как-то и застопорились. Другие интересы, другие занятия... И иногда раздражавшая сестра. Иногда. Например, очень раздражала она после того, как опять шла домой рядом с Димой. Который, между прочим, был ее, Тани, парнем.

«Ой, да расслабься, мы с тобой так похожи, что он все равно нас не различает» – только и говорила Ната в ответ на все претензии. И уже ведь не первый раз. Ну ладно, Андрей в садике вообще со всеми за руку ходил. Миша и Максим и правда их не различали, но они и были – просто приятелями. А Дима… Дима, он… А общем, он был Димой. Совершенно особенным, со своей вечно растрепанной копной светлых волос и немного раскосыми светлыми глазами. А как он улыбался…

И это она, Таня, первая к нему подходила знакомиться. Она давала ему домашку и помогала на контрольных. А Ната что – просто на все готовенькое пришла.

А между тем близился Хэллоуин. И с ним – и школьный бал-маскарад, на который Таня пойдет с Димой. И не дай бог Ната попробует помешать…

Таня растерянно листала страницу за страницей в интернете в поисках какого-нибудь средства, готового помочь в борьбе за внимание парня. Нужно было показать Диме настоящее лицо сестры, которая ничего для их отношений не делала, да и самой Нате напомнить, куда лезть не надо. Разыграть? Не проймет же ведь. Можно попробовать опозорить, затолкать в мужскую раздевалку, как к ним в том году затолкали Мишу…Нет, слишком жестоко. Вот ее так затолкали бы – потом реву было бы… А Ната такая же. Еще и маме пожалуется. Подлить синьки в шампунь, что ли? Так Дима хотя бы их различать будет… Или мама помоется первой, и никакого бала.

В поисках вдохновения Таня обратила к всемирной сети. Подушки-пердушки, тупые розыгрыши, жесткие пранки... Все не то.

Какая-то ссылка – и на Таню уж смотрит заголовок «Привороты для любимых». Ну и чушь. Все равно ведь это не работает. Хотя, может, тут будет какая-нибудь стоящая идея? Нужно что-то в меру обидное, в меру неприятное и такое, чтобы мама не узнала и не запретила идти на танцы, а то толку? Но Ната должна понять, что Дима – только ее, Тани. Пускай себе другого ищет.

Глаза Тани скользили по предлагаемым способам доказать свое право на парня. Ерунда, ерунда, ерунда… Да кто в это верит вообще?

«Запутались в отношениях? Дух зеркальщика покажет истинную любовь вашего избранника».

Таня пробежала глазами по ссылке. Вроде никаких вирусов, статья с этого же сайта. Перешла…И обомлела: иллюстрацией к посту было зеркало почти точь-в-точь как то, что было в кладовой.

Она впилась глазами в текст. Неведомый автор утверждал, что в старых зеркалах, тех самых, которые изготавливали вручную с применением серебра, жили зеркальщики, создания, повелевавшие иными измерениями, дверями в которые такие зеркала и являлись. В тексте говорилось, что в старые времена подобные вещи делали по многим сложным правилам, читали над ними молитвы и заклинания для того чтобы зеркальщик не только не навредил хозяину дома, но и слушался его, помогал найти в зазеркалье ответы на вопросы, и порой даже приносил что-то… или кого-то. Впрочем, в последнем даже автор этой, в высшей степени пропитанной домыслами статьи, сомневался. Но, так или иначе, владельцы такого вот раритетного зеркала могли попробовать призвать зеркальщика и попросить его показать ответ на свой вопрос. Любой вопрос. Говорят, что в старину дочери купчих и дворянские дети баловались осенью, перед наступлением холодов и стужи, гаданиями по зеркалам. Были среди них и те, что со свечой, всем известные рождественские, а были и проще. Например, можно было прийти ночью к зеркалу, стоящему в темном помещении, двум девушками, которых один парень выбрал, и спросить у зеркальщика, кого это парень любит. И та, чье отражения в зеркале останется, и будет парню суженной.

Вот же глупости… Хотя…

Таня задумалась, отворачиваясь от компьютера. В голове зрел план. Ната зеркало терпеть не может. Но она сегодня у Вики осталась после школы, и вот уже дело к вечеру, а ее все нет. Мама на сутках, и, значит, если все сделать правильно… Ната не отвертится, иначе мама узнает, что она к Вике ходит и ее взрослым братьям, и задерживается у них сверх уговоренного. И что Нате никто из Викиных родственников-то не мил? К Диме цепляется…

Ладно-ладно. Таня была уверенна – зеркало покажет все как надо. Ната его боится и потому поверит. Откуда эта уверенность – Таня сама не знала. Но, в конце концов – она ведь к зеркалу столь раз ходила, стала ему… не родной, это же вещь, но что-то вроде этого. Так что зеркало не подведет. Да и если ничего не испортить, то все удастся как надо, и Ната никому жаловаться не будет.

Решено – сделано.

Ната отпиралась, конечно, но под давлением аргумента «Я все маме расскажу» согласилась на гадание. Таня привычным уже движением вытянула ключ из маминого запертого ящика стола. Точнее, мама думала, что ящик стола заперт. Не стоит в чем-то ограничивать шестилетних детей, которые смотрят по телевизору передачи про воров и шпионов, ой, не стоит. Правда, скрепкой Таня умела открыть и закрывать лишь один замок в доме, но этого было достаточно. За столько лет замок никто не сменил, так что навык взломщика развивать и не нужно было.

Так что в полночь они вдвоем с Натой сидели около старого зеркала в кладовке, освещенной одной-единственной свечой.

– Думаешь, сработает? – прошептала сестра. – И как оно нас различит, если только одну показать в итоге должно?

Таня усмехнулась про себя. В том и был план – они-то были похожи, как две капли воды, а сейчас еще и одинаковые пижамы надели.

– Давай так, – у меня рука чистая, – Таня продемонстрировала ладонь без всяких царапин и записей. – А тебе сейчас крестик нарисую.

Ната не успела руку выдернуть, как Таня нарисовала на коже крестик ручкой.

– Ты чего творишь?

– Ой, да успокойся, отмоешь потом. Так и различит нас зеркало. Все, не мешай. Нам надо сосредоточиться на вопросе о том, кого любит Дима, а потом я слова скажу.

Ната хмыкнула, явно показывая неверие в успех предприятия. Хотя зеркала сестра боялась, Таня хорошо видела подрагивающие ладони.

– Ладно. Давай свой стишок уже и пошли спать. Чтобы я еще раз согласилась…

Таня подняла глаза к небу. И, пока сестра делала вид, что смотрит в зеркало, а сама пялилась куда-то в угол комнаты, положила в карман себе ручку с исчезающими чернилами. Подарок на день рождения. Шутливый подарок, но пригодился же… Вторая ручка, которая была с собой - самая обычная. Если все пройдет хорошо, то потом только надо будет настоящий крестик нарисовать на руке Наты нарисовать, но за этим дело не станет.

А пока Таня громким и четким голосом произнесла положенные слова:

– Зеркальщик, приди и нас рассуди,

Зеркальщик, приди и нас рассуди,

Зеркальщик, приди и нас рассуди.

Один удар сердца. Другой. Третий...

Ничего не меняется. Ни в зеркальном отражении, ни в реальной кладовой.

– Говорила я же, что это ерунда, – Ната произносит это с явным облегчением. – Пойдем отсюда.

Таня еще некоторое время молчит, всматриваясь в отражение. Потом притворно признает свое поражение:

– Идем.

Шаг от зеркала, одно выверенное движение – и свеча тухнет, погружая кладовую во мрак. Ната охает.

Таня усмехается про себя. До чего же сестра предсказуема…

Она включает фонарик на телефоне и наводит его на отражение. Теперь в зеркале есть только одна из них. Ната, замерев, стоит в дверях, Таня – перед ней, и так и не понять, кого показывает зеркало. Таня навела фонарик на руку. Чистую руку.

Ната фыркнула.

– Конечно, ты же передо мной стоишь, – в ее голосе был страх. – А теперь я подойду ближе и сама перед тобой встану.

Сестра, явно борясь с собой, шагнула вперед, обходя замершую у входа Таню. И помахала зеркалу рукой. Чистой рукой.

В другое время Таня бы посмеялась с удивления и неверия на лице сестры. Но ей было не до того. Она не отрываясь смотрела на лицо отражения, не обращая внимания ни на что другое. Таня совершенно уверена, даже в не самом лучшем свете фонарика, что все это время пустые, затягивающие темные глаза девушки из зазеркалья смотрели прямо на нее. Смотрели, не отрываясь и не мигая.

– Как ты это сделала? – Ната прищурила глаза. Потом перевела взгляд на свою руку в реальности, с которой уже исчезла отметина. – Исчезающие чернила! Ах ты подлюка, решила меня обмануть!

Сестра, сузив глаза, шагнула к Тане.

– Сначала сдать маме пытаешься, потом представление устраиваешь! Запугать меня решила?! Да я назло тебе на бал с Димой пойду, и буду с ним все танцы танцевать, а ты хоть обзавидуйся!

– Не пойдешь! – в Тане вскипела ярость.

Почему Ната опять все портит? Опять!

– А вот и пойду! И ты меня не остановишь! – Ната направилась к выходу из кладовки, оттесняя Таню со своему пути, словно какую-то недостойную внимания мелкую сошку.

Таня рванула сестру за руку, не давая пройти. Слишком сильно. Слишком резко.

Ната пошатнулась, потеряла равновесие, начала падать ровно на зеркало, отражение в котором по-прежнему не отрываясь смотрело на Таню.

Раздался звон разбивающегося стекла…

И Таня проснулась. В своей комнате, прямо за компьютерным столом. Было уже светло. Она что, задремала, пока сидела в интернете? Или пока ждала Нату? Или…

Сон был таким реальным. Найденное гадание, ее провалившийся план, пустые, смотрящее неотрывно глаза отражения, разбивающаяся зеркальная гладь…

Таня поднялась на ноги, разминая затекшие мышцы шеи. Надо найти Нату и спросить у нее, что вчера случилось. И случилось ли вообще что-нибудь.

Сестры не оказалось ни в их общей комнате, ни в туалете, ни в ванной, ни на кухне. В комнаты мамы тоже никого не было, а вот из угла гостиной доносился какой-то шорох.

Таня похолодела. Что, если врезавшись в зеркало, Ната что-то себе повредила? Осколки-то острые ведь. А она ничего не помнит от страха, так ведь бывает… Вдруг там на полу лужа крови или еще его похуже…

Таня медленно, на негнущихся ногах подошла к кладовой, дверь в которую сейчас была приоткрыта. Там кто-то был. Кто-то… Не врачи же, нет?

Она медленно заглянула в щелочку.

Никаких врачей. Никакой Наты. Только мама, сидящая на корточках и рассматривающая банки.

Никакой крови и никакого зеркала. Словно ничего и не было.

– О, ты наконец готова завтракать, – мама повернулась к ней. – Что сегодня открыть: фаршированный перец или маринованные огурцы? Есть еще салат, но мы же его вчера ели.

Мама казалась вполне обычной. Не расстроенной, не злой… А ведь когда они ее вазу разбили и тарелку, от бабушки доставшуюся, вот ору-то было… А сейчас целое зеркало – и ничего. Или Тане и правда все приснилась, пока она придумывала, как Нату от Димы отвадить, а зеркало перенесли куда-нибудь или продали, пока она в школе была?

– Мам, а где зеркало?

Мама явно удивилась.

– Какое зеркало?

– Но бабушкино, старое которое. Мы его разбили вчера.

Мама удивилась еще больше.

– Не знаю я ни о каком зеркале. Но если ты что-то разбила – признавайся сейчас, а то потом поздно станет.

– Да не я, а сестра…

Мама нахмурилась.

– Не выдумывай. Такая большая, а все на сестру свалить хочешь, которой не было никогда. Я вчера дверь заперла, так что никто не приходил к тебе, ответственность не удастся свалить ни на придуманных друзей, ни на настоящих. Ну так что – что разбила?

Таня сглотнула.

– Ничего. Все в порядке. Мне просто приснилось.

– Ну присниться может всякое, – мама улыбнулась, успокоившись. – Ну так что, Ната, что открывать – перец или огурцы?

Взаимовыгодное сотрудничество

– Скажите, коллега, как вам это удалось?

Высокий беловолосый мужчина в темной тяжелой мантии оторвался от изучения переливов вина в своем бокале и обернулся к вопрошавшему. Им оказался пожилой седовласый старец в еще более тяжелой и богато украшенной мантии темно-красного цвета.

– Новая методика отбора учеников, – просто ответил беловолосый, отставляя бокал в сторону

– Я понимаю, что мы с вами давние соперники, милорд Давиш, – уважительно кивнул старик. – Но, как мне кажется, если вы приоткроете завесу тайны, то это пойдет на пользу не только нашим добрососедским отношениям, но, и всему миру, – старик чуть помолчал, но видя, что собеседник молчит, продолжил говорить: – я видел ваши показатели – это прорыв. Чудо, не иначе. Распустить за ненадобностью половину тайной полиции и перевести большую часть магов-ликвидаторов на исследовательские должности – очень смелый шаг, но при том у вас и оставшиеся кадры не сильно загружены. За последние десять лет вы добились потрясающего снижения количества магических, – старец запнулся, – инцидентов. Это просто потрясающе. Как вам это удалось? Возможно, мы могли бы перенять ваши методы и распространить их дальше на восток, существенно снизив смертность среди мирного населения. Вы только представьте мир без ежемесячных эпидемий новых магических болезней, без чудовищ, созданных очередным безумным экспериментатором, без призывов демонов, без, в конечном счете постоянных восстаний коенов и ковенчиков магов, колдунов и прочих волшебников в борьбе за власть над всеми и вся! Это было бы потрясающее место, не так ли?

«Манипулирует, старый недруг» – беззлобно усмехнулся про себя мужчина. – «И довольно топорно. Хотя…»

Десять лет назад он бы перебил своего собеседника еще на третьей фразе, и выбил бы из него все источники информации. Пять лет назад он бы пришел в ярость от одной только мысли, что им, лордом Френком Давишем, наследным Блюстителем Мира Великого Королевства Танмир, пытается манипулировать какой-то выскочка из Умриша.

Теперь же, после некоторого размышления над словами старика, Данвиш просто кивнул.

– Хорошо. Я покажу вам наши нововведения. Только учтите – это весьма громоздкая система, напрямую связана с портальными переходами в одни из технических миров. Повторить ее будет крайне непросто.

В глазах умришийца зажегся огонек явного любопытства и жадности, но он только невозмутимо кивнул.

– Мне все равно хотело бы ознакомиться с вашим методом, – степенно кивает старик.

Мужчина только улыбается про себя, отдавая должное маленькому моменту торжества. Создать что-то, о чем не знает умришииец… Это того, определённо, стоило.

– Тогда идемте. Здесь недалеко.

Старик кивает и следует за мужчиной по переплетению длинных коридоров сначала к выходу из Великой Магической Академии Танмира, оставляя за спиной суету и блеск ежегодного выпускного бала, а после, по нескольким узким улочкам, – к отдаленному корпусу из ничем непримечательного серого камня.

- Мы намеренно разместили это здесь, чтобы попасть внутрь можно было любому желающему, – зачем-то объясняет мужчина старику.

Давиш открывает тяжелые дубовые двери и подводит спутника к небольшой конторке в углу зала. Скучающая за ней девушка поднимается и с мягкой улыбкой обращается к вошедшим:

– Доброго вечера. Чем я могу вам помочь?

Мужчина чуть улыбается.

– Наш иноземный коллега хотел бы ознакомиться с системой первичного отбора кандидатов и их последующего сопровождения. На собственном опыте, так сказать.

– О, да, конечно, – девушка оживляется. – Дежурный специалист у нас сегодня Барбара, это шестой кабинет. Я ее предупрежу.

– Хорошо, – кивает мужчина. Потом оборачивается к старику. – Еще не передумали?

– Нет, – умришиец качает головой, – не передумал.

– Тогда следуйте за мной, – мужчина пересекает небольшой зал у входа и отправляется куда-то вглубь коридора, скрывавшегося за неприметной серой дверью в дальней стене. – Только хочу предупредить – корона оплачивает иноземцам только первые пятнадцать сеансов. Если захотите продолжить – договаривайтесь об оплате в частном порядке, вы, к сожалению, не гражданин Королевства. Хотя золото Барбара принимает, и по неплохому курсу. А, и не пытайтесь выйти за пределы кабинета никаким возможным способом. Как время истечет – вернетесь сюда. И магия там не работает – никакая. Так, на всякий случай предупреждаю.

Во взгляде умрийшца мелькает тревога, но внешне он остается невозмутим.

– Вот мы и пришли, – указывает мужчина на массивную коричневую дверь с цифрой шесть. – Заходите. А я подожду здесь – все строго конфиденциально.

Несколько долгих секунд старик смотрит на своего провожатого, явно взвешивая, не ждет ли за порогом изощрённая ловушка. Но потом любопытство побеждает, и он рывком открывает дверь, перешагивая порог полутемного помещения.

Известный холод межпространственного портала на миг окутывает тело умришийца – и тут же гаснет, выдавая очень точную настройку артефакта перемещения.

На миг старик прикусывает губу, борясь со взметнувшимся в груди ужасом от осознания того, что здесь и сейчас ни одна из привычных колдовских сил ему не доступна. Потом навыки шпиона все же берут свое, и он сосредотачивается на окружающей обстановке.

Оказался он в неожиданно маленьком кабинете с несколькими массивными шкафами, забитыми книгами в ярких обложках, и небольшой ковере на полу в дальнем углу, около которого разложено несколько десятков мягких игрушек и каких-то непривычно ярких кукол. Напротив входа – письменный стол, за которым сидела немолодая уже женщина в тонких очках и странном наряде, похожем на не застегнутый камзол с четкими линиями кроя, из какой-то необычной, жесткой серой ткани и с малым количеством пуговиц.

Увидев его, владелица кабинета чуть улыбается и поднимается из-за стола, откладывая какой-то прямоугольник, светящийся какой-то картинкой с одной стороны и матовый с другой.

Второй Слышащий Умриша, барон Дреог Сам поднимает бровь от удивления, когда видит на женщине штаны из такой же странной ткани с таким же странными, четкими линиями кроя. За все годы путешествий по миру Семи ему никогда не удавалось увидеть такой странной одежды.

Женщина явно замечает его замешательство, но только улыбается еще шире, вежливой и немного сочувственной улыбкой.

– Приветствую. Мое имя – Барбара. Я понимаю, что это для вас первый раз может пройти нелегко, но, уверена, вы привыкните. Проходите, присаживайтесь, – она указывает на пару кресел, стоящих под углом друг к другу. – Выбирайте любое.

С некоторым замешательством Дреог занимает левое кресло. Женщина садится в правое, и поднимает со стоящего между креслами столика что-то, похожее на дощечку с листами писчей бумаги и вместо пера в руку берет какой-то необычный, продолговатый тонкий предмет. Чернильницы нет нигде рядом, но, кажется, Барбару это не смущает.

– Итак, располагайтесь так чтобы вам было удобно. Ближайший час нам никто не помешает. Не беспокойтесь – все, сказанное здесь, строго конфиденциально и не будет сообщено третьим лицам без вашего согласия. Итак, о чем вы хотите поговорить?

Краснобай

Я подтянулся на руках и с некоторым трудом, но все же втиснулся в небольшое окошко, чудом избежав встречи с острыми осколками стекла, каким-то чудом сохранившимися по краям рамы. Сел на подоконник, прислушался – тихо. Пусто – кажется.

Впрочем, будь тут что-то хоть немного ценное – все равно никто не стал бы жить в месте, первый этаж которого ушел под воду. Не здесь по крайней мере, и не сейчас. В городе вода несла собой опасность. Черт знает что там плавать могло и что могло всплыть тоже. Канализация давным-давно затоплена, буквально через год после начала всего дерьма отказала. Впрочем, а что еще можно ждать от города, под которым текут две реки, некогда с трудом убранные в бетонные рукава? Ах да, и построено тут все на болоте. И дожди идут регулярно. А если учесть, что именно здесь, на моей, можно сказать, малой родине, Мелюзина почему-то Проявилась, то понятно, что полноценное наводнение было лишь делом времени. Благо хоть проявилась ненадолго, а то вообще все стало бы топью. Вон до катаклизма умники считали, что если прорвет плотину водохранилища, то и город затопит, и еще черт знает сколько всего смоет.

Хотя, с другой стороны – какая разница, что там, за городом? Все равно ведь если идти далеко, то приходишь на тот свет…

Я осторожно спрыгнул на пол. Когда-то тут, на втором этаже старого особняка, располагалась одна из старинных выставок нашего небольшого местного музея, посвященная флоре и фауне родного края. Разумеется, после катаклизма почти все чучела Проявились, и разбежались по городу кто куда. Кажется, это было уже после отключения интернета, но до того, как и телевиденье сдалось под натиском меняющейся реальности. Сейчас в музее не должно было остаться ни одной Проявленной твари. Тут они воплотились первыми, и первыми же и сгинули – проявление-то не вечное… Если не кормить, да.

Тут безопасно, но все равно не стоило шуметь. Мало ли кто, мало ли что. Никто кроме меня не поперся бы сюда, я в этом уверен. Да и, честно говоря, я толком не знаю, сколько людей осталось в городе. А ведь когда-то был почти миллионник… Вот только Проявленные бывают разные. Ожившие чучела фазанов – куда ни шло. Волки – другое дело, но их, как и остальных Проявленных хищников, прикончили быстро, зверь он и есть зверь. Мы верим, что пули его убивают – они его и убивают. Все путем. А вот те, кто приходит ночью… Увы, человечество накопило слишком много страхов и слишком мало способов с ними справляться. Наши предки знали, что против упырей помогает закопанный под порогом череп лошади, против ведьм хорош круг из соли, а черное железо отпугнет вообще любого представителя нечисти. Ну или молиться можно, на худой конец. Мы же решили создать себе новые страхи. Зомби, бессмертные вампиры, последователи Ктулху, Слейдермен, плачущие ангелы и еще много, много, много всего что готово нести смерть и разрушение. Нам нравилось бояться нарисованных, придуманных и описанных образов. Нравилось думать, что они непобедимы и всесильны. Нравилось смотреть как Кожанное Лицо догоняет свою жертву и режет, режет, режет…

Что ж, добро пожаловать в мир, где все это – реально, и бессмертные монстры ходят среди людей, утоляя свой вечный голод чужими жизнями. Мир, которым мы создали сами.

Я медленно, крадучись, пересек пустой музейный зал. Двери тут не были заперты. Наверняка побывали мародеры и вынесли все, что можно было вынести. Побывали когда мародеры еще вообще были в городе… Что-то я давно их не встречал. Но все-таки носил на бедре старое мачете – так, против людей. Против Проявленных сталь была бесполезна. Ну или я недостаточно верил…

Впрочем, плевать на мародеров. Я пришел сюда ради одной-единственной вещи, и она точно тут, Марк не стал бы врать.

Холодный, неосвященный коридор навевал тоску. Я ведь тут еще школьником бывал, до всего этого дерьма, и помню это место живым. Ярким. Настоящим. А теперь…

Что-то плеснуло внизу. Я замер, не дойдя пару залов до нужного. Что-то упало, мне послышалось, или…

Или.

Плеск повторился. И еще. Что-то словно бы рассекло воду, направляясь к лестнице, которая, как назло, была совсем недалеко от меня. «Что-то» вылезло из воды с громким плеском и начало подниматься по каменным ступеням.

Вот же черт. Ну уж нет, я не отступлю. И так из своего логова еле добрался сюда, и так оставил своих без прикрытия… Ну уж нет. Не первая водная тварь и не последняя. Да и может пронесет еще. Есть же Проявленные, которые просто по маршруту закольцованному ходят. Правда это обычно доспехи всякие пустые или статуи ожившие, но все же, все же.

Я прижался к стене. Покрытые плесенью деревянные панели были неприятно-склизкими на ощупь. От лестницы ощутимо тянуло отвратительным рыбным духом. Водяной, что ли? Или навка какая?

Я на ощупь нашел концы мешочка с солью на поясе. Давай, подходи, тварь.

Шлепанье приблизилось. Теперь смердило так, что глаза резало.

На ступеньках лестницы в конце коридора показалось что-то, отдаленно напоминающее обезьяну и черепашку-ниндзя разом. Волосатая горилла с панцирем и широкими перепончатыми лапами с почему-то оставленными большими пальцами выглядела совершенно неуместно в старинном особняке начала двадцатого века, и уж тем более в затопленном музее. Но плевать она хотела на свою неуместность.

Существо шевельнуло заросшей шестью головой со здоровенными клыками, блеснувшими в слабом свете окна в дальнем конце коридора, и маленькие черные глазки уставились на меня. Тварь рыкнула и пошлепала ко мне с явно недобрыми намереньями.

Я заученным, привычным движением взмахнул рукой – и мешочек с солью на манер камня, выпущенного из пращи, полетел навстречу Проявленному. Долетел, обдал его с ног до головы своим содержимым… И ничего не произошло. Вообще ничего.

Монстр взревел сильнее и перешел на бег, приближаясь ко мне с явно недобрыми намереньями.

А окно-то далеко…

Я едва успеваю уклонить от твари, стремительным движением приблизившейся ко мне и явно собиравшейся устроить совершенно недружественные обнимашки. Уклонился и бросился прочь, в первый попавшийся зал.

Казачий уклад. То, что надо.

Я сорвал со стены чудом не утащенную мародерами шашку, вновь уклонился от броска твари, – как же она воняет, – размахнулся, ударил… И клинок вылетел из руки, даже не поцарапав твердый панцирь. Проявленный взревел, вновь заходя в атаку.

– Поклонись! – раздался истошный вопль из коридора.

Я прыгнул в сторону. Проявленный не рассчитал своего броска и врезался в витрину с какими-то дурацкими утюгами.

В зал из коридора ворвалась серая полосатая молния.

– Поклонись, дубина!

Ну как он вовремя. Ладно, других идей нет…

Я отпрыгнул еще дальше, и, молясь что бы тварь не успела сломать мне шею, изобразил, как мог, земной поклон.

Голову мне не оторвали. Тварь рыкнула, остановилась, чинно повторила мое движение… И рухнула замертво. Ее тело тут же начало медленно истаивать, как и бывает со всеми проявленными, унося с собой и отвратительный рыбный запах.

– Говорил же – не суйся никуда сам, а ты как всегда на рожон лезешь.

Серый кот, позвякивая цепью, потерся о мои ноги, глядя в глаза. Говорил он не разевая рта, но я давно привык. Цепь никак не могу снять с шеи, а она ведь тяжелая… Правда, Баюн говорит, что ему и так хорошо.

– Ты ведь давно не ел, зачем из дома вышел? Кат и развоплотиться можно, – я потрепал кота по широкой морде и медленно провел рукой от кончиков серых ушей до хвоста, чувствуя острые кости своего верного товарища.

– Задницу твою спасать, неуч. Это же каппа, а не водяной какой, ему наша соль что слону дробина. Зато приличия уважает, в любом виде поклон его усмиряет. Ладно хоть Марк проговорился, где тебя искать, а то не успел бы.

– Ты же Ученый.

– Ученый. Но не всеведающий, – кот горделиво поднял хвост и потрусил из зала. Разумеется, он знал, зачем я здесь.

Нужная вещь была в соседней экспозиции. Пришлось немного повозиться с ударопрочным стеклом витрины, но я все же достал искомое. Оригинальная грамота, подарившая волею императрицы землю вокруг города моим предкам. Реликвия, почитаемая поколениями казаков, и не только их.

Я бережно достал потрепанный временем лист не то плотной бумаги, не то пергамента из его вместилища и положил на пол перед котом.

Баюн облизнулся, предвкушая трапезу, коротко муркнул и принялся поглощать угощение.

Я провел рукой по серой шерсти.

– Ты правда вовремя. И что каппа тут забыл, он ведь японский…

Баюн фыркнул, не отрываясь от еды.

– Глобализация, – невнятно и немного сварливо ответил он, – пора бы привыкнуть.

– Все-то ты знаешь, – усмехаюсь я. Тоже мне, умник.

– Не все. Пока не все, – кот с урчанием продолжил поглощать буквы.

Я вновь провел рукой по серой шерсти. Теперь кости казались уже куда менее острыми. Знаю я одну хорошо сохранившуюся частную библиотеку на другом конце города. Надо будет навестить ее.

Развлечения на любой вкус

Выступаем в полночь, – хрупкая эльфийка обвела глазами своих спутников, разбивших походный лагерь на небольшой лесной поляне. – Пойдем через тайный проход у восточного кряжа. Там чисто – я проверила. Снимем охрану, перелезем по стенам до главного донжона – и сокровища наши.

– Думаешь, Герольд оставил эту кроличью нору не заделанной? – глухо пророкотал здоровенный детина с пудовыми кулаками, одетый, несмотря на поздние дни осени, довольно легко

– Я уверена в этом, Арах, – парирует эльфийка. – Квазир уверяет, что проблем не будет.

– Ага, больше доверяй ты этому колдуну – подал голос сидящий поодаль низкорослый гоблин. – Больше доверяй, и будет опять нам кабум на весь замок и боольшая тревога, ага.

– Заткнись, Риг. У тебя здесь нет права голоса – эльфийка заправляет за ухо тонкую прядь светлых волос, выбившуюся из косы.– Все будет в порядке, если каждый будет делать свое дело.

Детина недоверчиво качает головой, но спорить не решается. Он, кажется, полностью утрачивает интерес к беседе, возвращаясь к размеренному, умиротворяющему занятью, излюбленному у вольных детей севера. В руках могучего воина точильный брусок кажется совсем крохотным, но исправно делает свое дело, улучшая и без того почти совершенную остроту лезвия широкого топора.

– Нет голоса, нет голоса – сварливо верещит гоблин, – раскомандовалась тут, понимаешь.

– Еще слово, Риг – и я подстрелю тебя прямо здесь – эльфийка опасно щурится, похлопывая по лежащему рядом с ней ручному арбалету. Оружие подгорных мастеров, всегда готовое к бою, не нуждающееся в сложном уходе и способное стрелять и в дождь, и в снег.

Гоблин трясет головой, с опаской посматривая на арбалет.

– Ладно-ладно. Ладно- ладно, – серокожий отворачивается и отходит на пару шагов, садясь около ближайшего и натягивая капюшон. – Разбудите как пойдем, как пойдем.

**

Ночная темнота скрывала четыре фигуры в длинных темных плащах, пробирающиеся между камней к отрогам скал. Первым шел худой среднего роста человек, опиравшийся на резной посох, слабо светившийся в темноте. Второй двигалась светловолосая эльфийка, переступая с ноги на ногу так грациозно, словно вокруг была не каменистая насыпь, а, по меньшей мере, идеально мощенный тракт. Ее золотистые глаза поблескивали в темноте. Идущий за ней мужчина был огромного роста и весьма пугающей наружности. Одетый помимо плаща в одни только штаны, изрезанный глубокими шрамами, он нес огромный двуручный топор словно пушинку, ступая по острым камням с уверенностью горного великана. Четвертый путник, сгорбленный и закутанный в одежды с головы до ног, то и дело оборачивался, словно опасаясь преследования.

Мужчина с посохом подвел свой маленький отряд к совершенно гладкой на вид скале. Сейчас, стоя у ее подножья, можно было различить базальтово-черную громаду замка Темного Герольда, высившуюся высоко над головами путников.

– Проход здесь. Дракон говорил правду, – острие посоха уперлось в камень.

Мужчина на миг закрыл глаза, что-то бормоча себе под нос. Спустя буквально мгновение кусок скалы словно растаял, являя до того сокрытый иллюзией узкий проход.

– И ты уверен, что я тут пройду? – пробасил рослый детина

– Вечно ты спешишь. Жди, я расплавлю часть скалы – иначе тут только Риг и пролезет, – мужчина поднес посох к проходу и вновь что-то пробормотал.

Теперь навершие посоха озарилось мягким красным светом, и камень вокруг проема стал стремительно таять.

– И ты уверен, уверен там есть путь наверх, наверх? – пропищала фигура в плаще. – Узко, узко

– Риг, уймись, – одернула спутника эльфийка. – Это скрытый путь для бегства Герольда в случае, если за его темной душой все-таки придут. Только для него одного. Понятно, что ход тут не для огра в полный рост. Но дальше путь будет достаточно широким, мы вместимся все.

– Ты уверена, уверена?

– Абсолютно. Это естественные пещеры, присмотрись. Да дракону было незачем врать нам.

– Ты говоришь так будто эта рептилия, рептилия, наш друг, друг.

– Даже если и не друг, пройти тут можно, – прерывает спор здоровяк, указывая на темный тоннель за выплавленном в камне входом. – Даже мне.

– Не нужно терять времени, – маг поднимает посох, заставляя его навершие испускать неяркое желтоватое сияние. – Если дракон прав, подниматься нам высоко и долго.

– Пожалуй, – задумчиво говорит эльфийка, косясь на громадину замка, до которой, кажется, и птице лететь придется не меньше получаса.

– Нужно успеть уйти до рассвета. Вперед, – маг поднимает посох и первым вступает под каменные своды.

– Не нравится мне это, не нравится. Совсем не нравится, – причитает себе под нос гоблин, оборачиваясь на скалы вокруг. – На головы упадет все и помрем, помрем.

– Шевели ногами, а не языком, Риг, – шипит на него эльфийка.

– Иду, иду, – гоблин бросает немного обреченный взгляд на полное звезд небо и ныряет в проход за своими спутниками.

Каменный тоннель, местами узкий настолько, что приходится идти на четвереньках, сначала сменяется цепью довольно просторных пещер, а после и вовсе приводит путников к подножью широкой базальтовой винтовой лестницы, уходящей на десятки пролетов наверх. Ее ступени покрыты пылью и, кажется, вовсе никогда не использовались по назначению с момента постройки.

Спустя множество минут тяжелого дыхания и, кажется, бесконечное количество ступеней в магическом свете посоха появляется самая обычная на вид, обитая железом дверь.

– Твой выход, Риг, – слегка подталкивает здоровяк гоблина. – Покажи, что мы не зря тебя взяли с собой.

– Да, да, – гоблин ищет что-то в складках одежды. – Квазир, ты уверен, что здесь ничего не бахнет, не бахнет?

Маг на секунду щурится, осматривая дверь светящимися глазами, потом качает головой.

– Уверен, приступай.

– Ладно, ладно. Вы правда думаете, что Герольд оставил этот проход без охраны, охраны? Что здесь нет чар, чар?

– Работай, гоблин, – бросает эльфийка. – И шустрее. Я себе ноги стирала на лестнице не затем чтобы слушать твои причитания.

– Ладно, ладно, – гоблин вытаскивает откуда-то из-за пояса две тонких, сияющих бледным лунным светом отмычки. – Посмотрим, посмотрим.

Несколько десятков вздохов проходят в тишине. Слышно только сопение гоблина и тихий скрежет металла. Наконец с тихим щелчком дверь открывается. Гоблин вытаскивает отмычки из замка.

– Я свою работу сделал, сделал. Туда я не пойду, не пойду.

– Ты и тут не останешься, проходимец, – щурится эльфийка, – и не станешь маячить у нас за спинами. Давай, шлепай внутрь.

– Не пойду, не пойду, – гоблин делает было шаг назад, но путь ему заступает маг.

– У нас был уговор!

– Открыть дверь уговор, открыть дверь! Я открыл, я туда не пойду!

– Ах ты, ...! – эльфийка тянется к арбалету

– Успокойтесь, – здоровяк одним движением отодвигает с пути и мага, и гоблина. – Иначе так до самых петухов и простоим, решая что дальше делать.

– Арах, подожди, подожди... – начинает было гоблин, но детина с топором явно не собирается его слушать. Он рывком открывает дверь, за которой обнаруживается пустой коридор, освещаемый только парой факелов в отдалении. В альковах справа и слева стоят старые, проржавевшие доспехи, но, кажется, никто не охраняет это место. – Пока тихо. Идем.

Варвар бесстрашно переступает порог, и первым ступает на камни замкового пола. Он делает несколько шагов вперед – и в этот момент пол под его ногами исчезает.

Один удар сердца здоровяк словно бы висит в воздухе – и вот он уже, без единого звука, падает в темную далекую бездну. Откуда-то снизу доносится ужасный звук ломаемых костей.

– Арах, – сдавленно пищит гоблин, – Ар…

– Умолкни, – зажимает ему рот эльфийка – он не за тем умер, чтобы мы своими воплями сюда всю охрану созвали. Второго шанса не будет. Квазир, проверь коридор.

Маг кивает и прикасается посохом к полу. Несколько секунд он стоит неподвижно, потом качает головой.

– Это единственная ловушка. Дальше чисто, – волшебник говорит несколько слов, и через провал в полу перекидывается несколько мощных стеблей, образуя широкий мост.

– Не надо, не надо – качает головой гоблин с такой силой, что капюшон спадает, обнажая серую кожу и поникшие уши.

– Или ты идешь с нами, или я тебя пристрелю, – холодно говорит эльфийка. – Выбирай. Считаю до трех. Раз.

– Я не пойду.

– Два, – арбалет прижимается прямо к голове гоблина. – Два с половиной...

– Ладно, ладно. Риг идет, – гоблин горбится еще больше, чем раньше, словно желая стать незаметным и вторым ступает на каменный пол. Ничего не происходит, и серокожий, дрожа, медленно перебирается по лианам через провал.

Его спутники следуют за ним след в след.

Они ступают один, два, три шага по коридору. Ничего не происходит, и даже трусливый гоблин чуть расправляет плечи. Но неожиданно резкий порыв ледяного ветра заставляет всех троих замереть. И в этот же миг как шесть доспехов справа и слева от них делаю шаг вперед со своих постаментов.

Эльфийка вскидывает арбалет, но пущенный прямо в забрало болт не причиняет никого урона скрежещущему врагу

– Квазир! Что это за дрянь?

– Понятия не имею, – маг вздымает посох, обрушивая волну пламени на пару неумолимо приближающихся доспехов. – Назад, иначе…

Но договорить он не успевает – объятый пламенем доспех издает ужасающий лязг, приближаясь, и в следующую секунду пламя, не тронувшее древнюю броню, обрушивается на мага, превращая его в живой факел.

Жуткий вопль прокатывается по коридору

– Квазир! – кричит эльфийка. Она с легкостью уклоняется от ближайшего неповоротливого противника и посылает еще один болт прямо в шлем. Никакого эффекта. Третий снаряд отскакивает от брони – и в этот же миг страшный удар от подошедшего сзади врага проламывает светловолосый череп.

– Я сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! – поднимает руки гоблин. – Сдаюсь!

Ближайший доспех разворачивается – и пинком отправляет верещащего серокожего прямо в провал у входа в коридор, к другу-варвару.

**

– Вот черт, не зря же этот виртуальный квест до сих пор никто так и не прошел, – полный рыжеволосый парень поправляет очки и отпивает из стакана газировку, сидя в мягком кресле в зале ожидания. Его персонаж погиб первым, и погиб глупо, не разглядев ловушку в виде исчезающего пола. Оставалось надеяться, что хотя бы Майк и остальные справятся с задачей. Хотя едва ли они втроем смогут добраться до сокровищницы. Тут-то, как говорят, и группы из пятерых-шестерых не добирались...

Словно вторя мыслям рыжеволосого из двери в дальнем углу, ведущей из игрового зала, появился худой прыщавый патлатый черноволосый юноша.

– Что, убили тебя?

– Ага, – длинноволосый кивает. – Доспехи-то непростые оказались в коридоре, Петера с Анной на раз прикончили – и меня следом, жестянки, хотя и просил пощадить. Блин, говорил же я что фигня это все, нечего было дракона слушать и этим путем идти. Если б все так просто было, то сокровищницу давно бы ограбили.

Полный парень пожимает плечами.

– Вроде все один к одному было – этот дракон, отмычки мифриловые, вся подготовка... Сколько времени угробили, сколько информации собрали. Казалось все верно делаем.

– Да фигня это все, пыль в глаза, – отмахивается его товарищ. – Чтобы недалекие приключенцы, выросшие на книгах и сериалах, ринулись собирать эпический шмот и радоваться, что узнали великую тайну от скрытого в тайной пещере ящера, ненавидевшего Темного Повелителя Аунштайна... Фигня. Теперь я понимаю, почему это «Ограбление замка Герольда» столько шуму наделало – реализм, вот что. Кажется, все собрал, все сделала как надо, как в других играх, идешь в уверенности, что ты-то замысел геймдизайнеров разгадал, а на деле – шиш.

– Ну зато поиграли приятно, а? Стоит того, до копейки. Мне этот "типо ритуал" перед присоединением к виртуалке прям понравился – и по выходу такой же повторили. Словно не в мир компьютерный с полным погружением мы заходили, а правда в другой мир перенеслись, со всеми этими дымами из дым-машины и завываниями. В других квестах такого нет. Антураж, а?

– Ага, я про то и говорю – кивает патлатый, – постарались на славу. Детализация, многовариантность, НПС – вот тот же дракон. Круто же. И поди во всем этом правильный путь найди. Все как в жизни, никаких НПС с вопросами над головой.

– Ага, – кивает рыжеволосый. – Круто. Жаль, второй раз пройти нельзя, мне понравилось. Прям как настоящую жизнь прожил.

– Пожалуй. Но больше с Анной я играть не буду – достала командовать. Пошли, я хочу на футбол еще успеть, – кивает в сторону выхода из зала ожидания патлатый.

– А не будем остальных ждать?

– Не, Петер завелся с этих доспехов – почему мол его заклинание обнаружение ловушек их сущность не показала и все такое. Еще долго спорить будет, хотя администратор ему и пояснила, что это-де не ловушка, а живое, точнее мертвое существо внутри было.

– Все равно проиграли. Какая теперь разница?

– Ну для него разница есть, – патлатый пожимает плечами.

Рыжеволосый машет рукой.

– Блин, непредсказуемость и все такое. Нельзя же вот прям все просчитать, как в реальности.

– Как в реальности, ага, – хмыкает патлатый. – В нашей реальности... Забавно, что если бы виртуальные квесты в каком-нибудь мире меча и магии были, то там бы играли во что-нибудь вроде: «сдача годового отчета в налоговой». Не ну а что – по сложности и непредсказуемости будет круче. Ладно, пойдем, по дороге расскажу, как все закончилось.

**

– Вы все молодцы, – высокий худой мужчина с короткими светлыми волосами обратился к собравшимся в конференц-зале за большим черным круглым столом подчиненным. – Отлично поработали в этот раз. Итак, Эрик – как переместишься в замок проход заделай иллюзией пятнадцатого уровня, чтобы обычные маги не просочились. Дракона – найти и проучить, чтобы неповадно было болтать о чем не следует. Алекс, Нира – это вам задание, думаю рептилия эта сейчас где-то в Черноземье летает. Мартин – доспехи – отличная идея, тебе премия и три выходных, можешь отдыхать как их вернешь всех в идеальное состояние, Александра поможет с духами договориться еще раз. Если что – я сам подключусь, дело этого энергозатратное, знаю. Самуэль – рассчитай, можно ли сделать второй провал хотя бы метров на десять, если первый опять только одного обезвредит, и во сколько это выйдет с укреплением пола. Все, идите на ту сторону, стационарный портал я настроил. Зарплату вам Хендрик выдаст завтра с утра – он через час из налоговой вернется. Вопросы есть?

– Нет, шеф, – раздался хор нестройных голосов

– Вот и отлично, работайте.

Скрежет и стук задвигаемых стульев оповестил об окончании обычного вечернего собрания.

Светловолосый мужчина остался сидеть на месте, постукивая пальцами по столу, о чем-то задумавшись.

– Надо будет Альбрехту еще одну премию выписать, – пробормотал он себе под нос. – Ведь гениальная же идея была с этими "квестами". И защита замка укрепляется без всяких сложностей, вон уже сколько жители этого странного мира дыр в ней нашли, и местные бумажки на золото всегда обменять можно по неплохому курсу.

Темный Герольд, гроза всего Аунштайна, он же Расул Даркелл, глава небольшой московской компании квестов с полным погружением «Настоящие приключения», поднялся и отошел к панорамному окну, рассматривая засыпающий город.

– Да и что и говорить – отопление, теплый душ, автомобили… И все это без всякой магии, доступно для всех. Прекрасное этот мир место для жизни, просто прекрасное, – пробормотал он, доставая из кармана визитку с шикарным золоченым тиснением, соблазнительным женским профилем и телефоном. – И развлечения на любой вкус.

Охотники

– Входим на счет три, – с запозданием в не совсем исправном наушнике раздался собственный голос Левитинского. – Раз. Два. Три!

Топот ног справа и слева отозвался грохотом деревянного настила. Но те, кто прятался за хлипкой дверью этого на вид заброшенного частного дома, все равно не успели бы никуда сбежать. А если бы успели – то резервный отряд мигом скрутил бы каждого, кто попробовал бы уйти.

– Чисто! – крикнул Летвинский, устремляясь в крайнюю комнату следом за своими бойцами.

Чисто! Чисто! – эхом отдавалось в наушнике

На несколько секунд майор даже усомнился, что время начала штурма было выбрано верно. Не слишком ли рано? Может быть, сюда еще никто не вернулся?

Но стоило этим мыслям поселиться в его разуме, как наушник голосом Саши Капутова возвестил:

– Нашел! Двое, не сопротивляются.

– Вяжи их, по протоколу альфа. И в машину. Я сейчас приду

– Так точно, шеф.

Летвинский чуть улыбнулся сам себе, прекрасно зная, что под тканевой маской лица все равно не будет видно. Он слышал, как бойцы вытаскивали обоих задержанных, слышал привычную возню и плач, перемежаемый матами и звуками ударов. Майор щелкнул потайную кнопку на фонаре, освещая комнату синеватым мертвенным светом. Все совпадало. Кивая самому себе, он быстро прошелся по дому, фиксируя все следы пребывания здесь нелегальных «жильцов». Хмыкнув себе под нос, Летвинский выключил фонарь, раскрутил его и вытащил изнутри крошечный кристаллик, который кинул прямо на пол самой большой и наименее убранной комнаты. Собрав фонарь обратно и вернув его себе на пояс, майор покинул дом, насвистывая себе под нос какую-то простецкую мелодию.

Виталик Коршун, информатор нового руководства, хотя и выглядел как недалекий хиппи, в который раз дал верную наводку. Уроды даже не сопротивлялись. Впрочем, куда им – на небосклоне уже вовсю занимается рассвет.

**

– Все, парни, вы сегодня все молодцы, – Летвинский осматривает своих бойцов. Кому-то подбадривающе улыбается, кому-то просто кивает, на кого-то смотрит с толикой осуждения за сегодняшние ошибки. – Вы хорошо поработали, в самом деле. Я понимаю, что новый план у нас по задержаниям просто-таки аховый, но идем хорошо. Я рад и горд работать с вами и делать наш город безопаснее – для нас самих, наших жен и наших детей. Все, орлы, отдыхать, завтра жду всех без исключения.

Зал для переговоров наполнился привычным шумом. Кто-то собирал вещи, кто-то прощался, кто-то обсуждал планы на вечер, кто-то просто задвигал за собой стул и покидал комнату, спеша вернуться домой к бутылке-другой пива, телевизору да привычной болтовне жены.

– Шеф, можно с вами поговорить? – Капутов, самый молодой боец, и по реальному возрасту, и по опыту службе в их отделении, в нерешительности замер в паре шагов от Летвинского, переминаясь с ноги на ногу, словно школяр перед директором.

– Без проблем, – кивает Летвинский. – пока, Эдик.

Эдик Варягин, заместитель Летвинского, последним покидает зал совещаний, салютуя начальнику напоследок в своей излюбленной манере.

Летвинский остается один на один с Капутовым, и находит это несколько неудобным. Не то чтобы он опасался новичка – нет, вовсе нет. Но он смутно догадывался, о чем пойдет речь.

– Мы меня извините, товарищ майор, – несколько неуверенно начинает юноша, – я просто спросить у вас хотел, не пойму никак. Я полгода вот уже как с ребятами работаю, и за это время мы больше десятка нор этих барыг повязали. И никто ни одного отчета не потребовал. Я и так и сяк у парней спрашивал – не пишут, как и я. Нас-то в Академии за бумажки ой как гоняли, а тут ничего. Я не в претензии, просто не хотелось бы потом все разом делать, как проверка какая придет.

– Расслабься, Капутов, – хлопает новичка по плечу Летвинский. Тот едва не приседает – рука у майора ой какая тяжелая. – Мы в управлении на особом положении. Если что понадобится – с меня спросят, не с вас, так что не переживай. Никаких авралов, никаких внезапных бумажных работ. Радуйся лучше, боец. У тебя вон невеста-красавица, ребенка ждет. Так что забудь об отчетах и проводи с ней больше времени.

– Ладно. Простите, что отвлек, товарищ майор, – чуть тушуется юноша.

– Ничего, – отмахивается Летвинский. – Я рад, что ты настолько серьезно относишься к своим обязанностям. Но ты теперь не в Академии, а среди самых профессиональных кадров, стоящих на охране спокойствия и порядка в нашем городе. Так что спи спокойно – бумагами займутся другие.

- Так точно, шеф.

- Бывай.

Капутов кивает и подхватывает на плечо баул с вещами. Он почти выходит за дверь зала, но потом все-таки разворачивается на полдороги.

– Простите за любопытство, товарищ майор. Но как вы о ребенке-то узнали? Марья мне самому только вчера сказала.

– Секрет фирмы, – подмигивает Летвинский. – Все, ступай, Капутов, а то на вторую смену оставлю. Иди, заждалась тебя уже Марья.

– Иду, шеф. До завтра.

Юноша спешным шагом покидает зал совещаний, направляясь к выходу из управления.

Летвинский закрывает зал совещаний, кидает ключ в карман и тоже уходит из этой части здания. Но не к выходу, не навстречу новому морозному дню, а к неприметной лестнице в подвал. У него еще есть одно дело.

Внизу, как всегда, холодно и сумрачно. Слабые лампы едва разгоняют темноту.

Олег Варин, неизменный дежурный, который, кажется, вообще никогда не спит, поднимается из-за своего стола навстречу Летвинскому.

– Что-то ты опаздываешь сегодня, майор.

– Да новичок один пристал, чего это мы отчеты не пишем.

– Ну так и дал бы ему трудиться над писаниной, – хмыкает Варин. – Пусть горбатиться, раз охота.

– И куда я потом эти отчеты дену? И бумагу казенную как выбивать? Тебе напомнить, что для бухгалтерии мои парни так-то давным-давно в запас уволены?

– Да придумал бы что. Вон, Полковник- то наверняка бы выделил средства. Вас-то он не обделяет.

Летвинский отмахивается.

– Ничего, вырастет из детских иллюзий – перестанет дурацкими вопросами задаваться.

– Или растреплет кому, – ворчит Варин

– Пусть попробует – язык мигом отрежу.

– Ты можешь, – кивает Варин. – Вот, распишись, – он отпирает ящик стола и достает оттуда хорошо знакомый Летвинскому «Макаров» с утяжеленной, специализированной обоймой.

– Опять патроны жилишь, Варин?

– Никак нет – все по инструкции. Иди давай, майор. Меня-то Полковник от бумаг не освобождал, и писать их еще уйму.

Летвинский фыркает, предпочитая не ссорится с Вариным. Мутный тип. Ну его – нервы целее будут. Он размашисто расписывается в старой желтой тетради и забирает протянутый пистолет.

– У тебя пять минут, майор, – без иронии говорит Варин, рассматривая часы на руки. – Время пошло.

Летвинский пожимает плечами. Всегда одно и то же. Очередная дурацкая инструкция, которую просто нужно выполнять, не задавая вопросов.

Ему хватит и трех.

Он проходит еще дальше по коридору, туда, где в дальней камере к деревянным колодками родом из прошлого века намертво пристегнуты оба сегодняшних задержанных. Их рот заклеен скотчем, руки связаны, а тело закреплено так чтобы исключить малейшую возможность движения.

С вампирами никогда не знаешь, чего ждать.

Несколько секунд Летвинский смотрит в глаза первому кровососу, принявшему вид молодой белокурой девушки. Потом поднимает пистолет – и стреляет. Ровно так, как учили – два в грудь, один в голову. Глаза второй твари, похожей в неясном сумрачном свете слабой перегорающей лампы на юношу с пустыми, темными, как и у всех вампиров, провалами глаз, вздрагивает от ужаса в тот момент, когда Летвинский разворачивается к нему. На долю секунды лицо кровососа искажает ужас – а потом тяжелые серебряные пули обрывают и его не-жизнь.

Майор хмыкает, бесстрастно рассматривая мертвые тела. Он почему-то всегда ждет, что они рассыплются прахом, как в древних сказаниях, хотя и прекрасно знает, что этого не случится.

Потом встряхивается, словно мокрый пес, возвращает пистолет за пояс и направляется обратно к Варину.

– Четыре минуты семь секунд, – бесстрастно констатирует Варин, стоит Летвинскому положить еще пахнущий порохом «Макаров» прямо на стол дежурного. – Стареешь, майор.

– Я уложился. Давай сюда свой журнал, я распишусь и пойду домой из этого филиала ада.

Варин усмехается, обнажая желтые зубы с длинными, отвратительными на вид клыками. Но журнал достает, и пистолет забирает без вопросов.

Майору определенно не интересно, что будет, если он решит провести с задержанными дольше пяти минут. Есть вопросы, на которые просто не нужно знать ответы.

Летвинский прощается с дежурным без всякой теплоты. На деле он терпеть не может походы в подвал. Но приказы существуют для того чтобы их исполнять. Уже поднимаясь по лестнице на первый этаж, Летвинский чувствует, как начинают неметь пальцы, и ругается, чуть убыстряя шаг. А все из-за этого старательного новичка, что б его.

В свой кабинет он почти влетает, зная, что за онемением его застигнет волна судорог и боли – если до того он не успеет добраться до фляги. Но он успевает – как и всегда. На вкус пойло, что под строжайшей отчетностью выдает Полковник, просто отвратительное. Как и – Летвинский готов признаться в этом самому себе – то, что он делает в подвале. Но, в конечном счете, кто-то должен убивать этих тварей. И если жребий пал на него, то, хотя бы, кто-то вроде юного идеалистичного Капурова от этого будет избавлен.

Летвинский глотает пойло, пережидая несколько десятков мучительных секунд невероятно обостренного восприятия. Побочный эффект этой гадости. Радует только то, что сейчас в управлении пусто. Он и так знает об окружающих больше, чем хотел бы. Но иначе не справиться с кровососами, не найти их нычек. Да и контролировать горячих ребят, которые то и дело задают совершенно ненужные вопросы, без всех тех возможностей, что есть у правой руки Полковника тоже было бы сложновато. Даже если из-за этого приходиться принимать это мутное мерзкое снадобье едва ли не по часам – это можно перетерпеть. Сам виноват – нечего было задерживаться сегодня.

Летвинский поднимается на ноги, стоит только периоду обостренных чувств закончиться. Все возвращается в привычное русло, когда он знает, чувствует, слышит и воспринимает чуть больше, чем хотел, но не больше, чем должен. Благодаря этой отвратительной жидкости Летвинскому хватает в сутки всего пары часов сна, так что на ближайшее время есть масса увлекательных занятий, на которые его повышенной зарплаты более чем хватит.

На самом деле, все возможности, которые давала работа лично на Полковника с его пойлом, включая большую физическую силу, реакцию, восстановление после травм, которое не снилось ни одному человеку, обаяние прирожденного ловеласа и многое, много иное, с лихвой покрывали подвал и его правду. Летвинский все опасался, что однажды придет черед брать кровососа-ребенка, но за все время этого так и не случилось. Видимо, эти твари предпочитали принимать обличия только взрослых.

Летвинский стягивает с себя форменную одежду, переодеваясь в самые обычные джинсы и толстовку, и отправляется на свободу. Прочь из управления, прочь от подвала с его секретами, прочь от неизменного лимита в пять минут, прочь от звания майора и от неудобных вопросов. Жизнь во всей её полноте ждет.

Сегодня он хорошо поработал. Еще парой кровососущих уродов на свете стало меньше. Еще парой не пострадавших от них жителей – больше. Есть чем гордиться – даже если об этом некому рассказать.

**

Высокий длинноволосый парень чуть притормозил шаг, рассматривая через забор необитаемый дом. Он прищурился на секунду, рассматривая что-то в пустых окнах, потом тихо вздохнул себе под нос.

Он устал. Очень устал, хотя и знал что все, что он делал – необходимо делать.

Они проиграли битву, но еще могли выиграть войну. С тех пор как Темный Клан окончательно укрепился у власти, его ставленники проникали в одну структуру за другой. И наносили один удар за другим.

Охотников всегда было мало – дар требовал немало времени на раскрытие. Из поколения в поколение секреты мастерства предавались от родителей к детям. Или не передавались, когда молодые гибли, ни оставляя наследников, или погибали вместе с едва родившимися детьми. Те же, кто рождался от побочных линий крови, кто получал дар, сам о нем не ведая, погибали от рук вампиров еще до того, как кто-то мог научить их.

Теперь же Охотников стало еще меньше. Укрытия вскрывали один за другим, а люди с промытыми накрепко мозгами лизали руки упырям, не ведая, что именно творят и веря, что борются со злом.

Длинноволосый ускорил шаг, не желая чтобы хоть кто-то увидел его около дома, в котором лежал Проявитель. Немало Охотников уже попалось на эту уловку, появляясь в разорённых убежищах в поисках улик, способных привести к нападавшим.

К тому же парень и так прекрасно знал, кто именно сотворил это. Он сам передал полицейским лизоблюдам упыря данные об этом убежище. Лика и Андрей Волковы были прекрасной парой, любящими супругами, но слабыми Охотниками – и когда жребий пал на них, не стали протестовать и умолять изменить слепой выбор судьбы. Достойно. Увы, кого-то нужно было отдать. Принести в жертву. Бросить к ногам упырей, обольстив их неизбежностью окончательной победы. И лучше отдавать тех, кто слаб, чем погибнуть всем в масштабных чистках, когда каждый Охотник станет мишенью.

Длинноволосый парень улыбнулся про себя и зашагал прочь от разрушенного дома. Маленький Матвей Волков сейчас далеко отсюда. В безопасности. Совершенно точно. Если бы был выбор, длинноволосый сам бы вернулся туда, где сейчас находился ребенок, но его место было здесь.

Парень провел пальцами по плечу, там, где под слоями хлопка, смешенного с китайской синтетикой, таилось небольшое, невидимое для глаз людей и для хищного взгляда упырей цветное изображение птицы, оберегавшей его разум и саму жизнь. Коршун, хранитель и защитник его собственного рода. Рано или поздно Матвей Волков получит точно такое же изображение и вернется сюда, охраняемый серым зверем со вздыбленной шерстью.

Хищники ночи могущественны, сильны, – но близоруки. Даже сейчас они впиваются своими клыками друг другу в глотки, желая урвать себе как можно больше влияния и власти. Скоро, очень скоро они решат, что с Охотниками покончено, и начнут истреблять друг друга.

Эгоистичные чудовища, неспособные к пониманию самой идеи самопожертвования.

Длинноволосый юноша еще раз кидает взгляд на заброшенный дом и сворачивает за угол, в темноту переулков.

Охотники проиграли сражение – но войну они выиграют. Даже если лично ему придется продать последние остатки совести, наводя упыриных прислужников на новые и новые убежища и скармливая им новых и новых выбранных слепым жребием жертв из числа Охотников.

Лика и Андрей не будут забыты, как не будут забыты и десятки других, отдавших свои жизни за достойное будущее своих детей. Упырям и их лакеям недолго осталось упиваться собственной властью.

Падение

Олег шел на удивление легко. В былые годы подъем давался ему не так уж и просто даже тогда, когда он едва разменял третий десяток. Впрочем, эта дорога порой не покорялась даже профессиональным спортсменам. Горы имели свой характер и сами пускали или не пускали тех, кто приходил к ним, в те или иные места. Об этом почти никогда не говорили ни доморощенные инструкторы, которые в последние годы заполонили все окрестности с предложением показать красоты с прекрасных обзорных площадок, добраться до которых было чертовски сложно без проводника, ни даже сами туристы. С последним было особенно иронично. Разумеется, от лощенных городских жителей никто и не ждал, что они приму главенство гор над собой, но, как предполагал Олег, кто-то из бывалых, прошедших десятки маршрутов, мог бы и признать – тропы покоряются не всем. Как женщины – могут просто невзлюбить и все, пиши пропало. Никакие усилия не помогут.

Олега горы любили. Он не лез высоко, не мнил себя альпинистом. Он давным-давно для себя решил – там, где может пройти ногами человек, ему дозволено ходить. Там, где нужно нацепить на ноги сталь и ей вгрызаться в землю, лед или камень, человеку делать нечего. Это ведь не так давно люди вдруг решили, что им-де надо покорить горы, и непременно все. Зачем? Из интереса. Просто из интереса. Олега только одно интересовало: а чтобы греки, те самые, что в Троянской войне воевали, про такой интерес бы сказали нынче?

Хотя, быть может, в том и дело было… Олег остановился, поправил рюкзак, чьи лямки натирали плечи, и отпил несколько глотков из фляжки, привычно висящей на поясе. Жарко. На самом деле сейчас, в конце мая, было еще далеко до летней, истинной, жары, но все же рюкзак давил на спину и прибавлял вес. И уж точно никак не помогал охладить преющее тело. Здесь всегда было влажно. По крайней мере Олег, приезжая уже, наверное, в десятый раз на этот маршрут, был уверен, что здесь всегда было более влажно, чем в других местах. Почему? Вроде как болот не было, речек больших – тоже, разве что тот ручей, который он миновал вчера… Может, загадка природы, а может какая-нибудь климатическая прихоть. Вон, его друг, который жил на юге, рассказывал, как грозовые тучи, неспособные перевалить отроги гор, приносят подобные тропическим затяжные дожди на побережье, тогда как за перевалами может светить яркое летнее солнце все дни, пока совсем рядом бушует ненастье. Или яростные ветра, дующие в одном городе и незаметные совсем рядом… Природа была куда сложнее, чем самое сложное изобретение человечества. И пусть и дожди, и ветра, и влажность, и множество иных вещей были объяснимы, все же законы, движущие миром вокруг, всегда восхищали Олега.

Может, именно из-за этого восхищения он и отправился сюда в это время? Несмотря ни на что…

Мужчина перевел взгляд на часы. Нужно было ускориться, если он желал успеть. А он желал – зря что ли шел? Зря что ли мок позавчера под дождем? Зря что ли выкинул телефон, разрывавшийся от постоянных звонков, в урну для мусора у заправки еще четыре дня тому назад?

Олег увеличил темп. Осталось всего ничего. Он должен был дойти. Должен.

В вышине раздался резкий, громкий хлопок. Олег на секунду замер. Кинул взгляд на часы. Потом вновь прислушался – и расслабившись пошел дальше.

Самолет. Всего лишь самолет. Еще одно приспособление, созданное для того чтобы позволить людям находится там, где их быть не должно. Очередная попытка навязать природе свою волю, холодная и безжизненная, как металл, из которого и были сделанные механические монстры, посягнувшие на небо. Попытка, успешная лишь до поры. И, как хорошо знал Олег, всю жизнь проработавший инженером, попытка, успешная лишь из подражания природе. Не более.

Люди не были способны ничего придумать сами – они лишь брали уже существующие формы, не более. Существующие решения. На иное мозг человека не был способен. Лишь собирать из имевшихся блоков новые этих блоков комбинации, не более.

Олег наконец достиг последнего, самого крутого подъема. Кинул взгляд на часы, и, вздохнув, принялся стаскивать рюкзак. Жалко – ведь столько лет носил. Но с такой ношей за плечами он вверх в жизни вовремя не доберется.

Вслед за рюкзаком полетела и фляжка, и нож с пояса, и бинокль с шеи. Последнее было ненужным в лесу, ненужным на этом маршруте… Так, дань прошлому, когда Олег ребенком ходил по этим тропам с дедом и гордо носил игрушечный бинокль на шее, воображая себя солдатом… Бинокль ему потом дед подарил настоящий, тот самый, что сейчас лег на землю рядом с рюкзаком. Но что поделать – все приходится отпускать.

Без привычной тяжести за плечами идти легче. Настолько, что Олег едва ли не бежит вверх, несмотря на крутость подъема.

Одна знакомая вешка, другая, третья.

В вышине раздаются хлопки. Один, другой, третий, десятый…

Олег ловит себя на том, что одними губами произносит номера и обозначения двигателей, эти хлопки производивших. Переход в сверхзвук он слышал столько раз, что давно научился различать его нюансы и оттенки.

Как жаль, что тишина леса и молчание гор разрывают эти неестественные звуки. Как жаль.

Олег наконец достиг того, к чему стремился. Мало кому известная площадка у огромного, во много человеческих ростов, водопада, древнего, как сама земля, и могучего настолько, насколько может быть могучей вечность.

Впервые оказавшись здесь малышом, Олег решил было, что водопад этот – огромное ревущее чудовище, днем обретающее иные очертание и выходящее на охоту за теми, кто ему не по нраву. Но позже он понял иную, куда больше поразившую его вещь: если его родители молились в церкви, а их родители держали иконы в дальнем углу спальни и шептали им восхваления дома, то он сам задумался о том, что может быть выше и больше человека здесь, смотря на падающие сверху вниз грохочущие потоки воды. Смотря на горы вокруг, смотря на долины внизу. Смотря на камни, появившиеся еще до того, как предки людей вышли из моря, и просуществующие еще много веков после того, как род людской сгинет навечно.

Впрочем…

Олег кинул взгляд на часы.

Уже почти.

Что ж, все годы его работы, вся секретность, постоянные проверки и невозможность сделать лишний чих без разрешения людей в погонах, нужны были хотя бы ради этого момента. Хотя бы ради него.

Может быть, он поступил как последняя скотина, вот так выкинув телефон и просто исчезнув. Но, с другой стороны, две вещи каждый делает в одиночестве – рождается и умирает. Возможно, будь Таня жива… Но увы. А остальные… Что ж, он искренне считал, что есть выборы, на который каждый имеет право. Каждый, и он в том числе. Без всех навязанных долгов. В конце концов и у его детей есть семьи и дети. Разберутся.

Люди не были способны ничего придумать сами. Кроме того, как уничтожать друг друга. Увы, заявиться в небеса нужно было лишь затем, чтобы нести с них смерть. Все тайны мироздания, тайны творения, тайны атома нужны были лишь за тем, чтобы нести с них смерть. Люди не были способны ничего придумать сами. Не смогли сотворить жизнь – но могли принести смерть, и пользовались этим столь безоглядно, словно первое было равно второму.

Годы работы позволили Олегу иметь достаточно много знакомств чтобы узнать дату и время, после которого возврата уже не будет. Будет лишь агония, начало конца. Никто не хотел уступать, и все противоборство скручивалось в спираль насилия, которое уже давно перестало хоть кем-то контролироваться, и, в конце концов, приказ был подписан. Последний приказ.

В тот миг, когда одни посеют смерть, другие пожнут ее и ответят тем же. Круг замкнется, и больше не будет ни победителей, ни проигравших в последней войне человечества. Войне с самими собой… Или с богом?

Олег отсчитывал секунды, следя за стрелкой на часах, и неотрывно смотрел на водопад.

Люди возжелали покорить горы ища богов – но не нашли их. Люди поднялись в небо, опустились в океан и даже вознеслись в пустоту космоса – и не нашли и там ни богов, ни ангелов. Только бесконечное ничто, такое же, как и в их собственных душах.

Земля под его ногами затряслась, отвечая эхом далеких взрывов.

Люди исследовали мир и не нашли ничего. Ничего, что могло бы остановить желание самим занять божественное место, не созиданием, так разрушением. Ничего.

Олег закрыл глаза, погружаясь в шум воды, перерывающий сейчас все иное.

Эти горы стояли здесь до того, как предки людей вышли из воды, и будут стоять и после род людской сгинет навечно.

Канонада взрывов приближалась. Прочем, совсем близко ей не нужно было быть – достаточно и многих километров для гарантированной смерти от того, что было внутри уничтожавших все и вся снарядов.

Возможно, это была бы быстрая и болезненная смерть. Возможно, умирать придется дни и месяцы. Возможно…

Это неважно. Олег, все еще не открывая глаз, сделал шаг вперед. Еще и еще. Грохот водопада приближался, усиливаясь и усиливаясь. Он побежал, зная, что площадка совсем скоро закончится, но ему было все равно.

Там, где может пройти ногами человек, ему дозволено ходить. Те, кто пытался летать, вторгались к богам, и платили за это неизбежным падением.

В секунды полета он был един со своим божеством, а остальное не имело значения. Никакого значения.

№ 17 (Новогоднее чудо)

Иван Ефимович мрачно смотрел на выданные в канцелярии бумаги.

– Это что – шутка?

– Никак нет, – почти козырнул служащий. – Это контракт. На пенсию мы вас отпустим, но сначала вам нужно доставить все неврученные подарки за период работы. Посох не сдавайте пока, пригодится.

Иван Ефимович покосился на стопку карточек.

– А может стажеры подсобят?

– Ну какие стажеры, – служащий неожиданно улыбнулся. – Их-то не ко всем детям можно пустить, а вы про это… Нет, тут без вашего опыта никуда, уж простите.

Для того чтобы скомплектовать мешок потребовался весь день, благо с посохом доставка подарков была такой же быстрой, как и всегда. Проблемы возникли только когда он перешел к самой последней, семнадцатой карточке. Подарок-то оставить можно было только у елки, около игрушек или хотя бы в носке праздничном, если адресат традиции заграничной следовал, и никак иначе. А вот в последнем доме ничего подобного не водилось.

Значит, придется доставлять лично. Иван Ефимович только вздохнул про себя – устал он уже от этого, ох как устал... Но ничего не попишешь. Ударил посохом о землю, создал себе подлинный Деда Мороза наряд, а не какую-нибудь магазинную поделку, и отправился к нужному месту, прямо к комнате мальчика Ване перенесясь.

«Там, где живет музыка» – гласила неровная надпись на двери.

Иван Ефимович сверился с карточкой. Да, все верно, ему сюда. Правда адрес, судя по всему, устарел, хотя в базе данных и значился как верный. Комнатой-то явно уже много лет не пользовались. На стенах висели плакаты с какими-то мрачными парнями в черных кожаных куртках и с гитарами, кое-где частично сорванные со стен. В углу, на скособоченной кровати без постельного белья горой лежали стопки учебников – «Менеджмент организации», «Бухгалтерия: продвинутый курс», еще какая-то ерунда. В другом углу стояла покрытая слоем пыли колонка, на вид вполне себе профессиональная, а на ней лежала гитара. Массивная, электронная, с какой-то оскалившейся мордой на грифе. На приоткрытой дверце пустого шкафа висела кожаная куртка покрытая, как и все остальное в комнате, слоем пыли.

– Э, а ты кто такой? – в комнату буквально ввалился немолодой уже подвыпивший детина. – И что в моей детской комнате делаешь?

– Дед Мороз, – лаконично ответил Иван Ефимович, осматривая пришедшего. И это – мальчик Ваня? Впрочем, сколько карточке - лет двадцать уже?

– О. Допился. Дедов Морозов вижу, – хмыкнул детина. – Чего пришел-то? Уму-разуму учить?

– Подарок отдать.

– Подарок? Мне? Серьезно? Во дела… Тебя что, предки решили позвать чтобы детство я свое вспомнил, что ли? Что бы я вот еще раз с ними отмечать решил…

– Слушай, Иван, у меня дел много. Давай я тебе подарок вручу, а потом ты там сам со всем разбираться будешь, а? – Ивану Ефимовичу смертельно хотелось все закончить и отправится домой.

– Вручишь… Не шутишь, а?

– Не шучу.

– Лады. Давай тогда.

– Э, нет, – Иван Ефимович усмехнулся, видя, как заблестели предвкушением глаза тезки. Прямо как у ребенка, ей-богу. – Стишок. На кровать встать можешь, стул искать не заставляю.

Детина почесал голову.

– Блин, ну так я не один стих не помню, не в школе же… – его взгляд упал на гитару. – Хочешь, сбацаю что-нить? Уже сто лет не играл, но руки-то помнят.

Иван Ефимович чуть плечами пожал.

– Можно и на гитаре.

– О, сча, настрою только. А ты, дед, не обманешь? А то буду тут как дурак…

Иван Ефимович только мешком потряс, в котором что-то звенело.

Глаза его тезки расширились от изумления.

Бугай повозился с колонкой, со свой массивной гитарой. Потом залез на кровать, слез с нее, надел висящую на шкафу куртку…

Нет, Иван Ефимович тяжелый рок не любил. Но уважал, а тезка к тому же такое соло выдал – будь здоров.

– Заслужил, заслужил, – приговаривал он, доставая из мешка набор металлического конструктора в подарочной упаковке, – держи.

– Фигасе, – Иван раскраснелся, все еще перебирая руками струны. – И это мне? Без обмана? Сколько платить? Я ж уже давно не «хороший мальчик»…

– Нисколько. И без обмана, – Иван Ефимович улыбнулся, – и мы все в душе хорошие мальчики и девочки, просто иногда наши подарки немного запаздывают.

Бугай с недоверием рассматривал коробку. Потом открыл упаковку, достал, чуть ли не на зуб попробовал.

– Да я о таком всю жизнь мечтал! И в группе играть мечтал! А все никак… А тут Эдик звал вчера, по старой памяти, я отказался… А почему отказался-то? Руки ведь помнят! Вот я баран… А вот сейчас ему и позвоню! Спасибо, Деда!

Окрыленный, маленький мальчик Ваня тридцати годков побежал куда-то, и до слуха уже перемещающегося прочь Ивана Ефимовича донесся звук набираемого телефонного номера.

**

Иван Ефимович протянул служащему заполненные карточки. Подумал, помялся и все-таки спросил:

–А другие недоставленные подарки есть? Я мог бы заняться. Прямо сейчас, да и потом – тоже. А то кто решит уволиться, а отрабатывать надо, а если срочно, то и неудобно…

– Найдем, Иван Ефимович. Обязательно. И должность вам организуем с хорошей зарплатой, все чин по чину. Прямо сейчас и организуем.

Взрослым ведь тоже нужна вера в чудо. Маленькое новогоднее чудо.

Иногда они возвращаются

– Какого черта?!

– А? – я подпрыгнула на месте, едва не свалившись с моста в холодную горную реку.

Тихое, размеренное уединение промозглого октябрьского вечера было нарушено самым беспардонным образом. И кем? Совершенно непонятно. Здесь-то вокруг на километры ни одной незнакомой души, специально покупала домик так, чтобы тихо было. Спокойно. Природа, лес рядом, речка вот со стареньким мостиком деревянным и деревня – вымершая почти. Ну, может и не вымершая, но уж точно не здравствующая – всего-то десяток семей осталось, и там одни старики. Идеальное место чтобы наконец-то отдохнуть от многих лет, проведенных за попытками создать что-то важное, нужное и плохо продающееся...

Голос был женский, молодой и… злой?

Я повернулась, чуть подвигая бутылку вина носком ноги в сторону. Конечно, вряд ли полузаброшенный мостик можно считать «общественным местом», но вдруг? Может прислали кого из молодых офицеров, кому план выполнять надо, и буду штраф платить еще...

Повернулась – и обомлела. Вместо представительницы закона рядом со мной стояла молодая короткостриженая девушка в джинсах, берцах и черной майке с символом одной известной рок-группы. Девушка как девушка, если бы не одно но – на ладони у нее горел шарик яркого пламени.

Я нелепо моргнула, не понимая, что меня удивило больше: то, что незнакомка невесть как управляла огнем или то, что она выглядела точь-в-точь как героиня одной моей старой книги. Было это «точь-в-точь» не в одежде и не в чертах лица, а в чем-то ином, в каком-то непередаваемом чувстве узнавания. Если бы я умела рисовать, то нарисовала бы героиню той истории именно так, и никак иначе. С таким вот взглядом серых глаз, с таким прищуром, с такой вот обреченной злостью…

– Какого черта ты тут сидишь? – незнакомка прищурилась, оглядывая меня с ног до головы. – И вообще – я тебя по-другому представляла.

– Не нужно мыслить стереотипами, – еще один голос. Мужской и совсем рядом. – Я всегда тебе это говорил.

Я повернула голову, пытаясь понять, кто и откуда говорит, и обнаружила, что рядом, так же, как и я, опираясь на полусгнившие перила, стоит молодой парень в наряде металлиста и с глубоким взглядом старца, прожившего не одну сотню лет.

Я сглотнула. Этого не может быть…

Парень поймал мой взгляд и чуть улыбнулся. Мягко, доверчиво, и, в то же время – со знанием.

– Простите ее. Она молода и вспыльчива. И прямолинейна, порой даже слишком. Она не хотела оскорбить. Мы можем перейти на «ты»?

Я сглатываю. Тот самый голос… Именно так он говорил в моей голове тогда, когда я писала диалоги, продумывала сцены и редактировала, редактировала, редактировала…

Я ущипнула себя за руку. Больно.

И девушка, и парень остались на месте. Парень вновь улыбнулся, теперь сочувственно.

– Я… не понимаю. Но на «ты», да, – промямлила я, по-прежнему разглядывая обоих собеседников. – Что… кто вы?

– А то ты не знаешь, мямля.

Парень шагнул ближе и положил руку на плечо девушке.

– Успокойся. Не стоит горячиться. Если идти напролом, то никакого диалога не получится. Ты сама сколько раз лезла на рожон и сколько раз это ничем хорошим не заканчивалось?

Девушка только засопела, признавая правоту сказанных слов.

Ага, а ведь и правда – ничем хорошим. Ни в одной из книг.

– Если самый простой способ решить проблему – прямо о ней сказать, то это нужно сделать, – раздался мягкий голос с чувственными, немного испанскими нотками. – Но ты со своими силами поосторожнее, спалишь еще дерево.

Я моргнула. К парню и девушке подошла смуглая женщина в откровенном черном платье. Она с интересом разглядывала мир вокруг, словно впервые его видела.

– А тут ничего, весьма мило. Лес, речка, мост… Приятное место.

– Только смысл бежать сюда, если все равно к себе вернешься, – с другой стороны на мост взобралась еще одна девушка. В простых штанах, безрукавке, с покрытой татуировками в виде полос рукой и с парой кривых клинков за поясом. Она поймала мой взгляд: – Ты чего бездельничаешь?

Я сглотнула. Мост так и рухнуть может…

Но вслух сказала только:

– А отак где?

Новоприбывшая хохотнула:

– В черновиках потерялся. Или ты забыла, что он мне мир помогает спасать? В ненаписанном продолжении. И теперь вот, полюбуйся, что со мной твоей милостью стало, – она повернулась, давая рассмотреть себя со всех сторон.

Я заметила, что в некоторых местах, особенно видных при движении, ее тело было словно бы не совсем плотным, состоящим из дымки, которая заменяла собой куски одежды, кожи и мышц с костями.

Я сглотнула. Остальная троица на мосту ощутимо напряглась… в страхе?

– Что это?

– Забвение, дубина, – короткостриженая с огнем в руке фыркнула, – забвение.

– На самом деле я на тебя не сержусь, – татуированная улыбнулась. – Первая серьезная работа, мало опыта и много планов. Ты мне подарила то, что никакими словами не описать. Старалась, как умела. Так что я не сержусь. Признаюсь, мне нравились твои невоплощенные идеи. Даже если в конце мне и пришлось бы отдать жизнь ради того, чем я дорожу.

– А она это любит. Штампы, – короткостриженая вновь встряла в разговор, – меня вон тоже убить думала, но рука не поднялась. На продолжение, видать, надеется. На любовь читателей, экранизацию, вот это все.

– Перестань, – мужчина вновь одернул девушку, – твой страх делает тебя язвительной, но это никому еще не шло на пользу.

– Страх? Да пусть и страх! Вон, смотри что с ними случилось, – короткостриженая указала пальцем в начало моста.

Я сглотнула, чувствуя, что то, что я там увижу, мне не понравится.

К нам медленно приближались еще несколько фигур. Тоже смуглая, – любимый мой типаж, что ли? – женщина в форме агента ФБР, толстый мексиканец с ней, одоспешенный худощавый воин с мечом в руке, какая-то миниатюрная девушка-волшебница, вокруг которой вились синие огоньки, мускулистая женщина с топором и волком, пара молодых людей в поношенных солдатских одеждах, несколько дворян пришедших, кажется, из какого-то старого черновика фэнтезийного романа… Они медленно приближались, словно зомби из паршивого фильма. Даже отсюда было видно, что их тела состояли из причудливо перемешенных кусков прозрачной дымки и реальных очертаний настоящих людей/эльфов или кто там еще был.

– И это только начало, – со скучающим видом заметила женщина в откровенном платье.

Я оглянулась по сторонам. Бежать с моста было некуда, только в речку прыгать. С одной стороны тройка из коротковолосой, парня и женщины в платье, с другой – постукивающая руками по рукоятям клинков татуированная. Только вода внизу, и той уже почти не видно... Повсюду, – и как я не заметила за разговором? – сгущался туман, скрывая очертания лесистых берегов. И из этого тумана и с одного, и с другого берега вырастали и вырастали все новые фигуры.

Кого тут только не было… Полноватый старик из, кстати, так и не написанного продолжения про татуированную – вон она как на него смотрит, с какой грустью, как на отца потерянного. Молодой щеголеватый парень в дорогущих шмотках и рыжие брат с сестрой рядом, опекаемые здоровенным детиной-телохранителем. Пара мрачных фигур в балахонах из одного фильма про далекую-далекую галактику, дюжина магов из книги про волшебную школу, еще несколько фигур, отдаленно похожих на персонажей посмотренного в юности сериала – дань увлечения фанфиками в юности, видать. Каждый из них был и не был похож на своих прототипов. Авторский взгляд, что сказать. Несколько котов и собак – главные герои? Питомцы главных героев? Откуда они вообще? Целая группа мрачных волшебников в запятнанных кровью нарядах – только что после мессы. Злодеи, кажется. Или тут один из них – красавчик-главный герой, променявший потом темные увлечения на службу добру? Уже не помню. Русский космонавт, астронавт из недалекого австралийского будущего, двое еще каких-то типов в скафандрах, робот, группа ребят в противогазах, какая-то даже машина, – из «Безумного Макса» приехала?.. – солдаты с автоматами, пара ученых в халатах… Мда, о современности, кажется, у меня какие-то ограниченные представления. А вот со всем остальным… Прямоходящий двухметровый белый лев в самурайской кирасе, здоровенная ворона с волшебной палочкой в клюве, какие-то татуированные не то колдуны, не то культисты, синекожий мужчина с кучей книг, россыпь эльфов, орков и гномов, с десяток жутких признаков и демонов, какая-то здоровенная бесформенная тварь, скалящийся вампир, какой-то мутант с шерстью и горящим взглядом, крылатый горящий юноша с мечом, – о, а я знаю, откуда ты… – и многие, многие, многие…

Я сглотнула. Фигуры заполонили едва видимый в молочной пелене лес по обеим сторонам моста. Те, чьи очертания я могла различить, были лишь малой частью тех, кто вообще был здесь. Одних не было видно из-за деревьев, другие почти полностью сливались с туманом, и все, все они сами словно бы были этим туманом. Они заполняли все вокруг. И приближались, приближались, приближались.

Вот первые ступили на мост: полноватый старик и женщина с топором. Потом космонавт, собака, какой-то орк… Да мы сейчас тут все в речку упадем!

Я обернулась, ища поддержки у тех, кто вместе со мной стоял на прогнивших досках. Мокнуть-то всем придется.

Коротковолосая фыркнула, отвернувшись. Татуированная смотрела с долей сочувствия, но и приходить на помощь явно ничего не желала, кажется, смирившись со своей участью. Женщина в откровенном наряде продолжала наблюдать за течением реки, словно это было самое интересное в мире действо.

Парень-металлист чуть улыбнулся на мой умоляющий взгляд, снисходя до пояснений:

– Они пришли к тебе.

– Ко мне?

– Разумеется. Как и мы, – он говорит это так, словно речь шла о чем-то ну совершенно очевидном.

– Но зачем? Что я вам сделала? Чего вы хотите?

– Столько вопросов. Лучше бы делом занималась, нам бы и не пришлось сюда тащиться, – фыркает короткостриженая. – А то одни страдания да самокопания. Сколько власти, сколько возможностей – и никакого желания их применять.

– Как и ты в иные дни. Всем нам нужен перерыв, – лениво произносит женщина в откровенном наряде. То ли мне, то ли этой юной нахалке. – Но перерыв не стоит затягивать. А что касается цели, то ты и так ее знаешь, просто не хочешь признавать, – а это уже явно сказали мне...

Между тем сотканные из тумана и реальные люди, эльфы, демоны, жители космоса дальнего и ближнего и все остальные порождения моего разума неукротимо приближались.

Парень вновь улыбнулся, видя мою подступающую панику:

– Мы все хотим одного и того же. Жить.

Я сглотнула. Вот это заявление. И как я им помогу? Что тут сделать? Да и сколько их тут вообще?

– Я не… я…

– Только ты можешь подарить эту жизнь, – миролюбиво пояснил парень. – Только ты.

– Мы благодарны тебе, – татуированная улыбается. – Хотя, признаю, я хотела бы заполнить в себе пробелы.

– Я жду истории о своей жизни после героического почти самопожертвования, – фыркнула коротковолосая. – А то как страдать, так пожалуйста, все на мою долю, а как про счастье писать, так все хорошее за кадром остается. А ты только пеплом голову посыпаешь и не делаешь ничего, чтобы ситуацию исправить. Тоже мне творец всесильный. Иди и работай давай, а не бездельничай. Тоже мне, решила «творческий отпуск» взять.

– Прекрати, – вновь обрывает ее металлист. И поворачивается ко мне. – Ты дала нам шанс. И за это я бесконечно благодарен.

– А дать ли ты шанс им – тебе решать, – женщина в откровенном платье оторвалась от созерцания реки. – Выбирай мудро.

Туман неожиданно навалился со всех сторон, скрывая от меня и моих невероятных собеседников, и пришедшие из леса образы, да и даже мои собственные руки. Все тонуло в молочно-белой густоте, пропитанной образами, мыслями, изображениями, звуками и запахами. Чужими, и моими же, чаяньями, горестями и надеждами. Невообразимо огромными городами будущего и каменными замками прошлого, цветами из иных миров и джунглями мира нашего, горами, полями, лесами, брызгами соленого моря и холодом снега, жаром далекой пустыни, потом боя и ярким цветочным ароматом…

Резкий звон разбитого стекла ворвался в разум, прогоняя и туман, и мост, и реку…

Осталась только пустыня и, почему-то, аромат цветов. Почему? Сроду их не любила. Я поморщилась, чувствуя неприятную головную боль. Пружины продавленного дивана в домике в глуши впивались в спину. На не слишком хорошо вымытом полу валялась чашка, разбившаяся от порыва ветра – кажется, именно она разбудила меня.

Все еще пахло цветами. Я медленно поднялась на ноги, чувствуя растерянность. И правда, какого черта я тут торчу, да еще и безвылазно? Сбежала от всего в эту глушь, а толку-то…

Если буду сидеть сложа руки, то точно ничего не изменится. Да, что-то из того что я буду делать кому-то не понравится. Кто-то раскритикует идеи, кто-то – исполнение, кто-то – все сразу. Но «кто-то» – это не все… Никогда не все.

Женщина в откровенном наряде словно бы материализовалась на секунду в углу комнаты и мягко, тепло улыбнулась, словно поддерживая это решение. Только на секунду… Но этого было достаточно.

Телефон с трудом отыскался в дальнем углу комнаты. Связь почти не ловила, но все же с третьей попытки сообщение удалось отправить.

«Дэн, ты все еще готов отменить сделку и вернуть себе дом в деревне?»

Ответ пришел незамедлительно:

«Ага. Передумала там порастать мхом?»

«Да. Возвращаюсь в город. Буду работать».

«Отлично, твоя халупа в порядке, не переживай. Я так и знал что этим все закончится».

«Прости. Глупая была идея».

«Расслабься, у меня есть покупатели, которым там понравится. Приезжай, верну ключи от квартиры».

«Отлично, вечером буду».

«Добро, жду. Я рад, на самом деле. Ты не из тех, кому там место. Не тот человек чтобы жить в глуши. Тебе нужен город. Нужна сеть, нужны встречи с читателями, публикации твои нужны, семинары… Возвращайся, в общем. А то я уже соскучился».

Я усмехаюсь. Не тот человек… Наверное. Пожалуй.

Уборка затягивается. Впрочем, оно и понятно, – изначально я себя ей не утруждала, решив отдохнуть от всего. Правда, отдохнуть мне так и не дал собственный разум. Впрочем, действительно стоило заняться делом, а не торчать тут.

Когда я выезжаю на проселочную дорогу, то в окрестных лесах все еще стелются клочки странного тумана, в котором видны очертания людей. И не только людей.

Я кидаю взгляд на рюкзак, расположившийся на пассажирском сиденье. В нем лежал ноутбук, куда более ценный, чем все остальное барахло, которым я обросла за последние годы. Ведь там – моя жизнь…

И не ведь не только моя, на самом деле. Не только.

Пламя будет гореть

– У меня есть кое-что для тебя, – вместо приветствия сказал вошедший в тесную камеру светловолосый мужчина в дорогих одеждах.

Сидевший на грубо сколоченной лавке старик в серой хламиде повернул голову, словно желая разглядеть вошедшего пустыми, подернутыми бельмами, глазами. На его морщинистом лице не было видно ни единой эмоции.

– Рад слышать, милорд, – старик говорил без какой-либо интонации, ровно и спокойно. Речь его больше напоминала журчание ручья или вечерний прибой. Казалось, что это вовсе ни слова человека, а что-то куда большее – и в то же время во много раз меньшее.

– Ты всегда так говоришь, а? – усмехнулся мужчина, закрывая за собой тяжелую деревянную дверь.

Он без всяких раздумий подобрал тяжелый отороченный мехом горностая плащ и уселся прямо напротив старика на шаткий, покосившийся от времени стул. Любой, кто давно знал этого человека, мог бы увидеть, насколько он в равной степени пьян от меда и от собственного счастья.

– На деле тебе, Писарь, давным-давно плевать на все, что я говорю – второй раз усмехается мужчина – Но мне, на самом деле, все равно. Доставай свою книгу – я расскажу тебе, как, храбро сражаясь с степняками, погиб Аскольд, седьмой король Арагены. Это была, – еще шире усмехается вошедший, – воистину, смерть, достойная настоящего мужчины. Желая уничтожить позорных шакалов, разоривших Гамльмен, Аскольд со своими верными воинами бросился в бой в первых рядах. Он уничтожил множество и множество недалеких варваров, разя их мечами направо и налево. Увидев в пылу битвы яркий наряд степного демона, он бросился за ним в погоню – и сразил его один ударом меча. Но позорные шакалы степей навалились на защитника нашей земли десятком и как трусы превзошли его числом, изрубив добрые доспехи и измяв шлем. Увы, когда подоспели остальные войска, великий Аскольд лежал в окружении десятка врагов рядом с телом разодетого могучего варвара-предводителя степных псов. Он отомстил за поругания Гамльмена, за каждую каплю крови, пролитую нашими братьями и сестрами – и пал смертью храбрых. Достойно закончил свой путь старший сын великого Домира-Властелина Мира.

– Это будет вписано в Книгу, – говорит старик. – Должен ли я отметиться, какой клан виновен в смерти владыки Арагены?

Мужчина наклоняется вперед, почти к самому лицу старика, и произносит с торжествующей усмешкой:

– Железные лисы. Красные Волки. Бегущие Через Степь. Придумай сам, Писарь.

– Если такова ваша воля, милорд, – покорно отзывается старик, доставая из стоящего в углу ларца огромную книгу с потертым кожаным переплетом и водружая ее себе на колени.

Мужчина наблюдает за его действиями, чуть капризно изогнув губы. Потом не выдерживает:

– И все? И ты не спросишь, что случилось на самом деле? Не осведомишься, как погиб так любимый тобой братец Аскольд? Не проявишь и малейшего интереса, а?

Мужчина наклоняет голову то туда, то сюда, словно желая поймать взгляд невидящих глаз старика. Тот отвечает, не поднимая головы от книги, в которой старческие узловатые пальцы уже начали выводить первые буквы новой записи.

– Я Писарь, милорд. Я лишь записываю все, что вы скажете.

– А если я скажу что тупоголовый Аскольд заглотил наживку, бросившись в праведном гневе в объятья смерти? Что я гнал его псов по степи два дня – и что мои люди изрубили великого и прекрасного Аскольда Светлоокого на куски так, что его и отец с тупоголовой матушкой бы не узнали бы, а? Запишешь это?

– Как вам будет угодно, милорд – ровно отзывается старик

–И ты не боишься, что теперь, когда ты обо всем знаешь, я повелю казнить тебя? – понизив голос, произносит мужчина.

– Вы же знаете что это невозможно, – все так же размеренно отвечает старик, водя пером по страницам книги. – Да и зачем? Я все равно никогда не покину этого места – он чуть двигает ногой, так, что от каменных стен отдается эхом звяканье тяжелой металлической цепи. И рассказать все услышанное я могу лишь вам, милорд – такова воля вашего отца, а до него – его отца. Что именно мне записать в Книгу, милорд?

Мужчина со смешком поднимается на ноги.

– Это было племя Серых Шакалов. И, – он подходит к двери, – я не больше милорд, Писарь. Только «Ваше Высочество» и никак больше.

**

– Милорд, проснитесь. Вам надо уходить

Длинноволосый светлоглазый мужчина сел, выбираясь из-под плаща. Короткий сон не дал достаточно отдыха после целого дня в седле, и теперь он толком не мог понять, кто и зачем его зовет. Но спустя буквально минуту он увидел рядом с собой Миндариса.

Личный телохранитель короля сидел на корточках, держа в руках чей-то поношенный доспех. Несколько секунд светлоглазый мужчина хмурился, соображая, что именно в поведении телохранителя его смущает. Наконец он понял – Миндарис был сам без брони, без оружия и без неизменного атрибута любого из Безымянных – куфии.

Миндарис протянул доспехи

– Наденьте их, милорд. И уезжайте немедленно.

– Что за спешка?

– Вернулись Маин и Сверогольд. Люди вашего брата выступят на рассвете. Вам нужно уйти сейчас же – и тогда вы будете достаточно далеко ко времени их атаки. А мы позаботимся о том чтобы как можно меньше предателей вернулась к своему ублюдочному хозяину.

– Митрандис... Верный Митрандис. Я воин, а не трус. И умру, подобно воину если мой брат хочет этого. Никакого бегства, – холодно отрезает мужчина.

Телохранитель, в жизни решает возразить своему господину. Воин смотрит в глаза тому, кого клялся защищать, и говорит четко:

– Я прошу вас, милорд. Я отдам за вас жизнь. Каждый здесь отдаст за вас жизнь. Мы сразимся. Но вы нужны вашему народу. Ваш брат на троне принесет одну только боль и страдания Арагене. Ваш отец не просто так собирался изгнать его из семьи незадолго до своей смерти. Вас, а не его избрало Кольцо Предков. Вы – истинный наследник трона. Я умоляю вас – бегите. Нас вдесятеро меньше чем псов-предателей. Приграничье просто кишит ими. Не дайте ставленнику темных богов победить. Степь жестока, милорд – но в ней живут потомки тех, кто некогда славил Миргана. Они жестоки сердцем и нравом, разъединены и разобщены, но это люди сильные духом и телом. Они помогут вам. Прошу, не делайте жертву вашего дяди напрасной.

Светлоглазый король медленно обводит взглядом небольшой лагерь. Здесь всего два десятка людей. Он может назвать каждого по имени. Он может вспомнить отца и мать каждого из них.

Еще вчера их было в пять раз больше.

– Мы не сумеем уйти, – продолжает Митрандис, – но можем дать предателю торжествовать. Позволим победить в битве, но не дадим проиграть войну. Ваш отец хотел бы этого.

На последней фразе светлоглазый король вздрагивает, смотря прямо на телохранителя. Он знал, что один из Безымянных, отобранных отцом, был также светлоглаз, длинноволос и худощав, но никогда до этого не видел настоящее лицо телохранителя. Теперь стало понятно, почему Митрандис никогда до того не снимал куфию – даже оставаясь с ним наедине.

На Аскольда, сына Домира, седьмого короля Арагены смотрел человек, похожий на него самого почти как две капли воды. В неярком свете луны внимательный взгляд Аскольда подмечал мелкие различия между ними, но едва ли кто-то, не знавший о настоящем облике старшего среди Безликих, сможет обнаружить подмену.

Правящий король Арагены несколько раз вдохнул и выдохнул. Иного пути не было – или славная смерть, или позорное бегство в надежде на милость степняков. Смерть была бы предпочтительнее. Но он слишком хорошо знал, на что на самом деле способен младший сын его отца. Смерть была бы легким выходом. Но он, в самом деле, не мог просто оставить свой народ на растерзание чудовищу.

Аскольд кивнул своему телохранителю, своему двойнику и своему ближайшему другу, чьего лица не видел до того никто и никогда – кроме бесконечно мудрого Домира, шестого короля Арагены.

Аскольд кинул еще взгляд на спящих, и, поколебавшись, принял из рук Митрандиса доспехи. Самые простые доспехи самого простого воина. Их предыдущий владелец, просто человек, как и сотни других вчера, отдаст жизнь за своего короля.

Смерть от рук воинов собственного брата в сече была бы неуважением к его жертве.

**

Дикий Клык сидел около шатра, раскуривая трубку. Заря только занималась, и сейчас его братья и сестры спали в своих жилищах. Только Стальное Сердце, непоколебимый и облеченный мудростью, сидел рядом и блуждал взглядом по догорающим углям костра.

– Что омрачает твой разум? – спросил Дикий Клык. Ему, в отличие от Стального Сердца, не нужно было быть несгибаемым вождем. Не нужно было быть и бесконечно мудрым шаманом.

В старости были свои преимущества. Как и в том, что потеряв руку и возможность сражаться, Дикий Клык много лет постигал иные истины мира, чем те, что открываются воинам.

Стальное Сердце несколько секунд молчал. Он был вождем, а вождю не пристало сомневаться. Но Дикий Клык, отважный воин и побратим его отца, уже долгие годы был тем, кому Стальное Сердце доверял многие тревоги.

– Я дал ему кров. Но ты видел знак на его кольце. Что, если я навлек беду на всех нас? Что если отложив месть я оскорбил предков?

Дикий клык чуть улыбается. Одними губами – но большего и не надо.

– Сомнения – спутник решений. Ты приютил потомка того, комы мы клянемся отомстить, едва беря в руки оружие. Но солнце восходит на заре, мой друг. Ты не сможешь утолить свою жажду мести. Но ты дал шанс нашим детям вернуть отобранное. Великий Пророк говорил, что однажды в Степь придет тот, кто даст нам вкусить крови Детей Камня и вернуть то, что принадлежало нам. Но ничего не сказано о том, откуда он придет.

Стальное Сердце кивнул, смотря в огонь. Огонь, что разгорится пожаром. Быть может не на его веку. Быть может даже не на веку его детей. Но разгорится. Степь не забывает. Степь ждет.

Однажды Писарь, что заперт в камне и проклят богами и людьми запишет историю о том, как пришедший в степь разжег зарево, что смело камень и обратило псов Темных богов в прах. И расскажет эту историю юная и гибкая сероглазая воительница Митранде, названная в честь своего спасителя.

Однажды.

А пока Стальное Сердце поднялся на ноги, разминая затекшую спину. Пути ветра предстали перед ним в ясности. Духи приняли беглеца с Земель Камня – значит, примет его и племя. Не сейчас. Но Степь изменит Железнолицего, обтешет под себя – и скоро племя обретет нового брата. А пока рожденного в камне стоило обучить почитать свой новый дом. Этому – и многому другому.

Но духи были на стороне детей Степи, а это значит одно: пламя будет гореть.

Чертовски эффективная мотивация

Сергей с тоской посмотрел на часы. Минута до полуночи. Обращение президента с выключенным звуком крутилось на экране ноутбука. Слушать пафосную речь он совершенно точно не хотел, но было в том чтобы смотреть на главу государства какая-то традиция, что ли. А традиций надо придерживаться. Особенно под Новый Год.

Наконец, речь завершилась. Знакомая заставка отсчитывала время. А звук-то пора и включить…

Кидать подожженную бумажку в шампанское он не стал. Но под бой курантов глаза закрыл и загадал желание. Точнее - нет, не желание загадал, так дети делают, а визуализировал образ желаемого будущего. Вот так. И в красках: море, ласковый шепот прибоя, крики чаек, хорошая сумма на банковском счету, и Наташа рядом. Та самая Наташа, к которой он все обещал себе подойти и познакомиться вот уже три месяца. Новый сотрудник в соседнем отделе, любительница рока, пива и, кажется, богатыря – или богатырку? – какую-то на выходных изображающая. Ну, точнее, он у нее на странице в социальной сети видел фотографии в кольчуге, при оружии. Писала стихи еще. И прозу, кажется. Постила рецепты…

Сергей так погрузился в размышления о прекрасной, черноволосой Наташе, что не заметил, как закончили бить куранты. И как кто-то рядом хмыкнул. Потом прокашлялся. Еще раз…

И звук шел не от компьютера. А Новый Год Сергей, традиционно, встречал один. Он медленно повернулся к источнику звука… И с полузадушенным воем слетел с дивана прямо на холодный пол.

В дальнем углу комнаты, на ветхой раздолбанной табуретке, которую Сергей никак не собрался выкинуть, сидел черт. Самый натуральный черт. Как сатир, только черт, и красный, а не черный. Но копыта, хвост и рога были в наличии, как и когти, и полуобнаженный торс, и…

– Господи помилуй, – в бога Сергей не верил, но перекреститься попытался.

Он же только одну бутылку пива выпил…

– Так он на тебя и не гневается,– черт говорил басом. Достал откуда-то из шкуры сигарету, прикурил, огонек рукой зажегши, и начал искать что-то глазами: – пепельница есть?

– Э… Я не курю.

– ЗОЖник, значит. Еще веган, поди.

– Нет, – Сергей помотал головой для надежности. – Никак нет. Сосиски люблю.

– В них мяса нет, – пепел с сигареты черта исчезал, не долетая до пола. Курил незваный гость, на удивление, что-то тонкое, и, кажется, с вишней. – Что так рожу корчишь? Думаешь, что коль с рогами и копытами, то и курить «Беломор» должен? Что за стереотипы! Одно слово – дитя интернета. Ладно, давай разберемся с тем, зачем звал, и я дальше направлюсь.

- Я… звал?

- Ну конечно звал. Новый год. Звон часов. Желание, вот это все. Смекаешь?

Сергей открыл рот. Закрыл его. Открыл еще раз.

– Но… Это же… Дед Мороз и все такое…

– А откуда, по-твоему, Дед Мороз? Которому в стародавние времена девушек-снегурочек в жертву-то приносили?

Сергей сглотнул и попытался отползти от черта. Тот же внезапно захохотал так, что задребезжала люстра.

– Ой, я не могу!.. У вас у всех такие смешные лица, такие одинаковые мысли! Да сдалась мне твоя душа, в ней и нет-то ничего. Ладно, секрет фирмы: Новый Год отдельная канцелярия курирует, та, что за смену года, сезоны, вот это вот все. С Самайнами вашими, Бельтайнами и прочим. И нет – вашими, для меня вы все едины, на каком бы языке ни лопотали. Мы – да и те что выше – просто по мере сил помогаем. Думаешь, откуда у вашего деда знания о том, кто хорошо себя вел, а кто плохо? Кто информацию собирает, а? Ага, вижу, что смекаешь.

Сергей сглотнул, продолжая пялится на черта во все глаза.

– В общем, у вашего Деда Мороза и всего остального отдела завал, сам понимаешь, какая мире ситуация, все там его помощники заняты по самые уши. Так что за новогоднее волшебство для тебя отвечаю я в этот раз.

Сергей сглотнул еще раз.

– А может н-н-не надо…

– Желания назад не принимаются, – хмыкнул черт. – Но у тебя легкий случай. Слушай сюда, Сергей. Завтра в одиннадцать утра ты напишешь своей обожаемой Наташе в своей обожаемой соцсети. Извинишься за запоздалые поздравления, скажешь, что она тебе нравиться и предложишь вместе сходить в «Счастливый самородок», он тут, в соседнем доме. Попьете кофе, поедите пирожные, чек там небольшой. Расскажешь о том, как на гитаре играл в школе, как роман про полеты к другим планетам писать начинал, как по вечерам диснеевские старые мультфильмы пересматриваешь. В общем о том, кто ты есть, а не кем казаться хочешь.

Черт затянулся сигаретой. Сергей ждал продолжения, но его не последовало.

– И… что? – робко уточнил он.

– И все, – просто ответил рогатый. – Ты, главное, естественным будь. Выкинь все вот эти вот идеи: расскажу про свою зарплату, про перспективы, про рост до тимлида через год, пообещаю машину как накоплю, возьму все самое дорогое в меню… Ерунда это все. Говори как есть, будь собой, и все будет как ты и хочешь. А если решишь пофилонить и дальше вместо исполнения мечты о мечте ныть – перед следующим Новым Годом приду и к себе заберу. Чтобы неповадно было в языческие праздники желания загадывать, а не поститься. Все, бывай, Сергей.

С негромким хлопком черт исчез, оставив после себя запах табака с привкусом вишни. И окурок на полу.

Спать в новогоднюю ночь Сергей не лег. Пытался смотреть видео, запускал «Ведьмака» и «Диаблу», даже книгу электронную от пыли почистил… Но полуночный визитер из головы никак не шел.

До одиннадцати утра он вообще не мог ни на чем сосредоточиться.

В десять тридцать Наташа появилась в сети. В десять сорок пропала – и Сергей как-то дух перевел. Смысл писать, если она там завтра только прочитает. Вообще все это ерунда, она его засмеет же... Да и вообще – у нее дела. Просто почту проверить зашла. Наверняка.

В десять пятьдесят пять Наташа вновь была в сети.

Сергей, стараясь успокоиться, открыл окошко для сообщений.

Он начал набирать текст. Стер. Начал набирать еще раз. Прочитал. Стер. Еще раз.

Десять пятьдесят девять. Как-то это глупо. Просто так взять, написать, и…

Перед мысленным взором предстал черт. Теперь с вилами. Около котла. Вот зачем он загадал-то это все...

Сергей зажмурился – и нажал «отправить», высылая самый последний и самый глупый вариант привественно-позравляюще-приглашающего сообщения. Хотя они все были глупыми, надо признаться.

Сергей поднялся с дивана. Отошел от ноутбука, не желая пялиться на экран как дурак в ожидании ответа. Налил воды на кухне. Нет, ну вот с чего он решил, что Наташа ему ответит. Да она и не знает-то его ведь. Конечно, не согласится.

Ладно, сейчас посмотрит, уверится в отказе. Да понятно, что черт этот приснился ему, с кем не бывает. Или к психиатру пора… Главное, чтобы потом начальство не узнало. Скажет еще, что мол преследует, пристает и…

Одно новое сообщение.

«Привет, ты из разработчиков, да? Я тебя видела) Пойдем, почему бы и нет, я рядом живу. Новый год нужно начинать с нового знакомства;)»

Черт в его воображении только поднял бровь, условно дивляясь тому, что Сергей в нем сомневался.

**

Пока Наташа была в душе, Сергей вышел на балкон. Не курить – дышать морозным воздухом, разглядывая сугробы под окнами. На экран монитора он и потом посмотрит, право слово.

На бельевой веревке сидела… Фея? Или, как ее, пикси? За последний год благодаря Наташе Сергей существенно улучшил свое понимание мифологий разных стран мира, но все же не настолько, чтобы в один момент опознать очередную околоновогоднюю галлюцинацию.

– Сергей Витальевич Кондрашов? – деловито осведомилось существо, державшие, как оказалось, в руках картонную папку.

Сергей кивнул.

– Прекрасно. Я – Ильтихинтауариа… В общем, неважно. Я провожу короткий опрос для оптимизации работы комитета исполнения новогодних желаний. С вами в прошлый раз работал наш подменный сотрудник Саваоф Дьяволович?

– Черт такой? Да.

– Отлично, отлично. Его работой вы довольны? Желание исполнилось?

Сергей подумал – и кивнул. Да, ездил он с Ташей на море в Мурманск, к ее родне. Чаек там было… И денег у него на счету было много на этой ролевой игре, «Меч и магия» или как ее там, где он банкиром заделался. А потом все проиграл, пошел учиться магии, разбудил дракона… Вышло куда круче, чем в «Ведьмаке» на компьютере. Да, комары покусали, ну что уж тут…

Главное – Таша была рядом. Да, после того кафе они еще с полгода только просто общались. Он и правда рассказал про свой недописанный роман, идеи из которого привели ее в восторг. А она затащила его сначала на фолк-концерт, потом на тренировку ролевого клуба, а потом… Потом они вместе играли в «Подземелья и Драконы».

А потом…

Потом так-то так стало понятно, что вдвоем им интереснее, чем порознь. Что Сергей готов дописать роман, потихоньку, давая Таше каждую главу на вычитку и обсуждение. А она обожает готовить блюда из прошлого и давать пробовать ему, какие бы они не получились. И еще…

Да, они не во всем и не всегда сходились, но все же оба это понимали и были готовы учится искать компромиссы. Таша смирилась с его привычкой сидеть до ночи в сети, а он – с ее любовью к стальным бугуртам. И это только начало пути… Прекрасного пути вдоем.

– Всем доволен, – кратко улыбнулся Сергей.

– Вот и отлично. Уж поверьте, многие, получив все на блюдечке с голубой каемочкой потом ноют: деньги в пирамиду вложили и прогорели, длинноногую блондинку клеит молодой сосед, за пентхаус коммуналка огромная… А вот у Саваофа Дьяволовича прекрасные показатели.

– Да, он отлично умеет мотивировать…

Сергей прогнал перед глазами все моменты, когда он отчаянно хотел вернуться к привычной жизни, и только перспектива отправиться куда-то к котлам вместе с чертом побуждала продолжать ходить на свидания, на которых он поначалу чувствовал себя глупым и неотесанным бараном, пробовать очередной калакукко и планировать в своем же отпуске бегать по лесам и полям с ненастоящим мечом наперевес.

– Что ж, отлично, отлично, – фея сделала несколько пометок в своих записях. – Если у вас нет вопросов, то я поетела.

Вопрос у него был. Один.

– Простите, уважаемая, – имя Сергей не запомнил, а потому смутился. – А правда, что за такие пожелания на языческий праздник могут и… в ад, в общем?

У феи обе крошечные брови комично взлетели вверх.

– Да нет конечно. Исполнения желаний все хотят, внезависимости от религии, верования и времени года, это в природе людей. А мы, мироздание, в реализации задуманного помогаем, только и всего.

Перед мысленным взором Сергея лениво развалившийся на стуле красный черт с вишневой сигаретой в руке хохотал как, собственно, черт.

Таверна "На перепутье"

Таверна «На перепутье»

В темный зал маленькой таверны «На перепутье» с трудом втиснулся огромный драконид. Пригнувшись, чтобы случайно не задеть головой люстру, он вразвалку подошел к стойке трактирщика.

– Эля. И свиных ребрышек две порции, – на выщербленное старое дерево опустилась золотая монета.

Сидящая в дальнем углу компания низкорослых картежников в плащах на секунду оторвалась от своего занятия, следя за блеском золота.

Трактирщик, приземистый одноглазый дварф, переглянулся с опиравшемся на стойку около драконида орком. Орк сгреб монету, попробовал ее на зуб – и кивнул.

– Будет сделано сей момент, – трактирщик щербатой улыбкой решил выказать расположение к щедрому посетителю.

Драконид не без труда забирался на один из прислоненных к стойке стульев.

– Давно вы здесь? – несмотря на экзотический внешний вид, он сносно говорил на Всеобщем.

– Ась? – дварф отвлекся от протирания кружек.

– Таверна давно тут стоит? – ящер уставился на тавернщика желтыми глазами.

Дварф сглотнул. Немигающий взгляд чешуйчатого незнакомца его нервировал.

– Да уже дюжину лет как.

– Хм… – Ящер постучал себя по одному из выпирающих изо рта клыков. – Я был здесь десять лет тому, и на этом перепутье был пустырь, а на память я не жалуюсь.

– Так это…

Ответить дварфу не дали. Дверь таверны распахнулась, и внутрь ввалилась компания одоспешеных бугаев в желто-красных коттах с мечами на поясах. Лица их скрывали золотистые маски, а шевелюры – хитрым образом закрепленные красные же капюшоны.

– Всем эля за мой счет! – возвестил один из пришедших.

– Вот же несчастье…– пробормотал дварф.

Ящер отвернулся от тавернщика, рассматривая новоприбывших с какой-то отстраненной тоской. Там, где что-то отмечали Красные Капюшоны, без драк не обходилось. Этот наемничий отряд мнил себя паладинами и скрывал свои лица под масками… И всячески издевался над всеми, кто отказывался вступать в их церковь, проповедовавшую «равенство во внешности и правах». По-простому – или носишь одеяния, магическим образом скрывающие лик, или считаешься отсталым варваром, неспособным отказаться от старых предрассудков и присоединиться к строительству нового общества.

– А ну пошли вон отсюда, – орк заслонил от желто-красных стол, которые они вознамерились занять. – Фанатиков не обслуживаем!

Драконид развернулся на стуле, желая видеть происхожящее в зале. Определенно назревала драка, а за хорошей дракой грех было не посмотреть.

– Слышали, парни? Они таких как мы не обслуживают! – самый крупный из Капюшонов вышел вперед. – Серокожий, или даешь нам эль, или и ты, и твой дружок-жварф, и вот эта ящерица, и остальные отсталые расисты получат свое, понятно?

– Мы не расисты! – заверещали из угла картежников, – гоблины мы, да-да-да, но не рас…раис… вообще не надо обзываться, да-да-да!

– Не стали вместе с нами создавать мир равных, – значит расисты, – припечатал Колпак. – Ну так, серокожий, эль или драка?

– Драка! – взревел орк, выхватывая из-за пояса дубинку.

Одного он нокаутировал сразу, одним точным ударом прямо в лоб. Второй красно-желтый отправился в полет к стене через один вдох. Третий увернулся от дубинки, выхватил меч…

Ящер отвлекся, чувствуя, что к его поясу тянется чья-то рука. Гоблины! Росчерк кинжала – и едва успевший спрыгнуть с табуретки ящер летит на пол. Перекатывается, в последний момент уходя от взмаха кистеня, сбивает табуретку, отлетающую прямо в орка. Где-то бьется стекло – это дварф метает бутылки из-за прикрытия барной стойки.

Ящер уворачивается от гоблинов, уворачивается от орка, уворачивается от оставшихся на ногах Колпаков… И в один момент всю таверну буквально сотрясает мощнейший чих. Драконид замирает – и в тот же миг прямо ему прямо в голову со всей силы врезается тяжеленный стол, и мир меркнет.

**

Друэтак и Труэтак, личности «альфа» и «бета» личностного скопления Аэтак дружно ругались с Муэтак, личностью «омега».

Зачем нас выдала?

Пришлось удирать из-за тебя.

Был обнаружена неподходящая к длительному нахождению рядом со скоплением белковая структура. Лучше отбирайте посетителей, и мне не придется очищать скопление от присутствия неподходящих элементов.

Да на этой отсталой планете гомосапиенс меньше процента, мы и так их отсеиваем, выкидываем этих недалеких сектантов! Выполняй свою функцию!

А вы – свою!

В дверь трактира «На перепутье» постучали. Друэтак и Труэтак сконденсировались в привычную в этом мире физическую форму.

– Открыто, заходите! – пробасил из-за стойки дварф.

– Наливаем сегодня бесплатно, – орк чуть улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбным.

**

Итон Хант с наслаждением окунулся в горную речку. Он мысленно обратился к напарнику по нынешнему заданию:

– Дикси, сможешь отследить маяк в золоте? Диркарианец и правда здесь. – Итон подошел к ждущему его у воды желтоватому мареву. – Выкинул всех прочь и удрал при первых признаках аллергии, но далеко он не уйдет. Активируй протокол маскировки и продолжим.

Стая нанороботов, управляемая ИИ модели «Дикси» облепила оперативника, скрывая его тело от всего мира. Спустя буквально пару минут на берегу небольшой горной реки стоял массивный драконид в простой дорожной одежде.

Пересдача

– Что вы мне предлагаете? – Василиса Микулишна мрачно оглядела бересту и подняла синие глаза на Алешу Поповича. – Как вообще это понимать?

Грозный преподаватель факультета природной магии Соловецкого Колдовского Университета с самого начала была против всей этой идеи с обязательным введением «Основ природной магии» во всех группах. Увы, после последнего нападения Змея-Горыныча, который разошелся не на шутку и спалил если не половину, то четверть Соловца точно, выяснилось, что ведунов со способностями к быстрому заращиванию повреждений на дереве острый дефицит. Две дюжины Избушек на Курьих Ножках уже подали прошение о переезде в Китеж, а две особо отличившиеся желали отправиться к родственницам в Шамбалу. И, как поговаривали длинные языки, все это было только первой ласточкой. Избушки терпели долго, но терпению их пришел конец. Глава общины, Теремок, согласился пойти на уступки и удержать вознамерившихся покинуть город беглянок только взамен на регулярную починку и озеленение, не реже чем раз в сезон. И теперь вот и приходилось натаскивать всех, у кого хоть крохи ведовской силы были, на работу с живым деревом.

И она, Василиса Микулишна, вынуждена вести занятия у первогодок-богатырей. После того как Елена Прекрасная пригрозила увольнением, если ей еще раз вручат хотя бы одну лекцию у совершенно необучаемых сложному искусству общения с живым деревом парней, стало понятно – если кто-то и сможет сладить с не отличающимися дисциплиной учениками Микулы Селяниновича, так этого его дочь. Словно Василиса для того меч на печь вешала, чтобы опять в острословии и силушке с юными воителями меряться… Но чего не сделаешь ради учения, и ради Избушек, что уже тут.

И вот теперь Алеша, любимый ученик Микулы, решивший наконец все свои заслуги еще и диплом Колдовского Университета подтвердить, стоял перед Василисой навытяжку и смущенно ковырял носком острого сапога паркет. Ладному статному мужчине, гибкому, как лоза, и верткому, как угорь в знакомых водах, ведовство не давалось ни в какую. Богатырь, разве что без образования, царем признанного. Многие подвиги совершал, ветер призывал чтобы одной стрелой Соловья-Разбойника отогнать… А вот с деревом – все никак. Три пересдачи – все без единого толку.

Василиса, отчаявшись, решила было обойтись докладом экзаменационным, да договориться с Теремом о том, что сама будет за нерадивого студента об его Избушке заботиться, ей-то не в наклад, но вместо доклада Алеша принес… приглашение о встрече у Яблоневых Садов.

– Вы понимаете, – Алеша, всегда шумный с друзьями-богатырями, при виде Василисы всегда сбивался и нервничал, как юнец безусый. – У меня там получается. Ну, с деревом… Как вы сказали, выращивать и озеленять. Не с тем, что тут для образца держат, насильно, а с настоящим. Вот я хочу показать. Как это, практическую часть. Когда вам не сложно будет. Если можно.

Василиса оглядела робеющего богатыря. Не первый и не последний, кто трудности с новым курсом испытывал, но уж точно первый, кто ее удивить смог.

Любопытство выглянуло, как червячок из наливного яблочка. То самое любопытство, что Василису и к Бабе-Яге в гости приводило, и к Кощею Бессмертному в логово, и на Калинов Мост сам… Но в сад с богатырем – это что-то невиданное.

– Будь по-твоему, Попович. Но не сдашь и там – пеняй на себя, время дорого мое нынче. Будешь писать о волховании, пока береста у Аленушки с Иванушкой не закончатся. Сегодня на закате встретимся у входа в Сады.

Богатырь покаянно вздохнул. Аленушка со своим братцем, в свое время одними каверзными чарами в осла превращенным, заведовали лавкой берестяной при Университете, и товара у них никогда не убывала.

– Благодарю, Василиса Микулишна, - богатырь поклонился и едва ли не бегом прочь отправился. Не то от радости от удачи в задумке, не то испугавшись сложностей в случае этой задумки провала.

Василиса давно так не ждала приближения заката. Уже третий год она учит уму разуму волховов возрастов разных, но впервые ей так удивится выходило.

Кажется, ее нетерпение и Дымка почувствовал, нес к Садам во весь опор, словно и не давала она серому коню до того каждый день по полям и весям у Соловца скакать, словно застоялся он в конюшне.

К садам Василиса приехала еще до того, как солнце к горизонту прикоснулась. Думала, что первой добралась – но у коневязи еще одна лошадь была. Да и чувствовала Василиса таинство рядом со всем, в глубине сада. Ну и не удержалась, решила поглядеть, что и как.

Миновала один ряд яблонь, другой, третий, четвертый, с холмика спустилась – и обомлела.

Алеша Попович, тот самый, что на экзамене даже бутоны раскрыть не мог на свежем деревце, наличник с резными узорами растил, тихо под нос себе напевая. И где растил… Не на Дубе, с которым ученики так работать любили, пока Кот в раздражении их не прогонял или не усыплял, и не на одной из ко всему привычных старых Избушек. Вовсе нет. Алеша где-то нашел совсем юную Избу, да правдами и не правдами уговорил на дерево залезть. Укоренил, прорастил лестницу, крышу укрепил, всю увил зеленью…

– Так-так, – мрачно дала знать о себе Василиса. – Значит ты, Алеша Попович, притворщик и врун, владеешь ты волховством древесным, а дурачком на экзаменах прикидывался толком. Рассказывай, зачем на самом деле меня сюда звал, окаянный!

Она положила руку на меч, всегда носимый на поясе. Прошлая ратная жизнь была оставленной дорожкой, но, как отец говорил, бывших богатырей не бывает. И что Алеша удумал? Хороший ведь был человек… Неужели и его Кошей богатством каким соблазнил, подговорил ее заманить сюда?

– Василиса, вы все не так поняли, – Алеша, смутившись, обернулся, почему-то загородив собой что-то, что до того держал в руке. – Сейчас. Позвольте объяснить.

– Уж потрудитесь.

Он неловко, все еще скрывая одну руку за спиной, спрыгнул на землю. И, почему-то порозовев от смущения, поднял на нее глаза:

– Я в этот сад мальцом ходил, Избенку эту ребенком застал, была она все поломанная, кособокая, от людей пряталась. Ну я и решил, что помогу ей. И вот.

– И как это объясняет провал на экзамене? – прищурилась Василиса.

– Я пропал. Понял, что волхование это чудо, а та, кто его ведет – еще большее чудо. Боялся, что отец ваш не одобрит, не решался сказать никак, каждый раз медлил, но и повод пригласить вас терять не хотел. Ну и вот…

– Куда пригласить?

– К Груне. Вот, держите, – Алеша протянул руку, которую держал за спиной. В его ладони был зажат Аленький Цветочек. – Она блины нам напекла, квас на столе стоит, яблоко уже на блюдце.

Василиса прищурилась еще сильнее.

– На свидание меня зовешь в трактир к девке какой-то?

– Нет, нет, – замотал головой богатырь. – Груня – Изба-на-Дереве. Она так себя величает. Будем пить, есть, речи толковать. Я Груню не только блины печь научил, покажу все да расскажу.

Василиса смерила богатыря тяжелым взглядом – а потом рассмеялась так звонко, что листья вокруг зашелестели.

– Давненько меня так никто не удивлял, Попович. Ну что ж, показывай, что твоя Груня умеет, – она забрала Аленький цветочек из руки Алеши. – Но учти – экзамен все равно сдавать будешь, спуску не дам.

Богатырь кивнул.

– Это я с радостью. Я в следующем году к вам пойду, природному волхованию учиться углубленному. С Финистом договорился уже.

– И Микула отпустит?

– А он говорит, что волхования делам богатырским не помеха. Вон, дочке-то его не мешают.

Василиса усмехнулась, проведя кончиком пальцев по рукояти клинка.

А и правда – не помеха. И вместе и тем, и тем заниматься-то сподручнее.

Не отпущу

Страх всегда жил во мне. Он зарождался где-то в самой глубине разума там, где нет ни вчера, ни сегодня, где нет ни одной причины и ни одного следствия. Я, честно, даже не представляю, что именно породило его.

Даже тот факт, что это именно страх, я поняла став уже весьма и весьма взрослой. И поняв осознала, что он был со мной всегда – сколько себя помню. Просто был неотъемлемой частью мира.

Страх проистекал из чего-то невероятно давнего – и тем не менее столь сильного, что избавиться от него мне никогда не удавалось. В некоторой мере я научилась жить с ним. Примерно как жить, скажем, за полярным кругом – вначале тебе зверски холодно. Потом в общем-то тоже, холод-то не исчезает. Но носки-шапки-куртки становятся чуть-чуть привычней, да и открывать двери и переключать песни в плеере не снимая варежек куда проще становится. Это примерно так же.

Только вместо холода был страх. Я боялась. Боялась самого чудовищного хищника земли – человека.

Так было, пока он не встретился на моем пути.

**

Я поставила кофе на прикроватный столик. Поймала его взгляд и улыбнулась.

Он лежал, в своей излюбленной манере свесив ноги за подлокотник дивана, а руку закинув за голову.

– Ваш кофе, сэр, – усмехнулась я

– Благодарю, вас, миледи. Благодарю.

Я делаю здоровенный глоток из собственной чашки, чувствуя, как кофе обжигает горло. Жаль, что не любимое мною капучино. Но увы, вот уже почти год как открывшаяся аллергия заставила забыть об этом прекрасном напитке. Но тут уж ничего не поделаешь – жить-то хочется.

– Будем смотреть фильм? – я чуть улыбаюсь, заглядывая в такие прекрасные темные глаза

– Давай, – он легко соглашается, делая несколько больших глотков из чашки. Потом чуть потягивается – с явным наслаждением, словно только что поймавший добычу тигр.

– Прекрасно варишь кофе, – он улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

– Училась у мастера, – я подмигиваю. – Что смотреть будем?

– А есть варианты?

– Сколько угодно, – я киваю на стопку дисков в дальнем углу.

– Отлично, – он еще отпивает кофе. – Чем думаешь заняться на выходные, а? Может, съездишь наконец к Анне за город? Она тебя вот уже какой месяц зовет.

– И пусть зовет, – отмахиваюсь я. – Мне и тут хорошо. Будем сидеть вместе, пить кофе, есть пиццу и смотреть фильмы ужасов. Почему нет?

– Я не против конечно, – его улыбка мягка и притягательна, – но Хэллоуин на носу. Ты который год хочешь погулять по центру в костюме, развлечься. И опять будешь сидеть дома?

– Ну ты ведь не пойдешь со мной, верно?

Он со вздохом качает головой.

– А самой мне там скучно и неинтересно. Да и погода не слишком хороша, честно говоря.

Ага, третий день туманы и дожди. Осень на юге начинается поздно – и каждый раз кажется, что слишком рано. Этот год – вовсе не исключение.

– Тебе не кажется, что ты проводишь со мной слишком много времени? – он чуть наклоняет голову, искоса смотря на меня.

– А тебе это не нравится?

– Да нет. Просто…из-за того, что я здесь, ты не обязана все время сидеть в четырех стенах.

– Не обязана, – киваю я. – Но я хочу быть с тобой. Это плохо?

- Да нет, – он делает еще один большой глоток кофе, – вовсе нет. Ты взрослый человек и сама можешь решить, с кем проводить свое время. Хотя мне кажется, что Анна скоро сама сюда заявится – если ты опять откажешься от ее приглашения.

– Да и пуская заявляется. Что она сделает?

Он только пожимает плечами.

– Как знаешь. Ну что, включаешь кино?

– А что ты хочешь?

– Да все равно, выбирай.

– Хорошо, – я наугад вытягиваю из стопки один из дисков. «Кладбище домашних животных». Ну что ж, посмотрим. – Давай этот, ты не против?

Он вновь улыбается своей очаровательной улыбкой и кивает на проигрыватель, показывая, что совершенно не против.

Я запускаю диск и возвращаюсь в свое любимое кресло рядом с его диваном. Заворачиваюсь в плед – и готовлюсь погрузиться в мир экранизации Стивена Кинга.

**

Анна звонит через час – в тот момент, когда мы с ним в голос хохочем над очередными высосанными из пальца метаниями главного героя. Ей-богу – лучше бы его монстр раньше прикончил еще в завязке фильма – все было бы поинтереснее.

Он только кивает, когда я стремительно поднимаюсь из кресла и выхожу из гостиной, по пути принимая звонок.

– И какая отговорка у тебя на этот раз? – требовательный голос подруги не приносит ничего, кроме раздражения. Почему, в конечном счете, я вообще должна оправдываться?

– А они должны быть, Ань? Может, я просто не хочу?

– Чего не хочешь? Выходить из дома? Наконец посмотреть на мир не сквозь оконное стекло? Черт, прошел уже почти год, в конце концов. Пора двигаться дальше.

Ага. Вперед, в светлое будущее.

– Слушай, давай в другой раз, – как можно спокойней произношу я. Анна ведь действительно волнуется. – На эти выходные у меня уже есть планы.

– Планы? – оживляется Анна, – Какие планы?

– Та так, халтурку предложили, – протягиваю я. Умение лгать никогда не было моей сильной стороной. – По мелочи.

– Да? Здорово! И на какую тему?

– Э… – протягиваю я, пытаясь быстро найти нужные слова, – заказчик вечером обещал прислать точную формулировку

– А примерно? Или, – в голос Анны прокрадывается ехидство, – Или тот же самый заказчик что в прошлый раз? И в позапрошлый? Тот самый, что никак не выпустит тебя из четырех стен?

– Все нормально, Ань.

– Нормально? – неожиданно Анна замолкает, словно натыкаясь на что-то. И продолжает уже без всякой выразительности: – ну если для тебя проводить время с воображаемым мертвым парнем вместо общества лучшей подруги – нормально, то я умываю руки. Если вдруг захочешь пообщаться – ты знаешь мой номер. Пока.

Короткие гудки прерывают любые мои возражения и комментарии.

**

Я возвращаюсь в гостиную. Фильм по-прежнему на паузе, но его в комнате уже нет – вместо этого слышится шум спускаемой воды в туалете.

Я смотрю на пустую кружку из-под кофе с молоком, на который у меня аллергия. На примятое кресло. На лежащие на полу носки.

И возвращаюсь в кресло, заворачиваясь в плед, ожидая, пока он вернется и опять займет место на диване. Фильм стоит досмотреть вместе – может он увидит в нем то, что не увижу я.

Едва ли конечно – ведь он делает и будет делать только то, к чему привык. Я уже выяснила это – за прошедшие десять месяцев и одиннадцать дней. Туже сядет, там же ляжет, туда же положит носки. Даже руки, я думаю, он будет мыть так же, как и раньше – не жалея мыла ни на ладони, ни на запястья и жмурясь, словно довольный кот, от удовольствия в процессе.

Он – вовсе не воображаемый, а вполне даже реальный друг.

А то что мертвый… что ж, у каждого свои недостатки.

Белое Пламя

Путь к поселению оказался намного длиннее, чем Лекс рассчитывал. За проведшие часы потрёпанная куртка и добротные, хотя и не раз штопаные штаны отяжелели от влаги, беспрерывным потоком извергавшейся с посеревших небес. Видавшие виды сапоги пока стойко держались, хотя и оказались заляпанными грязью от подошвы до голенища. Капли дождя промочили волосы до корней и теперь спокойно стекали за шиворот, ниспадая с уже начавшей седеть русой гривы. Капюшона Лекс не носил – в Акервейдских лесах было слишком опасно даже в такие ненастные дни поздней осени, когда не только порядочные крестьяне, но и всякого рода отребья вроде бандитов прятались по своим домам и логовам, так что сухость головы пришлось принести в жертву хорошему обзору. Да и от такого количества влаги с небес уложенный ныне в дорожной сумку простой шерстиной шаперон все равно бы не спас.

Вещи в заплечном мешке наверняка вымокли, но Лекс уже давно перестал беспокоиться о таких мелочах походной жизни. Сейчас единственное, что его волновало – это далекий, слабый, но все же отчетливый гнилостный запах присутствия зла. Почему Фотий именно таким способом давал понять смертному о тех, чьи души необходимо было очистить, Лекс не знал. Знал только что Он никогда не ошибается.

На таком расстоянии было совершенно неясно даже точное направление поиска, так что стоило просто продолжать путь.

Едва не сверзившись с хлипкого бревенчатого моста в холодную воду горной Сивенны Лекс пробормотал очередное ругательство.

Лесная Крепость некогда были довольно оживленным местом, по крайней мере, если верить записям в Центральной Библиотеке Этерна. Чуть больше чем полвека назад поселение имело статус небольшого городка со своим бургомистром, главой стражи и даже отдельным представительством Палаты Счетов. Но после того как внезапно налетевший Ветер разнес половину города в щепки, а не успевших убраться с пути жителей превратил невесть во что, былого величия городок уже не вернул. Местные кое-как загнали бывших сограждан туда, откуда те выползли, или вовсе отправили их души на милость Апросопу, но на том их усилия и исчерпались. Немногие хотели жить в постоянном страхе перед повторением катастрофы. Мало кто желал, просыпаясь, видеть искаженные, перекрученные камни построек и слышать утробные звуки, доносившиеся по полнолуниям из заколоченных домов. Не было любителей раз за разом слушать истории о изменившихся до неузнаваемости людях, запертых в подвалах собственных жилищ и медленно теряющих всякое сходство с разумными двуногими под гнетом собственного безумия и влиянием дикой магии, и знать, что речь идет о собственных соседях.

Горожане бежали. Кто в страхе и ужасе, кто – размеренно, подготовившись и собрав все необходимое. Но результат был один – некогда немаленький городок с населением не меньше чем в полдюжины тысяч человек сегодня с трудом дотягивал до звания крупной деревни. Жили здесь или немощные старики, наотрез отказавшиеся бросать с таким трудом отвоеванные у изменившихся дома, или бедняки, не имевшие ни средств к существованию, ни храбрости для поиска своего места за пределами поселения. Жили в Лесной крепости и те немногие исследователи Ветра, которые хотели изучить его влияние на мир в этом месте, и с пару десятков охотников и трапперов, вовсю пользующихся непролазностью окрестных лесов, богатых добычей и неприветливых к чужакам. Жили в Лесной Крепости уединенно и замкнуто, выбираясь лишь в дни Ярмарки в Этерну и обменивая добытые шкуры на другие товары у приезжавших сюда немногочисленных торговцев. И именно в это проклятое высшими силами места вел Лекса тихий, но явственный зов Фотия.

Солнце уже начало подбираться к горизонту, когда неуловимый запах разложения сменил направление и все отчетливее начал раздаваться в стороне от тракта. Лекс досадливо поморщился, понимая, что вскорости придется свернуть с хоть изрядно размытой, но все же когда-то мощеной дороги в хоть и по-осеннему голые, но все еще довольно цепкие заросли кустарника, весьма плотно заполонившие все пространство подлеска. Благо, стоило пройти совсем рядом с обочиной с десяток шагов в поисках сколь-либо небольшого просвета в переплетении жестких ветвей, как Фотий смилостивился над своим слугой и явил пусть и узкую, но хорошо расчищенную тропку, ведущую куда-то вглубь леса. Именно туда, откуда доносился гнилостный запах.

Лекс медленно осмотрелся по сторонам. Ничего и никого по обе видимые стороны лесного тракта. Один только шум дождя да шелест тех немногих листьев, что ее не успели еще опасть и перегнить, вовлекаясь в вечный круговорот лесной жизни.

Он для пробы нащупал на поясе рукоять широкого кинжала, хорошо сбалансированного для метания, и нашел ее на нужном месте. Предосторожность не помешает. Лекс прислушался к собственным ощущениям. Цель была определенно не слишком далеко. Он расстегнул пряжки на заплечной перевязи и отточенным движением снял висевшие на спине ножны, позволяя левой руке ощутить привычный вес оружия. Застегнул пряжку вновь и смотал ремешок, обвивая его вокруг простого, но добротного вместилища для клинка. Никаких любимых позерами всех континентов украшений, только вырезанный с не великим искусством, но с большим жаром души знак огня. Ремешок добрых намерений Лекс никогда не носил. От сильной руки, выхватывающей клинок он все равно не спасет, а вот помешать в сражении с чудовищами, ходившими по земле, может. Пока рано было доставать клинок, но все же стоило нести ножны с ним в руке, а не за спиной. Как показывал опыт, иногда даже этого уже достаточно, чтобы мелкие бандиты и слабовольные глупцы, очарованные искушениями, сдались без боя.

Лекс еще раз обернулся, вновь не обнаружил никого на дороге, и, мысленно попросив Фотия о милости, неслышно нырнул вглубь леса. По узкой тропинке он шел почти неслышно. Шаги заглушал шум дождя, а кожаная кираса и наручи не издавали ни шуршания, ни позвякивания.

Он успел углубиться в лес на добрых четыре сотни шагов, пока не услышал то, что рано или поздно должен был услышать. Запах падали к тому моменту стал уже почти невыносимым. Острое ухо Лекса различило полные боли крики почти одновременно с тем, как его глаз разглядел поляну, скрытую ветвями орешника, на которой явно находилось что-то каменное. Он убыстрил шаг, все еще стараясь не шуметь. При том ступать приходилось вдвое осторожнее.

- Отпустите. Отпустите ее! Убейте меня! Неееет!!! – приглушенные полные боли крики мужчины перешли в нечленораздельные затихающие стенания, уже не прорывавшиеся сквозь пелену сплетенных ветвей.

Голос шел откуда-то с глубины поляны.

Лекс подкрался еще ближе, продолжая следовать по тропинке. Путь привел его к самому краю полянки, на которой находилась старое, полуразрушенное, но все еще неожиданно массивное каменное строение, похожее на остатки первого этажа давней сторожевой крепости. Именно оттуда доносились невнятные вопли, перемежаемые проклятиям, звуками удара и гортанными ругательствами. Но важнее всего были произносимые жёстким чуждым южным говором слова древнего ритуала, от которых Лекс на миг замер, как гончая, впервые за много лет почуявшая некогда упущенную добычу.

Благодарю владыка, за указанный путь.

Он скинул заплечный мешок под сень ближайшего дерева и пошел вперед, больше не таясь и не скрываясь. Не было больше нужды скрываться. Вместо путника с мечом в ножнах Лекс в мгновение ока стал служителем Очищающего Белого Пламени, судьей и палачом, вынесшим свой приговор давным-давно и теперь с неумолимой силой приводивший его в исполнение. Немезида в человеческом обличье. Он чувствовал, как в самом центре груди медленно, но верно разгоралась мучительно-болезненное пламя, некогда подарившее ему настоящую, подлинную жизнь. Он не пытался сдержать рвущуюся наружу силу, принимая и впитывая идущую с энергией боль старых ожогов, никогда не заживавших до конца.

Усиливавшийся дождь не мог заглушить это разгорающееся внутри пламя, даже будь он южным яростным ливнем сезона штормов.

Первым заметил приближающегося чужака с мечом в руках оставшийся на часах мальчишка с едва начавшими расти усами из тех, кто приходит в плохие компании из жажды приключений и желания доказать всем вокруг свою взрослость. Юнец, которому было едва только впору жениться, предпочел не тихую жизнь семьянина, возделывание полей и утехи в кабаках, а служение тем, кто обещал силы и мудрость взамен на пару услуг. За что сейчас ему и предстояло расплатиться.

Брошенный кинжал пробил живот юноши насквозь, отбросив потерявшее равновесие и захлебывающееся в крике тело.

На вопль мальчишки из дверей как по команде высыпали еще трое. Все как на подбор – поджарые, хорошо сложенные, при оружии. Самый богато одетый из них, чьи волосы тронула седина, держал в одной руке меч, а в другой – короткий посох с навершием из конского черепа, второй ухватил массивный топор с широким лезвием, а третий сжимал в руках тяжелый клинок из тех, что способен пробить доспех и тело за ним одним ударом.

Лекс не стал ждать, пока они сообразят, что к чему, и кинулся вперед. Даже для подготовленного бойца трое противников были смертельной угрозой. Для обычного воина, разумеется. Но не для Пламени в человеческом обличии.

Лекс одним слитым движением увернулся от опускающегося топора первого бойца в прочном чешуйчатом доспехе и не теряя скорости отвесил мощнейший удар в шею его товарищу. Тот успел в последний момент подставить свой меч, но не самый крепкий клинок не выдержал столкновения и раскололся. Лекс коротким обратным движением разрубил обезоруженного врага едва ли не пополам, пройдясь наискось от бедра до ключицы. Оточенная морикийская сталь рассекла кости так же легко, как мышцы, и кожу. А может дело было и вовсе не в стали, а в белом пламени, вспыхнувшем невероятной яркости светом под серым небом отдаленного уголка Акервейдских лесов. Шаг назад – и топор вновь проноситься мимо. Выпад – и враг отшатывается от неумолимо приближающегося меча ловким движением. Но Лексу ровно того и надо. Обманный прием превращает из выпад в короткий, почти без замаха, рубящий удар. Клинок, вновь вспыхивающий ярким светом, достает незакрытую броней шею, смешивая с каплями дождя брызги крови.

Седовласый остается один. Посох с черепом взмывает воздух, и черная молния чужеродной магии несется к Лексу. Но Фотий хранит своих служителей. Белый огонь на краткий болезненный миг овивает тело служителя Пламени, и черная сила рассыпается сотней искр, так и не дойдя до цели. Лекс прыгает вперед и в два выверенных тяжелых удара пробивает защиту колдуна, отправляя и его душу в великое очищающее пламя. Клинок на миг вспыхивает все там же белым светом, прорываясь через магическую защиту, и с легкостью лишает отродье тьмы сначала руки с посохом, а потом и головы.

На миг на поляне устанавливается тишина, нарушаемая только шумом дождя и чьими-то тихими всхлипами.

Лекс медленно озирается в поисках оставшихся врагов. Пламя в его жилах все также мучительно горит, не утихая, и кажется, только разгораясь сильнее и сильнее. Но никого больше нет – с оружием в руках.

Значит, Фотию все еще нужна его рука, но теперь для иного дела.

Лекс входит в разгромленный шайкой колдунов дом, краем глаза отмечая валяющиеся на полу шлема вперемешку с разбитыми глиняными бутылками и наполовину высушенными шкурами. В дальнем углу, привязанный к потолочной балке за запястья, висит голый, окровавленной и избитый человек, чье тело размалёвано знакомыми рунами. У его ног скорчилась хрупкая фигурка, скрытая под грязной тканью.

Лекс медленно приближается к человеку. Его меч, порытый кровью до самой крестовины, все еще обнажен. Слишком хорошо он знает, что именно пытался сотворить колдун.

Висящий мужчина медленно поднимает голову, рассматривая вошедшего. Его тело кроме рун покрывают синяки и ссадины, нос сломан, а глаза заплыли, превратившись в узкие щелочки.

Лекс брезгливо морщится, движением кончика клинка размыкая видимый только ему узор. Избитый человек, теперь в исступлении что-то твердящий сорванным голосом ему совершенно не интересен. В отличии от фигуры у его ног.

Пламя медленно приближается, держа наготове клинок. В тишине можно различить шепот шепот-хрип пленника, которые пытается как-то избавиться от веревок.

- Только не ее, только не ее…

Лекс медленно, очень медленно опускается на одно колено. Он кожей чувствует тошнотворный запах зла, разливающейся здесь. Зла, чьим якорем выбран этот свернувшийся под грязным одеялом в попытках спрятаться от жестокого мира ребенок.

Фотий благосклонен. Он всегда оставляет выбор и готов и поддержать огнем очищение даже самой безвинной души, после чего той будет дарован путь в светлый мир, и дать силы на изгнание зла, пусть последнее и не всегда удается.

Лекс знает, что его спаситель и владетель его души одобрит любое решение. Но Пламя уже сделал выбор, пусть он и приведет рано или поздно в бесконечную и заслуженную тьму. Служитель Огня медленно убирает одеяло и опускает руку на тело свернувшегося под ним ребенка с грязными черными волосами. Тело ребенка, покрытое черными, уже почти до конца проявившимися рунами завершенного призыва.

Он медленно, словно нараспев, читает слова, лишенные давным-давно всякого смысла. Значение имеет один лишь огонь, разгорающийся внутри и пожирающий тело. Огонь, срывающийся с ладони и окутывающий ребенка под хрипящие протесты отца. Огонь, опаляющий душу и приносящий бесконечную боль. Огонь, которому под силу уничтожить тьму. Огонь, оставшийся единственным средством, способным сжечь мост между злом и его якорем, и дающий шанс последнему уцелеть. Огонь, который рано или поздно сожжет дотла своего носителя.

**

Лекс стоит под проливным дождем, промокший до нитки. Последние слова воззвания к Фотию исполнены. Он чувствует себя уставшим и прогоревшим, словно костер, в котором давным-давно не осталось дров.

Сегодняшнее Испытание пройдено, но сколько их еще впереди? Лекс вновь чувствует слабый, но настойчиво бьющий в ноздри запах разложения, теперь явственно доносящийся оттуда, где должна находиться Лесная Крепость. Неудивительно – служители Темного Ока никогда не действуют столь малыми группами.

Он слышит шаги за спиной и оборачивается, стараясь сдержать слишком стремительное и оттого пугающее движение. Люди сторонятся служителя Пламени, нутром чувствуя его истинную природу. Но охотник, чьи раны он исцелил после того как закончил другие дела, слишком благодарен за спасение дочери, что бы позволить себе проявить страх.

Лекс спрашивает, не слишком надеясь на ответ:

- В городе не так давно появился странный маг с посохом из черного дерева и с золоченной маской на лице, верно? Который с легкостью вошел в доверие к старосте, привел своих наемников и затыкает рот всем, кто говорит что-то о том, что люди, уехавшие в последнее время из города, на самом деле убиты.

Лекс не надеется на ответ, но ответ, тем не менее, приходит.

- Да, это так, господин, – видно что охотнику, чьего имени Лекс даже не запомнил, до паники страшно говорить.

Впрочем, Лексу к этому не привыкать, да и на долгие беседы все равно нет времени. Фотий милостив и готов дать своему служителю еще одно Испытание и шанс очистить мир от еще одного врага. Медлить не стоит.

Лекс взваливает на себя мешок, несколько потяжелевший благодаря головке сыра и запасу первоклассной вяленой кабанины, полученной от охотника. Он коротко бросает на прощание мужчине, кивая на мертвецов у его дома:

- Тела и души падали очищены от скверны. Но вскоре их друзья придут завершить начатое, так что тебе лучше уйти отсюда, и как можно быстрее.

- Да, господин, – охотник, не так давно уже попрощавшийся с жизнью, даже такую весть воспринимает как должное, – разумеется, господин.

- Не медли. Да хранит тебя Пламя.

Лекс направляется к выходу с поляны на тропинку, оставляя за спиной место недавней схватки, когда слышит пожелание удачи от спасенного охотника. Где-то в глубине души он знает, что это пожелание не только от него, но и от маленькой девочки, мирно спящей на теплой медвежьей шкуре и видящей спокойный сон.

Но он слышит и тихий-тихий, ни к кому не обращенный вопрос мужчины: «Откуда он все знает?»

Лекс отвечает, тихо, но отвечает, потому что вопрос этот адресован не Пламени, а ему самому:

«Потому что когда-то я был одним из них».

Слышит его шепот только безмолвный лес и мириады дождевых к

У зла нет власти

Рассказ за час - с Роскона - 2023. Публикую с небольшой редактурой самых заметных орфографических, и только их, ошибок, а то как-то совсем стыдно.

Тема " У зла нет власти".

Владислав Илюшин присвистнул, вытащив из видавшей виды коробки небольшую бронзовую не то амфору, не то еще какой-то старый сосуд, названия которого едва-едва закончивший одиннадцать классов парень не знал даже в момент сдачи выпускных экзаменов, а сейчас - и подавно. На вид вещица казалась довольно ценной, вполне возможно ее можно будет продать на блошином рынке за пару тысяч. А может и зв больше, дед-то Илюхина, чьи вещи и разбирал сейчас Владислав, всяким ценным старьем увлекался и немаленькую коллекцию всего дорогого собрал. Увы, почти все уже было продано, но сегодня, поискав в самых дальних уголках чердака, Илюхин нашел еще неразобранную коробку и надеялся, что в ней будет что-то ценное. И надежда оправдалась.

Илюхин протер рукой пыль с "амфоры". Вблизи выяснилось, что сосуд был покрыт тонкой вязью почти незаметных линий, пересекавшихся под разными углами и образовавшими какие-то замысловатые, но приятные на ощупь узоры. Илюхин провел кончиками пальцев по находке, пытаясь вспомнить, видел ли он когда-то у деда такую штуковину. Провел раз, другой - и на третий емкость в его руках неожиданно засветилась неярким беловатым пламенем.

Илюшин, помянув святых и не очень, выронил находку - и в тот же миг рядом с ним обнаружился карлик в восточном наряде.

Илюхин помянул теперь уже совсем даже не святых и уставился на гостя, вспоминая количество выпитого вчера. Количество это не превышало допустимые пределы. И за качество можно было ручаться.

Илюхин ущипнул себя за руку. Больно.

- Чего изволите, господин? - карлик в чалме склонил голову, изучающе рассматривая Владислава. - Денег, славы, удачи в каком-нибудь деянии? Что вам по нраву?

Илюшин заморгал. Протер глаза - карлик не исчез.

- Ты... типо настоящий что ли?

Карлик кивнул.

- Типо... типо как джин в лампе что ли?

- Вы удивительно проницательны, господин, - карлик отвесил не то шутливый, не то серьезный поклон. - В давние время трижды проклятый всеми проклятиями мира Финист заточил меня в этом отвратительном обиталище и обязал служить любому из своего рода и рода своих побратимов, кто найдет сей сосуд. Благодарю шайтана, что хотя бы срок моей службы не исчисляется сотнями лун. Так что, сын проклятого Финиста, называй свое желание - и оставь меня в покое на веки вечные.

- Я не сын... - запротестовал было по инерции Илюшин, уже потом сообразив, что спорить в такой ситуации не нужно.

- Фигура речи, - теперь с явной насмешкой протянул карлик. - Ну так?

- А, это, ограничения какие? И душу там...

- Благородному Аяму нет нужды в душах потомка великого врага, - поморщился карлик. - Ограничений нет. Ну кроме мира во всем мире на веки вечные, от этого пространственно-временной континуум несколько портится.

- Пространственно... Откуда ты такие слова знаешь?

- А тебе не все равно? Читаю книжки. Умные. Давай загадывай.

- Желание одно?

- Одно, сказал же. Или считать до одного не обучен?

- Обучен, - буркнул Илюшин и призадумался.

Первое, что приходило на ум - деньги. Вот только догадывался Владислав, что деньги уже дед пожелал, на что-то же собрал коллекцию, и немаленькую. И что? Помер, до шестидесяти не дотянув от сердечной болезни. Нет, ему такого не надо. Зато папаня вон здоров как бык, сейчас марафоны любительские бегает... И беден, как церковная мышь. Нет, плохая идея. Дядька Степан вон, кажется, предметами взаправду управлять имел, видел Илюхин пацаненком как тот ложки взглядом двигал. И в один день пришли люди в масках и забрали Степана, вроде как влез туда, куда влезать не стоило, и так никто его и не нашел...

Нет, нужно что-то такое, чтобы все и сразу. И здоровье, и деньги, и женщины. Ладно, с последним просто - нужен какой-нибудь плохиш. Ну там рокером стать, или байкером, или на худой конец хоть татуировки бить, как скотина Волков, что Маринку увел... Ну разумеется, куда ему, обычному рукастому парную Владиславу Илюшину против такого черноволосого, накачанного Волкова, что ходит в джинсах, курит прямо в коридоре школы и не стесняясь шлет совсем не к святым директора?

Взгляд Илюшина пометался по захламленному чердаку - и наткнулся на гору книг. Тоже деда, кстати, любил вот он все собирать. О, вот где ответ-то!

Илюшин почти бегом подскочил к стопке, вытащил один за другим несколько томов, пролистал их бегло - и поднял глаза на карлика:

- Слыш, ты, из амфоры - я хочу этим, Кощеем Бессмертным, быть. Настоящим. И здоровье чтобы, и богатства его все, и девушки чтобы на меня заглядывались, что б харизма, и вообще все на месте, никакого скелета, а вот как здесь, - Илюшин ткнул под нос карлику иллюстрацию с одоспешенным черноволосым рыцарем с мрачной улыбкой. - Вот именно таким, из плоти и крови.

Карлик склонил голову.

- Могу все исполнить. Но дальнейшее нахождение столь могущественного создания в этой реальности приведет к необратимому слому пространственно-временного континуума. В качестве компромисса могу предложить перенос в ту реальность, которая будет наиболее подходящей для столь влиятельного существа. Устраивает?

Илюхин прищурился. Взвесил варианты... Ну а что его тут держит? Наследство они с отцом промотали все, Маринка замужем за Волковом давно и прочно, у него самого ни работы нормальной, ни друзей... А тут - все и сразу.

- А и черт с тобой. Давай, джин, меня в эту... Подходящую реальность.

Карлик улыбнулся, - кажется, не без злорадства, - и щелкнул пальцами.

Илюхина окутала. тьма, заполнившая собой весь чердак за секунды.

Когда она рассеялась, Владислав едва не упал от резкой тяжести, появившейся на плечах и по всему телу. Он двинулся - и услышал отчетливый металлический лязг. Он ничего не видел из-за чего-то, закрывавшего обзор, и на проверку этим чем-то оказался тяжеленный шлем, который Илюшин не без поминания святых стащил с головы... И с трудом сдержался от удивленного возгласа.

Он стоял в большом каменном зале, почти половина которого была доверху заполнена драгоценностями и золотом. Удивление и раздражение от неожиданно оказавшейся на теле металлической "одежки" весившей, кажется, пару десятков килограмм сменилось искренней радостью - у него получилось! По-настоящему!

Илюшин с грохотом побежал к ближайшей куче золота. Холодное. Настоящее. Даже пахнет как... как золото. И на зуб как золото! Да он богат!

- Ваше смертейшество! Ваше смертейшество, ну зачем вы на себя эту парадную рухлядь-то напялили? - заголосил кто-то от входа в зал.

Владислав развернулся, едва не свалившись из-за веса всего железа на себе, и обнаружил у входа прекрасную светловолосую красавицу прекрасных форм и размеров, в весьма целомудренном, но от того еще больше распаляющем воображение плотицу.

- Ну ваше смертейшество! Тьма моего сердца! - продолжила причитать девушка, - там Василиса Премудрая свирепствует, уже и Бабушку-Ягу загоняла, и Змея улететь заставила... Вы бы это, вышли бы, поговорили бы...

С сожалением отложив в сторону золото, Владислав поднялся - и направился за красавицей на выход из своей сокровищницы.

Один коридор, в котором, кажется, никто не убирался годами - и вот они вдвоём вошли в большой сводчатый зал, кажется, такие на старых картинках "пиршественными" называли. Тут черноволосая девушка высотой и шириной как два Владислава Илюхина, уперев руки в боки, отчитывала какого-то бледного и тщедушного лакея в черных одеждах:

- Почему за огнедышащую тварь нет поступлений уже три года? Почему, я вас спрашиваю?! Уложение три пятого свитка закона батюшки нашего Владимира ясно говорят, что любое, любое летающие транспортное средство...

- Все сделаем, - попытался прервать ее лакей.

- Допустим. А где дополнительные отчисления с пыточной? С левого крыла, которое у вас до сих пор в декларациях как "лом в связи с разрушениями после битвы со светлыми силами" записана, а там два этажа целых? Где?

- Так, что здесь происходит? - вмешался Владислав, совершенно не желающий посторонних и проблем вот сейчас, когда все только-только стало хорошо.

- Камеральная налоговая проверка под номером шестьсотшестьдесят, налоговый инспектор Василиса Премудрая, - мрачно заметила девица, перебросив в сторону волосы и уставившись на Илюшина в упор.

- Заканчивайте свою проверку, - Илюшин постарался придать себе как можно более грозный вид. - Я - Кощей Бессмертный, и я приказываю покинуть мой дом. Сейчас же!

Василиса только фыркнула.

- А я - специальный налоговый инспектор. И ни у какого зла нет власти надо мной!

Одновременно с этими словами в зал вошли несколько десятков воинов в доспехах и с оружием. И что-то подсказывало Владиславу Илюшину, что служили эти бравые ребята вовсе не ему.