Встань и иди

Глава 1

За соседним столом от души да по пьяной лавочке хохотал над чем-то, захлебываясь соленостью услышанной шутки, Гонза Шпанек – главный упырий травник левобережья Поземки, уж вторую седьмицу гостящий в Малом Чохе. Местные, счастливые столоваться подле знаменитого сокольничего, дружно, хоть и малость вразнобой, поддержали. Кто-то хихикал, кто-то ржал. Кто-то просто фыркнул себе под нос для порядку – мол, оценил. А иной гоготал, так, что, заглянув в раззявленную пасть, можно было, казалось, разглядеть какова изнанка его штанов. А ежели протерты портки - то и похабщину, на лавке выцарапанную, прочесть можно, ежели появится такое желание необоримое и срочное.

Ярош Коржич поморщился и поспешил отхлебнуть пива из кружки, чтобы никто не заметил, а и заметил бы – принял за недовольство качеством напитка, которым многие были недовольны. В воду не глядеть – будут под утро опять мутузить корчмаря Бжишечка Мороша, отгребая по не хочу, но гордясь участием. Сколько уж мутузили жуликоватого здоровяка Бжишечка – все ему нипочем, больше забияки синью лица красят. Тяжел кулак у корчмаря – потому и позволяет себе варить дурное пиво.

Новый взрыв хохота. Тяжелым запахом долетели до слуха Яроша слова "дым" и "копоть черная", напоминая о противном и страшном, об чем хотелось забыть скорее, чтобы не вспоминать никогда. Пиво тут не поможет, да и брага утопит стоящие перед взором картинки лишь до больного головой утра – а там или снова пей, или терпи и помни, помни и терпи.

Сегодня малочохи жгли на костре земляка. Заживо – пожалел сокольничий Гонза кола, с которым ходит по берегу Поземки от поселка к поселку. Сказал, и так уйдет – даже смешнее получится.

Вот за соседним столом и смеются, хохочут, ржут – вспоминая.

Вот и не смеется уединившийся Ярош – поминает.

***

- Бей кровососа, - бросил Гонза, перехватывая поудобнее кол.

Травля под руководством сокольничего прошла удачно – и теперь в людском страшном круге бился пойманной в сеть рыбой-дурехой улыбчивый парень Кошта. И ведь и не скажешь, что упырь – вроде как все, даже все, пожалуй, и пострашнее загнанного Кошты смотрятся. Только не глядят односельчане друг на дружку – на Кошту, да на Гонзу, ждут, когда первый попробует кинуться, или второй прикажет кинуться самим.

Приказал.

Кинулись.

- А-а!..

Коштин вопль потонул в общем реве. Да и был ли вопль? Молча, сжав кулаки, встретил земляков новоиспеченный упырь. И бил кулаками – по-честному, по рожам… А его – кольем. А его – дубьем. А его – железом.

- Расступись! – нарушил, заглушил общий гвалт новый приказ сокольничего.

Прянули мужики в стороны, пропуская вперед травника, боясь остаться между ним и разъяренным упырем.

Гонза шагал, не показывая боязни перед кровопийцем, глянул на того – коленопреклоненного, забитого, затравленного, но оттого втрое больше страшного, - будто с жалостью глянул, словно с сочувствием.

- Я же тебе говорил… - шепнул сокольничий. И ударил склоненного по ребрам – не острием кола, пронзая сердце, а как палкой бьют в дурной драке - калеча и издеваясь.

Гонза долго мерял бока Коште своим колом – слышался только смачное, чавкающее кряхтение всех троих – Гонзы, Кошты и осинового кола. Иногда доносился противный хруст и треск – кости и осина спорили в крепости. Реже доносилось бранное слово – поражался крепости врага травник. Еще реже – стон. Не так уж крепок был затравленный Кошта…

- Костер, - напомнил-приказал умаявшийся Гонза. – А этого, - брезгливо тронул носком сапога помятые останки человека, - в цепи.

- Серебряные?

- Железные, дурни! – сплюнул травник, отбрасывая измочаленный кол прочь.

А когда осмелевшие малочохи шагнули к изломанному парню, когда отвернулся травник Гонза – тогда-то Кошта прыгнул. После врали мужики, будто клыки у него выросли чуть не до колен, будто когтями вытянулись пальцы, будто глаза полыхнули-плеснули черным пламенем ожившей ночи…

Врали. Не было клыков и когтей – был уверен Ярош, который и испугался куда больше прочих, глазами которых смотрел извечный страх перед упырями. Не распахнулись крылья нетопыриные за плечами парня, не было ночи в глазах – только мука, боль и ненависть, какой ненавидят подлецов и трусов. Ярош был уверен, потому что Кошта был его другом.

Измочаленный Кошта кинулся к измочаленному же об него колу, а уж потом, кое-как зажав деревяшку подмышкой и локтями – потому что не справились изломанные пальцы, - к Гонзе.

И – ударил. Как мог, из последних сил.

Промахнулся.

У сокольничего было и обычное оружие: сабля на поясе, нож за сапогом…

- Спалите упыря, - приказал Гонза, очищая от крови лезвие сабли. – Цепи не забудьте надеть.

Не забыли – надели. Кошта долго бился на костре, крича без слов – одной болью, одной ненавистью. Ярош не видел клыков – Кошта был его другом.

Пепел развеяли по ветру.

***

За окном выли собаки, делясь с луной обидами, зная, что выслушает, но не надеясь, что поможет.

- Отчего не весел, Ярош? – опустился рядом на скамью корчмарь Бжишечек Морош. – Общая радость не веселит? Веселье не радует?

- Какое уж тут, - отмахнулся Коржич. – Своего ведь спалили…

- Упыри нам не свои, - хмуро напомнил здоровяк Бжишечек, осторожно кивая на соседний стол – мол, потише, а то услышат, мало не покажется. – Враги они человеческие.

- А в чем виноваты-то они? – вскинулся, но поспешил утопить вопрос в кружке с пивом Ярош. – Тем нам не любы, что от смерти ушли?

Корчмарь чуть заметно повел головой из стороны в сторону – молчи, мол, дурень. И снова глазами на соседний стол – не чуешь, чем пахнет? Там как раз какой-то тупослов вспоминал, как гадил под себя корчащийся в огне упырь…

- И так будет со всеми! – громко провозгласил Гонза, подняв кружку. И кинул косяк взгляда на сидящего особицей Яроша – словно палкой осиновой по ребрам съездил.

"Да только мне твои косяки по боку!" – отворачиваясь, подумал Коржич. – "Я тебе не упырь какой-нибудь…"

"А кто различит-то?" – мелькнула шальная мысль, отразившись пугливо в зрачках сидящего рядом Бжишечка. Тот кивнул – мол, теперь ты понял…

А Ярош не понял еще до конца. Только глянул по-новому на прильнувшего к своей кружке травника. С саблей и ножом тот не расстался даже за выпивкой, а вот колья свои небрежно бросил у входа.

Не боится?

Нечего?

Гонза с грохотом опустил пустую посуду на стол, и Ярош поспешил опустить глаза. Без грохота.

Хлопнул приятельски по плечу Бжишечек, спросил, надо ли еще пива и сам сказал, что надо еще. И принес. И сам тоже выпил за компанию.

В корчме пахло дымом, и Ярошу все чудилось, что это дым того самого костра, на котором корчился, гадя под себя и воя без слов, забитый Кошта-упырь, виновный лишь тем, что любил жизнь. И не только жизнь любил Кошта.

Еще - Хельму.

***

Утром Гонза Шпанек ушел из Малого Чоха, провожаемый песьим брехом да завистливыми взглядами детворы – настоящий упырий травник! Бают, сотню упыряк затравил да на костер спровадил! Да что там сотню? Две! А с нашим и все три сотни!

Ярош, оторвав зад от печи, голову от подушки, отправил себя на мельницу, радуясь, что знаменитый сокольничий покинул поселок. Известно ведь, что появление его – к беде. А уход, стало быть, к радости. И Коржич радовался.

А что не радоваться, когда тебе девятнадцать весен, а нынче лето? Когда дочка мельника Хорты - Маришка смущенно прячет лучистые глазки-ягодки, встречая тебя? Когда…

Когда приятелю Коште строила глазки рыбачка Хельма, ты тоже сперва порадовался, Ярош. Как не порадоваться за счастливого друга? А потом в Малый Чох пришел упырий травник Гонза Шпанек. А через седьмицу распорядился о начале травли, отыскав одному ему понятные признаки в не замечающем никого вокруг, кроме Хельмы-красы, Коште.

***

За два дня до страшной травли Кошта пришел под вечер к другу Ярошу и жаловался, смеясь, на бестолкового сокольничего, совсем из ума выжившего, бродя вдоль берега, да с упырями цацкаясь.

- Не люби, говорит, Хельму-рыбачку, - умело и смешно дразня повадки травника, рассказывал Кошта. – А то, говорит, отведаешь моего кола, малец. Это он меня – меня! - мальцом назвал! – смеялся известный забияка Кошта. – Да мне двадцать весен! Кого хочу, того люблю! А кол у меня и свой есть! – хохотал легкий на обидные и сомнительные шутки друг, подтягивая широкие штаны, намекая, где и какой у него кол.

- Небось, глянулась сокольничему твоя Хельма, - предположил тогда Ярош. – Она баба видная, хоть и старше тебя будет пятком весен. Вот он клинья… колья то есть к ней и подбивает.

Посмеялись.

А через день Кошта ушел на свидание.

А еще через день Гонза позвал мужиков на травлю.

***

Лунная дорожка через реку драгоценным мостом тянется, зовет ступить, скользнуть, обещает довести до другого берега и дальше, и выше.

- А ты сильно меня любишь? – спрашивает горячо и близко Маришка – и что ей ответить? Да то и ответишь, пропащая душа Ярош.

- Сильно.

- А как? – поманит как та лунная дорожка – и боязно обмануться, и так невыносимо хочется сделать шаг. Хотя шаг уже сделан – другого хочется: зачерпнуть луну из речки, выпить сладкое серебро досуха.

- А вот так…

Что ж ты творишь, Ярош-Ярошик-миленький-хорошенький? Почто даешь рукам волю, не зная, что творит левая, что правая, и где они, не ведая уже? Что губы твои шепчут, обжигаясь нежностью? Чем глаза любуются, боясь из виду упустить?

- Так любишь? – спросит лукаво Маришка.

- Так, - ответишь, боясь собственной искренности.

- И я тебя…

Лунная дорожка тускнеет – ненадежен чудесный путь, неверен драгоценный мост.

Но – шаг сделан.

***

Сто и сто раз обернулся Ярош вслед убегающей Маришке, а на сто и сто первый раз понял, что даже на час, на миг разлука с милой – как гибель для него. Бухает сердце тяжелым молотом – бух! Бух! В прах, в пух – и дух вон! Ах, как сладко умирать от любви, ах, как гибельно любиться всласть!

И вдруг – шорох у берега, полного воспоминаниями о чуде ночи, оставленного такую долгую вечность назад. И хочется продолжать глядеть в предрассветный сумрак, поглотивший дорогую кралю, но шорох пугает памятью об ином – о страшном. И, как назло, ушел из поселка травник Гонза – кто оборонит, вдруг объявился у Малого Чоха новый упырь-кровосос?

Новый… Перед глазами – истерзанный сокольничим друг-приятель Кошта. В ушах – холодный приказ травника: "Спалите упыря". В голове – собственная своя мыслишка нелепая и дикая – а кто различит-то? Упырь ли ты, мирный селянин…

Шорох близится, холодя кровь в жилах, бледностью трусливой пачкая лицо – сейчас вынырнет из мрака клыкастое чудище…

Знакомая сухощавая фигура, знакомая мягкая поступь тощих ног, знакомые же плащ и шляпа с широким полем. И – ножны у пояса. И – чехол с кольями на перевязи за спиной.

Гонза Шпанек, травник упырий, самый лучший сокольничий левобережья Поземки. Тот самый Гонза, что ушел из Малого Чоха добрых две седьмицы тому как. И страшно бледное лицо травника в неверном свете-сумраке, возникшем на границе рождающегося выползающим из-за небокрая солнцем дня и умирающей меркнущими звездами да тающей луной ночи.

"Упырь", - подумал Ярош, гвоздя спину удаляющегося сокольничего злым взглядом. Жаль, не куют из серебра да истинного железа взгляды…

Вспомнил на миг о Маришке – нет, она уже дома, ей ничто не грозит. А вот этот - куда идет? Тайком ведь вернулся – не к добру…

К чужому добру, как оказалось – ко двору рыбачки Хельмы, чье сердце присыпано пеплом с костра погубленного сокольничим Кошты.

А тем временем Гонза, не озаботившись калиткой, легко перемахнул без малого в свой рост забор и уж стучит, гад, в окно ненаглядной Коштиной Хельмы…

Свет мерцает в окне. Скрипит отворяемая дверь. Сонно и томно шепчет гостю Хельма, явно узнавая его:

- Ты? Полюбил меня, никак?

- Из ума выжила? Я? Полюбил? Нет, конечно, и другим не позволю…

Запылали у слушающего милующуюся на пороге парочку Яроша сперва уши, после щеки, а там и всего как огнем проняло насквозь да выжгло под корень.

"И другим не позволю…"? И не позволил – Коште. Другу Коште, как на пожар, бежавшему на каждую встречу с дородной рыбачкой, как с пожара возвращавшемуся – каждым поцелуем опаленному, лаской выжженному…

- Заходи уж, раз пришел…

Стыд хлещет по лицу наотмашь, оставляя багровые отметины – или это рассвет разгулялся? Страх и ненависть с двух сторон впиваются жадными упырями в глотку, выпивая саму душу.

Хлопает дверь. Снаружи остаются лишь Ярош и рассвет – один другому в цвет, кто кого краснее, не поймешь.

Подойти ближе. Теперь через забор… И как этот гад так легко через него перемахнул? Не иначе, крылья упырьи под плащом. Окно. Приоткрыто…

Стонет женщина, скрипит койка…

Да что ж он над ней творит, тварь? Он же…

Нет времени думать – и, подняв полено потяжелее да поухватистее, Ярош ломанулся прямо в окно.

Гонза не пил кровь из Хельмы – целовал ее в шею. Устало и равнодушно. А та лениво и неспешно гладила его всклоченные кудри.

"Обоих убью", - решил Ярош, замахиваясь. От души замахнулся – чтобы сразу дух вон из проклятого травника. Будет тебе охота-травля, убивец брехливый!

- Это тебе за Кошту!..

Еще только открывая рот для крика, встретился Ярош глазами с напуганной Хельмой. "Ничего, изменница, и тебе достанется", - успел подумать, уже крича воинственно и зло.

Полено не сломалось о плетеную из мышц, худую, в капельках пота спину сокольничего – тот, вывернувшись невозможно, принял удар на левую руку, сберегая тем от неминуемой гибели свою бесстыдную полюбовницу. А когда сухо хрустнули, ломаясь от столкновения, дерево и кость, травник правой рукой ударил сначала хитро, а потом еще раз – подло. А потом просто пнул скулящего от боли, поверженного на пол Яроша.

- Дурак… - процедил Шпанек, не спеша впиться клыками в беззащитную шею сбитому с ног и с толку парню.

- Это Ярош, - промурлыкала оправившаяся от испуга и растерянности Хельма. – Они друзья с Коштой были. С Коштиком мои-и-им…

Ярош даже про боль забыл, услыхав этот нежданный бабий вой. Так не претворяются – он был уверен. Даже то, чем занималась только что с Гонзой Шпанеком Хельма, не мешало правдивости ее воя.

- К-к… Коштик… Ты убил его!

Когда обнаженная и зареванная Хельма бросилась с кулаками на своего недавнего полюбовника, Ярош понял, что сошел с ума, и только и мог, что беззвучно и безучастно смотреть, как морщится от боли в то ли сломанной, то ли просто шибко ушибленной руке сокольничий, по которой – случайно ли, нарочно – и лупила его одуревшая баба.

- Не люби, говоришь?! Не губи, говоришь, парня?! А он меня любил! Он… Меня… Коштик мой… Коштик…

Хельма умолкла, осела, расплылась как-то, постарела на глазах – только слезы неслышно и горько текли по щекам ополоумевшими половодьем реками.

Гонза прикрыл женщину своим плащом, властным кивком велев Ярошу отвернуться, что тот исполнил чуть ли не с радостью. Через пару вздохов за спиной скрипнули половицы, и стукнула дверь. Обернувшись и вновь открыв зажмуренные стыдливо очи, юный Коржич обнаружил, что Хельма вышла из горницы – должно быть в кухню, а вновь одетый упырий травник бережно лелеет пострадавшую шуйцу.

- Поднимайся, герой, - приказал сокольничий, цепляя, хоть и одной рукой, но все равно довольно ловко, сабельную сбрую поверх штанов, да чехол с кольями за спину. – Пойдем – поговорить надо.

Вернувшаяся хозяйка стала требовать, чтобы говорили у нее, что никуда она их не пустит, что…

Гонза только глянул – и Хельма умолкла. Будто тот кляп ей забил.

- Идем, - повторил травник.

***

Оказывается, любовь способна поднять мертвеца из могилы, если тот, конечно, сможет устоять. Когда ты любишь и любим – вернешься с того света. Как Кошта, утопший в Поземке на следующий день после памятного разговора с Ярошем. Спешил на свидание к Хельме, говоришь? Должно быть, поскользнулся, приложился о камень теменем, а волна и накрыла бесчувственного. Одно только чувство и оставалось у красавца Кошты – любовь… Вот он и поднялся…

- Я тебе не верю!

А зря, если верить словоохотливому сокольничему. Если ему верить, так все зло от баб. Что полюбит, что погубит мужика их любовь. Она ведь, если полюбила, то и тебя в себя влюбит всенепременно. Ей-то все равно, что по коленке хвост, а ты, если вдруг умрешь, встанешь упырем противным. А ей ничего не станется, даже если умрет. Это тебе, что ее, что своя смерть – плохо. А ей – все-равно.

- Я не верю тебе!

И напрасно ты так кричишь, пылкий юноша Ярош. В любовь-то веришь? Как в чудо? Вот такая она, мужская любовь… Почему же мужская, спрашиваешь, если это мужики за любовью из гробов встают? Это женская, говоришь, любовь – чудо, хоть и пугающее? Видишь, уже почти поверил мне…

- Я не верю тебе!

А вот и врешь – веришь. А почему я сказал, что это мужская любовь злая? Был случай… Слыхал, бывает, что мужики друг друга любят? Кривись, кривись – меня вообще чуть не стошнило, когда про такое узнал. Так вот, был такой дурной то ли поселок, то ли город о каменных стенах – то ли Саморра, то ли Годом звался… Короче, много там было таких мужиков. И тьфу бы на них с высокой башни, но некоторые и впрямь друг дружку любили, а не только седалища себе тешили… Тебе противно, а я там был! И нечего гадко ухмыляться, Ярош Коржич. Когда у них один за другим стали упыри появляться, меня и позвали. И еще пару сотен лучших травников-сокольничих. Ох, и бойня там была! Ох, и порвали они наших глоток, попили крови! Я сам еле вырвался за стены – о! Точно город был! О каменных стенах! Мы после ворота подперли-заложили, а сами на стены – и огнем поганцев! Огнем! А там ведь половина-то – упыри, а прочие просто мужики, хоть вроде и не настоящие… Так что бабы тут не при чем, наша эта любовь виновата. Ты ее полюбишь, она ответит – и умирать не хочется. Кошта твой, верно, тоже очень не хотел умереть, Хельму не увидав…

- Я не верю тебе…

Веришь, видно же. А травники-сокольники не только травят упырей с кольями наперевес, Ярошик. Чтобы потом не убивать упыря, можно раньше убить ту любовь, что его сможет из могилы поднять. Мы и убиваем ее – любовь. Чтобы потом таких как ты да твой дружок Кошта колом не гонять, огнем не жечь…

- Я тебе не верю!

- А никто не верит, - равнодушно ответил сокольничий парню. – Потому об этом никто и не рассказывает. А мы – травники упырьи – ходим по миру, соблазняем чужих невест, портим красивых девок, склоняем к измене чьих-то жен… Чтобы не любили, чтобы не были любимы.

- Не верю! Мне моя Маришка…

Ляпнул – и осекся. Больно уж внимательно глянул в лицо травник Гонза. Больно уж заинтересованно.

- Не смей! – прошипел с угрозой Ярош. – Я тебя, однорукого, убью! Я тебя…

- Что ж не убил? – гадко ухмыльнулся Шпанек. – У Хельмы, когда меня с нее снимал? Не по тебе я, парень. Я тебя и переломанный оборучь по пояс в землю вобью. Вверх ногами.

И ведь и впрямь вобьет, - понимал Ярош. И даже не вспотеет.

И, словно нарочно дразня парня на неравную драку, сокольничий шепнул доверительно:

- Ты даже не узнаешь никогда. – Хлопнул панибратски десницей по плечу и добавил, похабно оскалившись: - До сих пор же не узнал…

И Ярош все-таки кинулся. Безнадежно, безжалостно… И отброшен был – ненароком, мимоходом. Поднялся – и бросился снова. И снова. И снова…

Гонза ударил всерьез. И еще раз. И потянулся за спину - за одним из кольев.

- Гад, - шипел Ярош. – Ненавижу! Упырь! Упырь!!!

Гонза не достал кол. Кивнул чему-то своему и, глядя опрокинутому парню в глаза, повторил со значением:

- Ты даже не узнаешь никогда.

И ушел.

Больше в Малый Чох сокольничий Гонза Шпанек не возвращался. Говорят, подловили его на правом берегу упыри, навалились чертовой дюжиной – всех он одолел бы, да кольев было в заплечном чехле всего двенадцать, так что тринадцатый кровосос попробовал крови знаменитого травника.

Этого тринадцатого спустя год с небольшим загнал молодой упырий травник Ярош Коржич, которому помогали мужики из двух поселков с правого берега Поземки – названия поселков рассказчики все время путали, иногда называя даже Малый Чох, хотя каждому известно, что Малый Чох стоит на левой стороне.

***

Они встречались с Маришкой еще месяц – но что-то было не так. Что-то перевернулось внутри у Яроша. Что-то…

"Ты даже не узнаешь никогда…"

Однажды он спросил ее прямо, была ли та с Гонзой Шпанеком.

- С травником?! – фыркнула обиженно Маришка. И тут же, желая пошутить, протянула игриво: - Хотя он, конечно, ничего себе мужик…

Потом они много раз говорили друг дружке: "Люблю". И не только говорили. Но Ярош уже не верил. Стоило услышать такое бесценное недавно: "Я люблю тебя", - как тут же жгучим ядом втекало в душу: "Ты даже не узнаешь никогда".

Чувствуя его неожиданную холодность, вскоре решила, что и сама к милому другу остыла, Маришка. Любить, подозревая или борясь с подозрениями, тяжко. Куда как легче не любить.

Гонза Шпанек был умелым травником.

Ярош Коржич решил стать таким же.

***

- Ты со своим умом не встретился, сокольничий? Я люблю своего Марека… Дурак ты, Ярош-травник! Не приставай ко мне и ухаживать не смей! Иди вон, с упырями своими любись! Я Марека люблю!

- А он тебя? Ведь изменит – и не узнаешь. Как он на Янку заглядывается, даже я заметил - а я у вас в селе человек новый, пришлый…

***

- Я ведь тебя предупреждал, - с сочувствием произносит сокольничий, приближаясь к упырю. – Не люби ты ее…

Остро заточенный кол входит в сердце.

***

- Я не вру тебе, парень, - вздохнул старый сокольничий, имя которого – Ярош – уж и не помнил никто, потому что привыкли звать Злым Травником. – Что же еще заставит мертвого подняться? Злоба? Жажда? – Злой Травник зло, как ему и положено, сплюнул. – Любовь их поднимает. Когда по-настоящему любишь и любим, смерть отступится… Да-да, отступится! Но потребует с отпущенного страшную цену. А любовь не знает меры и жадности – и согласна платить любую цену, не думая о последствиях.

- Но если я люблю ее? Всем сердцем? И она…

- Если не остынет чувствами хоть один из вас до твоей смерти – быть тебе упырем, мальчик. Бабам-то… - Заметив, как возмутило это слово собеседника, сокольничий лишь усмехнулся. – Бабам все равно – им посмертие не грозит упырьей сутью. Околдует тебя милая любовью, а после позовет – и придешь с того света, кровь чужую пить за право быть с ней.

- Не стану! Я! Я… Я не стану! Но я люблю ее! Больше жизни!

Злой Травник смерил парня взглядом.

- Я, я… - перекривлял похоже и обидно. – Ты-то, похоже, не станешь.

- Потому что люблю? – важно эдак спросил юнец.

- Потому что не любишь, - осадил его сокольничий, презрительно скривив губы. – О настоящей любви не кричат… Не якают…

Злой Травник ушел, не попрощавшись с оскорбленным в лучших чувствах, среди которых не было, правда, истиной любви, юнцом, решившим тут же всем показать, как он по-настоящему влюблен, как он, как… как…

- О настоящей любви не кричат, мальчик… - бормотал себе под нос старый упырий травник Ярош Коржич.

***

Кто бы объяснил Злому Травнику, что же привело его снова в родной Малый Чох на левобережье Поземки-речки. Сам он этого объяснить и понять не мог. Уж скоро жизни-то конец – в чем и как она держится до сих пор-то? Но однажды, в очередной раз с трудом проснувшись, он решил вернуться.

Увиденная на околице женщина еще издали показалась знакомой. А когда, с трудом передвигая негнущиеся, деревянными кажущиеся ноги, чуть приблизился…

- Маришка… - прошептал, узнав, захлебываясь солеными слезами. – Маришка! Мне все равно, был ли у тебя еще кто… Все равно! Я люблю тебя!

Горло отказывалось служить старику, вместо слов извергая едва различимое шипение, заглушаемое шорохом его же неверных шагов. Но он продолжал идти и шептать…

Женщина, словно почувствовав что-то, обернулась взволнованно, пригляделась подслеповато, охнула, с трудом узнавая былого пылкого возлюбленного. Забормотала, борясь с волнением и слезами:

- Ярошик! Не было у меня ничего с этим Гонзой! Я же любила тебя! Всю жизнь любила! Больше жизни… Ярошик!

Ярош слепо шел на манящий, волшебный, пусть и стертый долгими годами ожидания, голос, дарящий его чудом слова "люблю".

- Я тоже, Маришка… Люблю тебя… Всю жизнь… Больше жизни…

- Упырь! – закричал кто-то в стороне. – Упырь!!!

Ярош Коржич не слышал и не понимал сути и смысла этих криков. Он непрестанно шептал и слышал только одно слово.

Люблю.

А о любви не кричат…