Вселенная в столе

Предисловие

Поверите ли вы, если я скажу, что книга может изменить судьбу человека? И что в книгу можно вписать человеческую судьбу не только на словах? Люди привыкли думать, что управляют всем, хотя на самом деле зачастую не владеют даже и самой малой частью бытия. Веками они использовали книгу как инструмент для ублажения своих эгоистических начал, как нить, вышивающую на ткани времени инициалы автора. Люди верят, что знания, изложенные в книгах, им подвластны, – хотя на самом деле это люди подвластны им. Идея о том, что утраченное когда-то растворяется в веках и перестаёт влиять на настоящее, есть самое большое заблуждение человеческого существа. Ни одна запись не исчезает без следа, и если долго писать в стол, то между заброшенных рукописей родится новая вселенная. И когда-нибудь она неминуемо начнёт расти и расширяться.

Глава 1. Писательница

Писательница не помнила своего имени. Не помнила, кто она такая, кем была и что пережила. Но сам факт, что она полностью утратила своё «Я», говорил о том, что её память изгнало отчаяние, которое она не сумела побороть ни одним из методов, доступных человеческому гению.

Писательница помнила лишь то, что была писательницей. Её руки, обученные владеть пером, анемично светлые из-за привычки слагать свои творения впотьмах, продолжали заворожённо скользить по воздуху, будто под ними находился невидимый клавесин из слов и каждое название прозрачной клавиши обозначало вновь написанное слово.

Писательница не понимала, где она очутилась и как именно, но блокнот, оттянувший карман её клетчатого платья, и шариковая ручка, прикусившая его уголок, – дань современности и удобству, тогда как в быту она любила непрактичный винтаж пера, – всё ещё были при ней и как бы намекали, что место, которое сонно разглядывали её подслеповатые, будто только-только прозревшие глаза, так или иначе соотносилось с тем, что она делала, чувствовала и некогда любила.

Комната, проложенная кирпичом, напоминала цветной кубарик, причудливо приспособленный под декор. У дальней стены, неотличимой от трёх своих сестёр, стоял одряхлевший письменный стол. Он и дышал, как древний старик, и поскрипывал в унисон стонущим половицам, хотя в затхлое и узкое пространство не проникал ветер. Казалось, он живой и дышит сам по себе, раздуваясь где-то внутри. Не иначе – зверь, стеснённый древесным полотном.

«Наваждение!» – подумала Писательница, хотя едва ли это было уместно, потому что любой другой на её месте в первую очередь помыслил бы о ненормальности происходящего. Или о похищении. Однако же возвышавшийся в одиночестве стол манил её, раздувая трухлявые боковины, по-собачьи стряхивая со своей поверхности пыльные седины и разминая свои давным-давно затёкшие ножки, которые скребли по мёртво-живому полу подушками львиных лап.

Писательница оглянулась, поддавшись чувству, похожему на страх, но больше соотносимому с безжалостным удивлением, от которого хотелось поскорее оправиться. Позади не оказалось двери, и ветхость спичечного коробка, в который Писательница попала, явилась всего лишь иллюзией. Комната на самом деле была мала, стара и скупа убранством. И ещё из неё нельзя было выбраться. Неясным оставалось и то, как она, Писательница, здесь очутилась.

В попытке разузнать хоть что-то она заглянула в ящик письменного стола, и тот удовлетворённо всхрапнул, как самый настоящий зверь, и этим чрезвычайно напугал Писательницу. Она вскочила на месте, не удержав в груди надсадный визг, который оказался несносно громким и тревожным в коробочной тишине. Тут же захихикали половицы. Так и казалось, что они не просто скрипят, а переговариваются между собой. «Тр-р-русиха! Тр-р-русиха!» – сипели они трухляво, пока стол ходил ходуном, заставляя подпрыгивать стоявшие на нём предметы. Плясали старинные ходики, брюшком издавая серебряный звон. Кружилась чернильница, расширяя индигово-чёрный кринолин вокруг своего основания. И с ней же танцевала пустая подставка для пера…

Не понимая, что происходит, и не желая дальше любоваться этими бесовскими плясками, Писательница рванула на себя верхний ящик в поисках чего-нибудь, что помогло бы ей прийти в себя, но только всё вышло в точности наоборот. Запертая темнота вдруг начала расти и выпрастываться из углубления, опрокидываясь и на качающийся стол, и на пустые стены, и на щетинистый пол.

Мрак обернулся вокруг Писательницы колыбелью, и она подумала, что, вероятно, упала в обморок и всё приключившееся с ней – и попадание в эту комнату без входов и выходов, и демонически рычащий письменный стол, и взбесившиеся половицы и прочая домашняя утварь – явилось следствием потери сознания и удара о что-нибудь головой. Затерянным воспоминанием в Писательнице отозвалась мысль о невралгии. Та навещала частенько и была очень докучливой гостьей, которую не удавалось выдворить ни лекарствами, ни успокоительными отварами.

Так что же с ней произошло в позабытой жизни?!. Как мираж пронеслась в голове эта мысль и тут же улетела на грань сознания, где ещё какое-то время балансировала эфемерным канатоходцем.

Нить порвалась. Воспоминание рухнуло в бездну. Писательница открыла глаза.

Бесчувствие было мимолётно, как наваждение, – не чета обморокам: Писательница словно бы закрыла и вновь открыла глаза. Вот только со вспышкой света всё переменилось. Не было больше ни четырёх тёмных стен, ни взбрыкивающей доски, ни юлящей чернильницы.

– Отойди! Свет загораживаешь, – донеслось из-за пишущей машинки.

Бронзовая, с золотой окантовкой, она резво щёлкала зубцами, прокручивая на валике бумагу и оттискивая на ней прожимные буквы. Поначалу Писательница подумала, что и здесь на неё взъелась ершистая мебель, но, задрав голову, увидела, как за машинкой сидит кукольной комплекции женщина с сухими, но аристократичными руками, которые юрко-юрко набирали текст.

Писательница послушно отошла, но потом вдруг подумала, что не пристало ей любезничать со своими же похитителями.

– Зачем я вам? – встревоженно спросила она.

Щёлканье машинки прервалось. Карие глаза с налётом вековой мудрости посмотрели поверх очков.

– Лично мне ты не нужна, я и сама прекрасно справляюсь, – озорство моложавого голоса кольнуло Писательницу в самое сердце. Так обычно разговаривали с детьми, вроде как поругивая их, но при этом не желая обидеть. – Но, раз уж ты здесь, придётся тебя учить.

– Вы меня похитили, – шёпот Писательницы скомкался вместе с бумажным листом, который зажевали зубья безжалостного аппарата. Всё здесь, включая многочисленные стеллажи, доверху заставленные пёстрыми книгами, виделось ей безжалостным. – А теперь хотите, чтобы я чему-то там училась?!

В ответ на возмущение, отогнавшее прикорнувшую тишину, из-за ненасытного механизма вынырнула золотистая голова – светлое-светлое облачко с редкими сединами, под которым гнездилось небольшое, но чрезвычайно выразительное лицо, как если бы фарфоровой кукле невзначай расписали личико на иконотворческий манер.

– Милая, я занимаюсь книгами уже больше ста лет, работы у меня непочатый край, а ты вменяешь мне какое-то похищение? – кукольная женщина прыснула, а её напомаженные губы тронула снисходительная улыбка.

Подавшись вперёд, она поманила Писательницу пальцем. Та подошла к столу.

– Никто тебя не похищал, успокойся. Но вопросы, вижу по глазам, в твоей голове вертятся знатные, – и, не дожидаясь ответа, женщина указала рукой куда-то вверх.

Подняв глаза, Писательница сначала приметила то, как изящно кружево обнимает сухое запястье, а потом её взгляд устремился в буково-дубовую высь, выкрашенную в уютные орехово-красные тона.

Там, наверху, над их головами, располагалось примерно с десяток этажей, целиком и полностью состоящих из шкафов с книгами, книжицами и журналами.

– Ты попала в самое большое хранилище книг. Во вневременное и вездесущее Книгокрутилище. «Крутилище» – потому что помогает вращаться глобусу истории. Потому что бережёт и нагоняет время… – монотонно, со вздохами проговорила Стенографистка – именно так хотелось называть эту кукольную женщину с проницательным взглядом, чеканным профилем и аристократичными руками, из чего можно было сделать вывод, что такое объяснение она давала уже не раз и не два.

– Стоп-стоп-стоп! – слушатель не дал ей закончить – кажется, впервые в жизни.

Стенографистка поправила очки. Писательница покрутилась на приплюснутых каблуках своих сапожек, скрестила руки на груди и вызывающе задрала подбородок:

– Вы серьёзно? Учёные веками пытаются доказать существование внеземных цивилизаций или хотя бы Бога, а вы мне говорите про какое-то книжное… – она помяла переносицу, а потом стукнула себя ладонью по лбу, – …измерение?!

– Побольше шлёпай. Может, извилины заработают, – раздался деловитый ответ, и Стенографистка, ухмыльнувшись, снова спряталась за пишущей машинкой. – Если мне не веришь, то хоть своим глазам поверь.

Писательница только развела руками. Она, конечно, страдала от плохого зрения, но врач её уж точно не предупреждал, что из-за «помутнения стекловидного тела глаза», обозначенного в диагнозе, ей будут мерещиться картины, какие обычные люди видят лишь в лихорадочных снах. Хотя большинство её знакомых жаловалось преимущественно на страшные геометрические фигуры, которые то приближались, норовя задавить своими формами, то отдалялись, создавая иллюзию всасывания мира в самоё себя. Однако же никто из знакомых и словом не обмолвился о приходящем к ним во снах пространстве из бесконечного множества книжных шкафов.

– Вы хотите сказать, что все, кто к вам попадал, реагировали… адекватно? – брови Писательницы поползли вверх.

Стенографистка задвинула маховик, на который накручивалась бумага:

– Само слово «адекватность» звучит здесь странно.

– Определённо, – отозвалась Писательница.

– Ага, – осадила Писательницу Стенографистка. – Так, ты дашь мне поработать?

– «Дашь мне поработать!» – передразнила Писательница, выразительно подкатив глаза и махнув рукой до той степени страстно, что едва не сбила с ближайшей полки каменного слоника – символ удачи и богатства.

– Аккуратно, не порушь мне всё.

– Вы так говорите, будто моё пребывание здесь – в порядке вещей!

Суетливые шаги измеряли комнату. Совершенно нормальная ваза с гармонической фреской подводного города, наискучнейший сухоцвет, припудренный золотистой блёсткой, скучные ряды с обычными, невзрачными, рутинными книгами, единокровные люди с пресловутых коллекционных плакатов, развешанных по обыкновенным стенам, простые и невыразительные лампы, самая что ни есть обычная женщина за работой – как издёвка судьбы. Всё привычное, нафталиновое окружение было простым лишь на первый взгляд. А ненормальным его делало нахождение в…

– …трухлявом письменном столе! – крик ударился бы о потолок, если бы он раздался, но вместо этого утонул в темноте.

Какая-то книга пронзительно гаркнула в вышине и упала с дальней полки, чертыхнулась, но прикусила раскрытым разворотом ближайшую подругу и повисла на её закладке.

Писательница стояла спиной к Стенографистке и рукоплескала, взывая к своим возмущённым мыслям, как к идолу. Её руки простёрлись вверх, а пальцы напряжённо дрожали.

– Всё это находится в трухлявом письменном столе! – воскликнула она.

Сухая веточка с ногтем, замаскированная под палец, деловито постучала по краю стола, призвав к спокойствию. Обернувшись, Писательница встретилась с лицом, лощёным от смеси умиления и лёгкой насмешки. Стенографистка воспитательно цокала языком и смотрела на неё тем самым взглядом, каким родители одаривают капризных детей.

Писательнице вдруг стало стыдно за пустое сотрясание воздуха, и, стушевавшись, она приняла уверенную стойку – спина прямая, плечи слегка отведены, руки сцеплены сзади, подбородок задран, – но при этом продолжила сцеплять и расцеплять пальцы. Волнение никуда не девалось, но успешно пряталось за маской циничного прагматизма.

– И кто же у вас всем заведует? – поинтересовалась Писательница.

В её представлении такое величественное место нуждалось в хозяине, ведь иначе было не объяснить слаженности всеобщей работы.

Стенографистка глянула на неё исподлобья, выразительно спустив на кончик носа овальные очки, и улыбнулась жалостливой материнской улыбкой. На её сухощавых щеках проступили ямочки.

– И всё тебе неймётся под какие-то рамки подписать, – проговорила она, заученными движениями ощупывая книги и делая выводы об их состоянии одними кончиками пальцев. Складывалось впечатление, что Стенографистке совсем не нужны были глаза, чтобы оценить по достоинству экземпляр, попавший к ней на стол. – Есть у нас Хозяин. Архивариус, если точнее сказать. Ты скоро встретишься с ним. А пока…

Внезапно она собрала синие тома бессмертного Льва Николаевича и протянула Писательнице. Та невольно выставила руки, побоявшись, что увесистая поклажа вскоре разлетится по полу, и заметила, что подъём книжной башни дался Стенографистке намного легче, чем ей.

Глава 2. Ясельные Схроны

– Куда мы несём эти книги? – Писательнице очень хотелось знать, ради чего пудовая тяжесть высокой прозы оттягивает ей руки.

Когда-то Лев Николаевич был её любимым писателем, и по молодости она даже пыталась равняться на него своим письмом, но с течением лет поток вдохновенной графомании иссяк, Писательница обрела свой собственный стиль и вместе с тем заметила многочисленные проблемы, присущие перу великого гения. Но это было личным. И всё же, несмотря на светлую дань памяти, ей не хотелось тащить стопку толстых томов в дальние дали.

– Туда, где им будет лучше, – затуманенные глаза Стенографистки смеялись, хотя лицо оставалось неподвижным.

Проглотив вероломную обиду, взыгравшую прежде иных чувств, Писательница всмотрелась вперёд – так, словно пол, устланный бесконечно длинным ковром, был взлётной полосой, а она – лайнером, и произнесла с нарочитым упрямством, как будто причастность Стенографистки, сварливицы без имени, к её просвещению была самой мизерной:

– Иного ответа я и не ждала. Кругом одни тайны, аж раздражает. Я, знаете ли, не их искательница. И уж точно не любительница всяких загадок!

Однако терпение, воспитанное вековым трудом за пишущей машинкой, было не так уж и просто сокрушить.

– Всё-то тебе вынь да положь, да? – подмигнула Стенографистка.

– Да, и мне не стыдно, – с оживлением отозвалась Писательница.

– Ну раз так, то ладно. Тёмный ты человек, всё в лоб говорить надо. Так уж и быть, расскажу кое-что.

И не успела Писательница ввернуть, что Стенографистка и сама-то тёмная да твердолобая, как та заговорила.

Со слов Стенографистки, – эта моложавая женщина с чеканным профилем уклончиво улыбалась на вопросы об её имени, – в Книгокрутилище трудились Каталогизаторы, Няньки и Писчие Времён. Первым делом Писательница справилась не о людях, велеречиво провозглашённых Писчими Времён, а о так называемых Няньках, – поскольку, по её разумению, вряд ли книжный град нуждался в детских садах. Но, как оказалось, подобные места здесь существовали.

– Нянькой может стать любой – хоть стенограф, хоть каталогизатор, хоть кто-то ещё, – поясняла Стенографистка, выдавая размашистые пасы руками. Так она заостряла внимание спутницы на окружающих объектах, будь то большой винтажный глобус, или драгоценные чернильницы, чинно приплясывающие рядком, или бумажные журавлики из листов старых атласов – они пролетали над головами, распахивая сморщенные крылья с изображением полушарий Земли. – Важно любить книги и чествовать их. Понимать их ценность, чувствовать их боль, – деликатный голос затрещал, как ветер в трубке кольцевого телефона, но скоро выправился.

– Разве книгам может быть больно? – не поверила Писательница.

– Конечно может! – учительский возглас вытравил из тона севшие нотки, Стенографистка поджала губы, но всё же оставила вразумления на потом.

Писательница смиренно шла рядом. То и дело она пригибала голову, в испуге отшатываясь от стай бумажных птиц. В газетных свёртках она различила цапель. Вымоченные в клею тубусы машинописного текста образовывали их тонкие клювы, а вермишель страниц, пропущенных через шредер, формировала хвосты.

Чем дольше обе женщины шли и чем больше появлялось живых созданий, воссозданных из неживой материи, тем спокойнее Писательнице становилось, и вскоре она начала улыбаться клочковатым бабочкам с чернильными пятнами на разворотах крыл.

– Вот это да! – сорвалось с её губ, когда под откосом высоченного стеллажа, заслонившего бы и секвойю, Писательница углядела сложенное из скрепок гнездо, в котором бумажная цапля ласкала широким крылом своих птенцов и кормила их жмыхом из книжных корешков.

Стенографистка прятала улыбку. Она вспоминала себя, пришедшую сюда на заре минувшего века. В те незапамятные времена её тоже удивляла и даже пугала каждая деталь – ведь, как-никак, мало кто, откликнувшись на объявление о поиске печатницы, ожидает попасть в совсем другой мир, в котором законы физики не имеют власти, а Ньютон и Эйнштейн запросто могут с тобой поговорить, сойдя со страниц заколдованных учебников. Пребывание здесь легко спутать с некоей формой помешательства или даже с делирием, но чем дольше находишься промеж высоченных книжных шкафов, тем меньше становится диковинных ощущений.

Со течением лет связь Стенографистки с миром вневременных вещей укрепилась до того, что превратилась в наследие, и в чарующие схроны истории вскоре стала вхожа её дочь, которая была немногим младше той девушки, что шла рядом и старательно тащила увесистые тома, в одном из которых на изрядном количестве страниц описывались красота и превосходство дуба. Интересно, удивилась бы безымянная Писательница, узнав о том, что в месте размышлений князя Болконского может побывать и она?..

Писательница почти забыла про книги, которые несла. Их тяжесть растворилась в шелесте порхающих страниц и хрупких существ, летающих, бегающих, прыгающих по бесконечным витринам – миниатюрным отвесным городам из книг, что простирались вдоль стен. Руки у Писательницы не болели. Они лишь изредка перехватывали фолианты, пока она шла дальше.

– Стой! – Стенографистка схватила её за воротник.

Писательница поскользнулась, шатко поставив ногу, и сердито посмотрела на неё. Крылья носа затрепетали, полупрозрачные брови нахмурились:

– Я едва не упала!

Но Писательнице только указали на высокие дубовые врата, сомкнувшиеся напротив, – и не более того.

– Но ведь только что здесь ничего не было! – в изумлении произнесла она.

Мгновением ранее длинный коридор с различными бумажными чудесами и вправду продолжал катиться вперёд карандашной линией, рисующей маршрут на незримой карте. Но теперь кто-то эту линию перечеркнул, поставив посреди неё жирный крест.

– Легко удивиться и малым переменам, когда не знаешь всего. Ты поразишься, но это закономерное явление, – поправив съехавшие набок очки, Стенографистка шагнула вперёд и оттеснила оторопевшую Писательницу. – Ну что застыла? Сложно сделать ещё несколько шагов?

Болотные, древние глаза глянули на Писательницу исподлобья, заставив отступить ещё дальше.

Двери открылись, пропустив две крошечные фигуры в другое помещение, в большей степени похожее на просторный холл каменного замка, нежели чем на вместилище книг и сопутствующей утвари.

Детали недавнего разговора остались позади. Все чувства, которые он пробудил от меланхоличного сна, поглотил левиафан неприкрытой чувственности – благоговейный трепет перед величием увиденного.

– Вот это да! – глухо вырвалось из стеснённой восторгом груди, и Писательница шагнула вперёд, к обрыву, в который своим шёлковым языком свешивался ковёр.

В следующее мгновение к её ногам слетелись огромные шестерни. Ни дать ни взять – руки сказочных троллей бросали металлические снежинки, как фрисби. С чёткой и до миллиметра выверенной траекторией застывали они над бездной, из которой вырастали небоскрёбы книжных шкафов.

Прищемлённый острым колёсиком, ковёр задёргался, и его трепыхания напомнили движения собачьего языка во время летнего зноя. Одна шестерёнка сдвинулась в сторону, шерстистый хлыст тут же взметнулся вверх и протянулся по вращающимся сегментам пола.

Восприятие у Писательницы замедлилось, позволив ей в мельчайших подробностях разглядеть творящуюся фантасмагорию. Продолжая жить во сне наяву, она медленно обернулась, созерцая окружение по кадрам, а её тяжёлый взгляд тем временем волочился по пространству в поисках Стенографистки. Она стояла позади с невесть откуда взявшейся картой и что-то чертила на ней пером.

– Это невероятное место, – голосом, каким говорили сновидцы, прорицатели и другие категории юродивых, которых она видела только в репортажах про психиатрические лечебницы, Писательница обратилась к своей спутнице, одновременно торжествуя и боясь. – Может, я всё-таки сплю?

Вместо того чтобы броситься в пустопорожние размышления, – дескать, всегда ли ты, девонька, видишь и чувствуешь вещи в поразительно реалистичных материях, когда просто закрываешь глаза, чтобы скоротать ночь, – Стенографистка уколола её в плечо остриём писчего пера.

– Ай! – взвизгнула Писательница, но даже не смогла схватиться за уколотое место, поскольку её руки были заняты книгами. – Ты что делаешь?! – как и большинство людей, из-за боли и раздражения она забыла о приличиях.

– Даю ответ на твой вопрос.

Вполне исчерпывающе, хотя и неприятно. Книги опустились на пол, Писательница отряхнула руки и победоносно вскинула брови, но её проделка не вызвала никакой реакции.

– Что ты делаешь? – робко поинтересовалась она, снова подхватив стопку на руки, но томики, казалось, стали ещё тяжелее, чем были.

– Прокладываю нам маршрут, – отозвалась Стенографистка, и чернильное остриё в её руке указало промеж поднявшихся из бездны шкафов. – Неужели ты не видишь?

Так вот оно что. Шестерёнки слетались ровно по контуру, начертанному женской рукой, и ковровая дорожка, наращивая длину, словно где-то здесь находился невидимый валик с бесконечным запасом ткани, ложилась поверх, формируя и зигзаги, и прямые углы, по которым им в дальнейшем предстояло пройти.

Весь мир Книгокрутилища походил на огромный механизм, и в движение его приводило вращение огромных маховых колёс из круглых закольцованных стеллажей, на которых стояли бесконечные ряды книг, из приличия расставленных в алфавитном порядке, но по факту находимых по первому зову Архивариуса, явившегося за нужным томом.

Вехи времён вращались вместе с бумажными стражами, и за ними, за причудливыми постаментами знаний, скрывалось иное хранилище, превосходящее предшествующее ему во множество раз. Незримая заслонка открывалась, стоило маховым шкафам прекратить свой ход. Бывало, с них в этот момент падали книги, но они тут же расправляли крылья своих форзацев и взлетали обратно на место. Обычно на шестерни книжных ходиков выставлялись самые послушные книги. Те же, что были строптивее и не упускали случая полетать с полки на полку, хранились внутри, за невидимой завесой, которая возникала вновь, как только Архивариус проходил за кольцевидные стеллажи.

Они были огромны – и потому казалось, что они даже больше, чем какой-нибудь космический спутник, – однако же сердце этого места, библиотечный Схрон, превосходил по размеру все мыслимые и немыслимые пределы.

Впрочем, безграничная власть Архивариуса не исключала возможности для иных его приближённых заботиться о книгах, которые здесь резвились.

Сегодняшний день был примечателен тем, что журналы «Современник» и «Правда», эти желтостраничные бабочки прямиком из советской эпохи, разлетелись из коробок кто куда.

– Да оставь ты их уже! – скомандовала Стенографистка.

Писательница тут же поставила томики, в том числе «Войну и мир», массив которой она так и не осилила во времена школы, когда полюбила фанатичной девичьей любовью душку Пьера Безухова, но утомилась и бросила его на шестидесятой странице.

Книги зашевелились и, распахнув форзацы, понеслись прочь. Только и было слышно, как хлопают их страницы.

– Для таких случаев у нас есть особый инструментарий. Обычно этим занимаются юные каталогизаторы, но тебя нужно провести по всем вехам нашего пути. Поэтому…

Взяв Писательницу под локоть, Стенографистка толкнула её на ковровую дорожку, под которой вращались шестерни.

– Смерти моей хочешь?! – вскричала та, пошатнувшись.

– …поэтому… – миновав напуганный силуэт, который кружился над пропастью визжащей юлой, Стенографистка наклонилась к ящику, помеченному надписью «1200 Ц», и вытащила оттуда два складных сачка, – …мы и уладим это безобразие!

Глаза зажелтились спинками жужжащих бронзовок, густые брови взлетели, нос дёрнулся в грозном сопении, но тем не менее Писательница позволила себя увлечь в это странное занятие.

Наивно было полагать, что в этом месте, нарушающем законы мироздания одним лишь фактом своего существования, ей и вправду придётся просто носить и цифровать книги. Насколько она поняла из вдумчивых объяснений Хелены, – а именно так звали Стенографистку, которая всякий раз надвигала на нос очки, когда нужно было акцентировать внимание на какой-то детали… Так вот, по её словам, в этом месте хранились не просто книги, а людские судьбы и воспоминания, описанные и запечатанные в них.

Хелена рассказывала о своей жизни, пока охотилась за очередным номером журнала «Современник», который поднялся примерно на двадцатый ярус и насмешливо хлопал страницами, взирая оттуда на двух запыхавшихся женщин.

Стенографистка поведала, что в книжном пространстве время протекает иначе, чем в обычной жизни. Так, проведя здесь, судя по её ощущениям, целые столетия и впитав в себя столько полезных знаний, сколько не способен осмыслить ни один ныне существующий мудрец, Хелена исправно виделась с дочерью, которая если и была вхожа в карманную вселенную, то наведывалась изредка и всецело к ней не принадлежала.

– Оно и к лучшему, ведь ей же нужно хорошо учиться! Здесь находятся древние фолианты, манускрипты и прочие книги, которые считаются исчезнувшими. Филологу среди них очень легко забыться – посмотри хотя бы на меня. А дочь пошла по моим стопам. Рано ей ещё всепроникаться!

Приблизительно таким было пояснение Хелены.

– Поймала! – Писательница держала неугомонный журнал за края разворота, и он бойко трепетал у неё в руках, одну за другой переворачивая страницы с каламбурами и красочными шаржами тех времён.

Хелена утёрла пот со лба и, глянув вниз с высокой стремянки, поспешно спустилась. С такого расстояния ей всё равно было не дотянуться до юбилейного выпуска, повадившегося летать почти под потолком.

– Это как же тебе удалось его голыми руками-то поймать? – с недоумением произнесла Стенографистка.

Писательница пожала плечами и кивнула на бумажный стаканчик, на самом дне которого налип засахаренный чай. По-хорошему, пить чай или кофе вблизи книг воспрещалось, но ради успешной поимки делались негласные поблажки.

– Ты могла подумать, что этим старинным ворчунам нравится сахар? – развернув журнал страницами к себе, Писательница подошла к Хелене и показала яркую карикатурку. Весёлость перелилась перламутром в уголках глаз. Заблестела радушная улыбка. – А вот тут над стилягами пошутили. До чего же я люблю старые журналы! В них всегда очень красивые рисунки.

В этот момент юбилейный выпуск 1985 года описал окружность вокруг библиотечных вершин и, спикировав, угодил в нагромождение мирно стоящих книг, ожидавших очереди на распределение.

– Батюшки! – воскликнули обе.

Судя по тому, с каким трудом он отлип от жёстких форзацев и как повело в сторону его строптивые листы, этот журнальчик, казалось, потерял координацию. Будь у него голова, она бы непременно закружилась.

– Ладно, ты иди, цифруй своего… – Хелена замялась, с недоумением посмотрев на то, как спокойно некогда ретивый журнал лежал в девичьих руках, – …сладкоежку. А я пока мешком этого поймаю.

Писательница согласно кивнула и, пощекотав журналец между страниц, захлопнула его и сунула подмышку.

– Ты лучше примани его чем-нибудь, а то снова улетит! – посоветовала Стенографистка.

Над их головами шелестели сотни бумажных крыльев. Иначе говоря, день обещал быть долгим.

Когда шестерни стали замедлять свой ход и все книги нашли успокоение на полках, обе дамы устремились к выходу из залы.

Миновав закуток из больших зубчатых колёс, одно вращение которых совсем недавно повергало Писательницу в ужас, она бросила взгляд в угол и увидела нечто, прикрытое клеёнкой.

«Как будто кто-то сгреб сюда хлам», – подумала она и в целом не ошиблась.

– Хелена, а это что? – поинтересовалась Писательница.

Когда они проходили мимо запустелого угла, кажущегося непрорисованным фрагментом на карте их незабываемого путешествия, Стенографистка безотрадно протянула руку к такой же безотрадной мгле, и та на миг будто поглотила её запястье, как живое существо, которое изголодалось до ласки, но не могло подать иного знака, кроме как раззявить пасть.

Писательница моргнула, на горизонте снова возникла гора хлама – на вид совершенно ненужного, но почему-то оставленного в этом священном месте.

Хелена закусила губы.

– Это? Это… растопка, – ответила она и горько протянула кузовок со сморщенными огарками.

Писательница приняла его и встряхнула, безучастно всмотревшись в скопище мелких угольков. Когда-то они были книгами, которые так и не смогли найти своих читателей.

– Каждую временную веху это случается, – вздохнув, проговорила Хелена. – Спящие, озябшие и посредственные – за редким исключением тех, кто истинно верит, славит и так далее – поднимаются на волне кощунств, праздных и кровавых изменений, тогда как настоящие таланты, незаурядные, но маленькие и незаметные в тени эпохального вала, усыхают. Сначала съёживается тираж, а потом смолкает и сам человек.

Немного помолчав, Стенографистка продолжила:

– Люди давно потеряли уважение к книгам, восприняв их как данность и продукт времени, который мог просрочиться или оказаться недостаточно вкусным. Всё чаще встречались обложки с подрезанными крыльями, томики с вырванными страницами и измученные, отравленные безразличием книжицы – сырые, пыльные, измочаленные. Те, что ещё были способны летать и хранить знание, выхаживались трепетными руками реставраторов, но многим не посчастливилось скончаться в пламени. Вопреки известному завету, пламя съедало память, превращая её в ничто, и знание, обесцвеченное, как песок после обжига, исчезало в пустоте мироздания. И спасти его отныне мог только Архивариус, который слышал голоса огарков и тех книг, что были при смерти.

Хелена снова замолчала.

– Ты слушаешь меня? – вкрадчиво спросила она у своей спутницы.

В ответ – тишина.

– Эй, ты меня слушаешь?! – Стенографистка возвысила голос.

Писательница дёрнулась только тогда, когда аккуратные ногти пощёлкали у неё перед глазами.

В голове проносились обрывки неясных воспоминаний, которые отзывались в заболоченных областях разума, но в то же время ей самой не принадлежали. Или, если точнее, принадлежали не ей.

Сам голос – слившийся воедино голос отвергнутых авторов, чьи произведения не нашли признания при их жизни или же на веки вечные истлели в саркофагах идеологической ненужности, вещал в мысленной пустоте, в которой когда-то обитал собственный внутренний голос Писательницы – живой, звенящий, полный.

– Да-да, я тебя слушала, – поспешно проговорила она.

– Что-то ты неважно выглядишь, – заметила Хелена, уже закрывая дверь. – Ты что-то вспомнила?

Только сейчас Писательница поняла, что они покинули Схроны. Лоб её блестел, волосы на висках склеились и обрамили зарумянившееся лицо.

– Нет, – надтреснутый женский голос стих до шипения. Неожиданное раздражение возвело перед Писательницей гротескную стену, через которую не могли пробиться никакие слова. – Может, уже пойдём дальше?

– Пойдём. Обязательно пойдём. Ты напрасно торопишься, – был ответ.

Однако же спокойный тон лишь сильнее распалял непонятно отчего разгоревшийся очаг злости. Что-то болело в том месте, где должны были находиться воспоминания Писательницы, упорядоченные по годам её жизни как по алфавиту.

Хелена прочитала неудовольствие по вмиг опустевшему, засахарившемуся в болях и бессознательных муках её лицу. Оно заблестело вспыхнувшей, но очень скоро потухшей яростью, изредка посверкивая вкраплениями вроде как гашёной извести, вскипевшей из чувств, добавленных в невыплаканные слёзы.

Они шли по коридору, слушая, как летают бумажные журавли, переговариваются картонные птахи и шелестят свободолюбивые форзацы. Шли, пока под ногами у них катались бумажные комки, бегали резательные причуды, расквашивались и раскатывались пергаментные примочки, которые охотно поглощала понарошку живая, но по-настоящему голодная бумажная мышь.

Шли, пока их обратная дорога внезапно не свернула под прямым углом от места, откуда они вышли, и Писательница не застопорилась, грозно притопнув ногой:

– Но мы ведь идём не туда!

– Туда, – невозмутимо ответила ей женщина с чеканным лицом.

С этими словами она взяла курс под углом, но Писательница решила воротиться к отправной точке. Только она сделала шаг, отклонившись от заданного Хеленой маршрута, как большая книжная цапля, вынырнув из недр высокого шкафа, распушила перед ней свои перья и противно закричала, раскрыв ножницы – настоящие ножницы! – своего клюва.

Хелена деликатно улыбнулась, прикрыв ладонью рот. Она пошла дальше не оглядываясь, и возмущённой Писательнице ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Она спешила, оступалась, оборачивалась загнанным зверьком, вертелась волчком, что-то бормоча под нос, но семенила следом, глотая невнятную обиду и заглушая внутреннее кипение.

© Влада Жнец

Литературный редактор Олег Витальевич Богачёв