Все цвета монохромной радуги

Глава 1

Впервые увидел радугу, когда ещё не умел говорить. Она напоминала огромный вкусный леденец, я очень хотел до неё дотянуться. Это самое первое моё воспоминание.

Когда подрос, мама рассказала о считалочке, с которой можно выучить цвета: "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан". Я подождал и спросил, где остальные. Небесный леденец ведь огромный, красивый. В нём намного больше цветов.

Мама тогда посмеялась и купила мне настоящие конфеты. А я решил сам разобраться, куда пропала часть радуги. Может, её кто-то похитил. Может, её надо спасти.

Позже узнал об электромагнитном излучении, о видимом спектре, о том, что цвета радуги, да и все цвета вообще "зависят" от длины волны, и люди воспринимают их по-разному. Увлёкся физикой, оптикой. Это оказалось настолько интересным, что я постепенно забыл о том, что кто-то хотел украсть "леденец". Мои детские фантазии превратились в семейную байку, которую со смехом рассказывают дальним родственникам.

Но сейчас, спустя тридцать лет, я опять вспомнил о похищении радуги. Из-за одного совершенно непримечательного и глупого случая. Ждал дочь из садика и услышал, как кто-то из детей заучивает знакомую фразу:

– Охотник желает знать, где сидит фазан.

– Каждый, – поправил я, даже не посмотрев, кто говорит. Видимо, сказывались бессонные ночи на работе.

– Что?

– "Каждый" в начале. Красный.

– Что за "красссный"?

Хотел пояснить, но из садика как раз выбежала Нюта.

– Папа! – радостно прокричала она. – Я думала, сегодня мама...

– С работы отпросился.

Я присел на корточки, чтобы Нюта смогла меня обнять. Осторожно огляделся: на игровой площадке резвились дети под неусыпным вниманием воспитательницы. Хотя "неусыпное внимание" больше уделялось телефону.

Так и не понял, с кем только что разговаривал о "красссном". Ребёнок мог не знать названия цветов, мог перепутать слова. Но из-за этого я почему-то вспомнил свой дурацкий страх, связанный с похищением радуги. Простая ассоциативная связь. В детстве я не знал, что конкретно пропало, просто помнил, что цветов было больше. Боялся, что и остальные также исчезнут.

Сейчас всё это казалось наивным и глупым. Вряд ли стоило так заморачиваться из-за охотников и фазанов. Но по пути домой я понял, что неосознанно ищу хоть что-то красное. Как назло, ничего не попадалось. Помотал головой, чтобы отогнать беспокойные мысли. Страх иррационален. А детские страхи иногда перерастают в странные фобии.

– О своей "научке" задумался? – спросила Нюта, дёрнув меня за руку.

– Да нет... Просто осматриваюсь.

Я улыбнулся и погладил дочь по кудрявой голове. Она называла науку "научкой". Мне это нравилось, как-то расслабляло, делало мою работу далёкой и несерьёзной. Для Нюты физика была маленьким зверьком: милым, интересным, но совершенно непонятным. Она сама просила рассказывать об электромагнитных волнах, интерференции света [1], спектре и радуге. Нюта повторяла за мной "сложные" слова, а я её поправлял, показывал, как правильно их выговаривать.

– Давай купим десерт, – весело предложил я, забыв о беспокойстве. И так редко проводил время с дочерью, не хотел на прогулке думать о какой-то глупости.

– Клубничный?

– Конечно, клубничный.

Ни клубничного, ни малинового, ни вишнёвого в кафе не оказалось. Только яблочный. Но Нюта с удовольствием съела три порции и попросила "не говорить маме". А то получим нагоняй за то, что перебиваем аппетит перед ужином.

У подъезда встретил соседа. Неприятный с виду, но приятный по характеру, он каждый вечер проводил во дворе: то чинил, то ломал свой ярко-красный "жигуль". Точнее, чёрно-красный из-за налипшей грязи.

Только сейчас кузов напоминал много раз постиранную тряпку, которую для верности пожевала собака. Тряпку неприятно-жёлтого оттенка.

– Эй, Коль, – позвал я соседа. – Машину перекрасил что ль?

– О, Жорик! – Он почему-то называл меня "Жорой", а я никак не мог его убедить, что имя "Евгений" не так сокращается. – Нет, помыл. – Коля аж просиял от счастья. – Теперь как после салона. Даже цвет другой.

– А... Ага, – растерялся я.

– Пап? – позвала Нюта, осторожно вынырнув сзади.

Это вывело меня из ступора. Я ещё раз посмотрел на желтоватый "жигуль" и пожал плечами. Помыл так помыл.

Дома ждал вкусный запах жареного мяса и выпечки, от которого аппетит проснулся ещё в коридоре. На пороге нас встретила Света.

– Мама! – позвала Анюта. – Мы в кафе не заходили и ничего не ели. Правда-правда. Я такая голодная.

Света укоризненно посмотрела на меня, наигранно вздохнув. Я развёл руками, мол, ничего не знаю, ничего не видел и вообще ни при чём.

– Там блинчики с творогом твои любимые, – сказала Света. – Иди руки мой и за стол.

– Ух, ты! – обрадовалась Нюта и, быстро разувшись, побежала в ванную.

Оттуда послышался звон стекла и приглушённое "Ай". Света среагировала быстрее.

– Сильно порезалась? – сказала она, отведя Нюту от осколков. – Сильно. Надо обработать.

– Ну, мам. Я уже взрослая. Чтоб из-за каких-то ранок...

– Взрослая – не взрослая, а злые микробы в царапину залезут. Зажми кулачок, чтоб кровь не текла.

– Жень. – Света взглядом показала, чтобы побыл с дочерью, а сама пошла к аптечке. Вот что значит жена-медик.

Я подошёл к ванной. Похоже, Нюта случайно задела стакан со щётками и попыталась поднять осколки. Ни царапин, ни ссадин, ни ушибов она не боялась.

– Эх, сколько раз говорить, – вздохнул я и присел на корточки рядом с дочерью, – если что разобьётся, зови взрослых, сама не трогай.

– Да просто ранка маленькая, – сказала она, пряча за спиной руку с порезом. – У Васьки с третьего вон вообще шрам целый, он швы показывал, и ничего, никакие микробобы никуда не залезли.

– Микробы, - машинально поправил я. – Ладно, давай оценим масштаб бедствия.

Нюта нехотя показала ладонь с достаточно серьёзным порезом. Из него текла кровь. Тёмно-оранжевого цвета.

Случай с "крассным" – просто глупость, в которую поверит только ребёнок. Жёлтый "жигуль" тоже ничего не доказывает. Оранжевая кровь... Объяснимо. Может быть, что угодно: начиная от недостатка гемоглобина, заканчивая тем, что у меня галлюцинации.

Спросил у жены, нормально ли, что кровь такого цвета. Она сказала, чтобы не беспокоился, всё в порядке, это действительно обычная царапина. Видимо, даже не поняла, к чему вопрос. О слове "красный" она никогда не слышала.

Любому феномену можно найти объяснение. В конце концов, я взрослый адекватный человек с двумя дипломами и докторской. Могу провести полноценный эксперимент. Хотя бы самый простой: со светом и призмой. Ждать дождя и радуги не хотелось.

Попробовал сразу, как пришёл на работу. Потом ещё раз. Потом с другой призмой. Потом с другим источником света. Потом с лампой и водой. Повторял с разными инструментами, в разных условиях. Итог один и тот же.

Я отбросил лампу и попытался успокоиться. Человеческое восприятие - самый ненадёжный источник информации. Да и в радуге нет чётких границ между цветами, оттенки плавно перетекают один в другой.

Почему я сразу потянулся к призмам, забыв о здравом смысле? В кабинете валялась куча измерительных приборов: начиная от простых фотометров [2] и спектрофотометров, заканчивая дорогущим анализатором ЭМИ, которым никто особо не пользовался. Я должен верить не глазам, а фактам.

А факт в том, что красный просто отсутствовал в спектре. Он отсутствовал везде. Излучение, "отвечающее" за цвет, осталось, но я его не видел. Никто его не видел. Самое странное, пропали любые записи, любые упоминания о нём. Даже из считалочки про охотника и фазана. Слово "красный" в принципе не существовало. Если исчезновение цвета и можно было как-то объяснить, то...

Меня отвлекла студентка-практикантка Раиса: она копошилась позади, бесцельно протирала одни и те же колбы, которые притащили в кабинет химики из соседнего отдела.

– Раиса Михайловна, – позвал я, – скажите, пожалуйста, как называется излучение за пределами видимого спектра?

– Гамма, рентгеновское, ультрафиолетовое, преоранжевое, терагерцевое, радио, – отчеканила она, как по зазубренному. – А что?

– Ну, я так и предполагал, – пробурчал и добавил чуть громче: – Ничего-ничего, просто подзабыл.

Раиса, видимо, думала, что я её постоянно проверяю, задавая вопросы, на которые с лёгкостью бы ответил первокурсник. На самом деле, мне нужно было отвлекаться иногда, разгружать мозги, вот и спрашивал всякую ерунду.

Только сейчас это не совсем ерунда.

"Преоранжевое". Тоже мне. Хотя "инфраоранжевое" звучало бы хуже. Интересно, другие производные от слова "красный" тоже пропали? "Красивый" вроде осталось, где-то слышал уже после исчезновения цвета.

Я взял набор ручек. Повертел ту, которая раньше была ядовито-розовой.

– Раиса, а красные гелевые ручки у нас остались? – предпринял последнюю попытку я.

– Какие...?

– Не важно, уже нашёл.

Всегда писал разноцветными чернилами. Это раздражало, странный бзик. Но потом можно быстро разобраться в своих записях. Удобно, если на маленьком клочке бумаги скопилось огромное количество замечаний.

Я составлял список гипотез, распределяя их по цветам: красной – наиболее вероятные, фиолетовой – самые бредовые. Карандашом делал пометки.

Сейчас красных ручек не осталось. Пришлось начинать с оранжевой.

1. Я сплю. Вот такой вот странный затянувшийся сон. Когда проснусь, буду удивляться, насколько нелогичный и бессвязный бред мне привиделся.

2. Это дурацкий розыгрыш. Но слишком дурацкий и затратный, если подумать.

3. Сошёл с ума. Надо ещё немного побороться за своё психическое здоровье, а потом сдаться врачам. Возможно, недельный курс каких-нибудь таблеток избавит меня от навязчивых идей и галлюцинаций.

4. Подумать, есть ли связь с психологией восприятия цвета. То, как мы видим мир, зависит от многих факторов.

5. Мутация, которая повлияла на зрение. Из-за этого фоторецепторы в глазном яблоке работают не так, как надо... Заполучить глаз для исследования (зачёркнуто).

6. Какой-то странный случай дальтонизма.

7. Мозг неправильно интерпретирует сигналы, полученные от органов восприятия.

Но это не объясняло, почему всё забыли о существовании цвета.

Список рос, а полноценной гипотезы так и не было.

57. Возможно, у меня и правда едет крыша.

– Евгений Петрович, – позвала Раиса. – Вы по работе что-то пишете или проект со стороны?

Ходили слухи, что "новенькую студентку-практикантку" подослали конкуренты, чтобы выведать корпоративные тайны. Это из-за её нарочитого и нескрываемого любопытства. Только вот никаких секретных проектов у нас не было. Я в эти слухи не верил. Как и в то, что цвет может внезапно исчезнуть. Это слишком бредово даже для фиолетовой ручки.

– Нет, – сказал я, заметив, что Раиса ждёт ответа. – Просто перепроверяю кое-что...

Я тупо уставился на список, проглотив все слова и мысли. "Желтые" пункты – средне-высокая вероятность – почернели.

На следующий день я "дождался" радуги. Точнее, гонялся по городу и области за дождевыми облаками. Пусть глаза – не самый точный "измерительный прибор", я должен посмотреть сам.

Постоянно ошибающиеся синоптики получили от меня порцию ментального мата. Нерадивые водители в пробках – порцию не ментального.

А раньше считал себя культурным и сдержанным человеком.

Давно я не видел радугу. Точнее, видел. Но вот так чтобы задержаться, полюбоваться, запрокинуть голову и задуматься – уже и не помню когда. Всё мельком, не замечая. Похоже, я не смотрел на неё с детства.

Сейчас она совсем не радовала.

"Охотники знают, где фазаны". Четыре слова. И всё. На месте остальных цветов растянулись тоненькие чёрные полоски. Их не видно, если не всматриваться, если не искать то, что там должно быть.

Та "чернота" не была чёрной в прямом смысле этого слова. Замерил потом – псевдочёрные поверхности не поглощали, а отражали свет. Как это возможно, я не представлял. Это противоречило всему, что я знал и помнил.

Оставшиеся цвета потускнели, будто из них высосали жизнь.

По пути на работу заехал в платную клинику проверить зрение и сделать МРТ. Не знаю зачем. Но вдруг это какая-то особая болезнь. Врач сказал, что у меня идеальное здоровье, и прописал таблетки, которые можно купить у них в аптеке этажом ниже. "Для профилактики", – пояснил он. "Дорогие пустышки", – ответила бы Света.

Когда осталось три цвета, считалочка про фазана исчезла. Зачем она нужна, если порядок "оранжевый, зелёный, фиолетовый" легко запомнить без мнемонических фраз?

Я не знал, сколько времени провёл, измеряя, проверяя и анализируя. Даже просмотрел мифы и сказки, но и там никаких ответов [3]. Солнце съедали, Луну съедали, звёзды съедали. А с радугой связаны только маловразумительные приметы: если её похитит ведьма, начнётся засуха. Я не настолько сошёл с ума, чтобы в такое верить.

Всё можно объяснить с научной точки зрения. Просто моих познаний не достаточно. Это что-то за пределами современной физики.

Поделиться с кем-нибудь? Примут за психа. Я пытался объяснить Свете, но она даже не поняла, о каких цветах я говорю.

Смотрел на чёрно-серый список "гипотез" и понимал, что сумасшествие – единственное, во что я сам мог поверить. По крайней мере, понятно, что с этим делать: пойти к врачу и сказать "Доктор, радугу украли". А там без меня разберутся.

В детстве я видел больше цветов. Или думал, что видел. Хотя разные люди воспринимают мир по-разному, для кого-то светло-зелёный и тёмно-зелёный сливаются, а кто-то различит ещё изумрудный и нефритовый. Когда-то удивлялся, что есть оттенки с названиями "Влюблённая жаба" и "Бедро испуганной нимфы".

Насекомые вон вообще видят мир в дикой расцветке.

Но это сейчас не важно. Я помнил, что другие цвета были конкретно в радуге. Не оттенки, именно цвета, часть считалочки про фазана. Это не "суперсила", не особое зрение, с которым я бы видел излучение за пределами спектра.

Конечно, если это не детские фантазии.

Ко мне в кабинет тихо зашла Света, и я вернулся в неприглядную реальность. Остался последний цвет: зелёный. Но он настолько побледнел, иссяк, что превратился в светло-серый. Это ещё одна странность, которую я не мог объяснить. Ведь раньше белый цвет получался при смешивании разных оттенков.

Монохромный мир не походил на старое кино. Больше на "ужастик".

Я боялся посмотреть на Свету. Боялся заглянуть в зеркало. Мертвенно-бледная кожа, сквозь которую просвечивали чёрные сосудики, чёрные глаза, чёрные губы, серый румянец на щеках. И никто ничего не замечал. Пропажа цветов ни на что не повлияла.

– Жень, – осторожно позвала Света.

Я выдохнул звук, похожий на "А?".

– Сегодня воскресенье, – продолжила она. – Я понимаю, что у тебя работа. Но Нюте это не объяснишь. Она почти неделю тебя не видела. Даже когда ты дома...

– Неделя? – переспросил я.

– Да. Ты либо на работе, либо у себя в кабинете.

Света говорила осторожно, будто не хотела тревожить. Она всегда меня понимала. Не ругалась, когда я пропадал на работе, но я знал, что моя увлечённость её часто расстраивала.

– Может, погуляешь с ней? Полчасика ничего не изменят, а ты хоть сам развеешься...

Неделя. За шесть дней пропало шесть цветов. Если так продолжится, сегодня пропадёт бывший зелёный и всё почернеет. Я не знал, что тогда будет, как оно вообще будет. Может, не исчезнет ничего. Первые цвета вон сгинули аж тридцать лет назад, если верить моим детским воспоминаниям. Не понятно, почему радуга так стремительно пропадает сейчас, но вряд ли в этом есть какая-то система.

Но... Вдруг это последний шанс "увидеть" дочь?

Белое небо, чёрная трава. Будто схематичный рисунок углём. Нюта единственная, кто меня не пугал в этом бесцветном мире. С бледным личиком она походила на фарфоровую куклу: красивую и хрупкую.

Нюта побежала на площадку с качелями и турниками, а я сел неподалёку от группы мамаш. Они собирались больше для того, чтобы посплетничать, прогулки с детьми отходили на второй план.

– Пап! Смотри, как могу! – Нюта ловко подтянулась на перекладине.

Я показал ей большой палец и тут же убрал, увидев отвратительно-чёрный ноготь.

Одна из мамаш – кажется, её звали Лидия Николаевна – разоделась во всё белое. Напоминала альбиноса. Это на самом деле "попугайский" костюм, она всегда носила ядовито-пёстрое и ужасно-разноцветное. Света говорила, что виновато "Отсутствие вкуса и нормального мужика", а мне вот казались забавными наряды Лидии. Некрасивыми, но смешными.

Что с ней будет-то, когда чернота "сожрёт" последний цвет?

– Пап! – Нюта ещё раз подтянулась, вложив в движение максимум грации, я поаплодировал.

С другой стороны, почему я волнуюсь? Проблемы только у меня. Растения с белыми листьями спокойно вырабатывают кислород. Чёрно-белые бабочки без проблем маскируются на чёрно-белых цветках. Мир не изменился, это я сошёл с ума.

Нюта подбежала к группе детей, которые играли в классики и что-то обсуждали. Я слушал их вполуха.

– Каждый правильный охотник, – говорила она соседскому мальчишке. – Знать, наверно, очень хочет, где сидят фазаны ночью, где их...

– Не подходит. Некрасиво. Да и жёлтого нет.

– Зато прозрачный есть. Если такой умный, сам придумывай.

Интересно, почему только я помнил о цветах и фазанах? Похоже, остальных всё устраивало.

– Что? – не понял я и повернулся к детям.

Их обсуждение перерастало в спор.

– Нют, – позвал я, – а сколько цветов в радуге?

Ответили сразу все.

– Тридцать девять!

– Пятьдесят четыре!

– Сорок два!

– А я!.. А я только до десяти считать умею.

Любой взрослый бы умилился. Я присел на корточки рядом с ними и спросил:

– Вы их видите?!

– Ага, – ответила Нюта. – Но собрать к фазану не получается.

– А вот Васька, – перебил мальчик. – Говорит, что видит сотню цветов. Но он либо прошаренный, либо врёт.

– Да точно врёт. Нельзя быть настолько прошаренным.

– Можно!

– Нельзя!

– А ты не видишь? – спросила Нюта.

Я сделал неопределённый жест, который в моём понимании обозначал "Нет".

– Ну, это нормально, – продолжила она. – Тут голова прошаренная нужна.

– У Васьки есть!

– Нет!

– Какая голова? – спросил я.

– Широкая. У нас голова шире, вот мы и видим.

– Это какая-то технология расширения сознания...?

Я проработал все гипотезы: сумасшествие, зрение, мутация, даже инопланетное вмешательство. Думал и о мозге. Он отбрасывает часть информации, которую получает от органов восприятия.

– Опять ты по "научке" своей, – обиженно сказало Нюта. – Думай, как мы. Никаких техноширей не нужно. – Она положила руки мне на уши. – Вот твоя голова. – Развела их в стороны, – вот так расширь.

Мамочки поодаль судачили о том, какой я молодец: с детьми вожусь.

– Радуга, она моньхрюмная, – продолжила Нюта.

– Монохромная, – машинально поправил я.

– Да, моньхрёмная. Но я вижу её цветной. Понимаешь?

У меня, наверное, совсем растерянный взгляд был.

Нюта вздохнула:

– Помнишь, ты рассказывал, как искал потеряшки-цвета? Для этого читал о "научке" и понял все сложные-пресложные слова? Я хотела увидеть невидимые цвета, чтобы понимать эти сложные слова и думать по "научке", как ты. Пыталась-пыталась-пыталась, у меня голова надулась, как шарик. Помнишь, как тот большой из парка? Вот. Он надулся и лопнул, а голова раз – и расширилась. Я увидела стоооолько цветов сразу. Знала их названия. Прочитала их в книжке про летающего слоника. Я её много раз читала. Но теперь там появились цвета. И в других книжках они появились. Хотя никто их не видел, кроме меня.

Теперь я понял, что значит "прошаренный".

– Ну, я и показала всем, как голову шире сделать. Попробуй. Ты старый, можешь лопнуть. Но мама пластырь тебе наклеит.

Последний цвет не пропал. Но жить в чёрно-белом мире не хотелось. И я "попробовал". Даже если не получится, никто не узнает.

Долго сидел и мысленно надувал шарик. Задерживал дыхание так, что кружилась голова. Медитировал по техникам, которые нашёл в Интернете. Не получалось. Я даже приблизительно не представлял, как это должно выглядеть.

"Думай, как мы".

Жаль, почти ничего не помнил из детства. Только радугу и дурацкий поиск украденного "леденца", за который мне потом было стыдно. Родители об этом рассказывали, а я хотел провалиться в диван – так, чтобы никто не видел.

В то время думал, что отвоюю у неведомого врага цвета и всем докажу: я был прав. Рефлекторно надувал этот злосчастный шарик.

И... он лопнул. Я стал больше, шире, словно вобрал в себя весь мир. Увидел, услышал и почувствовал то, от чего можно сойти с ума. От многообразия красок перехватило дыхание. Но я как-то быстро к этому привык, будто всегда так жил, будто так жить – правильно. Почувствовал себя целым, хотя до этого не замечал, что мне чего-то не хватало.

Как же другие люди? Они по-прежнему видят чёрно-белый мир и не знают об этом.

Нюта научила детей во дворе "прошариваться". Может, и у меня получится.

Глоссарий:

[1] Интерференция света – явление, возникающее при наложении электромагнитных волн. При интерференции белого света мы видим радужные полосы, так как он делится на спектральные составляющие.

[2] Фотометры – приборы для измерения световых величин.

[3] В Китае "основных" цветов пять, у мусульман их четыре – по количеству стихий, у западных христиан – три. Это показалось бы занимательным, если бы не было так бесполезно в контексте рассказа.