Татьяна Авлошенко

Время щенков

Глава 1

Так уж получилось, что главным событием начала весны для нашей семьи и еще многих людей, живущих в Ратушном квартале, стало то, что муж моей сестры обрил голову.

Решению этому предшествовала долгая борьба Оле с самим собой. Капитан городской стражи не терпел вольнодумства в прическах и всегда стригся по-военному коротко. Это было его несомненным правом, вот только волосы Свана думали иначе и, словно мстя ему за экзекуцию, скручивались в несерьезные колечки, чем короче, тем плотнее. Ну не может же предводитель городских охранителей ходить с головой как у свудагского барана! Яичный белок и прочие ухищрения не помогали, шевелюра, тщательно распрямленная утром, уже к полудню начинала нахально курчавиться.

Устав от многолетней войны, Оле нанес противнику коварный и решительный удар.

Когда Сван, поблескивая голым черепом, появился утром на кухне, я подавился барком, наша домоправительница Гудрун уронила блинчик на сковородку уже поджаренной стороной, а Вестри, неуверенно гавкнув, подобрался к Оле на полусогнутых и долго его обнюхивал. Потом в недоумении оглянулся на нас: и что прикажете делать с этим дядькой со знакомым запахом и непривычной внешностью? Облаять или облобызать?

– Что? – воинственно поинтересовался Сван, поглаживая голое темя. – Очень плохо?

– Нет. Скорее… Необычно.

Славься, родной язык! Удалось найти слово, не грешащее против истины и при этом устраивающее всех. На самом же деле…

Круглая физиономия ветерана городских улиц и снежных полей была продублена холодными ветрами и прожарена солнцем до цвета корки домашнего хлеба. Светлыми полосками выделялись брови и вислые усы, но на них никто прежде внимания не обращал. Теперь же голова Оле была словно составлена из двух частей – загорелое лицо и белый скальп.

– Колобок с маслом! – обвиняюще произнесла Гудрун. – Вот на кого ты похож.

Точно. Но при этом пусть фунсы утащат в пекло всех цирюльников нашего мира, если Оле не прав. Не смех, а уважение вызывает его новый облик.

– А Хельга что? – грозно вопросила наша домоправительница.

– Мне нравится, – просто ответила вставшая рядом с Оле сестра.

– Ну раз так… – Гудрун сокрушенно махнула полотенцем и вернулась к блинчикам.

Возможно, новая прическа капитана Свана, а вернее, отсутствие таковой, так и осталась бы личным делом нашей семьи, но в гости зашла хесса Кёб. Соседку опять сразили боли в пояснице, и она, горестно охая, кое-как дотащилась до дома Къолей, дабы попросить хоть немного кхарновой шерсти. Гудрун имела неосторожность предложить ей собачью, начесанную с Вестри, и хесса Кёб, удобно устроившись у плиты, впала в философские рассуждения о том, насколько кошки лучше собак и – тонкие намеки – как в сущности плохи все без исключения владельцы псов. Где-то на втором получасе речи в кухню неосторожно заглянул разыскивающий свою каску Оле. Новый облик капитана городской стражи разом победил и недуг, и красноречие соседки. Вспомнив о неких неотложных делах в стенах родного дома, немощная старушка подхватила юбки и исчезла быстрее оставленного без присмотра масла.

Примерно через час на Замковой улице начали происходить странные вещи. Во многих домах вдруг кончились соль, мука, горючие кристаллы и прочие необходимые в хозяйстве вещи. Самым запасливым и щедрым соседи сочли дом Къолей, и хозяйки, а то и хозяева потянулись к нашим дверям. Получив желаемое и узнав, что Оле уже отбыл на службу, добрые жители Гехта направлялись прямиком к казармам городской стражи. Капрал Освальд Харп позеленел от злости и охрип, объясняя посетителям, что капитан (фунс бы вас всех побрал!) не обязан – слышите, не обязан! – лично выслушивать жалобы на покражу с крыльца старых башмаков (сами небось выкинули!) и ночные шаги под окном (да выдайте вы наконец Фриду замуж!).

Вечером наш дом посещали как заезжий театр в храмовый праздник. Соседи приходили уже целыми семьями. Мужья, подталкиваемые своими благоверными, смущенно чесали затылки и, вызвав Оле, интересовались у него с какого возраста принимают в стражу и насколько пригодна к бою обычная кочерга. Женщины и дети глазели молча. Сапожник Андреас погладил окруженную редкими волосами плешь и уважительно пожал Свану руку.

Народ тянулся до ночи. Не то чтоб в Гехте никогда не видели лысых, но чтобы по своей воле расстаться с волосами… А тут еще такой контраст между лицом и макушкой.

Постепенно звереющий Оле ехидно предложил мне увековечить его новый облик в хронике, красными чернилами. Я в ответ посоветовал ему или вовсе не снимать каску, или пару-тройку дней посидеть без нее на солнышке. Сван гневно вдохнул, дабы высказать все, что думает обо мне и дурацких шутках, но вдруг передумал и значительно поднял указательный палец – мысль была признана здравой и достойной внимания.

Еще несколько дней новый облик Оле обсуждался в домах на нашей улице, казармах городской стражи и в трактире «Три петуха», а Сван шипел на соседей и подчиненных как злющий кот хессы Кёб да подставлял солнцу бритую макушку. Потом страсти улеглись. Событие перестало быть новым и, значит, интересным. Когда сапожник Андреас решился последовать примеру Оле, соседи отнеслись к этому равнодушно – его башка, пусть что хочет, то с ней и делает.

Вот так хорошо, мирно и скучно жили мы в начале весны восьмого года правления короля Хрольва Ясного.

Ненавижу раннее утро, особенно зимой и весной. И не потому, что люблю поспать подольше. С равным удовольствием дрыхну и летом, просто сейчас…

Мрак утром еще чернее и гуще, чем вечером и ночью, и уставшие фонари уже не могут его рассеять. Окна, светившиеся уютным желтым светом, сейчас темны и безжизненны. Ни одного человека на мрачных улицах, а если и попадется кто навстречу, то проскочит мимо торопливо, тревожно. И становится жаль бедолагу, потому что только несчастье может выгнать человека из теплого надежного дома в это мерзкое время.

Темнота, неприветливое поблескивание снега, неуютность. И тишина, такая тишина, будь она трижды проклята!

…Бешеный стук в дверь и грозный лай Вестри.

– Кого Драконы благодатью обделили? – сварливо вопрошает внизу Гудрун. – Чего тебе, окаянный? Сам не спишь и людям не даешь!

– Убили, хесса Къоль, убили!

– Какая я тебе хесса Къоль? Спит она. Ни днем ни ночью бедной покоя не дают!

– Кого убили?

В длинной белой рубашке, с растрепанной косой Хельга, словно привидение, слетает вниз по лестнице. Оле на ночном патрулировании…

– Женщину убили! Я это, метельщик Кори! То есть, я метельщик, а не я убил.

– Впусти его, Гудрун. Я сейчас соберусь.

– Убивец, как есть убивец! – бубнит домоправительница, открывая дверь перепуганному взлохмаченному метельщику и мстительно затыкая переговорную трубу. – Весь дом перебудил. Бежал бы к страже в казармы, мертвой, чай, уже все равно. И тот негодяй, кто дудку эту придумал, ишь, с улицы на весь дом шуму-то.

Мы с Хельгой вышли из комнат одновременно, одетые и собранные.

Сестра посмотрела на часы – до рассвета еще целый час – и многозначительно выгнула бровь. Я с не меньшим намеком поправил на груди хрустального дракончика-чернильницу. Хронист должен знать все, что происходит в городе, и по возможности видеть это собственными глазами. Да и не отпущу я сестру одну никуда в темное время суток.

Гудрун наконец кончила распекать зажатого в угол Кори, посторонилась, и освобожденный метельщик бросился к входной двери так, будто за ней скрывались, по крайней мере, Острова Радости.

Вестри осуждающе взглянул на нас и пошел наверх, досыпать на одной из освободившихся кроватей.

А мы отправились к дому метельщика.

По дороге Кори рассказал, что произошло.

Он пробудился посреди ночи и снова уснуть уже не смог. Кто-то шумел на крыше, топтался, ронял что-то на черепицу. Кори решил, что это молодой кожекрыл прилетел из Замерзшего Леса и ищет себе пристанище. Что ж, завтра можно будет расширить чердачное окошко. Пусть два мусорщика живут в одном доме.

Позабавившись над собственной остротой, Кори решил посмотреть в окно. Сидящего на крыше кожекрыла, конечно же, не увидеть, но, может быть, удастся взглянуть на его тень под фонарем?

Кори уже взялся за раму, примеряясь двинуть ее вверх, но тут что-то большое и тяжелое, промелькнув мимо окна, упало на крыльцо.

Это не был кожекрыл. Значит, уронил добычу? Эх, лапы кривые! Теперь придется спускаться вниз, убирать. А то ведь точно кто-нибудь из соседей проснется ни свет ни заря именно в это утро и выглянет на улицу. А тут на крыльце метельщика мусор валяется. Тьфу, непорядок какой, стыдобища!

Поругивая неуклюжего кожекрыла, Кори открыл дверь. На пороге лежало окровавленное тело женщины.

Я заметил, как нахмурилась Хельга, как ускорились ее шаги. В конце прошлой зимы на нашем крыльце оказался труп убитого вора Рэва Драчуна. Известно, чему началом было это событие. Неужели опять?..

Нет. На трупе Рэва было пять ран, следы когтей горгульи. Тело же этой несчастной… Я не смог смотреть, отвернулся.

– Хлына ее жевала, хесса Къоль, – тихо сказал за спиной Кори. – Точно я говорю, хлына.

– И ты, не побоявшись чудища, побежал звать меня?

– Потому и побежал, что очень страшно было.

Глава 2

Я уверен, что когда моей сестре в преклонных летах настанет срок покинуть этот мир, Хельга сама распорядится сим печальным событием, подробно объяснив явившейся за ней смерти что, как и когда той надлежит делать.

А сейчас…

Раз – на углу улицы остановлен патруль. Два – тело убитой женщины отнесено в дом метельщика. Три – отдан приказ привести сюда доктора Трюга. Где найти? В сей ранний час он несомненно дома. Четыре – приказ дополнен: по пути к доктору и обратно передать через встречные патрули капитану Свану, чтобы тоже поторопился к месту свершенного злодеяния. Пять – сестра заметила меня и прогнала за ненадобностью. Я видел достаточно, чтобы занести событие в хронику, а для того, чтобы суетиться и всем мешать, хватит и одного метельщика Кори.

Спорить со старшей сестрой и главным прознатчиком Гехта непочтительно и бесполезно. Я вышел на улицу.

Хлыны сейчас можно не опасаться. Если она не напала на Кори, то значит наелась. А второго такого чудища в городе быть не может. Эта тварь не желает делить охотничьи угодья с кем бы то ни было и яростно защищает их от себе подобных.

Отойдя на несколько шагов, я оглянулся. В одиноком светящемся окне виден силуэт Хельги. Сестра стоит, повернувшись боком, руки сложила на груди. Не знаю, что она сейчас говорит Кори, но, когда придет капитан Сван, метельщик будет спокоен, а рассказ его о случившемся – подробен и толков. Сестра говорит, что допрашивать свидетеля в истерике или просто в душевном раздрае – пустая трата времени. Он как лежащая на столе смятая вышивка, поди пойми что там. А вот если расправить ее да закрепить в рамке… Хельга умеет вот так расправлять-успокаивать. Каждое слово ее как гвоздик – укрепляет, определяет точное место.

Но что, однако, делать мне? Идти домой досыпать бесполезно, Гудрун не даст, вцепится с расспросами. В ратушу? Как назло вчера я наконец заставил себя навести порядок в кабинете. Все события предыдущих дней записаны в хронику, а новым пока что взяться неоткуда – еще даже не утро, сумерки, и горожане добропорядочно спят в своих домах. Про нападение хлыны можно будет записать только вечером, когда все окончательно выяснится.

Сосульки, что ли, пересчитать?

Я мрачно огляделся. Ноги занесли меня на узкую улочку – двое встречных едва разойдутся, – тянущуюся вдоль задних дворов. Толстая уверенная крыса важно прошествовала от одной дыры в ограде до другой, неся в зубах корку хлеба почти со свою голову величиной. Спрятав добычу, серая высунулась, сердито оглядела меня и снова скрылась. Крыса явно недоумевала, зачем я влез в ее владения и, главное, какого фунса не ухожу.

И вправду, какого? На таких улочках и днем-то ничего не случается, если только бдительный метельщик устроит скандал, выследив неряху, бросающего мусор через ограду. Кори любит такую охоту. Но ему сейчас точно не до этого.

Я решительно повернулся к проходу между домами, ведущему на большую улицу, и…

У Вестри есть привычка – при встрече радостно кидаться ко мне и класть лапы на плечи. Учесть, что песик наш вымахал размером с кхарненка и худобой не отличается. Когда наскакивает с одного шага, еще ничего, но если с разбегу и за спиной нет подходящей стенки… После того, как мой затылок близко познакомился со всей брусчаткой на десять версе от нашего дома во все стороны, я сгибаю колени, подставляю руки и гашу удар прежде, чем успеваю сообразить, что происходит.

Так случилось и на этот раз. Подхватил нечто, налетевшее из-за угла, чуть развернулся, устоял, успел испугаться, вспомнив про хлыну, понял, что никакое это не чудище, посмотрел, кого держу за мягкие бока…

На меня, крепко вцепившись в плечи, снизу вверх таращилась девчонка. В белом чепце и клетчатой шали. Пухленькая, но со странно худым лицом. Подбородок перемазан чем-то белым, не то мелом, не то известкой.

Больше я ничего разглядеть не успел. Девица коротко пискнула, вывернулась и резко развернула меня лицом к проулку, выглядывая из-за плеча, как стрелок меж зубцов крепостной стены.

А меж тем людей на тихой улочке стало больше. На этот раз из-за угла выскочили два мужика. Мой рост, сложение Оле. Громилы. И явно не на рассвет полюбоваться вышли.

Пальцы на моих плечах разжались. Судя по торопливому дробному топоту, девица снова задала стрекача.

Она не просила о помощи, и у меня не было причин вмешиваться. Может быть, девчонка набедокурила, разругалась с семьей, удрала из дома, и братьям пришлось бежать за вздорной пигалицей. Оле ругался, что в нижних кварталах по пять раз за сутки орут «Спасите, убивают!», а когда подоспевшая стража начинает вязать злодея, жертва с еще большим визгом накидывается на служителей закона, защищая мужа и кормильца.

Я мог просто отступить и вжаться в стену, уступая громилам дорогу. Я это не сделал.

Я думал, что они начнут браниться или попробуют с одного пинка забросить меня за ограду. Ошибся.

Громилы довольно переглянулись, будто пришли на дружескую пирушку и увидели щедро накрытый стол.

– На радость Драконам.

– Для встречи с ними.

И втащили ножи. Ничего себе братцы!

Вот ведь нажил беду. Говорят, что если подснежникам сразу и без сопротивления отдать все ценное, то останешься жив. Кодекс чести у них такой. А если чем-то понравишься бандитам, сумеешь их уболтать или развеселить, то и вовсе отпустят с наградой. Но этим двоим недосуг было разговаривать со мной. Они готовились к убийству. Почему?!

Я медленно отступал перед надвигающимися злодеями. Это ж надо, ни оружия, ни надежды на помощь. Ни одно окно не выходит на задние дворы. Бежать можно только тогда, когда имеешь солидную фору, иначе настигнут и ударят в спину. Остается только защищаться, надеясь на то, что, услышав шум, в проулок все-таки заглянет патруль.

Я потянул с шеи шарф.

После того, как мы побывали в подземелье Драконов, Оле как с цепи сорвался. Сколько раз меня видел, столько гонял. У него-то всегда было оружие, а мне приходилось защищаться тем, что под руку попадалось. Обороне служили ведро, метла, даже плотные обшлага с медными пуговицами – если правильно подставить, смягчают и отводят слабый удар клинка. Сделанная из толстой кожи сумка хрониста может послужить хорошим ручным щитом, а если раскрутить ее на ремне и треснуть врага по башке… Вот только времени на такой маневр мне сейчас никто не даст.

Один конец шарфа я плотно намотал на руку, другой едва прихватил пальцами. Никаких фокусов. Это клинком, просто умело вертя его перед собой, можно создать непробиваемую защиту. Ткань, чтобы обмануть сталь, должна висеть как можно свободнее.

Нападающие действовали слаженно и умело. Не стали лезть разом, мешая друг другу. Один встал чуть позади другого, перекидывая нож из ладони в ладонь. Мне придется следить и за этим мельтешением. Убийца будто играет, дразнится, но в нужный момент нож окажется в той руке, которой удобно будет нанести удар.

Сейчас полагалось бы орать благим матом, призывая патруль, но крик всегда сбивает мне дыхание, а бандиты, тоже понимая что к чему, орудовали молча, без воплей и ругани.

Первый выпад я почти пропустил, пришлось отпихивать нож обмотанной вязанкой ладонью. Соратник нападающего тут же сунулся вперед, я уклонился, хлестнув его по роже отпущенным концом шерстяной полоски.

Сделав шаг в сторону, я снова ухватил шарф, чуть растянув, поймал на него лезвие и увел в сторону. И едва не получил в глаз два пальца отточенной стали со стороны, с которой не ждал. Второй злодей не только перекидывал нож из руки в руку, но и сам перемещался за спиной приятеля. Неудобно бить из-за плеча, а то наши танцы сейчас бы и закончились. Скоро злодеи поймают ритм и просто загонят меня на подставленный нож.

А первый убийца опять замахивался, метя ударить под ключицу.

Выставив вперед правую ногу, я согнул колено, и как мог глубоко нырнул под нож. Набросил шарф на руку врага и, скрестив запястья, откинулся, почти упал назад. Неуклюжая петля могла застрять или соскользнуть, но верный мой шарфик зацепил нож и выдернул его из ладони убийцы. Нож упал в снег, но некогда было смотреть куда – потеряв равновесие, враг валился на меня. Толкнув его ладонями в грудь, я отскочил, распрямился и тут снова увидел ее.

Девчонка, недавно удиравшая от громил, стояла, раскрасневшаяся и гневная, вздымая снятый с ноги башмак. Рядом стража вязала второго убивца.

– Помоги-ка! – уцепившись за мой локоть спасенная-спасительница принялась обуваться. Вязаный башмак на толстой кожаной подошве. Гудрун носит такие и топает как упряжка кхарнов. Да, невелико удовольствие получить этой обувкой по кумполу.

Подошел вразвалочку Оле. Выудил нож из сугроба и, распрямляясь, свободной рукой быстро отвесил мне подзатыльник.

– Без оружия сам не лезь! Вот она, – указал на девчонку, – все правильно сделала: побежала и позвала. Как и пристало мирному горожанину. Горожанке. Так, ребята, этих, – показал на увязанных как колбасы убивцев, – в каталажку. Я скоро от метельщика вернусь, разберемся. Ларс и вы, хесса, – у девчонки глаза как кхарновы подковы, – тоже приходите. Все, тронулись.

Девица наконец обулась и отпустила мой локоть.

– Родитель твой? – спросила она, кивнув вслед удаляющемуся Оле.

– Нет. Сват… Шурин… В общем, муж сестры.

– Значит, зять. Сестре кланяйся.

И пошла по проулку не оглядываясь, только рыжая юбка лисьим хвостом заметала следы.

В караулку я заявился раньше назначенного срока. Очень уж хотелось поскорее окончательно разобраться с событиями сегодняшнего дня, записать что-то, достойное внимания, в хронику и не думать, не вспоминать больше об этом.

Хельга и Оле пришли еще раньше меня. Сестра сидела на стуле в любимой позе: левая нога на скамеечке, локти уперты в поднятое колено, подбородок на сцепленных пальцах. Сван расхаживал из угла в угол, посещения капитана удостаивались все четыре.

– Напились в кабаке до потери облика, – вещал Оле, – выползли на улицу, там к девчонке пристали, ублажить решили без ее согласия.

– Так, а где эти паскудники теперь?

– В укупорке сидят. Тебе-то они зачем?

– Сама хочу пообщаться.

– Хельга, Хельга, какая же ты, однако, мстительная. Капрал Михель Мерк тоже жаждет крови этих фунсов, у него дочка на выданье. Да влепят им за поножовщину по полной, никуда не денутся. А если эта девица появится хотя бы на суде, так им еще за покушение на честь добавят.

– Все кабаки на Пятке, так? Сколько оттуда до Верхнего Города?

– Час с лишним. Пьяному дольше.

– Именно что пьяному. Который то шагу ровно ступить не может, то гонится за молодой шустрой девушкой. И на всем пути от Пятки до Верхнего Города не встречает ни одного патруля. Оле, мне не нравится, что произошло, и я хочу…

– А еще ты не доверяешь дознанию, проведенному по пути от места преступления до каталажки. Ох, ох, на ком я женился.

– К преступлениям и их раскрытию это не имеет никакого отношения. Но я тоже тебя люблю.

Вот так. На службе сестра со своим благоверным могут лаяться как угодно, но на отношение их друг к другу это нисколько не влияет.

– Оле, приведешь?

– Ну не Михелю же поручать.

Когда Оле проходил мимо Хельги, она не глядя протянула руку. А Сван уже делал навстречу тот же жест. Зацепились согнутыми указательными пальцами, подержались и отпустили. Такая привычка появилась у них прошлой зимой, когда Оле стал наконец женихом Хельги. И я ни разу не видел, чтобы их руки не встретились.

Хельга двумя перстами приподняла за рукоять один из лежащих на столе знакомых ножей. Хоп! – и удерживает его уже за лезвие. Раз! Рукоять легла в ладонь обратным хватом.

– Ларс, ты давно знаком с этой девушкой?

– Спрашиваешь как сестра или как прознатчик?

– Ты знаешь.

– Сегодня утром впервые увидел. У дома Кори действительно была хлына?

– Доктор Трюг говорит, что обычным оружием таких ран не нанести.

Теперь и я вслед за сестрой могу сказать «Мне это не нравится».

– Хельга, а хлына на людей часто нападает? Не то, что «берегись ночью один ходить», а чтобы точно говорили, где, кого схватила, ну, понимаешь, имена… Торгрим при мне ни разу ничего подобного не записывал. Может, раньше было, тебе ничего не рассказывал?

Сестра нахмурилась.

– Имена… Не помню. Я сегодня в первый раз увидела, что она может натворить. В Университете младших стращали, но никогда не говорили ничего конкретного. Но про хлыну все знают, рассказывают.

– Про Догадливого Нильса и его ответы королевской дочери тоже все знают. Только нет у Хрольва Ясного ни предка такого, ни родича.

– Ларс, раны от когтей горгульи я теперь узнаю безошибочно.

– Да я не о том! Хотя и об этом тоже. Все думали, что они не принадлежат нашему миру…

– А про хлыну думают, что она есть, а на самом деле нет?

– Слушай, Хельга, а может она один раз наедается, а потом на двадцать лет в спячку впадает?

– Фунс ее знает. Ларс, ты ж наверняка хроники смотреть будешь. Скажешь, если найдешь чего-нибудь. Или не найдешь.

– Надо еще старого Пера спросить. Он же дольше всех в городе живет, должен знать. Я пойду?

– Иди, хронист, иди.

Заметки на полях

Вошедший в комнату Оле тяжело опустился на табурет.

– Плохие дела, Хельга.

– Что случилось?

– Не допросишь ты их уже. В камере лежанки стоят каменные, ну ты знаешь. Они с одной тюфяк сняли и с двух сторон об углы. Холодные уже. Крови натекло, много…

Нож, вывернувшись из пальцев Хельги, упал на стол, ударившись о лезвие другого. Звук был совсем тихий, но главный прознатчик Гехта и капитан стражи невольно взглянули на ножи. Совсем обычные, с широким лезвием и ухватистой рукоятью, годные и в доме, и в дороге, кузнецы продают такие не спрашивая, зачем понадобился. Только у обоих на рукоятях прямо под странным отверстием на перекрестье вырезано изображение дракона.

Глава 3

Посреди двора Оле Сван плясал с двумя клинками. Он то двигался медленно, словно нехотя, и стражнические палаши замирали в его руках, а то вдруг начинал стремительно вертеться, подскакивать, припадать к земле, и острые боевые клинки сходились и расходились, мелькали в опасной близости от обнаженного торса Свана, хищно устремлялись вперед, неся гибель воображаемому противнику. Они не казались чем-то самостоятельным, отдельным от Оле, нет, они принадлежали его телу как… как когти Дракона, черного воина Троппера или беспощадного Дода. И потому, наверное, было в пляске Свана нечто нечеловеческое, запретное, пугающее и завораживающее.

Оле взмыл вверх, согнув в колене одну ногу, и резко, на выдохе, опустил оба палаша. Враг, кем бы он ни был, повержен.

Теперь Сван стоял расслабленно, уперев палаши в носки сапог и, запрокинув голову, мечтательно смотрел на небо. Может быть, мне удастся проскочить в дом незамеченным?

Я уже взялся за дверную ручку, когда сзади раздалось ласковое:

– Ларс, а Ларс.

Пришлось сигать вбок прямо через огородку крыльца.

Взгляд торопливо обежал двор – чем защищаться? Но сегодня Оле решил проявить милосердие и бросил мне один из своих палашей. Не заботясь о том, смогу ли я его поймать.

Можно было бы сказать, что я прыгнул за оружием как барс, но житель заснеженных гор существо ловкое и грациозное. Зато Сван точно лез разъяренным медведем. На этот раз он не стал начинать поединок всякими уловками и хитростями, а отмахивал простую «снежинку» – по два удара с разных сторон в ноги, в корпус и сверху. Ничего сложного и непредсказуемого, но Оле вертел палашом с такой скоростью, что о контратаке и думать было нечего.

Закончив со «снежинкой», Сван вдруг дал слабину, раскрылся, но это была ловушка. Стоило мне уйти в выпад, как палаш Оле прижался к моему около гарды, клинок словно оборачивался вокруг клинка. Одно движение кисти, и я буду обезоружен. Разгадав коварный замысел капитана, я отдернул палаш.

Клинок Оле тут же клюнул меня в грудь, пришлось откидываться назад.

– Сделать ремень сумки чуть пошире, – раздумчиво заметил Сван, – и будет неплохая защита. Ты почему без шпаги ходишь?

Дивный вопрос. Оле сам не позволял мне брать оружие, потому как сразу найдется много желающих проверить, как я им владею. Стражники, бывшие солдаты, да и оружейники не любят воображал, таскающих с собой клинки, но не умеющих толком за них держаться.

– Ты же сам говорил…

– Говорил, а теперь ты и без оружия нарываешься, – Оле игнорировал выставленный мной верхний блок и снова наметил прямой укол в корпус. – Руку.

Это означает, что надо перекинуть палаш из правой руки в левую. Сван говорит, что фехтовать надо уметь с обеих, «мало ли что случится».

На то, чтобы поменять руки, нужна какая-то доля секунды, но Оле воспользовался моей заминкой. Быстрый скользящий шаг мимо, странное движение руки и… Разлетевшиеся волосы мешают смотреть.

– Вот так. Что ты вообще из-за своей челки видишь?

Понимаю теперь, почему стражники так коротко стригутся. Но Оле-то, Оле! На шагу одним незаметным движением перерезать кожаный шнурок!

Бой был проигран. У меня и раньше-то против капитана Свана шансов не было, а уж теперь… Я из гордости еще поотбивался от лихо скачущего вокруг Оле, но проклятые лохмы при каждом повороте лезли в глаза, и вскоре намеченные рубящий удар в плечо и укол в колено зачислили меня в ряды «условно павших».

– Ларс! – горестно возгласил Оле, отступая и поднимая к небесам палаш. – Сколько раз я показывал тебе эту защиту? Что ж ты позоришь мои седины? Особенно перед девушкой.

– Будто Хельга раньше не видела, как ты меня гоняешь.

– Это не Хельга.

– А кто?

– Оглянись, увидишь.

Ну, на такую уловку покупается разве что мелкая шпана.

– Оглянись, оглянись, – Оле ловко отобрал у меня палаш и небрежно зажал оба клинка под мышками. – Можно.

На крыльце, улыбаясь во всю пасть, сидел Вестри. А рядом, запустив руки в роскошную гриву нашего пса, удобно устроилась давешняя девчонка.

Вестри парень добрый. Доктор Трюг, сапожник Андреас, метельщик Кори, стражники, булочница Тора, вечно сующая ему печенье – все числятся у него в друзьях. Если новый человек пришел в наш дом и явил себя достойным гостем, приятным хозяевам, то уже через недолгое время Вестри лезет к нему целоваться. Но для начала облает. Не помогают ни наши уговоры, ни протягиваемые незнакомцем взятки.

Как же девица умудрилась пройти незамеченной? Или же гостью принимала в доме Гудрун?

– Чего тебе, ребенок? – дружелюбно поинтересовался Оле.

Нет, за дверьми у нас девчонка еще не побывала.

– Хеск капитан, а научите меня драться!

– Дра-аться?

Оле неторопливо подошел к девчонке, минуту разглядывал ее, а потом вдруг, резко наклонившись, схватил за руку.

– Ой!

– Вырывайся. Да не так, а в сторону большого пальца. Один легче разогнуть, чем четыре. Да, теперь правильно. Если обхватят сзади, то скользи вниз, старайся спихнуть руки. И визжи, царапайся, брыкайся, щипись, этому ни одну девчонку учить не надо. Можешь ударить пальцами в глаза, коленом в пах. А еще лучше, как только заметишь опасность, сразу подбирай подол и удирай или прячься. Не выходи, когда на улицах нет людей, или отыщи себе надежного спутника. Все.

– А драться?

– Если девушки будут вынуждены драться, то мужчинам этого города останется только удавиться от стыда. Да и все равно не победишь, просто потому, что слабее.

– А хесса Хельга…

– Одна такая на весь Гехт, и больше не надо. Ты бы, кстати, зашла к ней. Тебя главный прознатчик третий день ждет, спросить кой о чем хочет, а ты где-то бегаешь.

– А мы уже говорили! – гордо заявила девчонка. – Хесса Хельга меня нашла, и я ей всю правду сказала, что ничего не знаю.

– Говорили, значит, и ничего не знаешь. А звать тебя как?

– Герда.

– Герда. А дальше как?

– Просто Герда. Я у Флорансы живу.

– Сама б Флоранса где-то жила. Дочка?

– Ученица.

– Запомним. И ты запомни, что я говорил. И еще. Главное, это отвлечь противника. Верно, Ларс?

– Ой-ей-ей-ой-ей!

– Терпи.

Хорошенькое дело терпеть, когда за шиворот сунули комок снега!

– Я помогу! – подскочила Герда.

Еще лучше – ледяные пальчики.

– И никогда, дети мои, – философски произнес Оле, – даже в минуты счастья не теряйте бдительности. Фу, Ларс, на тебя даже смотреть холодно! – и удалился в дом.

Мы с Гердой остались у крыльца. Только теперь я разглядел ее как следует.

Личико не то чтоб красивое, но смотреть на такое радостно. Прямые волосы цвета полированного дерева едва достигают до плеч, короче даже, чем у меня. Странно. Конечно, такая коса, как у сестры, одна на весь город, но обычно женщины отращивают длинные волосы, чтобы хватало на приличную прическу. Невысокого росточка и вовсе не толстушка, просто одежек напялено, как на Хельгиной оконной розе лепестков. И полоска сажи на носу.

Герда отвела глаза и снова запустила пальцы в шерсть подошедшего Вестри.

– Твой пес?

– Да.

– Он дверь из дома открывать умеет. Как зовут?

– Вестри.

– А ты Ларс?

– Правильно поняла.

– Я Герда. Хесса Хельга твоя сестра?

– Любимая и единственная.

– Я думала, она важная, – доверительно сообщила Герда. – Я не хотела ничего говорить, меня Флоранса заставила. А хесса Хельга ничего, добрая. Правда она на шпагах умеет?

– Правда.

– Как этот ваш?

– Капитан Оле Сван, городская стража. Муж Хельги. Фехтуют они на равных. Вместе тренируются.

– Ух ты! – Герда даже от Вестри оторвалась. – А посмотреть можно?

– Можно, но неинтересно. Два очень быстрых выпада, даже понять ничего не успеваешь, а на третьем кто-нибудь кого-нибудь достает.

– Жаль… А ты тоже хорошо дерешься. Да, спасибо, что вступился. Там, в проулке.

– Спасибо, что позвала стражу. И башмаком ты орудуешь не хуже, чем Хельга шпагой.

Герда хихикнула.

– Сначала я хотела просто дать ему пинка. Значит, я помогла тебе, а ты помог мне. Мы в расчете? – хитро взглянув, она подняла правую руку.

– В расчете! – рассмеявшись, я хлопнул по подставленной ладошке.

– Вот и хорошо. Не люблю быть в долгу. Никогда не знаешь, как и чем придется отдавать.

А девица-то непроста.

– Я тебя в городе раньше не видел. Откуда ж ты такая взялась? Ученица Флорансы – ведьма значит? Через трубу по ночам летаешь? То-то нос в саже.

Герда вдруг покраснела. Брови строго сошлись, точь-в-точь как у Хельги в гневе.

– Живем честно, зла никому не делаем и не желаем. А что в саже, – она решительно вытерлась рукавом, – так не все баре, которые по три раза на дню руки теплой водой моют!

Оказывается, даже не хлопая калиткой, а просто закрыв ее, можно выразить небывалую меру гнева и презрения.

Ну что за девчонка! Вовсе я не хотел ее обидеть.

Хронисты не считают рынок местом, полезным для летописей. Торгрим Тильд, мой учитель, говорил, что из ста слов, услышанных на торжище, верными окажутся едва ли десять, да и те предлоги. Но при этом ходил на рынок каждый месяц, старательно записывая сведения о товарах и ценах. Зная, когда что и почем было, можно сделать важные выводы о жизни города и всей земли Фимбульветер. Торгрим умел это виртуозно и пытался научить меня, без особого, впрочем, успеха. Но на рынок я иногда захаживаю.

Ничего, что могло бы обогатить хроники Гехта, это посещение не дало. Я только подпортил себе настроение (не люблю многолюдства, гама и суеты) и нарвался на Гудрун, которая незамедлительно вручила мне корзину с покупками и велела нести ее домой, «все равно без дела шастаешь». Сама наша домоправительница собиралась еще задержаться на рынке. Судя по азартному блеску в глазах, надолго.

Примерно через две улицы от рынка я всерьез задумался: а как Гудрун, не встреть она меня, вообще собиралась нести покупки домой? Фунсова корзина и без предполагаемых в нее добавлений была не только тяжелой, но и отчаянно неудобной, так и норовила заехать под колени твердым колючим краем. Определенно, сотворивший ее за что-то ненавидел весь род людской.

Промучившись до угла нашей улицы, я не выдержал и поставил орудие пыток на брусчатку. Может быть, если как-то переложить припасы, нести будет легче?

– Ага, попался!

В спину уперлась жесткая щетина метлы из шерсти кхарнова хвоста.

– Я тебе покажу, как мусор на улице бросать!

Я почувствовал себя пойманным вражеским лазутчиком, которому сейчас скрутят руки и поволокут на суд и расправу.

– Кори, повернуться можно?

– Ларс, ты что ли? – в голосе метельщика явное разочарование. – А чего мусоришь?

– Какой мусор, Кори? Все домой несу, в семью. Только отдохнуть остановился.

Метла убралась.

– Пакостник завелся, – скорбно пожаловался Кори. – Я прибираю, а он мусор бросает. С самого утра. И не лень ему, гаду, рано вставать! И мусор-то какой – хлам грязный, будто его из подвалов, где сто лет никто не был, вытаскивают. Даже камни со штукатуркой попадаются. И по всем ведь улицам раскидывает!

– Слушай, Кори, так может он клад ищет?

– Пусть хоть на замок с обзаведением себе по кирпичу ковыряет, об этом ратуша беспокоиться должна. На улице-то кидать зачем? Я его выслежу! – Кори поднял метлу к небесам, будто рыцарь, дающий страшную клятву, меч. – Выслежу и тогда уж…

Приятно видеть человека, имеющего цель в жизни.

Если бы слова имели силу воплощаться в жизнь, мне бы не пришлось тащить корзину. Целая армия фунсов легко унесла бы ее, но, боюсь, не в наш дом. Но вот, наконец, кухня достигнута.

Больше всего хотелось подняться в свою комнату и завалиться на кровать с какой-нибудь книжкой, не имеющей отношения к истории родного города, но Вестри встал у двери, всем своим видом показывая, что ему скучно и он не прочь прогуляться куда-нибудь дальше двора. Пришлось идти.

Маршрут наших прогулок определяет Вестри. Только его черному блестящему носу ведомо, куда мы направимся в тот или иной день.

Пес важно вышел за ворота, остановился, огляделся, принюхался и вдруг радостно замахал хвостом.

– Ларс! Ларс!

Ко мне бежала Герда. Она так торопилась и размахивала руками, что, если бы опять измазанное чем-то личико не светилось от радости, я бы встревожился – не случилось ли чего дурного.

– Ларс!

Ученица Флорансы поскользнулась и кульком влетела мне в руки.

– Ларс, Флоранса сказала, что ты хороший!

Я смотрел на Герду сверху вниз, а в груди росло и ширилось то удивительное теплое чувство, которое иногда появлялось при взгляде на Вестри, Хельгу, моих родичей из Къольхейма – радость от того, что они есть, и желание сделать для них что-нибудь хорошее.

Приподняв Герду за локти, я поставил ее на ноги.

– Спасибо. Я думала, ты зазнайка, а Флоранса говорит, что ты хороший. Вот. Не сердись на меня. Все.

Все? Так что же, сейчас она снова повернется и уйдет? Немыслимо.

– Подожди, Герда. А почему… А зачем… А что ты тогда делала на улице так рано?

– Хотела посмотреть на рассвет над ратушей.

Рассвет! Чем розовая полоска на небе отличается от серой, белой или черной? Чем лучше она алого пламени заката, чтобы стремится увидеть именно ее? Не испугаться ни хлыны, ни подснежников, встать в эту невероятную холодную рань, когда… Когда фонари еще не успели погаснуть и тянутся вдоль улиц двумя цепочками разноцветных огней, а дома словно склоняются друг к другу, и между ними просвет, будто смотришь в щелочку, сведя в игре ладони, а там прозрачное небо, и темная островерхая ратуша, и флюгер-рыцарь приветствует поднятым копьем всходящее солнце. И не больше пятнадцати минут отпущено на все это…

– Ты успела увидеть? Тебе понравилось?

– Да. Гехт, наверное, вообще красивый город?

– Разве ты раньше жила не здесь?

– Я жила в приюте Берне, на окраине. Мы не ходили в город. Днем было очень много работы, а вечером – страшно. Мне бы очень хотелось все здесь посмотреть.

– Тогда пойдем.

Лицо Герды вдруг стало строгим и очень недовольным. Она отступила на шаг и, похоже, снова изготовилась задать стрекача.

– Нет. Не пойду.

– Почему, Герда?

– Я знаю, зачем вурдам нужны бедные девушки. Я читала.

– Читала? Что?

– Романы.

Так, вот и пришли к нам на обед голодные медведи. Романы! У сестры тоже есть парочка таких книжек, для поднятия настроения. Хельга нам даже вслух читала, сама смеялась, а Оле сказал, чтобы любимая жена больше его так не пугала. Если я правильно помню, там всегда злодей вурд заманивает и соблазняет бедную честную девушку. Вот тебе, потомок древнего знатного рода!

– Герда, честное слово, можешь считать меня неправильным и даже ненормальным вурдом, но ничего дурного я не замышляю. И Флоранса сказала, что я хороший.

Девушка растерянно переступила с ноги на ногу.

– Ты очень похож на хессу Къоль…

– Вот, а ей же ты доверяешь.

И тут вмешался Вестри. Наш пес не терпит, когда его драгоценную персону оставляют без внимания. Вскинув лапы на плечи Герды, он сочно лизнул ее в щеку. Ученица Флорансы не ожидала такого нападения и едва удержалась на ногах. Пришлось снова ловить.

– Герда, ну пожалуйста. Я просто очень хочу показать тебе город.

– А Вестри с нами пойдет?

– Конечно.

– Ну ладно… Хорошо… Только запомни, будешь приставать к порядочной девушке, получишь в лоб, ясно?

Я радостно кивнул. Вестри снова полез целоваться. Герда улыбнулась и, обняв пса одной рукой, вторую протянула мне.

Заметки на полях

– По твоему лицу течет вода. Так бывает в верхних пещерах с сырыми стенами.

– Я плачу…

– Плачешь? Что это означает?

– То, что мне больно.

– Я не прикасался к тебе. Как я мог причинить боль?

– Мне больно оттого, что я больше не увижу тебя.

– Я понимаю. Старшие говорили. Они ушли из мира, где жили прежде, и больше никогда не видели его.

– Баккен, это ведь старшие недовольны, что ты дружишь со мной? Они не хотят, чтобы люди узнали о вас? Это они запрещают тебе?

– Люди не смогут прийти к нам, если мы сами не захотим этого. Но мне становится все труднее подниматься наверх. Я расту. Скоро этот лаз станет слишком узок для меня.

– Я найду, Баккен, найду дорогу для тебя. Ты сможешь выходить из подземелья, а потом и летать. Обязательно.

Лиловый дракон склонил чешуйчатую голову к рукам зеленоглазой девушки.

– Прощай. Ты многое рассказала мне.

– До свидания, Баккен. Ты мой друг.

Глава 4

Сегодня днем пришел караван из Снебьярга. Покуда купцы будут заниматься своими делами, самый почтенный и правдивый из них отправится в ратушу, дабы поведать о том, что творится в земле Фимбульветер за западными пределами Гехта, а хронист будет ждать его. Таков обычай, почти закон, правильный и полезный. Не будут же купцы, бросив все, рыскать по городу в поисках хрониста, у них каждый час на счету. Вот только слово «почтенный» понимают они весьма по-своему и посылают на беседу самого бесполезного в городе участника каравана, какого-нибудь болтливого деда-кухаря. А тот пока еще дотащится до ратуши, да и рассказ норовит вести о делах не нынешних, а прошлых.

И вот сижу я в ратуше с самого утра, а сейчас время к обеду, упорно не даю бодрому старикану свернуть на рассуждения о событиях его молодости и о некой прекрасной в то время Эдит, и тихо злюсь, потому как Герда уже наверняка ждет меня у Рогатки. Нет, я, конечно, предупредил ее, что сегодня день каравана и придется посидеть в ратуше, но не так же долго!

– Итак, на пятый день вы вышли из Форка…

Форк ровно на полпути от Снебьярга до Гехта. Да скорее ты, старый валенок! Про сарай, сгоревший тридцать лет назад, интересно разве что внукам его бывшего владельца.

Вестри вылез из-под стола, сделал круг по комнате и улегся под окном. Светлые пятнышки «бровей» высоко подняты над глазами, и вид от этого у пса тоскливый. Видимо, и ему дедок надоел дальше некуда.

Стук хвоста Вестри сливается с нетерпеливым притопыванием моего каблука.

Стук хвоста?

Дверь за спиной деда тихонько приоткрывается, и я вижу белое ушко чепца, веселый глазок, краешек улыбки.

Ну, деда, у тебя три фразы.

Старикан словно услышал мои мысли.

– А больше в дороге ничего и не случилось.

В десятый раз заверив караванщика, что рассказ его воистину бесценен для потомков и спустив деда с лестницы (очень почтительно, под локоток), я наконец выбираюсь на улицу. Герда и Вестри вышли раньше. Где же они? Справа никого, слева… Лохматый зверь наскакивает на меня и тут же мчится обратно, к важно вышагивающей по брусчатке Герде. Хорошо хвостатому, он избавлен от нами же придуманного ритуала.

Неспешно сходимся.

– Здравствуй, Герда.

– Здравствуй, Ларс.

В который раз пытаюсь галантно поцеловать даме руку, но Герда снова прячет ладошки за спину. Шершавые у нее ручки, обветренные, исцарапанные. Мне все равно, а она стесняется.

Вестри улыбается во всю пасть и, размахивая хвостом, как герольд флагом, косится на Герду – «Наша девочка!»

– Сегодня как всегда?

– Да.

Мы идем вслед за Вестри. Так интереснее, чем показывать всем известную гордость Гехта – Корону, Университет, храмы Драконов. Городской бродяга Торгрим Тильд научил меня любить город, замечать его главную прелесть – узор очищенной метельщиками брусчатки, кованые столбы фонарей, чугунные, но воздушные на вид калитки, дома под черепичными крышами, где на подоконниках за узкими окнами стоят стеклянные фонари с горючими кристаллами, согревающие растущие в горшках цветы.

Вот уже несколько дней мы с Гердой бродим по городу и разговариваем, разговариваем.

– На самом деле Флоранса мне не мать. У ведьм вообще не бывает детей, им запрещено. Вот и берут к себе девочек-сирот и учат всему, что умеют сами.

– И много ты уже умеешь?

– Вылетать в трубу – нет, – Герда лукаво улыбнулась и показала мне язык. – Это вообще сказки и вранье. А так, знаешь… Я плохая ученица. Не могу даже толком запасать время. Флоранса говорит, что мне надо заодно поучиться другому ремеслу. Я боялась, что она прогонит меня, но Флоранса смеется, что ей жалко потраченных семи лет. А я знаю, она еще в приюте поняла, что я не стану ведьмой.

– И все-таки выбрала тебя?

– Это я ее выбрала. Мы в приюте все были безродные, ничьи. Вот и сочиняли кто во что горазд. У всех обязательно были знатные родители. Одних королевских дочек имелось, почитай, человек пять. Тайком мастерили тайные знаки, подтверждающие наше благородное происхождение, потом хвастались. Многие всерьез верили, что похищены из знатных домов и однажды за ними придут. И вдруг является бродяжка и говорит, что ищет дочку. Понимаешь, это она специально так сказала, иначе девочку на воспитание ей бы нипочем не отдали. Наши все в ужасе, попрятались. А я: «Мама! Мама!» Лучше уж такая мать, чем совсем никого.

Герда, замолчав, отвернулась.

В приют попадают дети, которые не нужны. Это бывает редко. Даже если умерли родители, все равно найдутся бабушки и дедушки, дяди, тети, совсем уж дальняя родня или вассалы клана, но ребенок не будет покинут. Но если младенца оставляют на крыльце унылого дома на окраине города, от него отрекаются насовсем, лишая не только родителей, но и рода. Страшно. А Герда говорит об этом, как о чем-то грустном, но обычном.

– Ну вот, – спокойно продолжала девушка. – Флоранса договорилась, что пока я не подрасту, буду все равно жить в приюте. Куда бы она меня забрала? Тем более, у нас учили ремеслу. Чтобы не пропали после приюта. И чтобы было на что жить там. Правда, учили как-то не очень хорошо. Я не умею шить и вряд ли когда-нибудь научусь, потому что ненавижу это занятие. И прибираться терпеть не могу. Но Флоранса говорила, что это пригодится. Что если учишься, то можно стать кем-нибудь. Она часто ко мне приходила, отдавала в приют деньги, а потом мы с ней разговаривали, обо всем. Было здорово, как в библиотеке.

– У вас была библиотека?

– Да. Люди отдавали ненужные книги. И читать я умею! – Герда погрозила мне пальцем. – В приюте нас всех учили грамоте. Если охота – заходи в библиотеку, читай. Большей частью книги нравоучительные, но если порыться, можно было найти много интересного. Про странствия корабельных кланов, про великих королей, про Драконов. И про вурдов, – последнее слово Герда произнесла явно со значением и, покраснев, покосилась на меня.

Не знаю, что за книжки были в библиотеке приюта, но ученица Флорансы явно не доверяет знати земли Фимбульветер.

– Вот так и жили. А месяц назад мне исполнилось шестнадцать лет. Таких больших в приюте уже не держат. Тогда Флоранса меня и забрала. Стала учить, но выяснилось, что ведьма я слабенькая. К тому же, сейчас Флоранса со мной не занимается. Говорит, что надо присмотреть за городом, а уж потом… А куда мы пришли?

А пришли мы, чего и следовало ожидать, следуя за Вестри, к булочной хессы Торы Хольм. Тора песика привечает, угощает печеньем, вот он и сворачивает к ее заведению при каждом удобном случае. А сейчас уже открыл дверь и ввалился как к себе домой, нахаленок.

– Герда, пойдем пить барк с плюшками.

– У меня нет денег.

– У меня есть. Я хочу тебя угостить. Герда, это не считается долгом.

Судя по изумленному взгляду, в их трижды спасаемом Драконом Берне приюте не было принято просто так делиться едой.

– А это прилично?

– Хельга с Оле ходят сюда.

Раз поговорив с моей сестрицей, Герда считает ее каким-то высшим существом, благостным и непогрешимым.

– Герда, мы должны хотя бы забрать оттуда Вестри, – привел я еще один довод и открыл перед ученицей Флорансы дверь булочной. – К тому же мне холодно и очень хочется барка.

Последнее заявление оказалось решающим.

Заведение хессы Хольм разделено на две части. В первой продают конфеты, пирожные и прочие изысканные сладости. Здесь управляется Гида, Гида Прекрасная, вечная беда капитана Свана. Нет, дело здесь не в «страсти нежной», вернее, в ней, но не со стороны Оле. Свану давно и навечно нужна одна лишь Хельга, но вот молодые стражники цепочкой тянутся в кондитерскую, так, будто им поручено закупить годовой запас конфет на весь город. А в кондитерской Гида – хрупкая, нежная, которой так трудно снимать с верхней полки тяжелые торты в коробках. Ну как не помочь ей делом или хотя бы ласковым словом? Желание похвальное, но кроме стражников в городе имеются еще и студенты, и просто молодые люди мужеского полу, которые тоже очень хотят помочь Гиде. Кто более достоин этой чести, решают вечерами на площадке за храмом Хандела. Как правило, в кулачном бою, но иногда в ход идут дубинки и даже клинки. Убитых, храни Драконы, пока что не было, но многие ухажеры Гиды могут похвастаться синяками и шрамами.

Купцы идут жаловаться целыми депутациями: торговые склады от места побоищ недалеко, и сторожа не знают, то ли им хозяйское имущество беречь, то ли драки разнимать. Так никакой покровитель торговли от покражи не убережет, тем более, что повернута статуя Хандела к нехорошей площадке… э-э-э… спиной.

А разбираться со всем капитану стражи. Оле даже просил Тору рассчитать красотку, но булочница справедливо заметила, что это не поможет. Если только изгнать Гиду из города или выдать замуж. И при том ведь сама девушка ни в чем не виновата. Такая она тоненькая, беззащитная, наивная. Только Хельга однажды сказала Оле про Гиду: «Опасно считать ее дурочкой».

Недавно капитан Сван придумал новый план, как отвадить от кондитерской хотя бы стражников. После очередной драки этот страшный человек заставляет любителей сладкого съесть купленное. Все сразу. Без запивки. Перед строем. Иногда помогает.

Гида и на меня иногда посматривает и улыбается, и от улыбки этой странной делается не по себе, приятно, но тревожно. А Хельга сердится.

Сейчас, не смотря на то, что день, время для покупок не самое популярное, у прилавка томятся несколько щеголей. Гида, глядя мимо них огромными голубыми глазами, задумчиво сматывает блестящую атласную ленту.

Герда, потрясенная великолепием кондитерской, замерла на пороге, но я за руку потянул ее дальше, во вторую комнату.

Здесь, в булочной, все проще и уютней. Золотятся поджаристые корочки хлебов и кренделей, вкусно пахнет свежей выпечкой, побулькивает трехведерный самовар с барком. Хозяйка, Тора Хольм, любого посетителя встречает приветливой улыбкой. Она сама похожа на булочку – пышная, румяная, золотоволосая. Добрая. И нравится мне Тора куда больше, чем изящная Гида.

У булочницы был сейчас только один покупатель. Продубленный Белым Полем караванщик, облокотившись о прилавок, с веселым любопытством наблюдал, как Тора кормит Вестри печеньем.

– Ваша псинка, хеск хронист? – дружелюбно обратился он ко мне. – Не пропадет. Эх, кто б меня из таких ручек покормил!

Сдобная вдовушка Тора многозначительно усмехнулась, быстро взглянула на покрасневшую Герду и придвинула к самовару четыре кружки.

– Гест Гастис, – представился бородач, слегка поклонившись. – Купец из Снебьярга.

– Ларс Къоль, хронист Гехта.

Торговец не спросил, из какого почтения вурд подался в хронисты да еще в столь молодые годы, только кивнул, запоминая.

Я думал, что Герда застесняется незнакомых людей, и представлять ее придется мне, но ученица Флорансы довольно бойко назвала себя.

Тора, улыбаясь, наполнила кружки барком и поставила на прилавок блюдо с плюшками.

– Как вас наш старый Ральф, не совсем заболтал? – спросил, отпив барка, Гест Гастис. – Каюсь, в ратушу следовало пойти мне, но или дела торговые, или известия потомкам. Кстати, что нового в славном городе Гехте?

– Расскажи, Ларс, – поддержала торговца Тора. – Я заодно послушаю, что не знаю. Но сначала плюшки и барк!

Когда с угощением было покончено, все выжидающе воззрились на меня. Я призадумался. Недаром Торгрим Тильд говорил, что хрониста часто считают главным сплетником города. Что же рассказать? Про нападение на Герду ни за что не буду. Про то, что Кори ловит пакостника, мусорящего на улице? Кори… Хлына… Я и забыл про нее, а ведь хотел поглядеть в хрониках. Но до хлыны ли, когда на свете есть Герда?

– Ночью до рассвета да и вечером поздно не выходите на улицу. Недавно возле дома метельщика Кори хлына убила женщину.

Гест Гастис и Герда слушали молча, Тора испуганно ахала. Не знаю, насколько мне удалось порадовать слушателей своим рассказом, но призадумались они крепко.

– Хлына, хлына… – проворчал торговец. – Что-то я недавно о ней слышал. А, в Ярме! Они там исхитрились ее выследить и прикончить.

Ну, Ральф, ну болтун старый! Значит, от Форка до Гехта все спокойно было? Так и знал, что дед что-нибудь пропустит.

Ярм – небольшое селение в трех часах пути от Гехта. Люди там живут за счет постоялого двора и торговых складов. Своего хрониста не держат, если случается что-то важное, призывают из Гехта или же передают весть с проезжающими. Торгрим был в Ярме раза три, всякий раз ездил не по делу, а из любопытства. Один раз брал меня с собой. Странно, что в приземистом малолюдном селенье вообще завелась хлына, но жизнь чудовищ странна и людям не понятна.

Надо ехать.

Когда вышли из булочной, Герда шепотом спросила:

– Ларс, вот вы все говорите «хлына». А кто это?

Хельга подтащила кресло-качалку к столу, но поставила его боком. Это не значит, что сестра сейчас не работает. Главному прознатчику Гехта вовсе не обязательно зарываться в бумаги и яростно скрипеть пером, Хельга может хоть головой вниз с потолка свешиваться, но при этом обдумывать что-нибудь крайне важное. И соваться к ней в такие минуты – да защитят нас Драконы.

– Хеск хронист! Где вас опять фунсы носят? Вы хоть знаете, что послезавтра в город прибывает король?

Не работает. И настроение самое подходящее.

– Ну не к нам же в гости он едет.

– Лучше б к нам, суеты бы меньше было. Его Величество прибывает инкогнито, – Хельга слегка оттолкнулась от пола, приводя качалку в движение. – Стражи бегают, как озябшие. Готовятся.

– Обеспечивают порядок на улицах?

– Порядок в караулке! У них там тилл рог сломит.

– А тебя выгнали, чтобы стыдно не было?

– Сама ушла. Очень надо глядеть на их рваные подшлемники.

Хельга снова раскачалась. Старенькое кресло сердито заскрипело.

– На, – я положил на стол сверток из булочной. – Съешь и успокойся.

– Плюшечки! – Хельга приподняла уголок салфетки. – От Торы? Ум-м, как пахнут! Как ты умудрился пронести их мимо Гудрун?

– Она тесто месит.

Наша домоправительница прекрасно относится к хессе Хольм, но одного пережить не может: зачем тратить деньги в булочной, если можно прекрасно поесть дома?

– У Гудрун вкусно, и у Торы вкусно, – Хельга отщипнула кусочек плюшки. – Будет у нас вечером праздник живота. Заверни обратно, а то слопаю все, не дожидаясь Оле, и помру от обжорства и угрызений совести.

Завернув плюшки, я уселся на пол рядом с креслом и откинулся на колени Хельги. Рука сестры привычно обняла за плечи. Раньше я часто так сидел, а потом стесняться, что ли, начал.

– Ла-а-арс, отвечай, чего задумал?

– Сестра, благословишь, как старшая из присутствующих родственников? Или в Къольхейм ехать?

Откинув мне челку со лба, Хельга внимательно посмотрела в глаза.

– У-у-у… Ты что же, обольстить кого-то задумал?

– По всем правилам – со стихами, пирожными и кольцами Хустри.

– Надеюсь, ты сейчас не крутишь в кармане все три? Нет? Значит, у меня есть время подумать. Ведь девушка не знатного рода?

– Род ее вовсе неизвестен.

– Тогда как дочь вурда я должна тебя, брат мой, пристукнуть на месте, дабы ты не позорил нашу семью. Но как женщина, чей любимый муж носит фамилию Сван[1 - В фамилии вурда обязательно должна присутствовать буква Ъ. Сван- простолюдин.]…

– Значит, благословляешь?

Хельга слегка придушила меня локтем.

– Вот был маленьким, насколько жизнь проще была! Родителям все равно сам скажешь. Умеешь ведь уже отвечать за свои поступки. И, пожалуйста, дотяните до совершеннолетия хотя бы с серебряным кольцом.

Заметки на полях

Ночь. Лучшее время. Время охоты. Город затих, людишки попрятались по домам, за крепкими дверьми и думают, что они в безопасности. Пусть.

Кто-то идет. Девчонка. Маленькая, худая. Но такая молоденькая. Сладкое тело.

Остановилась, озирается. Что-то услышала или почуяла? Все равно не уйдет. Пусть только приблизится к дому. Моя. Добыча.

Подходит. Еще немного.

Где?! Где она?! Исчезла!

Яростный голодный рев пронесся по улицам Ратушного квартала. Разбуженные в своих домах люди тревожно прислушивались, кто-то торопился зажечь лампу, выглянуть в окно.

Ничего. Тишина. Ночь. Никого. Только тихо летят крупные хлопья снега.

Глава 5

День выдался для поездки самый что ни на есть подходящий. Солнечный, но достаточно холодный для весны, безветренный. Кхарну легко будет бежать по твердому снегу на тракте. Даже не верится, что через пару недель наступит лето, снег превратится в мокрое месиво, в котором кхарны проваливаются и увязают, и целых четыре месяца будем сидеть мы по городам и замкам, не имея возможности добраться до соседей. Потом будет осень, короткая и хмурая, с первыми крепкими холодами и голым льдом. И снова зима, и открытие трактов. Надо, наверное, и вправду успеть съездить в Къольхейм, пока дороги хорошие.

В Университете додумались до самоходных саней, на которых можно ездить и летом. Широкие полозья и устройство внутри, сгорая в котором, горючие кристаллы как-то дают саням силу двигаться вперед. Все прошлое лето ученые умники катались на своем творении вокруг города, что-то улучшали и переделывали, а теперь решили торжественно подарить самоходную карету королю. Что ж, может и будет Его Величеству Хрольву Ясному забава в скучные летние месяцы. Простым смертным такие сани не осилить, горючие кристаллы новая придумка жрет как печи городской оранжереи. Да и нет в Белом Поле спутника лучше резвого понятливого кхарна.

Я вытащил из кармана очередной кусок гриба и протянул Скиму. Бык принял подношение, приятно пофыркивая в ладонь. Шерсть у него уже меняется на летнюю, кое-где висит кудлами, и я еле отобрал Скима у Гудрун, стремившуюся во что бы то ни стало счесать с кхарнов лишний клок. Из-за этого мы порядком подзадержались. Надо бы ехать, день не бесконечен, но я все топчусь возле ратуши, в сотый раз поправляя сбрую Скима и свое снаряжение. И чего ждать, вчера же ведь договорились, что сегодняшний день Герда наконец полностью посвятит своей чудесной персоне…

Все, если не хочу любоваться на звездное небо близ Ярма, надо ехать. Руки на луку седла и холку Скима, ногу в стремя.

– Ларс!

Я чуть не перелетел через кхарна.

Заложив руки за спину, ко мне неспешно приближалась Герда.

– Здравствуй, Ларс.

– Здравствуй, Герда.

Иногда сначала сделаешь, а уж потом подумаешь. Наклонившись с седла, я подхватил девушку и посадил ее перед собой на холку кхарна.

– Поедешь со мной в Ярм?

Ждал чего угодно: возмущения, растопыренных локотков, даже сунутой под нос фиги – бывало и такое, – но Герда только внимательно посмотрела на меня и кивнула.

– Поеду. Только ты не урони меня, держи крепче.

Ским пошел рысью сам, без понукания. Понял, зверюга, что ждать больше не нужно.

Ским бежит легко, резво. Два седока для скакового кхарна не ноша.

Выехать через южные ворота, пересечь вечно спящее в тени города и холмов кладбище, пробраться по узкой дороге между Керной и Разбитым Шлемом и…

Герда восхищенно ахнула.

Оле говорит, что любить Белое Поле все равно, что собственную смерть. Оно как населяющие его метелицы, прекрасные, беловолосые, холодные. Захороводят, заманят, собьют с пути, потом поцелуют, и умрешь – счастливым. Крутит Белое Поле бураны, разевает летом полыньи на стылых озерах, убивает зимними морозами. Крадутся за вздыбившимися снегами хищники, нечисть и злые кочевники. Легко сожрет Белое Поле и одинокого глупого путника, и целый неосторожный караван.

Но бывает и оно добро и благостно, тогда смотри да дышать не забывай. Никогда не увидишь в надежном городе этой бескрайней, во все стороны шири, чистой, всех оттенков белого, где сверкающей, где матовой, не почуешь особого холодного запаха, не ощутишь той свободы, когда между землей и небом нет никаких преград, и сливаются они, а льдинки из-под острых копыт кхарна летят ввысь, чтобы ночью стать звездами.

– Ларс, – завороженно спросила Герда. – А нам долго ехать?

– Часа три.

– Хорошо, что долго.

До Ярма мы добрались спокойно. Местный стражник, с трудом обнаруженный спящим в недрах собственного дома (это днем-то!), долго не мог понять, чего от него хотят.

– Какая хлына, хеск хронист? У нас-то? Драконы милостивы! Где б она тут охотилась? До любой крыши камнем добросить. Так что наврал вам кто-то, хеск хронист.

Обратный путь в Гехт тоже был весьма хорош. Но вот в самом городе… Я хотел отвезти Герду домой, куда она скажет, но засмотрелся на мою радость и напрочь забыл, что если дать кхарну волю, тот быстро свернет к родному стойлу. Вот и въехали мы на нашу Замковую во всей красе. А там…

У дома хессы Кёб творилось Драконы знают что. Мрачный, как тилл, Оле, Хельга, подобная ледяной скульптуре, патруль стражников, взволнованные соседи. Уж не случилось ли со старушкой чего дурного? Но нет, ее резкий голосок развеял все сомнения.

– Я требую, чтобы вы немедленно спасли его!

Кого – его? Во всем мире хесса Кёб не заботится ни о ком, кроме себя. И еще своего кота.

Котище этот известен всей улице. Мощный зверюга, черный, как замыслы висельника, целыми днями восседает он на подоконнике, с бесконечным презрением созерцая улицу. Происходящее за окном, верно, сильно его раздражает, потому как злобности кот необычайной. Ходят слухи, что однажды, когда хессы Кёб не было дома, к ней забрался вор. А через некоторое время соседи услышали крики о помощи. В кровь расцарапанного и покусанного любителя чужой собственности снимали со шкафа, но прежде пришлось дождаться хозяйку дома, чтобы та утихомирила разъяренного зверя.

Так от кого же или от чего это чудище надо спасать?

– Хесса Кёб! – Оле безукоризненно вежлив внешне, но провалиться мне на месте, если он уже не готов удавить старуху. – Мы спасем вашего… гм… кота, но прежде скажите, где он и что с ним случилось.

– Гельдрик пропал. Полчаса назад я предложила ему сливок, но он не отозвался. А прочее – дело стражи. Найдите его, ведь за что-то вы получаете жалование! И уберите наконец вашу мерзкую собаку!

Вестри, обнюхивающий подвальное окно, оглянулся и неуверенно махнул хвостом.

– Да он в подвале застрял.

Опустившись на колени рядом с Вестри, Герда заглядывала сквозь прутья.

– Черный, да? Там он. Киса-киса! Не бойся, сейчас тебя достанем.

Герда уверенно отодвинула задвижки на решетке и скользнула в узкую щель.

– Кто это?! Как она смеет?! – хесса Кёб задохнулась от возмущения.

– Котик! – доносилось из подвала. – Ну как же ты так? Сейчас… Ой!

Черное взлохмаченное чудище вылетело из окошка и, сшибив одну из украшающих крыльцо ваз, выбило дверь и скрылось в доме. Хесса Кёб, окинув собравшихся гневным взглядом, последовала за любимым котом.

Я помог Герде выбраться из подвала. Не знаю, сколько веков там копилась пыль, но моя радость собрала ее всю.

– Там какие-то короба стоят, – принялась рассказывать кошачья спасительница, энергично отряхиваясь, – он между ними провалился, вылезти не мог. Странно, что не мяукал. Испугался, наверное. Цапнул меня, – Герда быстро слизнула кровь, выступившую из четырех длинных царапин.

– Куда?! Куда руки грязные в рот тянешь? – уверен, что Гудрун наблюдала трагедию с самого начала, но вмешаться решила только сейчас. – Идем к нам, умоешься, почистишься. Ты чья? Флорансы ученица? Зря ее ведьмой зовут, настоящие ведьмы тут другие.

Когда я некоторое время спустя провожал Герду до угла (дальше она не разрешала), черный котище хессы Кёб снова восседал на подоконнике. Окружающий мир ему по-прежнему сильно не нравился, кот презирал его. Чего орать, если из плена пыльных коробов его достойны освободить разве что Девять Драконов?

Я указал на черного Герде, и моя радость тихо рассмеялась.

Хороший сегодня выдался день.

Заметки на полях

– У нашей милейшей соседки горит свет, – сказала Хельга, наклоняясь с кресла к окну. – Когда я завтра выйду на улицу, хотя бы и на рассвете, она словно случайно окажется на крыльце, и я снова услышу, что распустила прислугу и пса, который несносен и уродлив, что мой брат бездельник, который связался фунс знает с кем, а мы еще и принимаем эту наглую девку в нашем доме. А если как-то удастся улизнуть, хесса Кёб явится к Гудрун занять соли, потом горючий кристалл, потом еще чего-нибудь.

– И Гудрун ее не прогонит? – удивился Оле. – Давай я встречу старую кислятину. Уж я-то ей ответить не постесняюсь.

– Не стоит. Тогда в следующий раз к списку обвинений прибавится муж-грубиян.

– Как хочешь. Все равно мы все будем жить долго и счастливо.

– И не иначе!

– Кстати, о девчонке. Слишком уж умело влезла эта Герда в чужой подвал, не спросив разрешения. Говоришь, она из приюта? Не самое благостное заведение в Гехте. Кто там заботится о детях и присматривает за ними? И чему учит?

– Капитан, не лезь. Можешь одним словом всю жизнь девочке сломать. Она сейчас как дикий звереныш: хорошо умеет выживать, а жить с людьми – нет. Ни манер, ни понятия об этикете, но она быстро учится и получше нас знает, что хорошо, а что плохо. Славная девочка.

– Точно, Хельга?

– Точно.

– Хочешь взять ее под свое покровительство?

– Уже взяли.

– А Ларсу не рано?

– Если они встретились, то, наверное, нет.

Глава 6

– …Сто сорок ступеней ведут на вершину башни.

– И там томится в заточении прекрасная заколдованная принцесса?

– Нет, там по своей воле живет слепой Пер. Он разговаривает с горгульями и узнает людей по шагам и дыханию. Вы познакомитесь, он запомнит тебя и уже никогда не ошибется, даже если ты будешь приходить сюда без меня.

– Без тебя не буду.

Что-то странное было в голосе Герды, обычно веселом и чуть насмешливом. Я оглянулся, но ученица Флорансы спокойно и заинтересованно смотрела мимо меня на витки уходящей вверх лестницы.

– А еще Пер звонарь и часовой мастер. Лучший, наверное, во всей земле Фимбульветер.

– А почему он живет в башне, а не в своем доме?

– У меня нет собственного дома.

На галерее, куда выходят двери от мастерской и комнаты Пера, стоял сам старый звонарь.

– Добрые люди из храма Леге вырастили меня и заботятся сейчас, но разве должен человек, способный прокормить себя сам, требовать от других слишком много? И вот теперь старый бездельник Пер день и ночь сидит на башне, отмеряя время и поджидая гостей. Здравствуй, Ларс Къоль. Здравствуйте, хесса… – Пер с улыбкой протянул руку.

– Герда, – завороженно глядя на старика, ученица Флорансы протиснулась мимо меня и обеими руками сжала ладонь Пера. – Герда из приюта Благого Берне. А вы действительно сирота?

– Да. Я калека, и потому меня оставили на пороге храма милосердного целителя Леге.

«Целительницы», – чуть не поправил я. Иногда вдруг вспоминаю, что Леге, Хустри и Берне – Драконессы.

– И вы сумели стать звонарем?

– Однажды я услышал, как колокол отмечает очередной час. И подумал: если время все равно нельзя увидеть, то почему бы слепому не спознаться с ним поближе?

– А можно… – тихо попросила Герда. – Можно я попробую ударить в колокол?

Пер виновато развел руками.

– Нет. Время еще не пришло. И удар должен получиться сразу. Этому учат очень долго, там, внизу. Как держать веревку, как раскачивать язык колокола. И какой звук когда нужен городу. Это зависит от очень многого. Но если, когда вы будете проходить мимо колокола, вы погладите его, ему будет приятно. И собачкам тоже. Там на смотровой площадке. Не бойтесь, собачки не обидят вас. И приходите чаще.

Пер сделал широкий гостеприимный жест, указывая на узкую лесенку, ведущую к колоколу и выше, на смотровую площадку.

– Собачки? – шепотом спросила Герда. – Он что, на колокольне псарню завел?

– Нет, это Пер горгулий так называет.

Колокол гордо выпячивал гладкий бронзовый бок. Мы с Гердой приложили ладони одновременно. И холодный металл ответил. Наверное, он просто вибрировал от недавнего звона, но казалось, что гладкое бронзовое тело подрагивает от удовольствия, радуется теплу и ласке.

Вверх от колокола ведет узкая лесенка, огороженная только прозрачными перильцами. Впечатление, будто лезешь прямо по небу. Вспомнив, как сам впервые полз по этим жердочкам и как однажды ночью спускал вниз Хельгу (наверх она взлетела, не ощущая ничего, кроме гнева на непутевого брата и тревоги за него же), я примерился помочь Герде, но моя радость уже лихо карабкалась по ступенькам. За перила она хваталась лишь одной рукой, второй как-то умудрялась одновременно придерживать подол юбки и концы наброшенной на плечи шали.

У люка, ведущего на смотровую площадку, я задержался. Раз уж Герде хватило смелости одной забраться по лесенке, то не стоит мешать ей и на самом верху. Пусть все увидит сама. Только услышав восхищенный ах, я выбрался в люк.

Но Герда не смотрела на город. Чуть расставив руки и запрокинув голову, кружилась она по площадке.

– Как тут хорошо! Совсем близко к небу.

Потом мы с разных сторон площадки смотрели на город.

– Ой, вон ратуша! – восхищалась Герда. – Маленькая какая. А вот твой дом. А это оранжерея, да? О, там и вправду прозрачная крыша! Я хочу там побывать, Флоранса говорит, там цветы выращивают.

Только от одного угла башни Герда быстро отвернулась и отошла. Она ничего не сказала, но я понял – с этого места хорошо виден был приют Берне.

Герда хотела непременно посмотреть на морду сидящей на парапете каменной горгульи, но тут я всерьез воспротивился. Моего роста хватало, чтобы перегнуться через ограждение, а маленькая Герда могла только лечь на него животом, оторвав ноги от пола. Что она и проделала нимало не задумавшись. Старый Пер встает на парапете в полный рост, но… Так же без долгих раздумий я сгреб мою радость в охапку и оттащил подальше от опасного места. Получил локтем в грудь, но не отпустил. Поборолись, потом просто попрепирались. Наконец пришли к соглашению: Герда смотрит недолго, высовывается недалеко, я держу ее крепко. Выполнили только третье условие.

Наконец любознательная моя вдоволь налюбовалась на оскаленную морду горгульи, потрогала смертоносные когти. Потянулась было к клыкам, но тут уж я не выдержал и втянул Герду обратно на площадку.

– Все, хватит. Там такой же камень, только до него не дотянутся.

– Я бы достала, – надулась Герда, – только ты помешал. Облапил, как медведь бочку с маслом.

– Боялся, что ты улетишь.

– Я же не птица, не Дракон. И метлы у меня с собой нет.

– А на лбу все равно сажа.

– Ларс!

– Совсем немного. И если б ее не было, я бы подумал, что это не ты.

– Вот выучусь и наколдую, сам каждое утро как из печки вылезать будешь! – Герда, дурачась, показала язык. – А там тоже горгулья? – указала она вниз, на сидящее возле ратуши чудище.

– Да.

– Жаль, что она там, далеко от этой. Им скучно, они хотят друг к другу.

Когда полгода назад старый Пер сказал, что «собачки» летают по ночам, я подумал, что звонарь странно шутит или вспоминает какую-то сказку.

– Они летают, Герда. В ночи, когда нет луны, горгульи летают. Возле башни, над городом, везде. А после рассказывают Драконам о том, что видели. Днем и ночью.

Я давно заметил: чем более серьезным тоном говоришь необычную правду, тем больше шансов, что в нее не поверят, сочтут выдумкой, россказнями для забавы.

Но так или иначе, а Герду услышанное устроило. Согласно кивнув, она облокотилась о парапет. Я пристроился рядом.

Я смотрел на повернутое ко мне в профиль личико Герды, на веселый глазок, зеленый, будто сполох в зимнем небе, задорный носик, на улыбающиеся губы, на выглядывающую из-под темных прядей румяную щечку, и думал о яблоках. Об упоительных душистых яблоках, которые несешь за пазухой из оранжереи домой, и бережно высыпаешь на стол, а они катятся по белой скатерти, и вдруг замирают, важные и добродушные, и если прикоснешься к круглому бочку, вдруг ощутишь, что под холодной упругой кожицей прячется тепло согревавшего яблоки солнца.

– Возможно, после я буду сожалеть об этой слабости, охватившей меня всего лишь на минуты, – церемонно, будто героиня какого-то из любимых ей романов сказала Герда, – но… Но… Ладно, целуй.

Скопление народа возле храма Хандела мы заметили с башни. Не особое то диво, если бы не поблескивали на солнце каски и кирасы выстроившихся рядами стражников. Оцепление.

По мне лучше было бы, чтобы Герда и Вестри остались на башне с Пером, но пес резво сбежал по лестнице впереди нас (наверх эту тяжеленую тушу пришлось нести на руках), а зеленоглазая умница как ухватила меня на смотровой площадке за руку, так и не отпускала.

Храм Хандела действительно был окружен стражниками. Капрал Михель Мерк чуть отступил в сторону, пропуская меня за оцепление. На Герду взглянул с сомнением, но задерживать не стал. Вестри протиснулся следом. Значит, особой опасности нет. Если б в святилище засели подснежники или случилось еще что-нибудь в этом роде, служака не то что девушку и собаку, меня бы близко не подпустил – пиши свою хронику в безопасном отдалении, что не поймешь, сестра и зять после расскажут. Про Лидингов, мирную семью, взятую бандитами в заложники, стражники говорят не часто, но помнят всегда.

Внутри оцепления спокойное движение хорошо налаженного дела. Никто не мечется бестолково, не орет, не мешает другим. Хельга и Оле ведут неспешную беседу с одетыми в желто-белые рясы жрецами храма. Чуть в отдалении переминаются с ноги на ногу несколько кхарнарей с вилами. Эти-то здесь зачем и откуда?

– Так, – поприветствовал нас Оле, – вся семья в сборе. Не хватает только Гудрун и кхарнов.

– Что случилось, капитан?

– Да вот, на крыше один гад сидит. Забрался, а спускаться не хочет.

– А что за гад, чем отличился?

– Кхарню городскую поджечь хотел. Эти добрые люди, – Оле указал на подтянувшихся кхарнарей, – злыдня схватили, а он вырвался и бежать. Сюда загнали. Сейчас снимать будем.

– Вы поставили стрелков на соседние крыши? – испуганно спросила Герда.

– Ну зачем же так хитро? Оружия у него нет, сейчас двое наших поднимутся и возьмут паразита за… За все плохое, что он в жизни сделал. Что, уже пошли? Тогда я ему сейчас, чтоб встречу не успел подготовить…

Оле повернулся лицом к святилищу, подбоченился и заорал:

– Эй ты, чучело! Слезай, а то люди из-за тебя в храм попасть не могут!

С крыши донесся ответный вопль.

– Что говоришь? – Оле сделал вид, будто прислушивается. – Я кто такой? Капитан городской стражи Оле Сван! А рядом стоит сама главный прознатчик Гехта хесса Хельга Къоль. Что же ты, подлюка, преступление замыслил, а тех, кто в этом городе закон и порядок бережет и представляет, в лицо не знаешь! Хронист, кстати, тоже тут, так что если ты славы восхотел и чтоб в памяти потомков остаться, то пожалуйста. Только разве ж нормальный человек захочет, чтобы потомки его такими словами поминали? Я б и сам тебе сказал, да при женщинах и детях нельзя. А послушайте, хессе, – Оле словно в изумлении обвел взглядом собравшихся, – почему это столько приличных людей должны одного поганца ждать? Поважней дела в городе есть. А этот никуда не денется, крыльев-то нет. Или ты, дурная башка, надеешься, что тебя Хандел оттуда снимет? Если и снимет, так только затем, чтоб приподнять да треснуть! Спустишься, паразит, а уж тебя здесь встретят. Верно, молодцы?

Кхарнари одобрительно загудели, один из них погрозил засевшему на крыше поджигателю кулаком.

– Так что, – завершил свое воззвание Оле, – спускайся-ка лучше сейчас, а мы тебя до каталажки проводим. В целости и сохранности, обещаю.

Злодей, похоже, призадумался. Пойманных на месте преступления кхарнокрадов, а так же тех, кто причинял вред важенкам и детёнышам, били смертным боем. Иногда появившийся вовремя патруль стражи спасал преступникам жизнь.

– Сейчас! – прошептал Оле. – Наши уже на крыше должны быть, сейчас его прихватят. Главное, чтоб он фортель никакой напоследок не выкинул, – и Сван снова заорал во всю глотку: – Эй, ты там! Надумал что-нибудь?

– Надумал! На радость Драконам!

Стоящий на краю крыши поджигатель вдруг резко взмахнул рукой, ударил себя в грудь и, согнувшись, шагнул вперед. Рука подбежавшего стражника схватила воздух.

– С крыши он мог и не прыгать, – согревая у лампы замерзшие в леднике руки, сказал доктор Трюг. – Удар ножом и так был смертелен, странно, что хватило сил еще сделать шаг. Видимо, очень хотел умереть. Хельга, я еще нужен вам здесь?

– Нет, Олаф, спасибо.

– Сегодня у меня лекции в Университете. Не хотелось бы их прерывать, но в случае необходимости – к вашим услугам.

Проходя мимо забившейся в угол в обнимку с Вестри Герды, доктор Трюг остановился, порылся в карманах и протянул ученице Флорансы облатку в белой обертке.

– Леденец из сока кошачьей травы. Не бойся, он сладкий. Успокаивает. Да, не все в этом мире нужно видеть юным девам. Всего хорошего, хессе.

Перо скрипит и брызжет чернилами. Старое, надо бы поменять.

«В сорок третий день весны восьмого года правления Хрольва Ясного некий человек пытался поджечь городскую кхарню. Будучи преследуем стражей и горожанами, поднялся на крышу храма Хандела, ударил себя ножом и бросился вниз».

Если служители Палаты Истины узнают имя поджигателя, я, занося эту запись в том хроники, упомяну его. Если нет, он так и останется для потомков «неким человеком». Почему-то решившим погубить важенок и детенышей кхарнов, а потом убившим себя.

– Хельга, что ему грозило?

– Он не успел совершить преступление, так что судили бы только за намерение. В таких случаях обычно наказывают плетьми, а потом отправляют в тюрьму. Злодей трудится на благо города, пока не покроет ущерб, который мог причинить. Работа самая грязная и неприятная, но ничего такого, чтобы прыгать с крыши.

Вот так. Поджигатель мог сдаться страже и сохранить жизнь и здоровье. Но он предпочел ударить себя ножом и броситься с крыши – для верности. Как сказал доктор Трюг? «Он очень хотел умереть». Умереть так, чтобы люди видели это. Неужели и вправду так мечтал попасть в хронику?

– Не узнал его никто из наших, – сказал, входя, Оле. – Завтра еще ребят спрошу, тех, кто сегодня на службе не был. Может, из горожан кто опознает. Но скорей всего, не было за ним ничего по нашему интересу. Выясним в конце концов, что это какой-нибудь Йок Йоксен, младший писарь при пятом чиновнике шерстяной палаты, в которой и сидел он всю жизнь, пока его кхарн не укусил. Или на ногу ему наступил, не знаю. После чего и полез наш Йок кхарню поджигать. То ли свихнулся, то ли живодер тайный, то ли правда славы любой ценой дураку захотелось. Этим ребятам, которые его загнали, показалось, что очень уж гад старался, чтоб его застукали, но не поймали. Устроил представление! Жрецы сейчас бегают, не знают, что с входом в святилище оскверненным делать: вымыть ступеньки, благовонием окурить, или просто снежком присыпать.

– Может быть, он хотел попросить в храме убежища? – робко пискнула из своего угла Герда.

– Убежища у алтаря просят, а не на крыше.

– Оле, – спросила вдруг сестра, – а ты в храме, например, Троппера, лестницу наверх найдешь?

– Я служителя тамошнего найду. Который через полчаса наконец поймет, что мне надо и проводит. Хельга, они там, у Хандела, сами не знают, где лестница. Наши чего так долго копались: вход искали. Дверь на лестницу чем-то занавешена, только служка-уборщик туда ходит. Пока его нашли… А что?

А что… Теперь все стало ясно, но какая кошмарная, какая невероятная правда!

– Он знал, куда бежать, – молчать я не мог. – Заранее разведал. И кхарню поджигать не собирался. Или собирался, но не это главное. Он хотел, чтобы его заметили, погнались за ним. Чтобы у храма собралось больше людей. Чтобы они видели, как он убьет себя.

– А чтоб особо зрелищно было, убился аж двумя способами. Там и без ножа, просто прыгнуть, и то костей не соберешь.

– Идите сюда, – позвала нас Хельга.

На столе перед сестрой лежали три ножа.

– С этими двумя нападали на Ларса. Вот этот – сегодняшнее… пополнение. Что скажете?

Мы с Оле уставились на ножи. Даже Герда решилась выбраться из своего угла, тихонько подошла и, привстав на цыпочки, оперлась о мое плечо. Ей хватило бы места у стола, но девушка будто пряталась от безопасных сейчас ножей.

С другой стороны к бедру прижался Вестри.

– Драконы на рукоятях…

– А что, нельзя? – любопытство моей радости все же непобедимо.

– Можно. Но так повелось, что никто кроме вурдов этот знак не использует. Непохоже, что…

– На тебя с Хельгой эти из проулка точно не похожи!

– Не в этом дело. Вурд, даже если совсем опустился и пошел разбойничать, возьмет шпагу. Стражнику подходит палаш, а караванщику боевой бич. Кхарнаря с вилами не всякий одолеет. От оружия зависит жизнь, вот каждый и выбирает то, чем его учили владеть. А если каким-то делом занимались и отец, и дед, то человек с рождения с определенным оружием как бы в дружбе. Вот Оле потомственный стражник, дерется всем против всего, но при равных возможностях ухватится за палаш.

– Точно, точно, – пробормотал капитан Сван, беря «сегодняшний» нож двумя пальцами за рукоять и острие. – Ковал ножи обычный кузнец, а эти художества каждый сам потом наводил, в меру своей криворукости. И дырки в перекрестье вертел… А, паскуды, чтоб вас на том свете тиллы жевали!

– Что? – подскочили мы все разом.

– Подлые ножички-то! Для убийства готовились! Не для красоты дырки верчены, а чтобы сквозь них – вот так – кровь прямо на дракона попадала.

Даже когда в подземелье черный воин Троппер объявил, что Драконам нет дела до людей, я осознал и поверил в сказанное быстрее. Мы стояли, молча глядя друг на друга, а Вестри тревожно метался между нами, чуя беду и не зная, чем помочь.

– Он крикнул «На радость Драконам»… – всхлипнула Герда. – А ножи… Они убивают людей… Угощают Драконов кровью? Они думают, что Драконы любят такое? Но ведь это же неправда? Да? Пожалуйста, это неправда!

Бом! Бом! Колокол. Это который же сейчас час, что старый Пер отбивает столько ударов? И почему ночью? Ночью люди спят, время им знать необязательно.

Ночь. Колокол. Набат. Набат?! Знак общей беды.

Для того, чтобы понять, что случилось, достаточно было распахнуть окно.

– Пожар!

– Горим, люди добрые!

– На западном крае зарево!

Теперь понятно и то, куда бежать.

Горел дом Орма Бъольта. Еще не разошедшееся в полную силу пламя то высовывалось из окон, то снова пряталось, словно стесняясь собравшихся людей. Горожане с ведрами, кувшинами, кастрюлями наполненными водой или снегом растерянно толклись на краю крутого склона, под которым, в низине погибал дом ушедшего хрониста. Рыли снег впряженные в бочки с водой пожарные кхарны, злые, с коротко подстриженной шерстью. Огнеборцы примерялись спустить вниз рукав и досадливо махали руками – короток!

К Лейфу Фламу, начальнику пожарной команды, подбежал вооруженный багром Гест Гастис.

– Эй, спасители! Тушить-то будете?

– А что тут сделаешь? – зло сплюнул огнеборец. – Со всех сторон склоны крутые, бочку не спустишь. Есть лестница каменная, но цепочкой с ведрами на ней не встать, через пять минут наплехаем, скользко станет, народ как снег с крыши попадает. Кто только здесь строил! Хорошо хоть дом нежилой. Теперь главное, чтоб никто в огонь не сунулся. Но это уже к капитану Свану. Твоя власть, стража, командуй.

Оле коротко кивнул, огляделся и принялся руководить:

– Все на три шага от края! Не толпитесь, встаньте свободно. Кто плохо оделся – марш восвояси. Этот дом не спасти, о здоровье думайте. У кого дети дома, ушли без разговоров. У кого здесь – забрали и тоже к себе.

Горожане начали разбредаться. Кто к своему дому, кто просто подальше от края. Никому и в голову не пришло ослушаться грозного капитана стражи.

– Стой, дура!!! Куда?! Ларс, перчатку!

Тело отреагировало раньше мысли. Словно в учебном бою, не успев еще понять, что происходит, я повернулся к Оле и протянул ему руку. Цапнув у запястья, капитан Сван сдернул вязаную рукавицу и швырнул ее в ближайшее ведро с водой.

– Кираса! Не расстегивай, режь!

С другой стороны подскочила Хельга, в руках у нее был топорик для колки горючих кристаллов. Ухватив орудие за обух, сестра чиркнула лезвием по ремню кирасы. Отпихнув меня, прошлась по другому.

Оле выхватил из ведра мокрую варежку и зажал ее зубами. Поднял ведро и окатил себя с головы до ног, кто-то понятливый добавил воды сбоку.

Наклонив медвежью башку, капитан Сван ринулся вниз по заметенной каменной лестнице, чутьем угадывая скрытые под снегом ступеньки. Все приготовления заняли не больше пары минут, но та, кто проскользнула мимо Оле, была уже почти внизу, у дверей горящего дома. Рассыпавшиеся по ее спине рыжие пряди сами казались языками пламени. Флоранса.

Заметки на полях

Человек никогда не догонит бегущую ведьму. Он может затаиться, наброситься внезапно и схватить колдунью, но как угнаться за той, кто и бежит-то не по-людски, не топочет о землю ногами, а будто стрижет ими воздух, лишь слегка отталкиваясь от тверди. Нет для ведьмы ни преград, ни ловушек. Есть только конечная цель.

Оле и не думал ловить дурную бабу на лестнице – не хватало еще убиться обоим, – хотел только перехватить ее у горящего дома или хотя бы успеть вытащить из пожарища. Рыжая была уже на крыльце, возилась с чем-то вроде кола, подпирающего дверь. Оле наддал.

Человеку никогда не догнать бегущую ведьму. Если только она не остановится сама, достигнув известной ей цели. Топот капитана городской стражи катится вниз по ступеням каменной лестницы. Оле Сван хочет добра, но он помешает. Скорее, скорее. Главное успеть.

Оле опоздал. Ведьма распахнула дверь и ринулась в дом. Прямо в огонь.

Пламя уже считало дом своим. Вольготно раскинулось оно по половицам, захватило лестницу, карабкалось по обитым тканью стенам. Только одно место было ему не подвластно – каменный квадрат посреди прихожей. То ли бывшим владельцам дома не хватило денег, чтобы полностью выстлать пол коврами, то ли камень оставили для красоты, сейчас уже никто не скажет. Но он был, маленькая площадка, свободная от огня.

Подобрав юбки, Флоранса прыгнула через алчно потянувшееся к ней пламя.

Крыльцо было еще цело и свободно, а вот дальше – как раскаленный зев печи. Оле Сван в последний раз втянул воздух сквозь мокрую рукавицу и, задержав дыхание, вбежал в дом.

Флоранса – Драконы милостивы! – оказалась совсем недалеко от входа. Раскинув руки, кружилась она посреди пламени.

Раскаленный камень обжигает ноги даже сквозь толстые подошвы башмаков. На ладонях кожа много тоньше и нежнее. Но только прикоснувшись к огню можно заставить его услышать тебя.

Рыжеволосая женщина кружилась среди пламени и хищные огненные языки тянулись от ее ладоней. Оле опоздал. Застонав от непереносимой красоты увиденного и бессилия что-либо изменить, Сван бросился в пекло.

Когда капитан стражи сгреб ее в охапку и поволок к выходу, Флоранса не сопротивлялась. Она сделала то, что хотела. Успела.

Истлевшие от жара нитяные колечки припасенного времени падали с обожженных рук.

Глава 7

У написания хроники свои каноны. «В сорок четвертый день весны восьмого года правления Хрольва Ясного сгорел дом Орма Бъольта» – вот и все, что останется на пергаментных листах. Остальное в нашей памяти. Будем помнить, как вслед за Флорансой и Оле посыпались вниз по каменной лестнице прибежавшие тушить пожар горожане. Как стояли мы внизу, у обреченного дома и с тревогой смотрели на распахнутую дверь, за которой как к тиллам в жаровню дорога открылась. Как вывалилось на порог черное двухголовое чудище, все в дыму и искрах, рухнуло с крыльца и развалилось на две части. Как Оле, ругаясь, валял Флорансу в сугробе и лупил медвежьими своими лапами по ее тлеющим бокам, а добрые жители Гехта обливали их водой и засыпали снегом, будто дурачились на каком-то веселом празднике. И огромным факелом пылал рядом дом Орма Бъольта.

– Погасло! – взвизгнула какая-то девчонка.

Все обернулись к дому. Кто-то испуганно ахнул, кто-то отпустил крепкое словцо, кто-то воззвал к Драконам. Дом, который минут пятнадцать назад пожирало пламя, был сейчас как уголь из старого кострища: черный, кое-где тронутый золой, и – ни искры огня. Только кружащийся в воздухе пепел да запах гари свидетельствовали тому, что дом Орма Бъольта пылал сейчас, а не три недели тому назад.

– Флоранса, это твои… – обернулась к рыжей Хельга.

Ведьма не ответила. Запрокинув к небу бледное спокойное лицо, лежала она, раскинув руки, и краснело в снегу возле правой ладони разорванное нитяное колечко.

– Ты что? – склонилась над Флорансой добрая Тора Хольм. – Поднимайся, простудишься ведь.

И с криком отшатнулась. Из груди Флорансы торчал нож. На рукояти его под насквозь просверленным перекрестьем чернел рисунок – дракон. Темный ящер, не похожий ни на одного из Девятерых, ухмыляясь, тянул раздвоенный язык к окровавленному лезвию.

Хоронил Флорансу город. Обычно так говорят о безродных, у которых нет никого, кто бы мог оплатить погребение, и потому все расходы берет на себя магистрат. Так было и с рыжей ведьмой, только вот ко всему и проститься с ней пришло неожиданно много людей со всех концов Гехта. Говорили тихо, словно боялись потревожить ушедшую в лед:

– Жалко Флорансу-то.

– И в огне не сгорела, а вот ведь…

– Кому помешать могла, беззлобная…

– Ячмень как заговаривала, и не вспомнишь ведь потом, что вообще был…

– Ребенка моего от икотки вылечила…

– А с кхарнами как обходиться умела! Поглядит зверюге в глаза, пошепчет что-то на ухо, и веди хоть самого пугливого к кузнецу подковать, лягаться не будет…

– А пела как…

– Хорошая была женщина. Прими ее, Дод, под крыло свое…

И вставали у края могилы острые осколки горючих кристаллов.

Герды на похоронах не было.

Весь день я бестолково метался по городу, а вечером снова пошел на кладбище. Я позвал с собой Вестри, и верный пес, не любящий упокоища, мрачно тащился в шаге позади меня, но вдруг приободрился и рванул вперед.

Герда стояла на коленях возле окруженной огнями могилы Флорансы, сама похожая на тонкий осколок горючего кристалла. Вестри, поскуливая, ластился к ней.

– Герда, – позвал я. – Герда, пойдем, не надо здесь быть.

Она даже не посмотрела на меня.

– Все колечки Флорансы сгорели или порвались. У нее совсем не осталось времени, чтобы жить… Я не думала, что столько людей придет проститься с Флорансой.

Тонкие руки метнулись над догорающими кристаллами, словно Герда хотела собрать огоньки в пригоршни.

– А меня не было. Я… Ларс, мне Флоранса не велела приходить. Ни на похороны, ни после, на могилу. Она это давно говорила. Что, мол, если человека мертвым не видел, то он для тебя жив. А я вот пришла. Дура, да?

– Нет, Герда, ну что ты…

– Дура! Сказано мне было, а я прибежала… Показалось мне вдруг, что тут, – Герда судорожно протянула руки к могиле, – что тут никого не будет. И станет все по-прежнему.

Я опустился на колени рядом с девушкой.

– Герда, послушай меня.

Она вдруг резко наклонилась, будто хотела упасть в затянувший могилу лед, погрузиться в него, остаться там навсегда. Я дернулся остановить, но ученица Флорансы уже распрямилась и проворно поднялась на ноги. Взяла за ошейник притихшего Вестри, а свободную руку протянула мне.

– Ларс, пожалуйста, уведи меня отсюда. Сама я уйти не смогу.

Всю дорогу Герда держалась за мою руку и за ошейник Вестри. Стоит ли говорить, что привели мы ее прямехонько к нам домой.

А в гостиной уже сидели Оле и Хельга, и грелся у камина котелок с барком, а на столе стояли пять кружек: четыре, по обыкновению нашей семьи, принадлежащие живущим в этом доме, у каждого своя, а пятая из тех, что предназначены гостям.

Мы молча пили барк, потом Гудрун, проворчала, что хоть и перебили аппетит всякой ерундой, но ужинать все равно будем, и ушла на кухню, а Вестри увязался за ней. Оле поднялся и, подойдя к камину, принялся ворочать кочергой горючие кристаллы. Озаряемый вспышками огня, он был похож на героя легенд, перенимающего у Драконов секреты кузнечного ремесла.

– Подожгли домик-то, – сказал Сван. – И не детишки баловались, огненную птицу пустили, а потом со страху убежали. Грамотно запалили. Кувшины с горящим маслом в окна. И дверь какая-то зараза прутом от ограды снаружи подперла.

– Зачем? – изумился я. – Дом уже много лет стоит пустой. Привидений закоптить решили?

– Они хотели выкурить Герду.

– Меня?!

– Именно, – вступила Хельга. – Ты очень нужна кому-то, кто не хочет, чтобы люди об этом знали. Те негодяи в проулке собирались похитить тебя, но Ларс им помешал. А потом вы целыми днями ходили вместе, рук не разнимая. А кому-то было нужно, чтобы ты осталась одна.

Герда вздрогнула и что было сил вцепилась в мою ладонь.

– Не бойс…

– Ларс мешал им меня украсть, да? Они и его могли убить?!

– Вряд ли. К гибели хрониста обычно относятся как к чему-то обыденному и неизбежному. Но мы с Оле не простили бы и не отступились. Другое дело, думали негодяи, бродяжки, которые сгинули на пожаре. Или просто тихо ушли из города. Никто не знал, где ночует Флоранса. И ты. Ведь она научила тебя прятаться?

– Да, еще в приюте…

– Но вас выследили. Скажи, Герда, если бы ты оказалась в горящем доме, а дверь была заперта, ты бы выпрыгнула из окна? Второй этаж?

– Да.

– Кажется, что совсем невысоко, а внизу такой удобный сугроб. Но ты не тренированный королевский гвардеец, падение хоть на несколько секунд, но оглушило бы тебя, ты не смогла бы убежать или позвать на помощь.

– Но мы не жили в том доме!

– А где? – ошарашенно спросил Оле и уставился почему-то на меня.

– В сарае за городской кхарней… – потупилась Герда. – То есть сначала в том доме, а потом нас пустили в сарай. Там тепло. Я туда тихо-тихо приходила, незаметно. Никто не знал, и Ларс тоже. Я не разрешала провожать.

– Никто не должен знать, где дом ведьмы, потому что уголек из ее очага дает власть над колдуньей, – грустно усмехнулась Хельга.

– Нет, какой там очаг, там же мох для кхарнов, сухой. Мне просто очень стыдно было, что мы живем так бедно… В сарае…

Герда низко опустила голову, упавшие волосы закрыли зардевшееся личико.

– Зато честно… – почти прошептала она.

– Вот это правильно, что честно, – незаметно подошедшая Гудрун грохнула на стол кипу ножей, ложек и вилок. – А с кхарнами жить получше, чем с иными людьми. Заканчивайте свои разговоры, ребенка хоть покормить надо.

Хельга поднялась и, обойдя стол, взяла Герду за плечи.

– То, что ты живешь рядом с рогатыми, не делает тебя тиллом. Я всегда восхищалась Флорансой, какая она чистая, аккуратная, а ведь ночует не в теплом доме. Это, наверное, особое искусство. Хотела б я ему научиться, а то стоит пройти весной по улице, и весь подол в пятнах. Перед людьми стыдно. А уж Гудрун ругается…

Молодец все-таки у меня сестрица, умница. Я бы полчаса пыхтел, подыскивая нужные слова, а потом выдал какую-нибудь напыщенную глупость, которая бы окончательно все испортила. А Хельга говорит просто, по-человечески. И Герда, глядя на нее, уже начинает робко улыбаться.

Мне захотелось вскочить и обнять их, безмерно дорогих и любимых, обеих вместе, как когда-то отец обнял нас с сестрой, поручая друг другу. Вряд ли Хельга и Герда когда-нибудь станут подругами, но моя радость уже никогда не будет в этом доме чужой.

Но умиляться и восхищаться долго мне не позволили.

– Дверь, – сказал Оле. – Прошлой зимой я сам следил за тем, как наш кузнец вбивал в притолоку железные костыли и натягивал цепи. А ты, Хельга, тогда же опечатала вход в дом Орма Бъольта. А теперь нет ни цепей, ни печатей. Дверь оказалась открыта.

– Это не мы! – замотала головой Герда. – Мы с Флорансой не видели никаких цепей. И печатей тоже.

Хельга и Оле быстро переглянулись.

– Так я и думал. Женщинам, даже вдвоем, со всем этим железом не совладать. Дом был нужен кому-то еще.

– Дом и Герда в нем.

– А кто хочет меня украсть? – спросила Герда. – И зачем? Я ведь не королевская дочка.

Королевская дочка… Девочка-подкидыш, о семье которой ничего не известно… Его Величество Хрольв Ясный вот-вот прибудет в Гехт… Фу ты, фунс! Я даже головой помотал, прогоняя дурацкие мысли. Романы у нас читает Герда. А я ее и такую люблю, без папы-короля.

– Мы верим, что ты не принцесса, – вкрадчиво сказала Хельга. – Но кто ты? Поведай нам.

Герда рассказала все, что уже знал я. Ей было неприятно – приют Благого Берне не самое счастливое и приветливое место в Фимбульветер, – и ладонь Герды подрагивала в моей руке, но все же ученица Флорансы не лгала. Я знал это.

– Вот и все, что я могу вам сказать. Это правда. Разве ж можно врать тем, кто хочет тебе помочь?

– Ясно, – кивнула расхаживающая по комнате Хельга.

– Чего? – изумился Оле. – Я так ничего и не понял. Девочка два месяца как вышла в город, никого кроме нас не знает. Кому она могла помешать или понадобиться?

– А вот это нам и придется выяснять долго и старательно. Может быть все, от дележа наследства до подпольного борделя и работорговли. А то еще чего похуже. Ритуальные ножи иногда изготавливают из-за дурного форса, но редко, очень редко. И себя такие воображалы как правило не убивают. Будет так, – сестра резко остановилась, повернулась на каблуках. Подол синего платья колыхнулся косыми складками. – Герда, сегодня ты ночуешь здесь. Завтра утром уходит караван, отвезем тебя в Къольхейм. Кто бы ни злодействовал в Гехте, ему будет трудно подобраться к тебе в замке.

– А…

– Наши родители любят гостей, – коротко усмехнулась сестра. – А здесь ты будешь только мешать.

Герда неуверенно обернулась ко мне. Не находя нужных слов, я только быстро закивал. Жаль расставаться с моей радостью хоть на день, но… Герда в Къольхейме! Я представил, как она сидит за столом в окружении нашей дружной радушной родни, как вместе с мамой сматывает клубки шерсти в Башне Жен, как проходит по галерее, рассматривая портреты предков. Как становится в нашем клане своей… В конце концов Герда все равно вернется в Гехт, или я поеду в Къольхейм.

– Вы совершенно неправильные вурды, – задумчиво сказала Герда. – Ни в одной книжке про таких нет.

– Но ведь ты доверяешь нам?

– Да.

– Значит, поедешь в Къольхейм?

– Поеду. Только вы, пожалуйста, найдите того… тех, кто убил Флорансу.

– Найдем, – ответили мы все трое.

Спать Герду определили на «кошачью лежанку», довольно широкую лавку, зажатую между печкой и стеной. В этом теплом местечке приятно поваляться четверть часика, отогреваясь после морозной улицы, а забираться туда на всю ночь никому и в голову прийти не могло. Но Герда сама выбрала себе пристанище.

Мы собрались на кухне, пытаясь вспомнить, куда идут от печи воздухоотводные трубы и какую из пустующих комнат наверху можно прогреть быстрее прочих. Пока судили да рядили, Герда заглянула за печку.

– А можно, можно я буду спать здесь?

Закрытая сверху, снизу и с трех сторон по бокам «кошачья лежанка» выглядит настоящей фриттовой норой. Любящие жить в узких скальных щелях зверьки давно уже стали символом гибкости и изворотливости. Но достать фритта из норы невозможно. Кому-то хочется простора, кому-то – защищенности.

На том и сошлись.

Остаток вечера прошел в суете и беготне, чем-то похожей на подготовку к обороне замка. Гудрун, явно решившая взять Герду под свое покровительство, водрузила на плиту большой котел и погнала нас с Оле с ведрами на крышу, к установленным там большим чанам, в которых накапливается снег. Вообще-то будущую воду носят при свете дня, когда нет необходимости сжимать в одной руке дужку ведра, а в другой блюдце с горючим кристаллом. Неудивительно, что весь снег в котел не попал, часть просыпалась на лестницу и на пол кухни, и тут же растаяла. Домоправительница рявкнула на нас за то, что развели слякоть, пришлось брать тряпки и все вытирать. Пока возились с этим, Гудрун выдала Герде постельные принадлежности, а также безразмерную рубаху и полотенце и загнала подопечную в закуток за кухней, где стояла уже наполненная теплой водой бадья. На нас же, высунувшись из-за двери на секунду, домоправительница сердито шикнула и велела не топтаться по мокрой лестнице, а убираться к себе. Хельга, улизнувшая наверх еще в самом начале безобразий, добавила, что караван уходит рано утром и хорошо бы не проспать его отбытие.

Выгнав нас, Гудрун вытащила стол на середину гостиной и расстелила отрез бежевой ткани. Когда я закрывал за собой дверь в комнату, наша домоправительница, пощелкивая ножницами, ворчала, что никто не посмеет сказать, будто в доме Къолей живет оборванка.

Так и не удалось мне в тот вечер поговорить с Гердой.

Кто как, а я перед важным событием спать вовсе не могу. Буду вертеться всю ночь, мучиться, тягать из-под подушки часы, горестно смотреть на них, понимая, что времени для сна остается все меньше, потом засну меньше чем за час до побудки и буду весь день осоловелый и злой. Лучше уж вовсе не ложиться.

Я снял камзол и галстук, распустил ворот рубашки, прикрутил лампу и завалился на кровать с томиком Рагнара Лъельма. «Против урагана» прогонит любой сон! Я почти наизусть знаю историю людей корабельного клана, карбас которых шторм унес далеко в океан, но готов перечитывать переиначенную в книгу хронику снова и снова. Рассказ о трех годах странствий и поисков пути к дому, об удивительных, так непохожих на Фимбульветер берегах, добраться до которых не удалось больше никому, о землях, где нет снега, а дерево дешево, где даже звезды на небе другие. О людях, обитающих в тех местах, их непривычных нравах и обычаях. О невиданных зверях и растениях. И об океане, который сам мир, со своей жизнью и жителями.

«Мы достигли других берегов, но увидели ль мы край океана? Что дальше, за теми землями? Правда ли обвивает наш мир гигантский змей, поглощающий стекающиеся к нему воды, чтобы, когда придет срок, извергнуть их обратно? Не стояли ли мы на его спине, думая, что ступили на твердую землю? Или же вовсе не края мира достигли мы, и живущие здесь тоже имеют свой океан, который боятся пересечь? И что там, за самым последним берегом? И есть ли разум человеческий, способный постичь это?»

У хороших книжек есть одна неприятная особенность – они заканчиваются. Еще раз взглянув на завершающую повествование гравюру – ночь, когда мореходы наконец увидели на небе путеводный Перстень Драконов – я бережно закрыл книгу.

До рассвета еще часа два, чем бы заняться, что бы еще почитать?

Я задумчиво оглядел книжные полки. Книги в нашем доме меняют местоположение по одним им ведомым законам, и сейчас ничего интересного в моей комнате не оказалось. Но обычно все лучшее скапливается в гостиной. Надо идти вниз.

Книжки у нас в семье покупают все кроме Вестри. Даже экономная Гудрун нет-нет, да и притащит домой что-нибудь о готовке или по уходу за растениями. Собранная библиотека занимает целых две стены в гостиной, полки примерно с два моих роста, но сейчас придется выбирать из того, до чего можно дотянуться и осветить горючим кристаллом. Что же взять? Что-нибудь достаточно интересное, чтобы занять два часа, но не настолько, чтобы жалко было оставить до возвращения из Къольхейма. Или что можно будет за то же время успеть дочитать без спешки. Или удобно взять с собой.

– «Плащ и кольцо» читал?

В своем доме нечего пугаться и некого пугать. Я только стянул ворот рубашки, прежде чем обернуться. Неприлично являться перед юной незамужней девицей в растрепанном виде.

Герда с ногами забралась в кресло у камина. Закутанная в клетчатую шаль, она походила на маленькую пеструю сову.

– «Плащ и кольцо» Рональды Тъес, – повторила она. – Вон, на второй полке, бежевый корешок с позолотой. У нас в приюте была такая же книжка. Интересная. Хотя там все не так, как в жизни.

Я читал эту сказку. Вооруженный отцовским мечом герой, в поисках приключений собирающий на свою голову все окрестные сосульки. Мудрые звери, пытающиеся если не вразумить его, то хотя бы уберечь. Орава разномастной нечисти и науськивающий ее колдун. И очень добрая, светлая концовка. Действительно, в жизни все не так.

Я покачал на ладонях снятую с полки книжку. Почему бы и не перечитать?

– Спасибо за совет, Герда. Правда интересная? А ты почему не спишь? Неудобно?

Герда поежилась.

– Нет, все хорошо. Только кто-то смотрел на меня в окно.

В окно? Напротив «кошачьей лежанки» есть маленькое оконце, в него удобно смотреть, что делается на заднем дворе. Такие есть во многих домах, бабушкам и мамам сподручно незаметно приглядывать из кухни за играющим чадом. Но пялиться с улицы на спящую девушку…

А Вестри, верный сторож, хоть бы гавкнул. Дрыхнет себе на втором этаже…

– Ты куда? Стой! – выпростав руку из складок шали, Герда поймала меня за рукав.

– Пойду посмотрю, кто там у нас под окнами шастает.

– Один, ночью? А если там хлына? Да и ушел он, этот, давно. Или вовсе показалось на незнакомом месте.

– Герда, почему ты никого не позвала?

– Вот еще, в чужой дом влезла, да еще буду ночью орать, как блаженная?

Так. Тут для объяснения и вразумления требуется Хельга.

– Хочешь, иди в мою комнату. Второй этаж, в окно заглядывать точно никто не будет. Да и Хельга с Оле за стенкой.

– Не-ет…

Понятно. Вечером незабываемого дня спасения кота хессы Кёб Герда перерыла все мои книги и, нимало не смущаясь, разложила добычу на кровати и сама забралась с ногами, выбирая самое интересное. Но ночью… Порядочная девушка… Не прилично!

– Можно хотя бы посидеть тут рядом с тобой? Будешь фруг?

Герда скукожилась в кресле, молча уставилась на огонь. Не знаю, что пишут в романах, но похоже, что ночные посиделки и распитие фруга верный путь к соблазнению коварным вурдом невинной девушки. Фунсовы сочинения! Что еще Герда воспримет как покушение на ее честь?

– Хочешь, принесу шпагу и положу между нами?

Герда хихикнула.

– А притворяешься, что не читал «Плащ и кольцо»! Во врать-то! А что такое фруг?

– Хорошая вещь.

Достав из буфета на кухне бутыль с фругом, я наполнил два бокала. Принес их в гостиную, один протянул Герде, другой взял сам и уселся на пол возле кресла, опершись локтем о свободный краешек сидения. Любопытнейшая из любопытных уже успела завладеть горючим кристаллом и теперь, поворачивая так и эдак, увлеченно рассматривала в его свете бокал с фругом. Густая смарагдовая жидкость величаво колыхалась меж хрустальных стенок.

– А я не буду пьяная?

– С фруга не напьешься.

Это правда. Фруга много не выпьешь. Не потому, что невкусный или распирает брюхо и булькает в глотке, просто уже после первого бокала приходит спокойное удовлетворение и понимание, что больше уже не хочется, достаточно.

– И как его пьют?

– Маленькими глотками, не спеша. И обязательно чокнуться и пожелать что-нибудь доброе.

Ну и что, что я придумал этот «обычай» только что, мысль-то хорошая.

Я слегка стукнул своим бокалом о бокал Герды.

– Чтобы и в Къольхейме, и в Гехте, и где бы ты ни жила, тебе всегда было хорошо.

Мы пили фруг как положено – не спеша, наслаждаясь. Еще одно достоинство благородного напитка – под него хорошо молчать вместе. Но как все прекрасное в жизни, и фруг закончился. Только темные густые капли остались в хрустале, не торопясь стекать вниз.

Герда задумчиво смотрела сквозь бокал на огонь.

– Ларс, а что я буду делать в Къольхейме?

– Ну, у нас там неплохая библиотека, будешь читать. Если захочешь, наши научат тебя ездить верхом на кхарне.

– Нет, не то, какую работу я смогу там выполнять?

Ой, Герда! И на Островах Радости будет она трудиться, чтобы не быть в долгу даже у Драконов.

– Летом наш клан добывает горючие кристаллы. Женщины в гору не ходят, но рудокопам часто попадаются камни, пригодные для поделок и украшений. Мама умеет их шлифовать, получается очень красиво. Если захочешь, она и тебя научит.

– А твой отец, он тоже ходит в гору?

– И отец, и братья.

– Странно, – теперь Герда смотрела на бокал, который сжимала двумя ладонями, будто хотела растопить горный хрусталь, как если бы это был лед. – Я всегда думала, что достаточно родиться вурдом, и у тебя будет все, можно ничего не делать.

– И все желания исполняются.

– Да. Но вы… Все работаете, все стали кем-то. Ты хронист, Хельга главный прознатчик, твой отец и братья ходят в гору, а мама шлифует камни. И… и… Вы совершенно неправильные вурды! Будто ненастоящие!

Похоже, тот, кто жертвовал книги в приют благого Дракона Берне люто ненавидел знать Фимбульветер и литературу подбирал на свой вкус.

Были такие настроения перед Смутой и во время оной, хроники все помнят. Слабый, подверженный многим порокам король, городские вурды, как правило отколовшиеся от кланов младшие сыновья, утратившие всякое представление о совести и порядочности, действительно те негодяи, о которых читала Герда. И вот добрые горожане собираются в отряды и жгут замки вурдов – всех вурдов – почище идущих в набег кочевников. А потом видят этих кочевников под самыми стенами столицы. Разоренные крепостцы и цитадели доспешным строем стояли на пути приходящего из Белого Поля врага, но как удержать оборону, если половина ратников убиты? Кстати сказать, люди кланов сражались за своих господ, «никчемных паразитов». За них и рядом с ними.

– Рональда Тъес всю жизнь проработала в городской библиотеке. В Гехте некогда был хронист Орм Бъольт. Рагнар Лъольм, пересекший океан, был вурдом. И, конечно же, канцлер Харальд Секъяр, Зерцало Честности…

Вообще изначально вурдом называли не того, у кого больше всех денег, или история чьего рода равна истории мира, а того, кто умел что-нибудь хорошо делать. Тех, кто после прихода ледника строил первые города, приручал кхарнов, оберегал в теплицах растения, шел в недра гор за горючими кристаллами, давал отпор ордам кочевников.

Об этом сейчас не принято помнить, только хронисты роются в кипах пожелтевшего пергамента.

А еще первые вурды никогда не предавали доверившихся им. Именно так и создавались кланы, единые не по крови, но по принесенной клятве.

Я не стал ничего говорить Герде. Если человек твердо в чем-то уверен, трудно его переубедить. Слово слабо против слова. Пусть все увидит сама. Пусть живет в надежном добром Къольхейме, а потом, когда мы найдем убийц Флорансы и тех, кому вдруг стала очень уж интересна девочка из приюта, возвращается в Гехт. Может быть, к тому времени ее отношение к вурдам станет хоть чуточку иным.

– Ларс, – Герда тихонько дотронулась до моего плеча. – Ларс, не обижайся на меня, ладно? Просто я глупая и многого не знаю, потому все не так говорю и делаю. А если ты будешь со мной разговаривать, все рассказывать и объяснять, я, может быть, поумнее стану.

Я ничего не смог ответить – такая тревожная нежность затопила меня, сжала горло. Герда… Милая… Я за тебя… Для тебя…

– Ларс… Ты что, вправду обиделся?

Герда испуганно смотрела на меня. Руку, которой касалась плеча, отдернула и спрятала в складки шали.

И тут я понял, что Герда уйдет. Даже если не убежит сейчас или утром, если поедет в Къольхейм, то назад в Гехт, ко мне, она уже не вернется. Потому что думает сейчас, что сильно обидела меня своими рассуждениями о подлецах-вурдах, своей мнимой глупостью, еще фунс знает чем, но обидела, а уж у самой-то у нее совести и гордости хоть отбавляй. А еще к тому вывернутые какие-то понятия о себе самой и ей дозволенном, а главное страх, заставляющий, совершив ошибку, бежать и прятаться…

Если я сейчас не скажу что-нибудь, то потеряю Герду навсегда.

Слова рассыпались, как бусины с порванной нитки. Не сказать, сделать. Но так, чтобы не обидеть саму Герду. Как бы спасло дело честное кольцо Хустри, которое можно просто молча надеть на палец. Вот ведь идиот, чуть ли не в храм собирался в ближайшее время девушку вести, а к ювелиру заглянуть так и не удосужился.

Взгляд растерянно метался по комнате и натолкнулся на гриф гитары, скромно прислонившейся к книжному шкафу.

– Герда, а хочешь, я сыграю для тебя?

– Для? Ме? Ня?

С тем же эффектом я мог предложить достать с неба Перстень Драконов или украсть королевскую корону. Приютскую девочку ошарашил не смысл предложения, а желание сделать что-то для нее.

– Да, Герда, для тебя.

Если бы сейчас порвалась струна, или гитара оказалась ненастроенной, не знаю, чтобы со мной сделалось. Помер бы на месте, не иначе. Но все было хорошо, и я даже умудрился ни разу не напутать ни со струнами, ни с ритмом, и ничего не забыть.

А «Красивое небо» вещь воистину бесподобная.

Глава 8

Караван идет медленно. Как бы ни спешили купцы преодолеть Белое Поле до того, как тракты поплывут, но погонять кхарнов никто не будет. А те словно понимают это и копыта переставлять особо не торопятся. Недаром же говорят: пока тягловый доберется, скаковой сбегает и вернется.

Скаковым кхарнам рядом с тягловыми скучно, бег не тот. Но отрываться от каравана нельзя, вот и приходится всадникам болтаться от передних саней к хвостовым и обратно. Дурацкое занятие. Поэтому умные люди устроились на санях, вручив мне уздечки своих скакунов. Один лохматый бык под седлом, два в поводу – держите кхарнокрада, люди добрые!

В очередной раз добравшись до хвоста каравана, я пропустил вперед последние сани, пересек накатанный тракт и вернулся к нашим.

Герда деловито избавлялась от многочисленных платков и шалей, которыми Гудрун укутала ее перед дорогой. Борьба шла с переменным успехом, сейчас теплые вещи брали верх во всех смыслах – из растрепанного кома торчали только башмаки Герды. Оле, развалившись на каких-то тюках, нахально дрых. Хельга беседовала о чем-то с Гестом Гастисом, между прочим, тоже едущем на кхарне, только по другую сторону саней.

Сестра словно сама всю жизнь водила караваны, так уверенно, на равных разговаривала она с купцами и даже уже успела отдать пару распоряжений.

– Серьезная женщина! – уважительно пробормотал, глядя на нее, какой-то старик.

Это точно. А о чем она толкует с Гестом?

– Хеск Гастис говорит, что через пару часов мы будем в Къольхейме, – повернулась ко мне сестра. – Оставим Герду родичам и сегодня же назад, до темноты надо вернуться.

– Хельга, а может быть…

– Нет, – сестрица лишила меня надежды, даже не дослушав. – Летом каждый день важен. Заночуем в Къольхейме, а к утру тракт раскиснет. Что тогда, четыре месяца сидеть в замке?

Хельга права, не поспоришь. Лето почему-то щадит дальние просторы Белого Поля, но тракты чуть ли не за сутки превращает в жидкое холодное месиво. Кхарны скользят и падают, полозья саней увязают. Ни один нормальный человек в это безобразие не полезет. И начаться таяние снегов может в любое утро, этого не предугадаешь. Эх, все-таки как жаль…

– Не переживай, – улыбнулась сестра. – Так или иначе, а несколько часов дома у нас будет.

Хельга снова повернулась к Гесту. Уверен, что если существует хоть один способ не гнать кхарнов, но при этом добраться до Къольхейма быстрее, хесса Къоль его вызнает и уговорит караванщика применить.

Два часа, два часа… Хорошее время. Чем бы заняться? Герда уже избавилась от лишних оберток и с интересом поглядывает по сторонам. Чем бесцельно шнырять вдоль каравана с двумя кхарнами в поводу, поучу-ка я лучше хорошую девушку ездить верхом…

– Кочевники!

Никто не знает, где и как живут эти люди, приходящие из глубин Белого Поля. Никто не бывал в их землях, даже в рабстве там не жил, потому что невольников они не берут. Словно тучи, гонимые ветром, налетают кочевники на Фимбульветер, убивают людей, грабят замки и города, сжигают все, что не могут унести с собой. Лохматые, облаченные в меховую одежду, верхом на нечесаных кхарнах, они настолько непохожи на нас, что свидетели первых набегов не верили, что им противостоят люди, а не нежить.

Никто не может говорить с ними. Идущие на разбой кочевники визжат и вопят, взятые в плен – молчат, как холодные камни.

Никогда нельзя знать заранее, в какое время придет орда. Кочевники могут устроить несколько набегов в одну зиму или не показываться много лет. Дозорные на башнях сторожевых городков и замков вурдов зорко следят за Белым Полем, но иногда, скрытые метелью или туманом, набежчики пробираются вглубь земли Фимбульветер.

– Все в снег! – Гест Гастис мечется среди замерших людей, завороженно глядящих на приближающихся кочевников. – Кхарнов кругом! Кто с оружием, во внешнее кольцо! Остальные за быков!

Купцы, кхарнари и стражники крепко знают, что и как надлежит им делать. Но надо позаботиться и о примкнувших к каравану горожанах. Растерянные, испуганные люди топчутся на месте или бестолково мечутся, мешая всем. Неспособных сражаться сгоняют, как куриц, покрикивая и размахивая руками, за сани, которые наскоро поставили кругом. Сейчас не до вежливости. Какую-то девушку, замершую столбом, Хельга просто уронила.

– Ложитесь! Ближе друг к другу! Прижимайтесь к земле! Они будут бросать арканы!

Кхарнари пригибают книзу рогатые головы быков и держат наготове тяжелые острые ножи – если набросят веревку, сразу перерубить.

Я знаю это, но не вижу. Распластавшись на снегу, торопливо тяну из чехла ружье. Слева валится Оле, за ним Хельга. Справа парень из караванной охраны, с роскошной аркебузой. Дальше оглядываться некогда, но и без того известно, что сейчас вокруг саней и кхарнов вжимаются в снег, готовят оружие люди, умеющие стрелять. Нет, не так. Способные выстрелить. Охранники, купцы, отправившиеся с караваном горожане. Отличные стрелки и те, кто может лишь, зажмурившись и отвернувшись, дернуть курок. Когда орда валит лавой, нет времени выбирать и выцеливать, но сплошной огонь может ее остановить. Каждый выстрел важен. Нажать на курок, сунуть, не глядя, ружье назад, заряжающим, принять снаряженное оружие. Умудриться при передаче не пальнуть по своим.

Дети караванщиков, те, кому еще не хватает сил, чтобы справиться с тяжелым ружьем, но достаточно уменья, чтобы быстро перезаряжать поданное оружие, залегли позади стрелков. Пороховые рожки и сумки с пулями держат наготове.

– Не стрелять, пока на нас не попрут! Беречь заряды!

Кочевники попались бывалые. Под пули дуром не лезли, а с визгом и улюлюканьем носились вокруг, не приближаясь на расстояние прицельного выстрела. Трудно попасть в мельтешащую, раскачивающуюся цель, когда лежишь, прижавшись к земле, не смея поднять головы. Рано или поздно у кого-нибудь не выдержат нервы, он вскочит, вскинет ружье… Кочевники перемещаются вопреки законам нашего мира. Только что набежчик маячил размазанной кляксой где-то у горизонта, и вдруг оказывается совсем рядом, свистит раскручиваемый аркан… Если на схваченного колючей петлей бедолагу не успеют навалиться товарищи, не перережут веревку, несчастного уволокут в Белое Поле. Лучше не знать, что сделают с ним там.

Если бы кто-то смог подняться вверх, оседлать тучу и взглянуть с нее на Белое Поле, то мы, вжимающиеся в снег защитники каравана, наверняка показались бы ему похожими на расходящиеся во все стороны лучи геральдического солнца. Пальцы стынут на ружейной скобе. Сколько времени уже прошло? Кочевники голосят, как проклятые у тиллов в жаровне. Нас этими криками пугают или себя подбадривают? Вооруженные луками, они не стреляют. Боятся повредить кхарнов, ценную добычу. А по поводу залегших людей можно не беспокоиться. Сами в этих снегах померзнем. Кочевники вон в шубах, верхами… Даже если отобьемся, все равно вряд ли сможем вернуться в Гехт, где-нибудь наскочим на всю орду. Не могут же идти в набег всего несколько десятков всадников…

– А ведь их мало! – удивленно сказал молодой караванщик, залегший по правую руку от меня.

Слева Хельга о чем-то быстро переговаривалась с Оле.

– Слышь, друг, – окликнул Сван караванщика, – поменяйся-ка с нами.

Это против правил обороны, да и не обязан купец слушать стражника. Но парень согласно кивнул, они с Оле разом подались назад и не то кувырком, не то перекатом очень быстро и ловко поменялись местами. Хельга успела подвинуться ко мне.

– Ларс, видишь бородатого? Сможешь пристрелить?

Бородатого я заметил давно. У всех кочевников лица голые, а этот зарос как кхарнов хвост. Все вопят, а сей тип разъезжает молча, только все время размахивает какой-то палкой и тычет ею в небеса. Похоже, что он здесь главный. Вождь? Жрец? А ведь Хельга права, достойней мишени не придумаешь. Но как добыть его с одного выстрела?

– Лежа не получится. Целится трудно да и пуля низко полетит.

– Если отползешь за сани?

– Слишком далеко.

Сестра и Оле переглянулись, согласно кивнули друг другу.

– Слушай, Ларс. Сейчас мы встанем, все трое, разом. Мы с Оле по обе стороны от тебя. Ты стреляешь, мы не даем набросить арканы. Ты же знаешь, как было при штурме Къольхейма.

Это случилось восемнадцать лет назад. Меня тогда еще и на свете не было, но историю о последнем штурме нашего замка приходилось слышать не раз, в клане любят ее рассказывать.

Обычно кочевники лавой накатываются на какой-нибудь замок или городок и пытаются взять его приступом, а защитники цитадели отстреливаются со стен. Дальше все зависит от запасов пороха и силы воинства. Или кочевники прорываются в ворота, и тогда несчастливое поселение навсегда исчезает с карты земли Фимбульветер. Или же осажденным удается отбиться, и потрепанная орда отступает назад в Белое Поле. Но бывает и так, что, оставив упрямый замок, кочевники устремляются дальше, вглубь страны.

В тот год набежчики подошли вплотную к Къольхейму. Отец приказал достать из оружейной кладовой тяжелые двуручные мечи и алебарды.

Штурм начался много после полудня, но уже на рассвете пришельцы из Белого Поля принялись шнырять вокруг Къольхейма, воплями и мельтешением выматывая душу его защитникам. Замок настороженно молчал.

В только им ведомо как выбранное время кочевники собрались вместе. Жутковатые пришельцы замерли на секунду, потом вдруг сорвались с места, и вот темная завывающая толпа несется к стенам, догоняя свои же выпущенные стрелы. Кочевники не имеют никакого понятия о воинском строе и спускают тетивы не разом, а кто как успел, но оттого их стрелы еще опаснее. Защитники замка не могут ни угадать время между залпами, ни найти на стене наиболее безопасное место. Стрелять в кочевников тоже толком не получается.

Шесть всадников, раскачивая подвешенный на ремнях между седел каменный брус тарана, налетели на ворота. Нескольких ударов хватило, чтобы выбить створки.

Орда клубилась у разрушенных ворот, но проем в стене был слишком узким, чтобы в него смогли проехать сразу много всадников. Едва ли двум десяткам удалось вырваться из толпы. Радостный вой свидетельствовал об их успехе. Ответом ему был сигнал боевой трубы с башни замка. Люди клана выбегали из цитадели, окружали врагов, сбившись плотными тройками, два мечника и алебардист. Поднятые клинки не давали арканам затянуться, а у алебарды длинное древко, легкие сабли кочевников бессильны против такого оружия. Даже догадавшись, что попали в ловушку, набежчики уже не могли вырваться, навстречу сквозь узкие ворота перла толпа их же сородичей.

Оставшихся набежчиков, столпившихся у решетки, положил слаженный ружейный залп со стены.

Кочевники в тот год больше не появлялись.

В Къольхейме были длинные тяжелые мечи, здесь – стражнические палаши. Там алебарды, здесь ружье. В замке стрелки были укрыты на галереях, здесь…

– Встаем! – рявкнул Оле и для верности рванул меня вверх за ворот.

Я не увидел взлетающих по сторонам защищающих меня палашей. Только ружейный ствол, а за ним, на самом пределе дальности выстрела, бородатого набежчика, взывающего к своим богам.

В кого верят кочевники?

Приклад тупо ткнулся в плечо.

В меня вцепились сразу с двух сторон и, кажется, еще и сзади, потянули в снег.

Снова лежу носом вниз. Прошла ли хоть пара секунд?

Кочевники взвыли так, что, казалось, тучи должны были сорваться с неба и упасть под копыта кхарнов. Взвыли и замолчали.

Когда я наконец смог вывернуться из-под крепкой руки Оле и стряхнуть с ресниц налипший снег, набежчики клубились вокруг упавшего бородатого. До каравана им как будто и дела не было.

Кочевники подняли своего убитого (раненого?), положили его на натянутые между двумя седлами арканы и молча поехали прочь. Не оглядываясь. Всё?

Назад в Гехт возвращались быстро. Тягловые кхарны сейчас бежали наравне с скаковыми, и их даже не приходилось подгонять. Лохматые быки опускали головы с грозно торчащими вперед рогами, будто хотели кого-то забодать. Я знал, что так кхарны делают, когда чуют врага. Все скаковые сейчас шли под всадниками. Караван щетинился ружейными дулами и обнаженными клинками. Сидящая в санях Герда намертво стиснула в пальцах пороховой рожок и кисет с пулями. О том, чтобы продолжать путь на запад, нечего было и думать. Большому отряду, собранному в городе, легко разделаться с кочевниками, но одному каравану не следует больше испытывать милосердие Драконов.

До Гехта добрались без приключений. То ли отряд, предводительствуемый покойным ныне шаманом, был единственный, то ли основные силы орды тянулись к другой добыче.

Так или иначе, но уже через двадцать минут после нашего появления на башне ратуши посверкивал гелиограф, оповещая о набеге соседние города и замки, а в храмах и на Часовой гудели колокола, созывая ополчение.

Купцы мрачно осматривали сани с товаром.

– Принесло ж их, фунсов неумытых! – зло сплюнул Гест Гастис. – Теперь неделю, не меньше, из города ходу не будет, а потом сами не поедем – тракты раскиснут!

Кираса, не такая, как у городской стражи, гладкая, а с гребнями, идущими вдоль спины и груди, с выпирающими наплечниками и высоким воротником. Поверх такой трудно затянуть аркан. Шлем с широкими полями и нащечниками. Казенный карабин и все, к нему полагающееся. Кхарн, мой Ским, в Белое Поле всегда идут с «родным» быком. Клинок тоже свой, привычный руке.

Таково снаряжение ополченца, уходящего в Белое Поле выслеживать и истреблять кочевников. Мое тоже.

Ни один раз прежде просил я капитана Свана взять меня с собой в поход против объявившихся на трактах разбойников, но Оле только рычал и ругался – в Белом Поле, мол, хватает забот и без того, чтобы тебе нос вытирать! Подростков не берут в воинские походы.

Но сегодня я настроен очень решительно. Я знаю, что скажу Свану, и что Хельге. Знаю даже, что скажу Герде, и что она ответит мне. Должна ответить. В конце концов, я хронист! Я должен… Я имею право…

Вместе с остальными ополченцами, я получил снаряжение в стражнической оружейной. Кирасами и шлемами ведал капрал Освальд Харп, прекрасно знающий нашу семью и мой истинный возраст. Я боялся, что придется объясняться еще и с ним, но хозяйственный страж был занят. Ветераны с серьезными лицами советовали новичкам намазаться маслом, чтобы арканы кочевников соскальзывали. Какой-то дюжий детина поверил бывалым воинам и пошел требовать недополученный продукт. Пока капрал Харп объяснялся с ополченцем, в оружейной орудовал молодой стражник, замороченный настолько, что выдал бы амуницию и Вестри, вздумай наш пес за ней явиться.

Кое-как напялив на себя кирасу, я вывесил хрустального дракончика-чернильницу поверх нее. Когда Оле будет выгонять меня из отряда, сразу предъявлю ему столь весомый аргумент.

А вот и сам капитан Сван, легок на помине. Движется сквозь суету и неразбериху сборов словно по пустой улице, и выражение его усатой физиономии не предвещает ничего хорошего одному чересчур нахальному несовершеннолетнему хронисту.

Приблизившись вплотную, Сван остановился, уперев руки в бока, и минут несколько разглядывал меня, как зевака на ярмарке не особо нужный, но забавный товар. Потом резко – я не успел заметить движение, – схватил за плечи и встряхнул. Кто-нибудь знает, что ощущает медный язык, когда бьется о бока колокола? Я знаю.

Еще и шлем на глаза сполз…

– Ремень должен быть застегнут, – жесткий палец Оле чувствительно ткнул под подбородок. – И на кирасе левый затяни. Я за подобное разгильдяйство на три часа под алебарду ставлю. А у Белого Поля свой спрос. Через сорок минут выходим, никого не ждем. С Гердой хоть по-человечески попрощайся… воин…

Герда! Я не забыл о ней, просто… И всего лишь сорок минут на то, чтобы проститься.

Я огляделся, даже привстал на цыпочки, но вокруг было слишком много суетящегося народу. Пришлось оседлать Скима и, насколько получилось, приподняться в стременах.

Вот она, моя радость, стоит одна у стены казармы.

Я подъехал к Герде верхом, этакое доспешное чучело, безмерно героичное. И ведь не хватило же ума спешиться, просто наклонился и протянул руку. Герда сжала ее обеими ладонями.

Я хотел многое сказать Герде: чтобы она не боялась, мы обязательно отыщем кочевников и вышибем их обратно за горизонт, что Гехт – укрепленный город с сильным гарнизоном, что жить моя радость будет у нас, Хельга о ней позаботится. Что хватит мне отсиживаться за стенами, я хронист, я должен ехать в Белое Поле и сделать все, чтобы Герда мной гордилась.

Много еще подобной ерунды хотел я наговорить, но смотрел в зеленые глаза Герды и так и не произнес ни слова. И она молчала, только все крепче сжимала мою руку.

– В седло! – разнесся над площадью зычный голос полковника Андора Гъерна, командира гарнизона Гехта.

Наверное, я сам того не заметив, дал Скиму шенкеля, потому как кхарн пошел, пошел прочь, и моя ладонь выскользнула из рук Герды.

Случилось что-то странное: люди, кхарны, вся площадь стали какими-то размытыми, словно отсветы фонарей на снегу. А среди этого цветного мельтешения одиноко стояла и растерянно смотрела на меня девушка в клетчатой шали. Даже уходя в лед я буду помнить это.

Ветераны, стражники и отправляющиеся в Белое Поле солдаты очень быстро и слаженно выстроили ополченцев, подпихнув каждого на место, ему положенное.

– Готовы? – полковник Гъерн оглядел пестрое воинство. И сказал как-то совсем просто, не по-военному: – Тогда выдвигаемся, что ли.

Две недели рыскал в Белом Поле наш сводный отряд. Кочевники как в полынью провалились. Иногда мы встречали поднятые по тревоге рати других городов и замков. Они тоже тщетно искали набежчиков. Следопыты говорили, что небольшой отряд кочевников смог пробраться довольно далеко в наши земли, но, потеряв шамана, спешно отправился восвояси. Зачем приходили они, почему не удовлетворились обычными попытками грабежа на окраинах – кто знает.

Белое Поле плыло. Стоило слезть с кхарна, и сапоги, словно ведра, разом наполнялись водой и талым снегом. Я руки свихнул, пытаясь упрятать листки из коры серого дерева под кирасу и куртку, между камзолом и рубашкой, не снимая ничего из перечисленного. Но хоть поодиночке, хоть пачкой, листки все равно отсыревали и вечерами я сушил их над костром, иначе чернила расползались.

Спать приходилось прямо в седле, растянувшись на спине кхарна и свесив руки и ноги. Не снимая кирасы и шлема.

– Эх! – покряхтывал по утрам, разминаясь, Оле. – Четыре радости возвращения из похода: помыться, поесть, поспать, поспать без доспеха!

По ночам из темноты доносились тихие смешки, шепот. Бывалые стражники и солдаты многозначительно переглядывались и толковали про ледяных русалок. Парни помоложе хорохорились, но все же от текущих среди снегов ручьев старались держаться подальше – кому охота, чтобы его сердце зажарили на ледяной сковородке!

Один молодец из морского клана, приехавший в Гехт навестить родственников и вместе с ними подавшийся в ополчение, не верил «сухопутным россказням» и однажды вечером, поленившись растапливать снег на огне, пошел к ближайшему ручью. Назад он прибежал с дикими криками, без котелка. Говорил, что только нагнулся к воде, как на него со дна глянуло девичье лицо. Вроде бы и красивое, только рот до ушей и весь полон острых рыбьих зубов. Видывал жуть, но такую…

Над незадачливым мореходом никто не смеялся.

Однажды вечером полковник Гъерн велел всем на ночь привязаться к седлам и в дозор выставил лишь ветеранов. Ночь прошла не тревожнее прочих, но наутро отряд подняли раньше обычного, да и со стоянки мы снялись гораздо быстрее, чем в прочие дни.

В конце второй недели Оле Сван сказал полковнику Гъерну, что если мы хотим отыскать кочевников, то нам осталось только перерыть весь снег в округе. Старый воин с этим согласился и приказал возвращаться в Гехт.

В город мы въехали тихо, никто нас не встречал.

– Нашли? – спросил охраняющий ворота стражник. – Все вернулись-то?

– Не нашли, – ответил кто-то из ополченцев. – Все.

– Ну и хвала Драконам.

Оле, замыкающий колонну качающихся в седлах всадников, за воротами подъехал к полковнику Гъерну.

– Желаете принять рапорт на Ратушной площади?

– Иди ты, капитан! – махнул рукой начальник гарнизона. – Или не я с вами мокрыми сапогами и небритой рожей нечисть в Белом Поле пугал? Сам все знаю. По домам, ребята, по домам! К женам на перины, к мамам на кормежку!

Воинство радостно принялось расползаться.

Мы с Оле ехали по улицам Гехта. Встречные или вовсе не замечали нас, или – если знакомые – обыденно здоровались. Никто не выражал восторга при виде героев, вернувшихся из Белого Поля. Сделали свою работу? Все спокойно? Ну и Драконы милостивы!

Навстречу шла Тора Хольм.

– С возвращением, воины! – окликнула она нас. – Ну что, всех кочевников прогнали?

– Нет, – ответил Оле. – Не успели. Белое Поле выгнало. И их, и нас.

Тора рассмеялась.

– Что, Ларс, разочарован? – спросил Сван когда мы отъехали подальше от идущей по своим делам булочницы. – Ни подвигов, ни приключений, ни торжественной встречи, ни парада перед ликующими горожанами?

– Какой парад? Домой бы скорее.

– Вот и нам всякий раз – домой бы скорее. А что до подвигов… Лучше всего, когда вообще нет необходимости их совершать.

Глава 9

– Хорошо, что вечером возвращаемся, – сказал Оле. – Хельга уже дома должна быть. У Гудрун наверняка ужин на плите. Пока то да се, воды нагреет…

Сван вкусно рассуждал о радостях возвращения домой, но я не слушал его. Хельга, Гудрун, Вестри несомненно встретят нас, а Герда? Что с ней, где она? Живет ли у нас в доме на Замковой улице или отправилась в Къольхейм вместе с отважившимся выбраться из города караваном? Или же решила вернуться к прошлой жизни, затерялась среди улиц Гехта, и нет ей никакого дела ни до Ларса Къоля, ни до любви его?

Мысль эта была столь ужасна, что, когда мы выехали на Замковую улицу, я уставился на загривок Скима и боялся поднять глаза, как будто весть об уходе Герды могла проступить на стенах домов, подобно появляющимся на облаках и скалах предупреждениям высших сил героям древности.

Оле, воодушевленно болтая о радостях возвращения домой, уехал вперед.

– Драконы с тобой, Герда! Где ты опять так перемазалась?

Герда стала вассалом рода Къоль. Вот это новость!

Когда нас торжественно провожали на битву с кочевниками, у Хельги и мысли не было, что ученица Флорансы пойдет с площади куда-либо кроме нашего дома. Не в каталажке же прятать юную деву, которой обещаны приют и защита, и ко всему прочему являющуюся ценным свидетелем по непонятному пока делу. Только Герда думала иначе. «Не пойду!» – заявила она. Хельга даже слегка растерялась. И дома, и в Палате Истины слово моей умнющей сестры всегда было решающим. Да и в чем причина отказа?

Герда потупилась. По всегдашней своей привычке спрятала руки за спину. И прошептала:

– Не хочу быть содержанкой!

На минуту Хельге стало дурно. Но, укротив желание удавить непутевого братца сразу после его возвращения, мастер дознания осторожно спросила, откуда такие идеи. В ответ услышала про нелюбовь к долгам и прочее, что я знал уже давно.

Сестра снова ощутила тягу к убийству, теперь хотелось предать немедленной смерти всех воспитателей и попечителей приюта Благого Берне, авторов романов из тамошней библиотеки, а также того, кто эти книги подарил сиротам. Но не все мечты воплощаются в действительности.

Ограничившись всеобъемлющим «та-ак», Хельга взяла чрезмерно самостоятельную девицу за локоток и все-таки отвела ее домой, ибо не стоит обсуждать важные дела на улице. Сорок пять минут главный прознатчик Гехта и ценная свидетельница отчаянно препирались, а потом пришла Гудрун и все решила сама. Кто сказал, что Герда будет жить в доме Къолей просто так, когда она может приносить пользу? Наша домоправительница давно собиралась призвать из Къольхейма расторопную смышленую девушку себе в помощницы. Негоже деве юной незамужней жить в доме с людьми, которые ее родичами не являются? Про ту же помощницу из Къольхейма никто бы худого слова не сказал. Герда не входит в клан по праву рождения? А вассальная клятва на что?

В тот же вечер свободные горожане Олаф Трюг и Тора Хольм были приглашены в дом Хельги Къоль. Перед носом вездесущей хессы Кёб Гудрун ловко захлопнула дверь. Не знаю, чем наша домоправительница оправдала свой дерзкий поступок, но склочная соседка притихла.

На следующее утро Хельга удивила Гехт обновкой – массивным медальоном, на котором выгравирован был герб Къолей. Вышивка с таким же изрыгающим пламя серебряным драконом украшала накидку Гудрун и сопровождающей ее по городу Герды. Всем интересующимся, а также просто встречным наша домоправительница охотно объясняла, что это не просто рукоделие, а знак вассальной верности.

Вассалы не слуги и не родичи, а свободные люди, давшие клятву во всем помогать принявшему их клану. В ответ вурд-сюзерен обещает защиту и покровительство. И пусть Драконы – все! – плюнут в очаг Къолей, если в речах Гудрун было хоть слово лжи или неправды.

Пару дней наши дамы походили с клановыми знаками, а потом решили, что город уже достаточно осведомлен о новом положении Герды в обществе.

Все были довольны, особенно Гудрун. Сердце доброй женщины согревало появление не столько помощницы, сколь нового человека, о котором можно заботиться, воспитывать, а главное – кормить. Последнее было истинной страстью и призванием Гудрун, но – увы! – порадовать себя ей удавалось нечасто. Мы с Хельгой худые и к еде довольно равнодушны, разве что выпечку любим. Оле не прочь подзакусить и телом объемен, но не от полноты, а от мускулистости. Да и дома мы все целыми днями не бываем. И к тому же частенько обедаем в городе в трактире «Три петуха», что в глазах Гудрун равно почти что святотатству. Герда же охотно взялась учиться стряпне и не стеснялась пробовать приготовляемые супы, соусы и начинки для пирожков, чем весьма радовала свою наставницу. Обладала она и еще одним очень полезным талантом. Ловко уклоняясь от уборки, стирки и хождения на рынок, новая жиличка дома Къолей с большой радостью возилась с Вестри, рыжим Редом и Хельгиной комнатной розой. Последняя, чахлое растеньице, подаренное сестре капитаном Сваном (помню день, когда Оле заявился в наш дом, прижимая к груди цветочный горшок, долго мы все потом шипы из стражнического мундира выдергивали), не смотря на тщательный полив и уход, три года размышляло, загнуться ему окончательно или еще помучиться на этом свете. После появления Герды роза приободрилась, зазеленела и даже решилась на три крепких атласных цветка. Когда мы вернулись, они и не думали осыпаться, да еще сбоку торчал новый бутон, крупный, свежий, с задорным розовым хвостиком. Хельга взирала на это великолепие в восхищенном изумлении.

Все эти новости мы узнали позже, а сейчас Герда в клетчатой шали и белом чепце стояла возле нашего дома и одной рукой уже тянулась к кованым прутьям калитки, а другой придерживала за ошейник насторожившегося Вестри, и, обернувшись через плечо, смотрела, смотрела…

Есть в жизни счастье!

На следующее утро после возвращения из похода не хотелось не то что вставать и куда-то идти, а даже глаза открывать. Но попробуй благодушествовать, когда здоровенная псина вскакивает на кровать и начинает по тебе радостно прыгать, а в дверь, настежь распахнутую этим другом человека, доносятся бодрый шум и разговоры, из которых явствует, что сейчас за тобой все равно придут. Пришлось быстро выбираться из-под одеяла, одеваться и спускаться вниз, к семье.

На первом этаже царит всегдашний утренний переполох. Честная девушка Герда, принесшая вассальную клятву приличному дому, собрала на поднос все, что нужно для утреннего питья барка, как-то умудрилась открыть дверь и… Увидела, что происходит, когда трое людей никак не могут с вечера угомониться, утром дрыхнут до упора, а потом пытаются быстро собраться на службу. Необутая Хельга приплясывает на холодном полу, сражаясь с собственной длинной косой. Оле рыщет голодным медведем, рассуждая сам с собой, куда могли завалиться две казенные кирасы и его собственная каска. Вестри, опустив морду на стол, тоскует по маслу. Вкусный продукт принесли уже четверть часа назад, но никто еще так и не догадался угостить собаку! Что? Каша? Ешьте сами, и хватит осквернять ею курицу и масло! Гудрун, как-то умудрившись занять сразу полгостиной, величественно двигается вокруг стола, расставляя тарелки.

Все вроде как очень заняты, но мое появление заметили сразу и погнали умываться. Я и сам шел в закуток к котлу, воспитатели!

Возвращаюсь. Оле взывает к Драконам: «Где моя каска?». Высшие силы безмолвствуют, но в поиск включаемся все мы. Наконец каску находит Герда, на кухне на полке с кастрюлями. Чуден, право, этот мир и наш дом в нем.

Сразу после завтрака родная сестра выгнала меня из дома.

– Твоего прихода в ратуше ждут, как появления Дракона.

– Смотря какого, – мрачно буркнул я. – Берне и Дод, они, например, друг от друга отличаются!

Но идти все-таки пришлось. Вестри увязался за мной. Соскучился, собака.

Дела, ждущие меня в ратуше, оказались не столь уж важными и срочными. Опять воскресли слухи о скором приезде короля, и несколько горожан возжелали подтверждения того, что их предки оказывали короне некие важные услуги. Пришлось спускаться в подвал, где хранится архив.

Кабинет хрониста в ратуше не обладает волшебным свойством бесконечно расширяться изнутри. Рано или поздно томам летописи перестает хватать места на полке, (а бывали случаи, когда пространства в комнате становилось недостаточно и ее хозяину), и тогда хранитель истории города уносит часть фолиантов в подвал. Там и лежат они, покуда снова не займут всю территорию, а потом… Торгрим Тильд шутил, что тогда надо будет строить новый город.

Конкретные имена и время жизни предков названы не были, найти требовалось хоть что-нибудь. Пока посетители с постными лицами сидели в кабинете, я честно припомнил все более-менее значимые события в жизни Гехта, поднял тучи вековой архивной пыли, чуть не свалился с лестницы, но все же обнаружил искомое. Правда, не в хронике, а в старых гильдейских бумагах, в списке приглашенных на некий торжественный обед. Но посетителям оказалось и такое гоже, какое-никакое, а подтверждение древности рода. Когда горожане ушли, я невольно подумал: а были бы честолюбивые потомки так довольны, если бы я отыскал имена их предков в протоколах стражи?

Только за посетителями закрылась дверь, как в ратушу заявился Оле. Основательно обосновался в кресле, неторопливо огляделся, полюбовался Вестри, который удобно разлегся на подоконнике, подвернув под себя одну лапу и выставив на всеобщее обозрение многочисленные черные овальные пятки. Люди, пришедшие к хронисту в первый раз, изумляются – еще бы, на месте, где пристало быть только цветам и кошкам, развалился здоровенный кобель.

– Да, логово. И сидят два барбоса. А остальное со времен Торгрима не изменилось. Ты в память об учителе не прибираешься?

– Нет, чтобы враги ничего ценного не нашли и не похитили. Кирас, тобой утерянных, здесь нет.

– Не подкусывай старшего. Давно вся амуниция найдена и сдана. Твоя, кстати, тоже. Ты хоть знаешь, что в городе делается, хронист?

– Нет, никто еще ничего не рассказывал.

– Хельга вчера говорила. Но слушал ее, похоже, только я. Ты в это время размахивал руками перед Гердой. Герой… Одна мелочь перед другой выделывается. А в Гехте тем временем хлына лютует. Двух девчонок загрызла, на одну покусилась.

– Как покусилась? – растерянно спросил я.

– А так, что пакость эта теперь в окна пролезает. Да так ловко, что задвижки открывать выучилась. Коготь, что ли, в щелку просовывает… А в последний раз к Фриде Кел полезла.

– Это к той, которую родители за кузнеца замуж выдавать не хотят? К лавочниковой дочке?

– К ней. А Бьерн Хальс у нее под окнами днем и ночью торчит. И видит славный мастер в свете луны, что к окну его любимой какая-то нечисть с крыши свешивается. Тут уж не до приличий, на всю улицу заорал, чуть сам на стенку не полез.

– Поймали хлыну?

– Как? На все крыши засады не воткнешь. Хельга уже готова сама за чудищем с арбалетом бегать. Можем мы такое допустить?

– Нет…

– Именно что. Хельга у нас умная, так пусть думает. Гнать и хватать мое дело. А ты давай хроники шерсти, с людьми поговори, особливо со стариками. Они знают много, и времени, чтобы по сторонам смотреть, у них предостаточно. К деду этому твоему на башню слазай – как он оберегается. Повадки этой твари мне знать надо, повадки!

– Хорошо. Странно как-то, почему хлына не напала на Бьерна Хальса?

– Кузнец сильный, – задумчиво сказал Оле. – Как даст…

Я представил могучего молотобойца, одним ударом повергающего костлявую хлыну. Всякое разумное существо поостережется связываться со здоровенным детиной, предпочтет напасть на слабую девушку. Вдоволь покорячившись на крыше, подобравшись к окну и сообразив, как открыть его снаружи.

– Оле, хлына не должна охотиться в домах.

– Да кому сейчас какое дело, что она должна, а что нет. Пусть эта тварь хоть совсем спятила или упилась зеленым пивом, что-то она всегда делает одинаково. Узнав, что и как, можно вычислить ее след, а еще лучше – логово.

– Если она вообще существует, – задумчиво протянул я, вспомнив давнишний разговор с Хельгой.

– Думаешь, не чудище вовсе лютует? – перегнувшись через стол, Оле крепко схватил меня за пуговицу. – Нет, Ларс, нежить это, нелюдь, хоть бы и на двух ногах, о двух руках, одной голове и шкура гладкая, мягкая. И я эту тварь поймаю. И башку откручу. Плевать, до колен у нее клыки или обычные. Ты только найди про нее, Ларс, все равно что, хоть сказку, хоть пугалку. Найди, слышишь? А Хельга уже сообразит, что дальше. Сестра у тебя умная, ей только кончик ниточки дай, а она ужо всю плетенку по узелку распутает. А потом и моя очередь придет. Каждому свое дело делать. Найди, Ларс…

Оле повторял эти слова как заклинание. Сильно испугало бравого капитана видение Хельги, с арбалетом наперевес гоняющейся за нежитью и преступниками. Как же я его понимаю.

Когда Сван уже занес ногу над порогом, я окликнул его:

– Оле, а с Фридой-то что?

– Да что ей сделается! Замуж выходит, за кузнеца. Согласились родители.

Снова страницы, страницы, страницы. Чернила черные, чернила красные, золотые вставки. Переплеты тканевые и кожаные, тисненые, гладкие. Надо, кстати, следить, куда кладу просмотренные летописи, а то сам не замечу, как окажусь узником, замурованным в башне. Разрушить ее не составит труда, но больно уж муторно собирать потом и сортировать рассыпавшиеся книги.

– Здравствуй, Ларс.

Стоя на пороге, Герда изумленно оглядывалась.

– Ну ты закопался. Прямо хоть Вестри проси тебя найти.

Сделав два осторожных шажка по свободному пока участку пола, Герда остановилась, почтительно разглядывая тома хроники.

– Сколько… истории… Когда книги стоят на полках, непонятно, что их так много. А что ты делаешь?

– Ищу упоминания о хлыне.

Сказал про чудище, и сразу словно пригоршню снега за шиворот сунули. Даже радость от лицезрения Герды потускнела. Хельга же запретила ей ходить по городу одной!

– Герда! Ты как здесь оказалась?

– Ну как… Открыла дверь и пошла. Знаю ведь, где ратуша.

– А кому велено было дома сидеть и без крайней необходимости не высовываться?

– Но я ж не просто так шляюсь! Гудрун говорит, что вы все по целым дням бегаете, а поесть забываете. Вот, я тебе принесла, – Герда вытащила из кармана передника завернутый в салфетку пирожок.

Улыбается и смотрит глазищами своими, а в них словно сполохи полночные играют. Ну как можно такую не любить, сердиться на нее?

– Спасибо. Ты бы все-таки не ходила одна, опасно.

– Почему одна? Со мной Вестри ходит.

– Но сейчас он вот, здесь сидит.

– Значит, сейчас вы оба меня охраняете.

Ну что за девчонка! Я ей слово, она мне десять.

– Ведьму вообще переговорить трудно, – успокаивающе заявила Герда, устраиваясь в кресле для посетителей. – Ну, что тут у тебя? Объясни, что и как, и я тебе помогу. Вдвоем мы быстро все сделаем. А то ведь и не поговорили толком еще.

Вчера я два часа рассказывал Герде о Белом Поле, пока от усталости не начал нести околесицу, и старшие ни шуганули меня спать. Разве ж этого хватит?

– Ларс, а кто такой Гейрред Хед?

– Не знаю. Горожанин какой-нибудь. Что про него написано?

– Что он бил кхарна, его арестовали и странные смерти в городе сразу прекратились. Вот, посмотри, – Герда пододвинула мне памятный том хроники в сером переплете. Тот самый, из которого были вырезаны страницы.

Запись была сделана рукой Орма Бъольта, ушедшего хрониста.

«Одиннадцатый год правления Альбериха I Непоседливого, 15-й день весны. Гейрред Хед бил на улице кхарна. Добрые горожане отвели негодяя в Палату Истины.

С этого дня странные смерти в Гехте прекратились».

Герда ошиблась, объединив два события. Но это случилось бы с любым человеком, не занимающимся летописями. У самого края страницы темнело большое жирное пятно. Изготовитель пергамента в чем-то сплоховал, вот и получилось место, на которое чернила никак не ложатся. Орма Бъольта в тот день, видимо, обуяла великая скаредность, и он начал абзац, нисколько не отступив от негодного места.

Я хотел сказать об этом Герде, но мою радость качество пергамента интересовало меньше всего.

– Подлость какая, бить кхарна! – сердито проворчала она. – Он что, с ума сошел, этот Гейрред Хед? Что с ним самим сделали?

– В тюрьму посадили, наверное. Или отдали целителям Леге, в приют умалишенных, может быть, действительно спятил. Это надо смотреть в архивах суда.

– А отвели его куда? Эта Палата Истины – что такое?

– В караулку его отвели, к стражникам. А те – в каталажку. Но это мы можем так между собой говорить. А в документах все это, включая казармы и Хельгин «насест», именуется Палатой Истины.

– А суд к ней не относится?

– Относится, но у него свои архивы.

– Тогда пойдем поищем. Не успокоюсь, пока не узнаю, что этому гаду влепили. Подлость какая, бить того, кто сдачи дать не может!

Моя радость разгневалась не на шутку.

– Герда, столько лет прошло! Этот Гейрред помер давно или сейчас в лед налаживается.

– Все равно, – уперлась зеленоглазая умница. – Человек, способный обидеть кхарна, или собаку, или еще кого-то, кто верно ему служит и слабее его, и на другое зло решится, не раздумывая!

Рассерженная, с гневно сверкающими глазами, была она чудо как хороша.

– Что ты так смотришь? Не согласен со мной?

– Герда…

Я наклонился к ней через стол. И уткнулся носом прямо в серую обложку памятного тома хроники. Поставив фолиант стоймя, Герда спряталась за ним, только зеленые глазищи сердито посверкивали поверх края книги.

– Ну, Герда…

– Герда-то Герда, а бедной девушке себя ой как беречь надо! А то была у нас в приюте Мирит, все говорили, что красавица, не пропадет. А она только сердцем думала. Вот у нас же ребенка и оставила. А сама сгинула – как ушла, так никто о ней больше ничего и не слышал.

Герда положила хронику на стол и отвернулась к окну.

– А ко мне купец этот, Гест Гастис, клинья подбивал. Слова всякие говорил, какая я красивая. Уговаривал с ним уехать. Жениться обещал, и что жить мы будем богато. Говорил, что в Снебъярге в ратуше документ сделают, он устроит, что мне уже восемнадцать, без разрешения опекунов замуж выйти можно.

– А ты что? – еле смог спросить я.

– А что я? Сказала, что не люблю его и подарков мне не нужно, праздник какой-то, что ли? Только… Ты больше не уезжай никуда, ладно? Без тебя тоскливо.

– Значит, ты скучала по мне?

Герда снова схватила со стола многострадальный фолиант и заслонилась им.

– Да. Ты добрый. И красивый.

Это я-то красивый? Худющий бледный Къоль, серые глаза, русые волосы, а больше красок и пригожести мне Драконы не отмерили. Но до чего же приятно слышать такие слова от Герды! Потому что в них надежда. Рваный валенок в базарный день цена тебе, Ларс Къоль, если думал, что такая девушка, как Герда, сразу бросится тебе на шею. Но хламом никчемным будешь ты, если через два года она не выйдет за тебя замуж. Кто там говорил про ухаживания со стихами, пирожными и кольцами Хустри? Кто полез в Белое Поле, чтобы выглядеть героем? Кого светлой памяти Флоранса считала хорошим? Действуй, все зависит только от тебя. Даже непримиримые родичи не мешают.

Мешающие родичи…

– А все-таки, почему хлына не напала на кузнеца?

Глава 10

У каждого квартала Гехта свой уклад, свой характер. Корона спесива и томится от скуки. Университет весел и дерзок. Спокоен и добропорядочен Ратушный квартал. Вечная суета и жизнь на Торговой площади. Скрытно копошится воровская Пятка. А Мастеровой квартал все эти черты в себе объединяет.

Этот квартал, начинающийся за храмом серого Дракона Меда, ничем не огорожен и не отделен от прочих улиц Гехта, но живущие в нем люди четко проводят границу, разделяющую территорию на «у нас» и «город». Это маленький замкнутый мирок, где все знают всех, потому как семьи живут здесь с самого основания Гехта, занимаясь одним и тем же. Мастера, перенявшие ремесло от отцов и дедов, матерей и бабушек, учат своих детей и внуков. Того, кто не может или не хочет продолжить дело кого-либо из родителей, тихо и незаметно выживают из Мастерового квартала. Это случается нечасто. Так же редко селятся здесь новые горожане. Старожилы не то что не любят чужаков, но предпочитают иметь дело с людьми давно знакомыми и проверенными.

Всякое дело здесь начинается сразу после восхода и заканчивается с наступлением сумерек. Жители Мастерового квартала не любят попусту жечь горючие кристаллы.

Здесь свои праздники, развлечения и обряды. Сюда можно прийти по делу, но не любопытства ради.

Все это рассказал за кружкой зеленого пива моему учителю Торгриму Тильду живущий на Замковой улице сапожник Андреас, хилый сын каменотеса и белошвейки.

Мы с Гердой шли по Мастеровому кварталу, и встречные открыто, пристально разглядывали нас. В этих взглядах не было злобы или неприязни, но и доброжелательными назвать их было нельзя. Нас изучали и оценивали. Хорошо, что от храма серого Меда до кузницы Бьерна Хальса совсем недалеко.

Кузнец работал. Тяжелый молот взлетал над могучим плечом Бьерна, замирал на миг и обрушивался на лежащую на наковальне заготовку.

– День добрый, мастер.

– А? – обернулся к нам кузнец, успев в последний раз ударить по заготовке. – А… День добрый, хессе. К вашим услугам. На заказ вам что-нибудь выковать, или готовое посмотреть хотите? Или же вы… Так дверь я починил. И замок новый сделал.

– Какую дверь?

– Так у Келов же в доме.

Мы заверили Бьерна, что ни к двери, ни ко всему дому Келов отношения не имеем.

– Хорошо, коли так, – кузнец вздохнул с явным облегчением. – Я-то думал, опять будущий тесть вредничает. Всем уже про эту дверь наябедничал. В хронику еще записать, чтобы и перед потомками мне стыдно было. А я ведь не со зла, не из баловства. За Фриду просто испугался очень. А дверь я починил. И стеклышки в окно вставил, хотя вовсе и не я их вышиб.

– Какие стеклышки?

– Цветные. Сейчас в Городе многие такие хотят, и на Короне, и простые люди. «Модно» – говорят. Раму делают с решеткой и в нее стеклышки вставляют, квадратные, вот такие, – согнув указательный палец и оттопырив большой, кузнец показал размеры стекла. – Только Келам плохо кто-то сделал, не держатся.

– Рама не держится?

– Нет, сами стекла. Меня родители Фриды прежде на порог не пускали, вот и приходилось под окнами маяться. Дело-то как было… Пришел и встал как всегда от фонаря подальше. У них там фонарь, как раз окно Фриды хорошо видно, но я всегда вставал, где потемнее, потому как мамаша у нее, дай ей Драконы здоровья, – Бьерн огляделся и, заговорщицки понизив голос, продолжал, – тилл безрогий, а не женщина, могла и гадостью какой из окна облить. Так стою, значит, жду, может, Фрида хоть на минуту выглянет. Свет она уже погасила, чтобы родители думали, будто спать легла. Вдруг вижу – с крыши какое-то чучело свешивается. Стукнуло по двум стеклышкам, они и вывалились. Пакость эта лапу просунула, задвижки убирает. А потом поднимает раму и прямо в комнату к Фриде лезет! Тут уже я не стерпел. И вот оно как все получилось. А стекла я тогда же и вставил, как поуспокоились все немного. Дверь потом, там работы много, а стекла сразу. Укрепил там все, замазал, а то дуло как из пропасти, Фрида мерзла.

– Мастер, вы сказали Хельге… главному прознатчику про окно?

– Нет, – кузнец смущенно переложил из руки в руку даже на вид кажущийся неподъемным молот. – Совестно было… Там же родители Фриды стояли, еще люди. Вот, сказали бы, нашла себе росомаха. Дверь вышиб, окно еще как-то умудрился. Только стекла новые вставили… Так что хотите, хессе? Для дома что-нибудь? Оружие тоже могу.

И тут мне словно Драконы шепнули.

– Нож, – сказал я. – Мне нужен большой дорожный нож.

– Это не он, – убежденно сказала Герда.

Я молча кивнул.

Добросовестный кузнец чуть душу из меня не вынул, пытаясь дознаться, как должен выглядеть рисунок дракона, где размещаться на рукояти, и не лучше ли перенести это художество на клинок. А стоило заикнуться о дыре в перекрестье, как мастеру вовсе стало дурно. Он так вздыхал и мялся, что становилось ясно без слов: кузнец Бьерн Хальс с уважением относится ко всякому сумасшествию заказчиков, но – во имя милости Драконов! – зачем? Пришлось срочно придумывать и нести околесицу про шнурок, который можно будет продеть в отверстие, и привязать им нож к поясу. То, что в таком положении клинок будет качаться и болтаться, тыча владельца то в бок, то в живот, то прямо напротив оного, бестолковому вурду было невдомек. Добрый кузнец сглотнул и предложил выковать мне шпагу.

В конце концов мы сошлись на обычном ноже, без новшеств и украшений. Подарю его Гудрун, на кухне всегда пригодится.

Мастеровой квартал мы покидали чуть ли не бегом. Кто знает, насколько тут любят сплетничать о заказчиках и с какой скоростью распространяются слухи.

У храма Меда сели на скамейку, чтобы все обсудить.

К изготовлению ножей-убийц Бьерн Хальс был признан непричастным. Если кузнец и ковал их, то явно не знал, для чего, и «украшал» их тоже не он.

– А хлына на него не напала, потому что не заметила, он в темноте стоял.

Герда недоверчиво оглянулась на Мастеровой квартал.

– А может кузнец для нее невкусный?

Глава 11

И снова нас разбудили посреди ночи. Похоже, в Ратушном квартале появилась новая нехорошая традиция. На сей раз зло сотворил ночной патруль. Дверь открыла сама Хельга, вместо заполошных воплей перепуганного метельщика был четкий рапорт стражника, и собрались мы с сестрой необычайно тихо и быстро, никого больше в доме не разбудив. Только, когда уже выходили, пробудился Вестри, потянулся было за нами, но передумал, широко, с привизгом зевнул и атаковал дверь в комнату Герды.

До Рогатки добрались быстро и без приключений.

В караулке сидели Тора Хольм, мрачная, как сова днем, сильно разгневанный чем-то Гест Гастис и какой-то серый неприметный мужичонка. На лбу ханурика багровела свежая шишка. Оле Сван задумчиво разглядывал разложенные перед ним на столе веревки с крючьями, живодерского вида ножи и прочие предметы самого жуткого вида.

Не успели мы с Хельгой войти и поздороваться, как Тора Хольм заговорила. Булочница была не испугана, но возмущена. Что же это творится в Гехте, люди добрые? Легла спать в своем доме и только задремала, как гром, звон, холодом потянуло. Открыла глаза, смотрит, а в окно какая-то рожа лезет. Второй этаж-то! Злоумышленник выбил или вынул два стекла из недавно заведенного Торой новомодного окошка, открыл задвижки и уже поднял раму. Какова наглость! Рука хессы Хольм была тверда, глаз верен, брошенная лампа попала роже прямо в лоб. Дальше за слабую женщину вступился хеск Гастис, спасибо ему огромное. Что сам купец делал ночью у окна булочницы и с какой его стороны? Ну что за вопросы вы задаете, хессе!

Наконец Тора закончила говорить, а купчина молчать и грозно посверкивать глазами на побитого злодея. Пригласив всех присутствующих за исключением «рожи» почаще бывать в ее заведении, булочница удалилась в сопровождении кавалера.

Хельга и Оле переглянулись – начинался следующий этап дознания.

Капитан Сван поднялся из-за стола, встряхнулся, как пришедший с улицы пес, и неспешно двинулся к нахохлившемуся нарушителю ночного покоя.

– Ну что, – произнес Оле почти ласково, – рыло преступное, радость каталажки, отвечай быстро, честно, а главное добровольно: зачем испугал тетеньку?

Над верхней губой белой росомахи растет угольно-черная шерсть. Уголки этой полоски загибаются вверх, и потому морда подкрадывающегося хищника кажется веселой, добродушной. Те, кому удалось выжить после встречи с хозяйкой Белого Поля, говорят, что именно эта «улыбка» пугает больше всего.

Злоумышленник смотрел на грозного Оле и медленно складывался вчетверо.

– Ну так что?

– Я хлына!

Злодей заорал так внезапно и громко, что даже Оле отшатнулся. Взвившись со стула почти до потолка, преступник заскакал по комнате. Глаза его закатились, зубы были оскалены, тело извивалось и сгибалось невероятным, невозможным для человека образом.

– Я хлына! Горячее мясо! Вку-усно! Их страх! Моя власть!

– Прекрати паясничать!

Мне доводилось видеть Хельгу строгую, недовольную, решительную, сердитую и разгневанную, но никогда прежде я не думал, что мою сестру можно испугаться. Даже когда она примчалась из Гехта в Къольхейм, готовая драться и преступить закон, если не удастся по-другому забрать меня у жреца беспощадного Дода, не было в Хельге такой ярости. Словно столб неукротимого пламени стояла сестра, так, что хотелось отпрянуть, заслониться рукой.

Но выдающего себя за хлыну это не смутило.

– Хочешь знать, как я убивал их? – крикнул он, подскочив к Хельге. – Как я охотился? Почему они не сопротивлялись, не могли кричать? Слушай!

Хельга, согнувшись, сидела за столом. Она запустила руки в волосы, и светлые пряди, обычно аккуратно причесанные и уложенные, неряшливо свисали между пальцами.

– Милость Драконов! – простонала сестра. – И что мне, дуре, в Къольхейме не сиделось? Не знала бы ничего… – Хельга уронила руки на стол и мученически запрокинулась назад. – Он же наслаждался своей жестокостью! Убивал, мучил ради удовольствия. А с каким смаком рассказывал. Немыслимо! Ларс, как ты сможешь записать все это?

Драконы свидетели, я хотел бы сразу и навсегда забыть все услышанное сегодня. Гехт не Острова Радости, здесь случаются убийства и прочие жуткие преступления, но чтобы так… такое… Лучше бы в городе завелась настоящая хлына!

– Ларс, ты сможешь? – повторила Хельга. – Это ужасно, но нужно…

Я подошел к сестре и обнял ее, а Хельга положила руки поверх моих. Так и сидели мы, пока не пришел Оле.

– Знаешь что, Хельга, наши просят, чтобы ты ключ от камеры этого… хм… к себе взяла. Понимаешь ведь, почему. Сумасшедший он или нет, но ребята видели, что он сделал с теми девочками. А если еще узнают все остальное… Этот нелюдь должен дожить до суда и казни.

Хельга смотрела на ключ и быстро-быстро проводила ладонями по лицу и растрепавшимся волосам, приводя их в порядок. Пара минут, и она снова стала спокойной и аккуратной. Только я и Оле знаем, что невозмутимая хесса Къоль, главный прознатчик Гехта, кремень-баба, как тихо и уважительно называют ее стражники, способна плакать.

– Нет, Оле, – сестра отодвинула от себя положенный на стол ключ. – Отдай его Гудрун, уж она точно спрячет так, что никто не найдет и не допросится отдать. А я… Я ведь тоже не из стали, и видела и слышала все.

– Ясно, – вздохнул Сван. – Прямо хоть нового стражника нанимай, чтобы еду этому гаду приносил и в окошко совал. До суда.

– Нужно еще раз все проверить.

– Прецедент. При обучении стражников рассказывать обязательно. Если еще кто-нибудь когда-нибудь удумает…

– Ларс запишет в хронику…

– Копию в наши архивы…

– Известить храм Дода…

– Точно. Случай такой, что…

Мастера взялись за работу, а у меня тоже есть дела. Я тихонько вышел и прикрыл за собой дверь. Хельга и Оле даже не обернулись.

Запись о нелюди, мнившем себя хлыной, я сделал красными чернилами. Торгрим Тильд называл их «тревожными». Любой хронист, увидев в летописи красные строчки, поймет, что это нечто очень важное.

Поставив последнюю точку, я минут пять разглядывал написанное с каким-то странным удивлением. Такие ровные строчки, ничем не отличаются от прочих записей в летописи…

Вдруг накатило сильное, до тошноты отвращение. Выбежав на улицу, я зачерпнул горсть снега и долго тер лицо и руки.

Наконец полегчало. Я еще немного потоптался возле ратуши, размышляя, вернуться ли мне туда или идти домой. Ратуша победила.

Когда в Гехте кто-нибудь умирает, отличную кухарку Гудрун зовут помочь приготовить поминальную трапезу. Вернувшись с похорон, наша домоправительница всегда греет руки возле печи, чтобы растаяли мелкие ледяные иголочки и крючки, которые сидящая рядом с покойником смерть со скуки втыкает в живых.

Вот и я хотел «отогреться» возле бесстрастных хроник, понять, что ужас и зло, творимые нелюдем, уже становятся прошлым, историей, уходят из жизни города и нас, и однажды окончательно превратятся в ровные строчки на пергаменте, напоминание, предупреждение, но – хочется верить, – им не придется стать ключом к разгадке нового преступления.

Я положил перед собой раскрытую хронику, но вместо того, чтобы читать, уставился в окно. Мысли кружили поземкой. От Хлыны – убийца так и не назвал своего настоящего имени – почему-то повернули к заезжему купцу. Ну и тип этот Гест Гастис! Но пусть уж лучше ухаживает за вдовой Торой, а мою Герду оставит в покое. Может быть, он и хороший человек, но… А это еще что такое?

Покуда я предавался горестным размышлениям, чернила в хронике изменили цвет с тревожного красного на привычный черный. Быть такого не может! А, так это просто я, растяпа, раскрыл не ту летопись. Вот и жирное пятно у края страницы. Похоже, что с хроникой Орма Бъольта мне теперь ввек не расстаться.

Я еще раз перечитал записи ушедшего хрониста, сделанные за полтора года до того, как он узнал тайну Драконов. Странная все-таки была история. Зачем хронисту вообще понадобилось разыскивать Девятерых? Тысячи людей по всей Фимбульветер веками молились Драконам, просили о помощи, защите и прочих благах, жертвовали в храмы, но никому и в голову не приходило хотеть встречи с покинувшими Видимый мир. Все равно, что желать дотронуться рукой до солнца или подманить ветер. Торгрим Тильд догадывался о причинах ухода Орма, но что знал сам Бъольт, когда начинал поиски?

Я чуть ли не улегся на стол, разглядывая запись в старой хронике. Два предложения, одно доведено до края листа, другое начинается с новой строки, сразу после сального пятна. К разным событиям относятся они или все же к одному?

Безвестный Гейрред Хед бил на улице кхарна. Прохожие привели негодяя в караулку. Почему не накостыляли на месте, как обычно бывает в таких случаях? Ведь могли бы, раз уж сумели скрутить живодера. Человек, способный обидеть кхарна, решится и на другое зло… Было еще что-то, что испугало и смутило добрых жителей Гехта. Но что именно?

Дальше. На другой день в город прибыл жрец беспощадного Дода. Член ордена, заботящегося о порядке и покое в Фимбульветер, забирающего в храм или уничтожающего все, что может угрожать этому миру. Множество причин может быть у жреца багряного Дракона на то, чтобы приехать в город. Могут быть среди них даже мирные и незначительные. Но орденец появился в Гехте точно на другой день после странной истории с Гейрредом Хедом. Когда в городе прекратились странные смерти.

«С этого дня». Откуда Орм Бъольт мог знать это? Если только все записи сделаны задним числом, хронист тянул до последнего, обходился черновиками, ничего не писал в хронике, ждал, чем закончится взволновавшее его дело. А потом всего одна фраза. Значит…

Орм Бъольт, узнавший правду о Драконах и унесший из Гехта это опасное знание, догадывался еще о чем-то, столь странном или ужасном, что хронист не решился продолжать дознание.

Ларс Къоль, остановись! Нельзя, подобно плохому предсказателю, подгонять каждое событие к придуманному тобой толкованию. Сосулька, повисшая у левого крайнего окна ратуши, нехороший взгляд кота хессы Кёб, сон, третьего дня привидевшийся бабушке бургомистра – все знаки Драконов, подтверждающие, что… Так свихнешься, и сам того не заметишь!

Три записи в хронике не имеют между собой абсолютно никакой связи. Орм Бъольт был беспечным человеком, который ленился каждый день сидеть над летописью. Гейрреда Хеда скрутили законопослушные горожане, не признающие самосуда. Жреца Дода привели в город бытовые проблемы, которые возникают даже у ордена. Да и где храм Багряного, а где Гехт. За один день точно не доберешься.

Уймись. Обязанность хрониста – записывать в летопись важные события, а не делать выводы. Думать и строить предположения можно сколько угодно, а правды уже не узнать, потому что все, кто был свидетелем тех событий, сейчас уже умерли или очень стары. Все прошло, минуло, стало историей.

Надо рассказать обо всем Хельге.

Но поговорить с умной сестрой о делах минувших мне в тот день было не суждено. Вернувшись к вечеру домой, я узнал две новости. Первая: Его Королевское Величество Хрольв Ясный все-таки приехал в Гехт и, вторая, Гудрун собирается нас покинуть.

В первом известии не было ничего неожиданного. По словам знающих людей, обычная манера Его Величества. Напугать всех, чтобы забегали как мыши по чулану, потом визит отложить, а вот ужо когда нерадивые подданные расслабятся и заживут как привыкли…

Продолжением первой новости было то, что в честь приезда Его Величества во дворце на Короне давали бал. Завтра днем главный прознатчик Гехта должна была явиться к королю с докладом, а вечером хесса Хельга Къоль, дочь вурда, почтить своим присутствием придворное торжество. На празднество Хельгу должен был сопровождать Оле Сван, супруг законный.

Капитан пробовал уклониться, заявив, что он-де не учен, не отёсан, и вообще нечего Свану делать среди вурдов, но Хельга была непреклонна, и в результате одержала полную победу. Оле умен и хитер, он только прикидывается железноголовым стражником, у которого что надо лбом, то и под, но спорить с женой – храни Драконы!

Гудрун тоже пригласили, но в другое место и по другому поводу.

Начало лета в Гехте время особое – с кхарнят лезет первый детский пух. Даже удивительно, сколько его: вычесывающий малыша человек сидит словно посреди белого облака.

Работники городской кхарни не справляются и зовут на помощь всех желающих. Плата – вычесанный пух. Если его умело спрясть, получатся тонкие белоснежные нитки. Из таких хорошо ткать полотно на рубашки или даже плести кружева. Гудрун в дни чесания плотно заседает на кхарне, и управляться по дому приходится нам самим.

Вместе с нашей домоправительницей всегда зовут Вестри, с особым почетом. Одному кхарнову племени известно, как пес умудряется успокаивать молодых важенок, у которых берут детенышей, и почему он никогда не ошибается, провожая каждого вычесанного беленка именно к его маме.

Гудрун и Вестри уходят на кхарню на два дня, а сетований и причитаний будто покидают нас навек. Домоправительница считает, что без нее мы оголодаем, обносимся и вконец одичаем. Некоторые надежды возлагаются только на разумную и аккуратную Герду, которая доказала свои благие качества, за день выучившись печь пирожки. Но, если к возвращению Гудрун кхарны будут тощими, а растения в оранжерее на чердаке чахлыми, нам лучше сразу бежать из родного дома и скрываться до тех пор, пока нас ни простят и ни позовут обедать.

Хитрые Хельга и Оле успели проскользнуть наверх, а я загляделся на деловито снующую по кухне Герду и попался.

– Пошел бы хоть с сестрой, – ворчит Гудрун, нагружая меня стопками глаженых салфеток. – Неси в буфет да запомни, куда положил… Может, отличишься чем перед королем, ко двору тебя возьмет.

– И что я буду делать в столице? По полдня в халате расхаживать и с челядью переругиваться?

– Тут много дела делаешь! Только штаны в ратуше просиживаешь да собак по улицам гоняешь. Ох, ох… Герда, как наша собираться будет, хоть ты ей скажи, чтоб агатовый аграф к платью прикрепила.

Герда важно кивает. Хозяйка!

В суете, сборах и подготовке прошел вечер и часть ночи, а утром мы торжественно проводили Гудрун и Вестри на чесание. День промелькнул, как и не был. Пришла пора Хельге и Оле отправляться на Корону.

Корона – квартал знати Гехта. Если жительство в прочих частях города определяет богатство, занятие или желание горожанина, то на холме с крутыми склонами и плоской, словно срезанной острым ножом верхушкой, имеют право селиться только те, в чьих жилах струится чистая, без примеси простонародной, кровь вурда. О том, что в богатых домах Короны обретается еще невесть сколько челяди, содержанок и прихлебателей, говорить как-то не принято. Квартал знати – и все тут.

Вообще-то Хельга, девушка из рода знатного и древнего, тоже должна была жить на Короне, но, когда сестра только поступила в Университет, родители расспросили старожилов в Гехте и узнали, что самое спокойное, приличное и чистое место в городе – Ратушный квартал. Отец купил удачно подвернувшийся участок и, пока единственная дочь училась, построил для нее дом. Позже Хельга не раз хвалила родителя за сделанный выбор, а Оле с ней соглашался. Нечего приличной женщине делать на Короне. По словам капитана Свана, темных делишек в этом пристанище позолоченных лбов творится не меньше, чем на печально известной Пятке.

На Короне находится и королевский дворец, резиденция Его Величества на время посещения Гехта. Его постройки расходятся на две стороны, а в центре семь башен тянут шпили к небу, и вечером, в темноте, они и вправду напоминают зубцы короны, надетой на голову гигантского кожекрыла. Похоже, что зодчий, созидавший дворец, слишком любил мрачные легенды.

Большую часть времени дворец пустует, только несколько старых слуг да гвардейцев-ветеранов живут там затворниками, оберегая покой и порядок.

Сейчас по всей Короне зажжены огни – король в замке.

Зря Гудрун боялась, что Хельга не сможет толком одеться и собраться. Когда сестра появилась из своей комнаты и остановилась на лестнице, освещенная огоньками горючих кристаллов, мы все только ахнули восхищенно.

Все было хорошо, все Хельге шло и ее украшало. Платье добротного старинного кроя, цвета затухающего горючего кристалла, с пристойным вырезом. Тонкие кружева подчеркивают белизну рук и шеи. Длинные волосы Хельги зачесаны наверх и искусно уложены, только один тугой локон спускается на плечо. Деревянные резные башмачки выглядывают из-под подола ровно настолько, насколько позволяют приличия. На перекинутой через плечо наискось атласной ленте-перевязи висит шпага – не боевая, тонкая, с золоченой гардой-«корзиной». Украшений немного, но каждый камень, совершенный в виде своем и отделке, стоит гораздо дороже целой шкатулки блескучей ерунды. И агатовый аграф, о котором так беспокоилась Гудрун, не забыт.

– Ой, Хельга, какая же ты красивая!

Чуть разведя руки в стороны и склонив голову набок, Герда мелкими шажками пошла вокруг сестры.

Оле восхищенно ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Пусть примерзнет к мостовой лживый язык того, кто осмелится сказать, что дочь Къолей нехороша!

Капитан с галантным поклоном подал сестре руку, и Хельга изящно вложила пальцы в широкую ладонь Свана. Они стояли рядом, смотрели друг на друга, улыбались, и я в который раз подумал, до чего же высокая тонкая дочь вурдов и приземистый коренастый стражник подходят друг другу, до чего же они пара! Пусть злопыхатели сколько угодно твердят, что Хельга сосулька сосулькой, а у Оли вместо мозгов стражнический устав, пусть сплетничают, будто сиволапый капитан корысти ради вперся к вурдам на двор, позарился на немочь бледную, ни одному нормальному мужику не нужную, которую один муж уже бросил, а та и такому рада. Сестре и Свану безразлично, что толкуют о них в городе. Пусть врут, что хотят, правда все равно во взглядах которыми обмениваются эти двое, в улыбках, в прикосновениях рук. В том, как легко прижился Оле в доме Хельги, где все говорит о сестре, ее характере и привычках, все сделано ею или для нее. Любовь Оле и Хельги не пожар, разрушительный и быстротечный, а уютный огонек поставленной на окно лампы, света и тепла которой хватает на всех, и потому она никогда не иссякнет. Хорошо, что они вместе.

Как только наши сели в специально присланную за ними карету и отбыли на Корону, как Герда забросала меня вопросам:

– Ларс, а на бал приглашают только вурдов?

– Приглашают – да. А сопровождающих гости выбирают сами. Даме явиться без сопровождения мужчины, мужа или родственника, неприлично.

– Значит, Оле не вурд, но муж Хельги, потому и пошел на бал?

– Да. Кровь в сестре с замужеством не изменилась. Только это определяет вурда.

– Поэтому Хельга Къоль, а не Сван?

– Нет, просто женщина, способная сама прокормить себя и своих детей, может в браке сохранить девичью фамилию.

– Шпага не будет мешать Хельге танцевать?

– Нет. Как только сестра представится королю, она отдаст шпагу на сбережение специальному лакею.

– Для такого дела нанимают особого человека? Надо же… Как красиво! – теперь Герда подошла к окну и смотрела на возвышающуюся над городом сияющую огнями Корону. – Как бы я хотела там побывать.

– Выйдешь за меня замуж и пойдем.

Ну не хотел я этого говорить, честно! Вернее, хотел, но не сейчас, а года через два и не так.

Минуту мы смотрели друг на друга.

– Никогда не шути так, Ларс Къоль!

Застучали каблуки. Герда убежала в свою комнату и захлопнула дверь.

И что теперь делать?

С расстройства я не придумал ничего умнее, как немедленно бежать за кольцами Хустри, но, уже добравшись до калитки, сообразил, что в это время почтенный Альв Гольст вместе со всеми подмастерьями предельно занят доделкой срочных заказов знати Гехта, и ежели я, как фунс в храм, ввалюсь к нему за бронзовым колечком, то мастер если и оторвется от работы, то для того лишь, чтобы послать меня куда подальше и потом никогда больше на порог не пустит.

Да и Герда… Если я сейчас сунусь к ней с предложением законного ухаживания, она меня просто с лестницы спустит. Чтоб не издевался, придурок. И правильно сделает.

Я еще потоптался у калитки, поругал себя всякими нехорошими словами и вернулся в дом. Из кухни доносился звон посуды.

Хельга всегда говорит: что бы ты ни натворил, не прячься, выясняй отношения сразу.

Герда стояла у стола и, вооружившись двумя вилками, яростно взбивала яичные белки. Она не взглянула на меня, пока я вытаскивал из-под стола табурет и устраивался напротив. Все внимание ее было обращено на месиво, которое упрямо не хотело превращаться в пышную белую пену.

– Ну Герда…

– Никогда не шути так больше, Ларс Къоль, – повторила моя радость, не поднимая глаз.

– Я не шутил.

– Все знают, что вурды не женятся на бедных девушках.

– Я неправильный вурд.

Вилки еще громче зазвенели о края плошки.

– Не взбивается, – посетовала Герда. – Это потому, что сначала надо медленно и осторожно, потом быстрее, а я… Не получится меренга. Пожарить, что ли? Вот будешь теперь есть сладкую яичницу!

– Согласен!

Герда фыркнула и попробовала убрать выбившиеся волосы тыльной стороной ладони. Единственный взбившийся в пену комочек белка тут же оказался у нее на лбу.

– Наши скоро вернутся?

– Так, бал откроется через пару часов, во время Горностая. Пока все гости соберутся, представятся королю… Обычно бал продолжается до рассвета, но Хельга и Оле не любят таких развлечений. Сколько-нибудь потанцуют и тихо сбегут. Думаю, во время Кошки, не позже.

– Время Кошки? – Герда отложила вилки и уселась на табурет. – Это же ночь глубокая. А как же хлына?

– Нет уже никакой хлыны. Один негодяй прикидывался ею, но его поймали и…

– Ой! – Герда в упор уставилась на меня огромными зелеными глазищами. – Человек? Неужели Хельга не догадалась?

– О чем?

– О том, что этот придурок тюремный никакая не хлына!

– Ты откуда знаешь?

– Оттуда, что я ее видела.

Глава 12

То, что Флоранса забрала Герду из приюта, еще не означало, что девочка-подкидыш обрела дом и защиту. Рыжая ведьма жила где придется, часто зарабатывала на жизнь тем, что пела в кабаках на Пятке. Брать с собой воспитанницу она решительно не хотела, и потому Герда частенько оказывалась предоставлена самой себе. Прожив шестнадцать лет в приюте благого Берне почти что в заточении, она тянулась к новым знаниям и впечатлениям, мечтала увидеть город.

Герда ходила по Гехту, любовалась домами, иногда, чтобы рассмотреть все получше, открывала калитку и заходила в чей-нибудь двор. Не всем горожанам нравилось, что незнакомая девчонка высматривает что-то возле их дверей. Герду прогоняли, несколько раз грозились побить, однажды какой-то жуткий тип пытался затащить ее в дом. Поразмыслив, зеленоглазая умница придумала гулять по ночам. На улицах никого нет, никто не мешает ей, и она никому не мешает. Об опасностях ночного города, о хлыне она не знала и не подозревала.

То ли благой, а точнее, благая Драконесса Берне все-таки заботилась о бывшей своей подопечной, то ли столь велика была удача Герды, но ничего плохого с ней не случалось. До поры.

Тот вечер был особенный, хотя начинался он как и многие другие. Герда проводила Флорансу на заработки и отправилась на свой собственный промысел. Она разыскивала дом – пустой, заброшенный, но где они с наставницей смогли бы поселиться. Ведь правда же, нет ничего дурного в том, чтобы взять то, что никому не нужно?

Три недели убила на это занятие, но наконец отыскала как раз то, что хотела.

Дом стоял на особицу, далеко от прочих жилищ. Был он старым и некрасивым, но зато сохранил крепкие стены и крышу. Имелись тут и окна, закрытые ставнями, а главное – дверь! Дверь, которую можно запереть.

И этот чудесный дом был абсолютно никому не нужен! Герда убедилась в этом, несколько вечеров понаблюдав за находкой из укрытия. Ни один лучик света не пробился сквозь глухие ставни, ни разу не отпечатался на засыпанном снегом ветхом крыльце чей-либо след. Даже вездесущие вороны и кожекрылы не интересовались покинутым домом.

Герда решилась.

Если бы дверь была заперта, ученица Флорансы сразу отступилась, поняв, что дом все-таки чужой. Но тяжелая створка оказалась приоткрытой и, когда Герда навалилась на нее всем телом, со скрипом подалась внутрь.

В доме было темно и стыло, но это был дом. Настоящий. Осторожно ступая по пронзительно голосящим половицам, Герда обошла его весь. Поглядела в щелочку между ставнями, погоревала у развалившейся печки. Стены густо покрылись зеленоватой мерцающей плесенью, так что худо-бедно, но разглядеть можно было все. Много, очень много придется сделать, но разве две ведьмы не справятся даже с самым грязным запущенным сараем, сделав его чистым и уютным? Только зачем им с Флорансой так много дома?

Снова выбравшись на крыльцо, Герда оглянулась. Все посмотрела? Ой, еще подвал!

Она не стала возвращаться и искать вход в подвал в недрах дома, а просто открыла решетку на окошке у самой земли.

Подвал был просторный и странно пустой. Будто тот, кто жил в доме раньше, покидая жилище, постарался забрать с собой все вплоть до мусора. Осталась только заполонившая все светящаяся плесень.

Герда огляделась. В дальнем конце подвала была дверь. Именно что была, на ней словно кто-то выместил всю свою злость на неудавшуюся жизнь и что-то еще. Покореженная, обожженная, она непонятно как держалась на одной петле. Через всю дверь шла надпись копотью, буквы осыпались, не разобрать, но вряд ли тот, кто орудовал горючим кристаллом, желал здешним обитателям здравия и благополучия.

Герда зябко поежилась. Жить в этом странном доме ей хотелось все меньше.

Надо было уйти, позвать Флорансу, спросить ее мнение об этом доме, но Герда стояла словно в забытьи, глядя на дверь, покуда с той стороны не раздались тяжелые мерные шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Дверь заскрипела, открываясь.

Слабые, если хотят выжить, очень быстро учатся убегать и прятаться. Нескольких секунд хватило Герде, чтобы опомниться, оглядеться, отскочить и прижаться к стене, да так, что открывшаяся дверь полностью заслонила ее от выходящего.

Тот, кто поднялся из подземелья, теперь шел к выходу из подвала. Герда замерла, прислушиваясь. Это не мог быть человек, слишком частые шаги, будто пола касались не две ноги, а четыре. И это клацанье о камень…

Ужас, особенно если не до конца понятно, кто или что его вызывает, имеет над человеком жестокую власть. Кого-то он повергает ниц, лишив воли и разума. Кого-то заставляет, покинув убежище, бежать прочь. А есть такие, кто широко распахнув глаза, делают шаг навстречу страшному. Не от отваги и не из глупости, а просто потому, что тот краешек, который являет ужас, – звук, запах или тень, – гораздо хуже целого.

Герда сама не поняла, как выглянула из-за двери.

Возле лестницы, ведущей из подвала наверх, стояло чудовище.

Сначала Герде показалось, что это человек. Неимоверно тощий, костлявый, как и положено быть узнику, вырвавшемуся из подземелья. Свисающие складки кожи в слабом свечении плесени напоминали серые лохмотья. Круглый лысый затылок. Спина согнута, опущенные руки с отросшими ногтями касаются пола.

Потом стоящий спиной к Герде «страдалец» повернул голову.

Герда не закричала. Какой там крик, она вздохнуть-то не могла от ужаса. Тем и спаслась.

Не заметив сжавшуюся за дверью девушку, чудище снова повернуло жуткую, похожую на обглоданный звериный череп башку к лестнице, качнулось, примеряясь, и, не сгибая колен, прыгнуло вперед и вверх, перемахнув сразу через несколько ступенек. По-паучьи переставляя лапы, заторопилось по лестнице.

Только через несколько минут после того, как хлопнула крышка люка, Герда решилась пошевелиться.

– Я тогда не знала, что это хлына. Никогда про нее прежде не слышала. Потом поняла, когда ты рассказал.

Я сидел оглушенный, словно сам только что смотрел, как хищная тварь выбирается из подвала заброшенного дома.

– Ларс, – тихо окликнула Герда. – А приезд короля, это праздник только для вурдов?

– Нет, для всех.

Ближе к полуночи по всему городу зажгут огни, выкатят бочки с зеленым пивом, вынесут столы, на которых разложат всяческую снедь. Гулянье продолжится до утра. Страшно и опасно выходить ночью на улицу одному, а когда весь город веселится, так и ничего. Пьяный привалится к стене дома в темном переулке, ребенок, расшалившись, убежит от старших. Шум и огни не помеха для охотящейся хлыны.

– Ларс, а я ведь в тот дом совсем ночью пришла. Время совы, не раньше. Если хлыну в том подвале встретить… Ее ведь можно будет… остановить?

Если чудище вырвется на крыши, с ним уже не совладать. Но если встретить в закрытом подвале… Или найти логово. Дождаться Хельгу и Оле, рассказать все? Но сколько людей хлына убьет сегодня ночью, наслаждаясь обилием легких жертв? Бежать в казармы? Вся стража патрулирует готовящийся к веселью город. Про хлыну никто и слушать не станет. Ты что, хронист, спятил? Поймали ж уже гада, человечишка оказался. Что? Не рано ль тебе, Ларс, хмельным баловаться?

Время до пробуждения хлыны еще есть.

– Ведь ее как-то можно остановить? – тихо повторила Герда.

– Если я не пойду, ты отправишься туда одна?

Герда виновато кивнула.

Девчонка, в жизни не державшая в руках оружия, не решающаяся произнести вслух слово «убить», даже когда оно относится к кровожадному монстру, собирается выйти против этого монстра в одиночку. Как говорил Оле? «Если девушки будут вынуждены драться, то мужчинам этого города останется только удавиться от стыда».

– Рассказывай, где этот дом.

– Я покажу.

– Ты останешься дома.

– Почему?

– Хлына слишком опасна.

– А для тебя – нет?

– Ты слышала что-нибудь про судьбу хрониста? Всегда писать только правду и быть там, где происходит что-то важное для памяти города, всей земли Фимбульветер. Не считаясь с опасностью. Я могу погибнуть в любую минуту и должен быть готов к этому.

– А я, значит, должна как дура сидеть дома и думать, наступила уже эта минута или нет?

Хельга, Оле и Гудрун втроем так и не смогли отучить Герду от дурной привычки показывать кукиши.

Я был почти уверен, что Герда говорила о доме Орма Бъольта, но моя радость повела меня в другую сторону, к храму Хандела.

Город растянулся, как большой хитрый зверь. Он неподвижен, он притворяется, что спит, он смежил веки-ставни, но незаметно подглядывает за дерзкими, нарушающими давно установившийся порядок.

Народу на улицах не меньше, чем днем. Навстречу нам то и дело попадаются спешащие куда-то люди, одетые празднично или еще повседневно, эти торопятся сильнее. Из переулка доносится пение нескольких голосов, не слаженное, но воодушевленное.

На поле за храмом Хандела, печально известном месте битв ухажеров Гиды, деловито расставляют длинные столы. Кори, опершись о железную метлу, беседует с Торой Хольм, придерживающей у бедра корзину со свежими булками. Дочка Кори, худенькая и большеглазая, успевшая вместе с караваном Геста Гастиса приехать в Гехт из Форка, где она гостила у родных, упоенно взирает на гигантский поджаристый уже надкушенный крендель, который ей приходится удерживать двумя руками. Нас почтенные горожане не замечают.

Герда оставила свое новое бежевое платье дома и снова облачилась в старые вещи: рыжую юбку, теплую мешковатую кофту, башмаки на толстой подошве и белый чепец. На плечи накинула клетчатую шаль. Она выглядела совсем как в день нашей первой встречи. Только волосы, остриженные в приюте, отросли.

В тот день моя радость ходила смотреть на рассвет. Сейчас солнце появляется раньше, но до восхода осталось еще шесть часов. Должно быть, успеем. Должны успеть.

Мы пересекли площадь и теперь шли меж слепых стен торговых складов.

– Вот он, этот дом, – сказала Герда.

Нежилые склады с широкими плоскими крышами подступают почти вплотную друг к другу. Лучшего места для логова хлыны не придумать.

– Ты ж говорила, что дом стоит на отшибе.

– Я говорила, что вдалеке от других домов.

– А это что? – указал я на склады.

– Какие ж это дома? – искренне удивилась Герда. – Сараи. В домах люди жить должны.

Не поспоришь.

Дом на вид был старше погибшего ныне жилища Орма Бъольта и куда как некрасивее. Я небольшой знаток архитектуры, но знаю, что такие приземистые раскоряки, начисто лишенные украшений, строили лет триста назад, сразу после основания Гехта. Плохо обтесанные с боков каменные блоки клали один на другой без выдумки, лишь бы скорее закончить, подвести стены под крышу, навесить двери и ставни, а потом укрыться в своей маленькой цитадели от морозов, холодных ветров, коварных кочевников. Сейчас в Гехте таких домов почти не осталось, хозяева или сломали неказистые постройки и возвели на их месте новые, получше, или переделали и украсили до неузнаваемости. Жаль, что я не знал заранее, куда мы пойдем, мог бы посмотреть в архиве, кому этот дом принадлежал раньше и куда делись владельцы.

Дверь в заброшенный дом опять оказалась не заперта. И снова никаких следов на крыльце и около.

Потоптались возле входа. Странно и жутковато было ступать на порог, укрытый многодневным нетронутым снегом.

Герда предложила проникнуть в дом через подвальное окошко, но я уперся. Если хлына уже покинула логово, то будет очень рада, когда кто-то из нас не глядя сунет к ней голову или конечности.

Вошли. Отыскали в доме люк в полу. Спустились по лестнице.

В подвале все оказалось так, как рассказывала Герда – пустота, мерцающие от плесени стены, изуродованная дверь.

Дверь, в которую надо было войти.

На минут отчаянно захотелось, чтобы Оле и Хельга уже вернулись с бала, прочитали оставленную Гердой записку, явились сюда. И сразу же я рассердился на себя. Что, хронист, так и будешь до ледяного покрова за сестру прятаться? Герда, девчонка, видела хлыну своими глазами, чудом спаслась, а не побоялась идти. Ты же от одних рассказов перетрусил. Стыдно? Очень. Теперь лучше вспоминай, чему тебя учил Оле.

Приготовить оружие. Пистолет или шпага? Пистолет. Хлыну можно не подпускать близко, а если все-таки подкрадется и набросится, руку с коротким пистолетом вывернуть легче, чем с клинком. Шпага понадобится после, если выстрел выйдет неудачным.

А вот и нельзя. Подземелья, равно как и горы, не терпят резких громких звуков. Рудознатцы в нижних пещерах никогда не окликают друг друга, стараются даже не разговаривать, общаясь при помощи знаков и сигналов зажженных ламп. Выстрелишь и погибнешь под обвалом. Значит, все-таки шпага.

Дальше. Порядок построения и следования патруля.

– Герда, встань позади меня и чуть сбоку, за левым плечом. Расстояние между нами – один шаг. Постарайся держать его, когда пойдем. Здесь очень опасно, на споры и объяснения времени не будет. Поэтому как только скажу – сразу беги обратно и зови патруль.

– Но…

– От четырех здоровенных мужиков с арбалетами и алебардами помощи мне будет много больше, чем от тебя одной. Ты же ведь сумеешь громко кричать «Убивают!»?

Герда хмурится, не оценив моей дурной шутки. Извини, извини, сам понимаю, что глупо и неуместно.

Отдаю ей фонарь, еще раз показываю, как встать сзади и чуть сбоку, как светить. Проверяю, легко ли выходит из ножен шпага, половчее пристраиваю за поясом пистолет.

Вот так и собрались мы на битву. Хотелось сказать что-нибудь величественное и запоминающееся, но на ум пришли только слова полковника Гъерна:

– Готова? Тогда пойдем, что ли…

Еще во время нашего памятного похода в подземелье Драконов я понял, что Гехт стоит словно на ломте хлеба, выпеченного из хорошо поднявшегося теста. Пещеры, коридоры, все соединено лестницами. Пологие и крутые, короткие и кажущиеся бесконечными, но неизменно прямые, с широкими неудобными для человека ступенями. Я не знаю, кто строил их. Никто не знает. Разве только Драконы, но они не расскажут.

По моим расчетам, логово хлыны должно было быть расположено не слишком глубоко. Ведь не будет же она каждую ночь по несколько часов карабкаться наверх… Но мы шли и шли, а лестница не кончалась. По обеим ее сторонам темнели глубокие ниши. Большие, человек поместиться может. Наклонившись, Герда осветила одну из них. Не ниша, нора. Темная, круто уходящая вниз, дна не видно. Если хлына прячется в одной из этих нор, хуже не придумаешь. Под каким бы предлогом уговорить Герду подняться обратно наверх, оставить ее там и идти уже одному?

Я не успел придумать ничего толкового. Фонарь, освещающий путь на три шага вперед, явил нам очередную дверь в стене.

Оле как-то говорил, что среди правил, которые он пытается вложить в звонкие головы стражнического молодняка, не последнее место занимает порядок проникновения в незнакомое помещение. Существует целая наука, как открыть дверь, как войти. Не знаю, сколько этих правил записано в Устав, но мы нарушили их все. Уверен, что в королевском дворце капитан Оле Сван вдруг споткнулся посреди медлительной пованы и помянул тиллов.

А мы вошли. Ввалились, как Вестри в булочную Торы Хольм. И замерли на месте. Уже по ту сторону порога.

Пещера… Нет, зал. Он был велик. Больше, наверное, чем вся Ратушная площадь. И при этом ярко освещен. Никакой плесени – на стенах, на колоннах, поддерживающих высокий свод, всюду горели факелы. А в центре зала возвышалась статуя Дракона.

Я не узнал, кто это, но не потому, что безвестный скульптор, изваявший крылатого ящера, забыл снабдить его атрибутом кого-либо из Девяти, или же сам был криворуким халтурщиком, не способным и снежок приличный слепить. В каждой линии чувствовалось недюжинное мастерство и старание. Вот только…

Все Девять Драконов разные. Милосердный Леге и строгий Виден, расчетливый Хандел и добрый Берне, грозный Троппер, ласковый Хустри, беспощадный Дод, трудолюбивый Мед. Магт, Величайший, тот, кто некогда выплавил своим дыханием из глыбы вселенского льда этот мир, и кто волен однажды уничтожить его. Разные чувства вызывают Драконы – почтение, смирение, радость, покой, бывает, что и вину, стыд, но никогда – страх. Как бы ни были они суровы, но прежде всего это покровители, защитники.

Этот же был злым. Алчным. Хищным. Он глядел на высеченные из какого-то пыльного камня статуи, изображающие людей, простершихся ниц у его лап, и ухмылялся. Длинный раздвоенный язык свешивался из предвкушающе приоткрытой пасти. Лицо Дракона… Нет, это у Троппера было лицо – чешуйчатое, по-собачьи вытянутое к носу, с черными ноздрями и змеиными глазами с узкими вертикальными зрачками, но лицо. У этого же морда. Харя. Личина, жуткой и противной которую делают не черты, а выражение. Дракон, изображенный на ножах-убийцах!

– Нет, – тихо сказала Герда, обернувшись ко мне. – Нет… Баккен не такой…

Как она оказалась впереди меня? Шагнула к статуе, пока я таращился в растерянности, чтобы получше все рассмотреть? Нет времени думать об этом, нет времени спрашивать о незнакомом слове – баккен. Голос Герды разрушил заклятие этого места. Лежащие ниц фигуры из пыльного камня начали оживать, подниматься. Горожане. Обычная одежда, знакомые лица. Было бы время, вспомнил бы имена. Три живых человека, мужчины. Нет. Четверо. Возле самой статуи, под смертоносными когтями распрямляется девушка. Гида?!

Помощница Торы Хольм смотрела своим странным взглядом заколдованной принцессы мимо нас, улыбаясь чему-то дальнему, загадочному, неведомому и невидимому простым смертным, и с медовой медлительностью тянула слова:

– На радость Драконам!

– Для встречи с ними!

Три ножа с отверстиями под перекрестьями разом увидели свет.

За моей спиной дверь. Выход. Там лестница, ведущая наверх, в город, к людям.

Схватив Герду за руку, я словно в танце потянул ее к себе, мимо себя, дальше. Маленькая она, легкая. Перелетела через порог и, споткнувшись, упала на ступени лестницы. Я не успел пожалеть Герду. Захлопнул дверь, привалился к ней спиной. Не знаю, кто и для каких целей приделал изнутри надежный засов, но я благодарен ему. Металлическая пластина легко вошла в петли.

А нападающие уже совсем рядом. Трое с ножами против шпаги, полная ерунда. Лучшие фехтовальщики Гехта, Оле Сван и Хельга, гоняли меня в два клинка, перекидывая друг другу как мячик. Куда до них этой невнятной шпане. Но именно так, поверив в свое превосходство над неуклюжим противником, и гибнет недавно обученный стражнический молодняк.

Главное не дать отогнать себя от стенки, не позволить зайти за спину. И не думать, не считать, сколько еще ступенек предстоит преодолеть Герде до конца лестницы, не представлять, что она может сейчас не бежать, а тщетно стучаться в захлопнутую дверь. Пусть после ругает меня и даже говорит, что я поступил нечестно. Зато у нас, у нее будет это «после». Хорошо, когда любимая девушка рядом, но только не во время драки.

Нужно еще следить за дверью. Засов на ней отодвину только я.

Мне некуда было прорываться, надо было всего лишь продержаться до прихода подмоги. Нападавшие, не в пример убийцам в переулке, бестолково лезли все вместе, гуртом, мешая друг другу. Ножами шуровали, будто дым разгоняли. Сберегая силы, я не старался перейти в атаку, только защищался, вернее, отмахивался. Не знаю, сколько бы еще длился наш нелепый поединок, но его прервал крик Гиды.

Я не разобрал, о чем предупредила или, скорее, что приказала она соратникам. Но они вдруг оставили меня, отбежали в дальний угол подземелья и вновь пали ниц, словно перед своим хищным идолом. Гида шагнула ко мне. Темный балахон, скрывающий всю ее фигуру и низко надвинутый капюшон делали девушку из кондитерской похожей на сказочную злую колдунью. Куда там веселой ведьме Флорансе…

Гида взмахнула рукой и это, несомненно, тоже было колдовством, потому что с ладони ее слетела стайка мерцающих лазоревых искр. Словно прозрачная невесомая занавесь повисла перед моим лицом, и я, прежде чем задержать дыхание и уткнуться лицом в рукав, пару секунд смотрел на эту красоту невероятную и смертельно опасную.

Голубичка, ужас рудокопов. Мягкий камень, который оседающая порода превращает в пыль. Никто из горного клана не пойдет в пещеры с открытым лицом, а, заметив голубоватое мерцание, сразу заслонится хотя бы рукой и задержит дыхание. Уйдет из этого места быстро и предупредит остальных. Отец и братья сразу распознали бы голубичку. А я… Слишком долго я прожил в городе.

Я отшатнулся к стене. Она с готовностью подалась навстречу, больно стукнула по затылку. Куда исчезли нападающие? Почему я вижу только серую каменную изогнутую кладку? Потолок… А после уже ничего.

Заметки на полях

Кто так строил?! Лестница бесконечна. Будто, пока спускались, каждая оставшаяся за спиной ступенька разделилась на три новые. Но надо бежать. Бежать, не смотря на то, что дыхание срывается, что отчаянно болит разбитая о ступеньки коленка. Бежать, как бы ни хотелось остановиться и, затаившись в одной из удобных ниш, переждать страшное. Но нельзя останавливаться, нельзя прятаться, когда от тебя зависит жизнь кого-то еще.

Бежать, растирая по лицу слезы обиды и отчаяния, все дальше от запертой изнутри двери, за которой остался Ларс. Как он мог не выгнать даже, а просто выбросить меня за порог? Но Ларс, наверное, прав, от такой растыки в бою не помощь, а сплошная морока, как от соскользнувшего под ноги плаща. А капитан Сван так и не согласился учить настырную девчонку драться…

Только б выбраться наверх, к людям, а там я весь город переполошу, созову на подмогу.

– Оп-па! Поводырь приказал найти ее и следить, а она сама к нам явилась.

Двое мужчин заслонили Герде дорогу. Они словно вышли из камня, отделились от него, но даже в слабом свете фонарей девушка хорошо видела широкую щель в стене. Вход в еще одну пещеру, в глубине которой можно было различить ступени. Каменный выступ заслонял ход так, что, спускаясь по большой лестнице вниз, его нельзя было заметить.

– Стой, милашка, не торопись! – один из пришельцев, шагнув к оцепеневшей Герде, схватил ее за руку. – Ступай вниз!

– Как она здесь-то оказалась, пролаза? – удивился второй. – Никак у складов ход нашла? А мы-то скрытничаем, от самого кладбища лишний станд тащимся, чтобы не наследить.

– Поводырю расскажет. Ну, давай, пошевеливайся.

Вырываться надо в сторону большого пальца. Преодолеть сопротивление одного действительно легче, чем четырех. Освободившись, Герда отпрыгнула в сторону, вскинула руки, готовая защищаться.

Упустивший девушку в изумлении уставился на собственный разжавшийся кулак.

– Да она ведьма! Ишь, колдовать собралась! – захохотал второй.

– Кончай дурака валять, – насупился его сотоварищ. – Все равно деваться тебе некуда.

Что правда, то правда. Деваться некуда. Один из мужчин, широко расставив ноги и уперев руки в бока, заслонял лестницу, ведущую наверх, другой – ход в стене. Оставалась только дыра за спиной Герды, странная нора, желоб, неизвестно куда ведущий.

По-кошачьи царапнув потянувшуюся к ней руку, девушка прыгнула в дыру.

– Стой! Куда! Вот фунсова девка!

Подземные ходоки подбежали к черному зеву.

– Не видно ничего. Тьфу ты, темень!

– А что там?

– Прямая дорога к тиллам в жаровню! Нет, не достанем девку. Да и что доставать, убилась дура.

– Во славу Драконов.

– Для скорой встречи с ними. Поводырю вообще говорить не будем, что ее видели.

– Точно, себе дороже.

Глава 13

– Ты извела слишком много зелья.

– Купишь еще.

– Думаешь, это так просто? Рудознатцы упрямы и подозрительны, они уже спрашивают, почему ученые умники покупают столько голубички и до сих пор не додумались, как защититься от нее, кроме как по старинке, обмотав рожу тряпкой. Им не нравится рисковать, добывая эту отраву. А если кто-нибудь из горных кланов заявится в Университет?

Гида фыркнула.

– Как будто мы не найдем способа разобраться с ним!

С кем разговаривает Гида? Хочу посмотреть, но под ресницы словно горсть золы насыпали. Пытаюсь поднять руку, чтобы протереть глаза, а она висит, как растрепанная веревка.

Голова клонится на грудь. В основание шеи упирается что-то твердое. Подвесили за шиворот на какой-то крюк словно тряпичного человечка в ящике кукольника. И, так же как марионетка с перерезанными нитками, я не могу шевельнуться.

– Отдашь его потом мне? Просто поиграть.

– Хорошо. Но сначала мы побеседуем. Девчонку ведь до сих пор не привели. Эта пигалица слишком хорошо умеет убегать и прятаться, но может быть, рассказала что-нибудь своему дружку.

– Убегать и прятаться! Хочешь, сделаю так, что у нее откажут ноги?

– И таскать ее потом, как статую в праздник? Не надо. Куда она отсюда денется?

– Что ты собираешься сделать с остальными?

– Мальчишку можешь удавить, как только он тебе надоест. Стражник не страшен, дурак. А вот баба эта белоглазая… Умна, стерва, догадлива.

– Но слишком любит своего брата. Однажды сказала мне, что если вздумаю играть с мальчишкой и крутить им, как прочими, она мигом выживет меня из города.

– Но теперь ей придется убраться самой, подав прежде в отставку. Неотложные дела дома, хотя сейчас совсем неподходящее время для поездок. А Белое Поле не разбирает, кого истребить.

Гида хихикнула.

– На радость Драконам!

– Для скорой встречи с ними.

Мысли двигались тяжело, словно бредущие по сугробам усталые путники, но от услышанного я вздрогнул и очнулся. Это ж они про Хельгу говорят, против нее злоумышляют! Кто здесь?

Я заставил себя поднять голову и открыть глаза.

Гиду я увидел сразу. Она удобно устроилась на каменной скамье у стены. Чтобы взглянуть на ее собеседника, пришлось чуть повернуть голову. Казалось, что легче захлопнуть каменную книгу мудрого Видена перед Университетом, но мне это удалось.

– Доброй ночи, хеск хронист, – сказал, усмехаясь, Гест Гастис. – Удивительно, в какие места Драконам иногда угодно приводить людей. И чего тебя сюда принесло? Наверху сейчас праздник, веселье…

– Он расскажет! – пропела Гида, легко вскочив со скамьи. – Расскажет все. Что ты хочешь знать, поводырь? Зачем он пришел сюда? Как отыскал вход в храм? Или главное – где сейчас может быть его подружка?

В руках у Гиды вдруг оказалась моя шпага. Острие клинка покачалось возле глаз, словно выбирая, придвинулось совсем близко, потом опустилось, игриво зацепив петлю, расстегнуло пуговицу у ворота.

– Он расскажет, – повторила Гида. – Но сначала поймет, что говорить надо все. И правду.

Боль. Я заключен в нее, словно в ледяную глыбу, вморожен намертво, до полной неподвижности, она пропитала меня насквозь и застыла в теле, я статуя из боли.

Меня волокут куда-то. Грубо, настойчиво. Я навечно лягу под когтями хищного Дракона, я его жертва.

Стон ледяным колом вбит в горло. Я, подобно страшному грешнику, брошен в бездну, откуда нет возврата и спасения, где уста запечатаны навечно.

И как вершина муки, словно видение того, что я любил и утратил, склоненное надо мной лицо Герды.

Но достичь дна Безмолвной Бездны мне было не суждено. Очевидно, я еще недостаточно нагрешил, чтобы отправиться к тиллам. А может быть, Драконы просто решили воспользоваться случаем и хорошенько припугнуть непутевого хрониста, дабы вразумить на будущее. А что может понять покойник? Вот и вышибли в Видимый мир. Хотя ведь Девятерым нет дела до людей и поступков их…

Так или иначе, но я не умер. Даже боль, утомившись, вся уползла в левое плечо и лениво обвилась вокруг. Если ее не тревожить, то и ничего, терпеть можно.

Какое это все-таки блаженство, когда боль отпускает!

Но было в моем возвращении в мир чувств и ощущений еще кое-что получше. Я лежал, закрыв глаза, голова моя покоилась на теплых коленях Герды, и нежные пальцы ее гладили лицо, волосы.

– Ларс, ты только не умирай, ладно? Ты не бойся, я тебя отсюда вытащу. А иначе сама здесь останусь. Вот просто лягу рядом с тобой, и все. Без тебя мне никак нельзя, честно. Ни жить не хочется, ничего. Я тебя люблю. Я, безродная приютская девчонка, люблю вурда. Так хочется тебя обнять, но тогда я уже никогда не смогу разомкнуть руки. Милый, милый… Я глупая, я всегда говорю то, что думаю.

Я ощутил дыхание Герды на переносице. Затем прикосновение теплых губ. Будто при жизни на Острова Радости попал… Я невольно расплылся в радостной улыбке и…

– Ларс Къоль! Ах ты… – теперь Герда спихнула меня с колен, схватила за грудки и трясла без всякой нежности. – Чтоб тебе провалиться! Немедленно открой глаза, фунс! Придурок! Вурд!

Вот и пойми эту прелесть. То в любви признается, то чуть ли не в драку лезет.

– Ну все, все, хватит!

Пытаюсь сесть, но меня сильно ведет влево. Рука словно чугунная балка. Привалился к теплому плечу Герды, позволил себе посидеть минуты три так, не открывая глаз. Не то чтоб был настолько слаб, но полагается же раненому хоть какое-то утешение. Моя радость замерла, словно вязаная игрушка, только сердечко ее – я слышал – стучало часто-часто.

Но как бы ни было приятно сидеть вот так, а надо подниматься и что-то делать. Иначе сбудутся слова моей ведьмочки, помрем мы тут вместе. А этого не хочется. Даже вместе с Гердой. Вернее, когда вместе с ней, помирать тем более не хочется.

Понадежнее упершись ладонью в пол, я отстранился от Герды. Наконец смог открыть глаза. И не увидел ничего.

Рука судорожно дернулась к лицу. Неужели по-настоящему…

– У меня фонарь есть, – гордо заявила из темноты Герда. – Я его ремешком к запястью привязала. Правда, он погас…

– Ничего, давай его сюда.

А Оле еще спрашивал, подозрительно принюхиваясь, зачем я всюду таскаю с собой огниво.

Столкнувшись несколько раз в темноте лбами, локтями и коленями, мы наконец приблизили фонарь к огниву. Я уже примерялся, как высечь искру одной рукой, но вовремя остановился.

– Герда, а где мы?

– Мы – не знаю, а эти сюда точно не доберутся, даже если увидят свет. Ну что ты так долго копаешься? Давай я зажгу.

Горючий кристалл вспыхнул сразу, озарив светом личико Герды. То ли тени по нему скользили, то ли она опять в чем-то перемазалась. Лучшее зрелище из всех, сотворенных Драконами для этого мира.

А что тут еще хорошего?

Фонарь давал не много света, но и пещерка, где мы оказались, была невелика. Именно пещерка, с неровными каменными стенами и полом, никаких статуй, скамеек, колонн и прочих признаков храма. В стенах темнеют проемы ходов. Хитрый зверь мог бы устроить здесь свое жилье.

– Герда, храм-то хоть в какой стороне?

– Вон там, – махнула она рукой по направлению одной из дыр в стене.

Похоже, Гест Гастис и Гида куда-то ушли, а смелая девушка, пользуясь их отсутствием, затащила меня сюда, словно мышка корку сыра в нору. Но не в ловушке ли мы?

– Баккен научил меня отличать сквозные ходы.

Баккен? Не помню среди горных кланов такого. Или это имя? Странное. Когда и где мог он успеть научить приютскую девочку отличать сквозные ходы в подземельях? И почему…

– Стоп! Сама-то ты как здесь оказалась?

Герда потупилась.

– Я бежала, но там двое… Я от них в боковой ход. Там невысоко, версе два с небольшим, наверное, и желоб такой пологий. Как с горки съехала. А потом ход загибается, вот так, – показала ладошкой.

Я знаю такие ходы-крючки. В горах их предостаточно, бывалые рудознатцы показывают новичкам, но лишь для того, чтобы те знали, что в чреве гор существует и такое. Пользы от этих загогулин никакой, даже спустив вниз фонарь на веревке, нельзя разглядеть, что там, и лезть в эту фунсову дырку придет в голову разве что пещерному полозу. Но вот пригодилась однако.

– Надо выбираться отсюда! – Герда вскочила на ноги и, высоко подняв фонарь, принялась осматривать проемы. – Этот коридор ведет в храм. По этому я пришла, там наверх забраться трудно, а у тебя к тому же рука болит. Этот слишком тесный. Этот приведет в тупик. Вот! Сюда!

На мой взгляд выбранная Гердой дыра ничем не отличалась от всех прочих, но надо же было куда-то идти.

Герда оказалась очень запасливой мышкой. Вместе с моим бесчувственным телом она затащила в пещерку и мое оружие.

Острие шпаги было темным. Я не то чтобы разглядел, скорее знал это. Боль злорадно куснула плечо. Но я все-таки взялся за эфес. Само по себе оружие ни в чем не виновато, а эту шпагу подарил мне отец.

Длинным клинком в узких подземных переходах много не навоюешь, но не вечно же мы будем изображать фриттов в норе.

Страха, что мы навсегда останемся в подземелье, не было. Только в самом Гехте есть как минимум четыре выхода на поверхность. В самом крайнем случае мы можем вернуться и попробовать пробиться к лестнице через храм. Не будет же вся банда сидеть там постоянно.

Куда идти, определяла Герда. Выискивая ей одной лишь ведомые знаки, она не пропускала ни одного проема, ниши или дыры, тщательно осматривала даже явные шкуродеры, в которые разве что только сквозняк устремится без опаски застрять. Герда заглядывала под темные своды, светила фонарем, вскрикивала и прислушивалась к эху, прижималась щекой к стене, ощупывала ступени лестниц. Одни пути принимала или отвергала сразу, возле других подолгу стояла в раздумье, но – будь я проклят! – мы все время поднимались наверх. Все гуще и обширней становились на стенах пятна светящейся плесени, вся ярче был их цвет. Местами длинные, похожие на щетку отростки шевелились – это копошились в них ядовитые мокрицы. Я предупредил Герду, чтобы не вздумала прикасаться к ним, подняла воротник кофты и прикрыла ладони концами шали, и сам поплотнее обмотал горло шарфом. Даже маленькая капля слизи, покрывающей тела мокриц, попав на кожу человека, вызывает ползучую язву, болезненную и долго незаживающую. На нижних уровнях мокрицы не водятся.

Я не знаю, сколько мы шли темными коридорами. Под землей время ощущается иначе, чем на поверхности. Наверху много подсказок. Достаточно прислушаться к звону колокола на Часовой башне, выйти на улицу или просто взглянуть в окно, чтобы понять, сколько часов прошло после восхода. Но в неизменной темноте подземных коридоров, куда никогда не проникает свет солнца и луны, невозможно узнать, какое сейчас время суток. Я несколько раз доставал из кармана и подносил к фонарю часы, но так и не смог понять, время дня или ночи они показывают. Сколько часов или минут провели мы возле подземного храма?

Рудознатцы в горе определяют сроки по тому, как превращается в пепел горючий кристалл в лампе, на нем даже делают специальные пометки, но мы не подумали об этом вовремя. Да и не смог бы я разметить светоч должным образом, родичи рассказывали мне обо всяких горняцких премудростях, но никогда не учили им.

Мы не останавливались. Шли. Отдохнем уже наверху, когда расскажем о новой опасности. Кто бы ни собирался в подземном храме под водительством Геста Гастиса и Гиды, цели у них вряд ли благие. Ножи-убийцы и статуя хищного Дракона тому свидетельством.

– Ларс, смотри. Что это?

Над очередным проемом в камне был высечен знак. Именно высечен, а не сложился случайно из причудливо переплетенных трещин. Длинная спираль, заключенная в полукруг. Странная картинка походила не то на цеховой герб, не то на метку, какие рудокопы оставляют на стенах подземных коридоров. Но я никогда прежде не видел такой.

– Что делать, Ларс? Там выход.

Я и сам уже понял это. В жаркий сухой воздух подземелья едва ощутимо, не явственно, но вплетался холодок, свежий запах подтаявшего снега, вольного воздуха. Но вместе с ним, гораздо сильнее и ближе, различался другой дух, навязчивый, резковатый. И еще странное – из-за каменной арки доносился шорох. Мерный сухой шорох, будто там, впереди, стояли гигантские часы, рассчитанные на годы, и песок неустанно тек из верхней колбы в нижнюю.

– Ларс, – сказала Герда, – можно поискать другой путь. Но это будет долго. Может быть, посмотрим?

Ей было страшно. Не до истерики и потери разума, но все же порядком. Но отступить моя радость уже не могла. Если тайна так близко, высунутый хвостик сам просится в руки, как можно не потянуть за него, не посмотреть, что там? Это ж потом всю жизнь будешь вспоминать и мучиться!

Был бы рядом кто-то разумный, он бы, может, и отговорил лезть фунс знает куда. Но Герда такая же, как я.

– Пойдем посмотрим. Только в случае чего…

– Помню-помню, сразу разворачиваюсь и бегу.

Взявшись за руки, мы разом шагнули под каменную арку проема.

Первым делом я заметил лестницу. Лестницу, по всему видно последнюю, ведущую наверх, в город. И была она соблазнительно близко. Чтобы достичь ступеней, всего-то надо было пройти насквозь небольшую пещерку. Версе три, не больше.

Чье чутье, потомка многих поколений рудознатцев-подземельников или девочки-сироты, у которой не было защитников, кроме нее самой, заставило нас остановиться на полушаге?

Да, всего-то три версе. Но идти надо было не по надежному полу пещеры, а по узкому природному мосту, нависающему над огромной, от края до края, ямой. Ямой, заполненной пещерными полозами.

Я отпрянул от края ямы. Крепко зажмурившись, наклонил голову. Не смотреть, не видеть их. Но от мерного шороха змеиных тел скрыться было некуда. Они были здесь, рядом, пестрые, сверкающие, похожие на драгоценности в плотно набитой шкатулке модницы. Перекатывались друг через друга, свивались в кольца, переплетались, образуя немыслимые узоры. Выбирались на край ямы и ныряли обратно. Поднимали плоские острые головы, разглядывали нас тусклыми холодными глазами. Невыносимо.

Когда Гида и Гест Гастис допрашивали меня, я ничего не сказал им о Герде. Даже то, что знал. Ругался так, что сорвал голос, вспомнил самые черные выражения Оле на плацу, а потом просто потерял сознание от боли. Но если бы кто-нибудь догадался принести змею…

Тогда мучители не услышали бы от меня даже ругани, сразу бы чувств лишился.

Но все равно не сказал бы им ничего, касающегося Герды.

– Ларс, – моя радость тихонько потянула меня за руку. – Ларс, ты что, боишься их?

Да. Фунс побери, да!

Пещерные полозы, бирюзовые с темным зигзагом на спине, золотистые с белыми пятнами, блестяще-черные, красивы. У богатых модниц высоко ценятся выточенные из камня змеи, в виде браслета обвивающие руку или ожерельем лежащие на плечах.

Полозы неопасны. Максимум, на что способен пещерный змей, до крови цапнуть за незащищенную руку, и то человек должен сильно разозлить его.

Никто из рудознатцев не убьет полоза, наоборот, при любом удобном случае отнесет на нижние уровни миску с молоком. Кто еще кроме змеев очистит стены пещеры от ядовитых мокриц, предупредит об опасном коридоре, скользнув в только что начавшую расходиться щель или свернувшись в узел на влажном пятачке под будущей промоиной?

Но все же каждый рудознатец боится полозов, боится задолго до того, как начинает ходить в гору, боится, пожалуй, с самого рождения.

Это глубинный, не подвластный разуму страх, возникающий из доносящегося из темноты сухого шороха, текучего прикосновения гибкого упругого тела, живой петли, падающей на плечи, неподвижного взгляда глаз с узким вертикальным зрачком, когда луч лампы высветит вдруг чешуйчатую голову полоза, свисающего с каменного выступа прямо перед твоим лицом.

– Ларс, – снова позвала Герда. – Надо идти туда.

Она не боится полозов. Она просто не знает, что змей можно бояться. У нее другие страхи.

Я все-таки заставил себя посмотреть. Мостик узкий, едва ли две трети версе в ширину. На каком шаге колени подогнутся, и я свалюсь прямо на кишащих змей? Не думать дальше, не представлять! Так, а если бегом?

Больше ничего самоубийственного я придумать не успел. Герда обняла меня.

– Ларс, пойдем. Ты на них не смотри, только на меня. Я тебя держать буду.

Осторожно, плечом вперед, ступили мы на мост. Вот ты и обняла меня, моя радость. Сможешь ли ты теперь разжать руки? И смогу ли я сам отпустить тебя? Как жаль, что у меня действует только одна рука…

– Вот и все.

Герда отстранилась от меня. Мост над змеиной ямой кончился недопустимо быстро. Но в объятиях Герды мне и дорога из Безмолвной Бездны показалась бы короткой.

А моя радость уже подобралась мелкими шажочками совсем близко к змеям.

– Ларс, а зачем… почему… они здесь?

Явно хотела спросить «А что они здесь делают?»

– Не знаю. Может быть…

Странный звук не дал мне договорить. Так, наверное, услышали бы мы пение флейты, окажись внутри нее. Звуку этому, высокому, пронзительному, но странно приятному, было тесно в пещере, он бился о стены, спотыкался на ступенях лестницы, падал и рассыпался по полу.

В один длинный шаг я оказался возле змеиной ямы, сгреб в охапку испуганно пискнувшую Герду и судорожно огляделся. Где он? Куда бежать нам? Скрюченная темная тень скользнула по стене по ту сторону мостика. На лестницу!

Я тащил Герду вверх по ступеням и немузыкально, главное как можно громче и неблагозвучнее, распевал те засевшие в памяти обрывки непристойных песен, которые слышал от пьяных, влекомых стражниками в каталажку. После, после буду объясняться и извиняться. Сейчас главное оторваться от подземной нежити.

В самом пьяном кабаке Пятки меня за такие вопли закидали бы костями и корками. Любая приличная женщина влепила бы пощечину, да и Оле отвесил подзатыльник, чтоб не смел петь похабщину. Но только так можно заставить Горбатого Дудочника держаться на расстоянии.

Герда, оглушенная моим вокалом, висела под локтем словно тючок шерсти. Хвала Драконам, не вырывалась и не брыкалась.

Поднявшись на несколько десятков ступеней, я оглянулся – где Горбатый Дудочник? И не увидел его.

Змеиная яма была похожа сейчас на щетку-пуходерку: множество полозов, поднявшись на хвосты, тянулись вверх. Замерли на несколько секунд, будто давая возможность рассмотреть их и восхититься красотой, а потом разом упали на мостик, обвились вокруг него, повлекли вниз. Раздался хруст, словно кто-то ломал сосульку, и переливчатый чешуйчатый кокон рухнул обратно в яму. Пути на другой край пещеры больше не существовало. Клубок змей распался. Из ямы, словно брезгливо отброшенные, вылетели несколько камней, и полозы вновь занялись своей таинственной жизнью. До нас им не было никакого дела.

Мы рванули по лестнице. Бежали так, будто за нами по пятам гналась сама смерть в красном саване с горящим фонарем в холодной руке. Остановиться смогли только на самом верху, и лишь Драконам ведомо, чтобы с нами стало, будь лестница хотя бы на несколько ступенек длиннее.

Мы разом рухнули на холодный каменный пол. Хлына, адепты злого Дракона, Горбатый Дудочник, полозы, холод камня, боль в неловко подвернутой руке – все и всё сейчас были безразличны, на них просто не хватало сил, которые целиком уходили на то, чтобы просто дышать.

Под щекой что-то влажное. Плачу я, что ли? Нет, это подтаял мелкий снежок, засыпавший каменный пол. Нужно встать, а то замерзнем насмерть. Приподняться на локтях. Подтянуть колени. Повернуться и сесть.

– Герда.

Она посмотрела на меня потемневшими измученными глазами, но все же зашевелилась.

Мы помогли друг другу подняться. Оказалось ничего, терпимо. Ноги дрожали и дыхание срывалось, но мы стояли в рост, как положено людям, и даже сумели оглядеться.

Ничего особенного, обычная скальная пещера, вот только куда мы попадем, когда выйдем из нее? В Гехте и гор-то нет, за исключением вылизанной и законопаченной Короны.

Большой пролом в стене белел, будто новая холстинка. Значит, мы провели под землей по меньшей мере одну целую ночь.

Осторожно, чтобы не оступиться на мелких камушках, я подобрался к пролому. Опершись о край, выглянул наружу.

Бледное, чуть сероватое небо Фимбульветер, а под ним во все стороны насколько хватает взгляда пустые ровные снега. Белое Поле.

Я не мог сказать точно, где мы находимся. Точно, что не возле Къольхейма, родные места я узнал бы безошибочно. Вокруг Гехта несколько горных кряжей, мы могли выбраться подле любого из них. Серые Врата, Гребенка, Скользкая Горка?

Вообще-то особой разницы нет. От любого кряжа можно дойти до тракта, по которому, если не встретится припозднившийся караван, добраться если уж не до какого-нибудь селенья, то хоть до путевого двора, откуда легко подать сигнал о помощи. Поход не слишком приятный, но вполне нам по силам.

Теперь бы только на землю спуститься.

Пещера, в которую мы попали, выбравшись из подземелья, находилась в скале на высоте примерно в два человеческих роста. Ниже, чем окно моей комнаты. Мне частенько приходилось покидать дом этим путем, если почему-то не хотелось попадаться на глаза Гудрун. Выбраться на подоконник, ухватиться, повиснуть, спрыгнуть. Ничего сложного. Если обе руки здоровы.

Спрыгнул я довольно неловко и, не удержавшись на ногах, повалился в пушистый нетронутый сугроб. Здесь, в тени скал, снег был сухой и мелкий, сразу засыпал с головой. Я барахтался и отфыркивался, пока соскочившая вниз Герда ни подняла меня, взяв за плечи. А я-то собирался подхватить ее, когда она спрыгнет. Интересно, как бы у меня это получилось? Тонули бы в сугробе вдвоем.

Не смотря на боль в руке, усталость, недавний испуг, было радостно, будто в канун праздника Нюсне. Потому что выбрались из нехорошего места. Потому что скоро будем дома. Потому что – Герда.

То, что что-то не так, я понял примерно через три часа пути. В окрестностях Гехта невозможно заблудиться, тракты здесь пересекаются, как нити в полотне, в какую сторону ни иди, скоро наткнешься на наезженную дорогу. Мы же брели по снегу, которого, казалось, отродясь не касалось копыто кхарна. Я запрокинул голову, пытаясь увидеть солнце (еще б уметь по нему ориентироваться), но небо до самого горизонта плотно обложили нехорошие темные облака.

С визгом, словно орда кочевников, налетел ветер. Ледяной, мокрый, секущий, он гораздо страшнее снежной пурги.

Если зимой в Белом Поле тебя застал буран, надо лечь рядом с кхарном и, прижавшись к теплому шерстяному боку, ждать. Час, сутки, двое, трое. Пока косматый бык ни почует затишье и ни поднимется, разрушая наметенный над вами спасительный сугроб. Но ежели фунсы надоумили выехать из города летом, прямо навстречу холодному шквалу, когда ветер налетает сразу со всех сторон, не позволяя дышать, в минуту студит лицо и руки, пронзает их ломящей болью, когда в серой мгле ничего нельзя разглядеть уже в двух шагах, когда накатывает отчаянье и безнадежность, можно только спешиться, обнять кхарна, уткнуться в густую шерсть и покорно брести за рогатым проводником. Кхарн – вершина творения, лучший дар Драконов, выведет и спасет. Но что делать, если кхарна нет?

Я заставил Герду встать позади себя. Со скандалом, пришлось даже рявкнуть на непокорную девицу, но так я мог хоть немного прикрыть мою радость от встречного ветра. Жаль, но в Видимом мире нет ничего постоянного, мы не успевали сделать и сотни шагов, как Герда почему-то оказывалась сбоку от меня. А я, окаянная душа, был рад этому. Потом спохватывался, снова цыкал на Герду и прогонял ее назад.

Так и шли мы сквозь сырую серую хмарь, спотыкаясь, оскальзываясь, ничего не видя перед собой. Шли неизвестно куда.

Услышав за спиной слабый шорох и вздох, я еще успел оглянуться, чтобы увидеть, как Герда тихо оседает в снежное месиво. Повернулся так, что сам не удержался на ногах и упал перед ней на колени.

Вскинутые глаза словно бездонные колодцы, заполненные стылым зеленым льдом.

– Прости, Ларс. Я не могу больше.

– Герда! Герда, ну что ты… Надо идти. Герда, ведь я без тебя не выберусь!

Я говорил и тянул Герду за руку, обещал всю оставшуюся жизнь носить ее на руках, объяснялся в любви, рассказывал, как вернувшись в Гехт, мы пойдем на кхарню выбирать ей беленка. Потом мы шли, потом она тянула меня, и мы снова шли, помогая друг другу, а когда упали и не могли уже подняться, я здоровой рукой крепко прижал мою радость к себе, чтобы подольше делиться с ней теплом.

Ветер выл, радуясь победе. Серая хмарь подступала со всех сторон, сдавливала, становясь погребальным льдом. Звонил где-то, прощаясь, колокол. Проступали в сырой круговерти, приближались к нам смутные фигуры в алых мантиях, у каждой в руках горящий фонарь.

Глава 14

Собака пристально разглядывала меня умными карими глазами. Хорошая собака, большая, головастая, белая с коричневыми пятнами. Розовый язык вывален из улыбающейся пасти.

Собака облизнулась, вкусно зевнула и сказала:

– …Родителям, чтобы выпороли хорошенько. Придумали забаву – лезть в Белое Поле! И как они умудрились потерять кхарнов?

– Это надо уметь! – ответил кто-то собаке густым басом. – Ну и что у нас тут? Ай! Да пребудет с нами милость Драконов! Ты же девочка, а не взбесившийся горностай, чтобы кусаться! Уймись, я ничего не сделаю твоему другу, просто посмотрю…

Я не разобрал, что ответила Герда, но голос ее звучал гневно и решительно. Похоже, моя радость с кем-то сражается. Надо срочно вмешаться.

Я резко сел, но тут же, застонав от боли в плече, повалился обратно. Да станет Гида добычей тиллов, до чего же плохо! В руку словно засунули железный шипастый «чеснок» и поворачивали, устраивая половчее.

Сидящая рядом Герда горестно пискнула.

– И стоило дергаться, – голосом собаки неодобрительно сказала крупная беловолосая женщина в алом балахоне.

– Лежи смирно! – приказал рыжий как кирпич бородач в таком же храмовом одеянии.

Собака молча лизнула меня в нос.

Я все-таки попал в храм багряного Дода. Но ведь до него от Гехта два дня пути!

– Вы что, детишки, совсем от безделья спятили? – беловолосая великанша, чьи слова я принял за речь собаки, подалась вперед, и мы с Гердой невольно прижались друг к другу, точь-в-точь испуганные малыши из страшной сказки. – Вам еще повезло, что Эфтер обучена находить в Белом Поле людей, попавших в беду. Откуда явились? Где кхарны?

Можно удивляться, но именно от этого громыхания я окончательно пришел в себя и успокоился. Очень уж грозная жрица походила на любимую сестру, когда та гневалась.

– Я… хронист… Гехта…

– Хрони-ист?

Я попробовал было поднять руку, но не смог, слишком сильна была боль. Герда догадалась и, размотав мне шарф и расстегнув ворот, вытянула на свет хрустальную чернильницу-дракончика.

Служители Дода быстро переглянулись.

– Чего дома-то не сиделось, хронист? В любимом городе? – бородатый говорил вроде бы насмешливо, только в голосе его явно сквозила тревога.

– Потому… и не сиделось… что неладно… в городе.

Они слушали не перебивая, только переглядывались и все сильнее хмурились. Даже собака Эфтер больше не улыбалась.

Когда я говорил о Горбатом Дудочнике и обрушивших мост полозах, жрица вытащила откуда-то из складок балахона пепельный карандаш и маленькую книжицу и сделала на одном из листков какую-то пометку.

Герда сидела рядом тихо, как мышка.

Наконец мой рассказ был завершен. И сразу навалилась невыносимая усталость. Я, как во время похода в Белое Поле, готов был спать хоть стоя, лишь бы позволили.

Но служители Дода не собирались давать мне передышку.

– Сочинить такое сложно.

– Кто у нас в ответе за клин Гехта? Орм?

– А кто же еще.

– Здесь старый?

– Вчера вернулся. Позвать?

– Зови.

Великанша неожиданно легко и изящно поднялась и выскользнула из комнаты. Бородач наклонился ко мне.

– Сейчас, парень, с тобой умный человек говорить придет. Ты уж дождись его, не засни. А пока что… Дай-ка руку. Да не эту, с ней и так все хорошо. Н-да… Тут надо просто поставить на место.

Рыжий быстро согнул мою руку, прижав кисть к плечу, и как-то странно повернул. Ой-ей! Эта борода что, местный палач?! Было невероятно больно, я бы точно взвыл в голос, но другую руку, жалостливо вздыхая, держала Герда.

– Сделаешь ему перевязь, – меж тем вещал рыжий злодей. – Вот такую. Но проследи, чтоб не все время руку на подвесе таскал, разрабатывал потихоньку. Через три дня все хорошо будет.

Все хорошо? Да после такого… Но тут я с удивлением понял, что боль прошла, осталось только некоторое неудобство, скованность, как от тесного в плечах камзола.

Вернулась беловолосая жрица.

– Ну что, мои хорошие, нет Орма.

– А где он?

– Именно сегодня старого понесло в Снебьярг!

– А какое отношение Орм имеет к Снебьяргу?

– К самому городу никакого, но, кажется, там объявился след.

Снебьярг? Оттуда пришел караван Геста Гастиса. Похоже, все эти нитки из одной веревочки.

– Да, промахнулся старый. Давно уехал?

– Полтора часа назад.

– Значит, обратно его стоит ждать не раньше завтрашнего вечера.

– Я послала Орму весть, но пока он еще доберется до города…

Из Снебьярга – завтра вечером? Зимой по хорошему тракту караван от него только от Гехта идет пять дней.

– Без Орма в Гехт соваться глупо и бесполезно. Старик хорошо знает этот город и за день сделает и поймет больше, чем все мы за неделю. Надо дождаться его.

– Если у нас есть время.

– Думаешь?

Жрица коротко кивнула. Накручивая на палец белесый локон, она переводила взгляд с меня на Герду и обратно. Будто оценивала или выбирала.

– Нужно попытаться понять, что они там замышляют. Слушай! – наклонившись вперед, она крепко взяла меня за плечи. – Тебе придется еще раз рассказать все. Все, понимаешь? О том, что с вами случилось, что было до, об этих… Гесте Гастисе и Гиде, о людях, пользующихся ножами со знаком Дракона. Человеческая память ленива и скупа, не любит делиться припрятанным. Но я помогу. Смотри мне в глаза. Не бойся. Но помни, мальчик, соврать ведьме нельзя.

Кто сказал, что рассказывать – легкий труд? После двух часов беседы я чувствовал себя так, будто еще раз проделал весь путь от горного кряжа до храма Дода, причем бегом. Жрица выспрашивала подробности жизни Гехта с усердием престарелой провинциальной тетушки, которой непременно надо знать все о родственниках, знакомых, соседях и просто случайно упомянутых людях. Изумляясь ее вопросам, я вспоминал вещи, которые просто не мог знать. Не было ни больно, ни страшно, только неприятно, как когда в толпе на базаре вдруг ощутишь в своем кармане чужую руку.

Наконец служители Дода выяснили все, что хотели и отпустили нас, как выразился рыжий лекарь, «на отдых».

Хоть устать я устал, а по сторонам, пока шли, оглядывался.

Храм Дода больше напоминал не святилище, а обнесенный стеной приграничный замок. Цитадель красного камня в центре, вокруг хозяйственные постройки и низкие длинные дома, в которых живут жрецы. С трех сторон Белое Поле, с четвертой – океан.

Служителей Дода, насколько я смог заметить, было куда больше, чем при храме еще кого-либо из Девяти. Но и то сказать, святилища и алтари других Драконов стоят по всей земле Фимбульветер, а у Багряного лишь один «дом».

Из всей братии нами занимались только двое. Бородатый Тарий оказался лекарем. Беловолосая великанша Ингрид – ведьмой. «Очень сильная!» – почтительно шепнула мне Герда. Больше мы ни с кем не общались. Два человека, занятых одной проблемой, не требующей немедленных решительных действий – по местным меркам это, как объяснила Ингрид, и так запредельно много. Двое-то взялись за нас только потому, что Орма, главного знатока клина Гехта, то есть города и окрестностей, в храме не было.

Нас проводили в гостевой дом (неужели в храме багряного Дода бывают просто гости?), развели по комнатам, и я, едва добравшись до постели, упал лицом в подушку и уснул. Поднять меня сейчас не смогло бы и явление Драконов.

Легкое прикосновение к виску.

– Ларс, ты спишь?

Ой, что-то я при каждом своем возвращении в Видимый мир наблюдаю невозможное: то говорящая собака, то Герда в алом одеянии жрицы Дода.

– Это дала мне Ингрид, переодеться, пока мои вещи высохнут. Тебе бы тоже не помешало, – моя радость потянула за рукав еще один балахон, сложенный у постели. – Я не стала бы тебя будить, но спать в мокром, в сапогах, плохо.

Милая заботливая Герда…

– Сама-то почему не спишь?

– Пришла посмотреть, как ты. И… Мне рассказать тебе кое-что нужно.

Подобрав полы и рукава явно большого для нее балахона, Герда присела рядом со мной на кровать. Чисто вымытые волосы гладко причесаны, руки сложены на коленях, личико торжественное и серьезное. Точь-в-точь девочка из благочестивой семьи при первом посещении храма.

– Ингрид ведьма, – еще раз повторила моя радость. – Ты знаешь, ведьмы занимаются не только гаданием, приворотами и кражей молока из кхарни. Достаточно сильная колдунья может заставить… помочь человеку вспомнить то, о чем он думает, будто не знает. Видел, слышал, запомнил, но не подозревает об этом. Это ведь не страшно? – Герда тревожно заглянула мне в лицо. – Правда ведь не страшно? Но другую ведьму она так разговорить не может. Только попросить рассказать.

– Ингрид попросила тебя?

– Да. А еще сказала, что могла бы взять меня в ученицы. После сказала. Знаешь, у меня все-таки есть способности, я настоящая ведьма. Но я хотела говорить о другом. Об этом вообще лучше было не рассказывать, но раз Ингрид теперь знает, надо чтобы и ты. А то нечестно.

– Что знает?

Герда тяжело вздохнула и, подтянув колени к груди, прижалась к ним щекой.

– Я видела живого Дракона.

Наша семья никогда не отличалась особым благочестием, а после того, что мы узнали год назад, я вряд ли когда-нибудь смогу молиться Драконам искренне. Но храмы мне по душе. Я люблю их особенную тишину, уходящие ввысь своды, мне нравится сидеть на каменной скамье, разглядывая витражи, фрески, статуи, изображающие Драконов. Особенно ту, что стоит в храме благого Берне.

Когда-то очень давно искусный мастер собрал ее из кусочков розового кварца, скрепив их меж собой и тщательно отшлифовав. Она совсем не велика, не то, что изображения тороватого Хандела или мудрого Видена, но смотреть на нее приятно.

Берне бережно держит в лапах колыбель и, склонив голову, заглядывает в нее. Рядом с Драконом дети. Мальчик держит на коленях щенка, девочка, на вид чуть постарше, одну руку положила на холку кхарненка, другую подняла, прижимает палец к губам, словно умоляя не потревожить того, кто спит в колыбели. За спинами детей, под распростертыми крыльями Берне видны мордочки звериных детенышей, птицы, различные растения, которые теперь встретишь разве что в оранжерее.

Жаль, но с этой прекрасной статуи постоянно лепят грубые дешевые копии. Ремесленники раскрашивают свои поделки в какие-то несусветные цвета, и то, что в храме выглядит трогательно и нежно, становится слащавым и пошлым. Зверенышей нет вообще, а у детей щекастые тупые лица. Девочка держит руку так, будто ковыряет в носу.

Один такой «шедевр» стоял в домашнем храме приюта благого Берне.

Приютским, как и всем малышам, рассказывали про Девятерых и читали «Завещание Драконов». И дети верили. Верили так же, как их сверстники в Гехте, и по всей земле Фимбульветер, а в канун праздника Нюсне, а то и просто так оставляли возле Дракона Рассвета записки с просьбами о подарках и рассказами о своих мечтах. Только вот дети, у которых были семьи, обежав утром по первому снегу вокруг дома, находили в золе очага жестяные колыбельки с загаданным, а живущие в приюте – никогда. Не исполнялись и другие их желания. Даже если очень-очень попросить.

Время шло. Повзрослевшие дети ругали обманщика Берне и смеялись над теми, кто еще верил ему. Особым шиком считалось прокрасться к статуе ночью и вымазать Дракона пеплом. За это полагалось наказание, но приютские власти ни разу не поймали ни одного шкодника, а испачканную скульптуру всегда отмывали малыши и малахольная замарашка Герда. Герда-Привидение, дочка рыжей бродяжки Флорансы, всеобщее посмешище. Это ж надо додуматься – жалеть идола! Дура она дура и есть.

Но Герда продолжала заботиться о каменном Берне. Сама изгой, она жалела тех, кого обижали. Пусть статуя не чувствует ничего, но ведь где-то есть живой Дракон, и ему неприятно.

Герда не боялась Девятерых и не стремилась заслужить награду. Она робко тянулась погладить кхарна, привозящего горючие кристаллы, обнимала большого пса добродушного пожилого каменщика, приходившего в приют починить развалившееся крыльцо, и Драконы для нее были сродни этим славным существам, а вовсе не могущественными владыками, правящими миром, но не принадлежащими ему. Потому она не удивилась и не испугалась, когда в поисках нового жилища пришла в заброшенный дом, где молодой лиловый Дракон, перебирающий когтями оставленные человеческие вещи, оглянулся на скрип открывающейся двери.

– Это был дом, который потом сгорел. Но мы с Баккеном уже не встречались там. Мы вообще очень давно не виделись. Старшие были бы недовольны, что он общается с людьми. Потому я раньше никому ничего не говорила.

«Это все, что я могу вам сказать». Короткое слово «могу» может с равным успехом означать «имею право», «имею возможность» и «имею желание». Ай да Герда, девочка из приюта, глазки невинные! Не солгала, но провела саму Хельгу Къоль.

Хотя правильно делала, что скрытничала. Что стало бы с этим миром, узнай люди, что Драконов на самом деле десять, и обычная девчонка запросто общается с одним из них? Больше радости или горя принесло бы это? И кому? За знание, доставшееся нам год назад, пришлось заплатить Торгриму Тильду, моему учителю.

– Герда, Герда, подожди. Старшие Драконы запретили Баккену подниматься в город?

– Нет! – она замотала головой, и блестящие темные волосы веером рассыпались по плечам. – Они бы наверное запретили, если бы он им сказал, но он не говорил. Просто Баккен рос, и старые ходы наверх стали для него слишком тесными.

Драконы не могут долго жить на поверхности, вдали от жаркого чрева земли. Холод лишает их сил. Очень давно, когда они поняли это, серый мастер Мед сузил пути, ведущие из подземелий, чтобы никто из Девятерых не мог подняться навстречу гибели.

– Я искала для Баккена новые ходы. Тот добрый старик в приюте, каменщик, рассказывал, что многие дома в Гехте имеют подвалы, а там дыры неизвестно куда. Его часто приглашали эти норы заделывать, но должны же были еще остаться.

Вот почему Герда так ловко проникла в подвал хессы Кёб. Вот почему была вечно в чем-по перемазана. С одежды грязь стряхивала, а что творится с лицом, без зеркала не видно. Вот почему метельщик Кори назвал мусор, разбрасываемый неуловимым пакостником, «подвальным».

– Герда! Хорошо, ты раскапывала эти дыры, но зачем мусор-то на улицу кидала?

– Ну не у дома же было оставлять… – потупилась моя радость.

Что тут скажешь? Да ничего. Люби ее, Ларс Къоль, такую, какая есть. А лучше все равно во всем Видимом мире не сыщется.

– Ты только не говори Хельге, – попросила Герда. – Я сама все расскажу. Как-нибудь потом.

О, Герда! Сбежав от кровожадной секты, которая почему-то очень интересуется тобой, находясь в храме Дракона, служители которого уничтожают или навечно забирают в свою цитадель все и всех, что может угрожать этому миру, дружившая с неизвестным никому десятым Драконом, за много стеде от родного города, как легко и уверенно говоришь ты «потом»!

– Вот и поговорили, а теперь спать, – Герда опавшим красным лепестком слетела с лежанки на пол. – Ложись нормально, я тебя укрою, а ты закрой глаза и спи. Эй, куда! Хотя бы камзол сними. Ах, тебе же с больной рукой неудобно. Сейчас помогу.

И лучшая из девушек решительно потянула мою руку из обшлага.

– Не надо, Герда, я сам.

– Сам будешь, когда без меня.

Не знаю, как Герда, а я остаток ночи не спал. Просто лежал, как уложила моя радость, глядел в потолок и до глупости счастливо улыбался. Задремал только на рассвете, зато и пробудился, когда солнце давно уже миновало зенит. Так, как здесь, не дрых даже дома.

Осторожно высунулся в коридор и увидел Герду, такую же заспанную и встрепанную, выглядывающую из своей комнаты.

– Ларс, а где здесь можно умыться?

Рукомойню мы не нашли, зато встретили Тария, бодро поспешающего куда-то через двор. Обе руки лекаря были заняты гроздьями склянок, пустых и наполненных чем-то непонятным. Остановившись и притоптывая на месте, как резвый скаковой кхарн, бородач просветил нас, где в обители находится рукомойня, трапезная и еще несколько полезных и интересных мест, куда мы можем сходить, «пока старый Орм не приперся».

В трапезной нас встретила дородная степенная кухарка. Странно было видеть белый фартук с рюшами и веселой вышивкой, повязанный поверх алой рясы служительницы Дода. Время обеда давно миновало, но владычица местной кухни спокойно, без ругани и недовольства спросила, что мы будем есть и предложила на выбор несколько блюд. Вся еда была вкусной, свежей и горячей. Похоже, в храме Дода не следили за временем, а просто подстраивали его под свои нужды.

После обеда Герда попыталась отыскать Ингрид, но, к сильному разочарованию моей радости, ведьма исчезла куда-то вместе с Эфтер.

Найденный Тарий на нас только руками замахал:

– Идите, идите, некогда! Погуляйте пока что. Рука болит? Нет? Ну и прекрасно.

Мы решили, пользуясь разрешением жреца, поглядеть на обитель Дода изнутри. О том, что нам, вполне вероятно, придется провести тут остаток жизни, я старался не думать.

Здесь есть гостевой дом. Значит ли это, что к грозному Доду можно просто прийти самому, по доброй воле, помолиться Багряному или побеседовать с его служителями, и вернуться домой, как из любого другого святилища? Узнаем после. Как любит говорить Оле Сван, беспокойся только о том, что можешь изменить, и в то время, когда тебе представится возможность действовать, а в остальное не порть настроение себе и людям.

Никто не препятствовал нам, и мы вышли за ворота обители, к океану. Постояли у самой кромки его, огромного, похожего на смятое серое покрывало, но при этом невероятно величественного, попытались разглядеть хоть что-нибудь у горизонта, подивились на никогда прежде не виденные волны, еле успели отскочить, когда коварная вода вздумала вдруг залить наши сапоги.

Изловчившись, я подставил волне ладони. Мы по очереди попробовали из пригоршни горько-соленую воду. Фу! Зачем этому миру столько невкусной воды?

Рассуждая об этом, вернулись в обитель.

Перед входом в храм возвышалась статуя Дода. Создавший ее скульптор высек Дракона Заката из глыбы красного гранита, столь прочного, что за все прошедшие столетия ни ветра, ни снег, ни морозы, ни талая вода не смогли нанести ни малейшего вреда до блеска отполированному камню. Дод опирался на щит с пустым гербовым полем. Был Дракон хорош. Мощный, грозный. И удивительно живой. В чем тут дело, я понял, когда зашел сбоку. Голова каменного Дода была чуть повернута и приподнята, будто Багряный смотрел в небо, но оглянулся на оклик. Троппер говорил, что Дракон Заката попал в подземелье последним. Слишком любил он небо, свободу полета. Дод, истребитель зла, защитник людей и их грозный судья. Принимающий под свое крыло уходящих и дающий им покой. Последний, кто боролся до конца и, возможно, так и не смирился с потерей этого мира. Знал ли об этом создавший статую скульптор?

Что вообще знаем мы о Драконах?

– Герда, а ведь Берне, Леге и Хустри на самом деле Драконессы.

– Да. Баккен говорил мне.

Полюбовавшись на каменного Дода, мы решили подняться на смотровую башню, чтобы взглянуть с высоты на океан и Белое Поле, и долго целовались на лестнице, неумело и очень искренне.

А Орм все не возвращался, и мы с Гердой устроились на освещенном заходящим солнцем храмовом дворе. Я, пристроив на колене сумку хрониста, записывал все, что случилось в последние два дня, Герда, заглядывая через плечо, давала советы и указания.

– А про полозов записал? А про то, что в том доме никто не живет?

Так было много лучше, чем в тоске ожидать приезда жреца, отвечающего за клин Гехта, и решения своей судьбы.

Орм прибыл ближе к вечеру, и событие это не сопровождалось ни знамениями в небесах, ни людской суетой. Просто нас разыскал бородатый Тарий.

– Ах вот вы где. Орм приехал. Идите в трапезную, расскажете старому все, заодно поужинаете.

А Гудрун говорит, что только в нашем доме за едой занимаются еще фунс знает чем…

Но и у здешней владычицы кухни были к едокам свои претензии. Уже на подступах к трапезной было слышно, как она ругается:

– Совсем ты, старый, свою нечисть распустил! Сковороду с едой остывать уже нельзя оставить, прямо лезут, ничего не боятся!

– Всякое создание Драконов ищет себе пропитание, – спокойно отвечал мужской голос.

Услышав его, я чуть не споткнулся на пороге. Хотя чему удивляться, где же еще встретить служителя Дода, как ни в храме.

Жрец, шесть лет назад приходивший за мной в Къольхейм, спокойно сидел за столом в трапезной. Двое забавных зверушек, с полосатыми хвостами и кисточками на кончиках ушей, деловито занимались содержимым большого блюдца, но при этом косились на тарелку человека.

– А, Ларс Къоль. Похоже, ты зачем-то очень нужен Багряному, раз уж сам явился сюда. Судьба. Ингрид говорит, ты и твоя спутница чуть не погибли в Белом Поле? Можно было бы предложить вам быть гостями храма, но сейчас мы будем полезнее в Гехте. Лишний час ничего не решает, но лучше поторопиться. Поужинайте, я пока что завершу некоторые дела, и отправимся.

– А разве нас теперь выпустят отсюда? – от неожиданности ляпнул я.

– Почему нет? – изумился (искренне?) Орм. – Вы не сделали ничего такого, чтобы удерживать вас в храме. Или хотите посвятить себя служению Багряному? Нет? Тогда не мешкаем. Асгерд, присмотришь за рёрхвалами?

– Хорошо. Но такого приволья им не будет!

Зверьки, подчистив содержимое своего блюдца, вплотную заинтересовались тарелкой Орма.

Ближе к ночи, как раз перед самым нашим отъездом, вновь испортилась погода. Даже внутри гостевого дома было слышно, как шумит океан, и завывает налетающий с него ветер. Казалось, что пришедшие в движение воздух и воды бьются прямо в двери обители, вызывая на бой или расправу укрывшихся за стенами людей.

– Ничего, – сказала Ингрид, – храм стоит здесь с начала времен, но потопа не было ни разу.

Они с Гердой сидели у камина. Эфтер вольготно разлеглась у ног ведьм. В отсветах огня они казались фигурами старинного витража. Я не был чужим или лишним в этом собрании женщин, но все же решил выйти из комнаты. Тихо беседующие колдуньи не обернулись, не прервали разговор. Только собака, подняв большую белую голову, проводила меня взглядом всезнающих карих глаз.

У каждого, наверное бывает так: возникает вдруг пауза перед важным делом, времени слишком много, чтобы просто ждать, но слишком мало, чтобы затевать еще что-то. И тут вдруг понимаешь, что тебе отчаянно хочется сделать нечто, чего точно не успеть, но потом за всю жизнь такой возможности может больше не представится, и стоишь, раздумывая и прикидывая, а драгоценные секунды утекают и… А, фунс!

По всем законам этого мира Орм явится за нами ровно через минуту после моего ухода, и надо будет срочно отправляться в дорогу, все будут ждать меня, и нервничать, и ругаться. Но я не могу отказаться от того, что задумал.

Ворота снова были открыты. Из святилища багряного Дода я вышел беспрепятственно.

Склоняясь под ветром, обогнул стену с западной стороны и оказался перед океаном.

Он больше не был похож на смятое полотно. Темно-серые, блестящие, словно чешуя полозов, огромные волны вздымались где-то за горизонтом и неслись к берегу, как если бы сами горы обрели вдруг подвижность и отправились на разбой. Они набегали на берег, яростно обрушивались на него, тянулись дальше, но, не в силах преодолеть некую преграду, теряли мощь и со злобным ворчанием отползали назад.

Ветер ярился над волнами, хватал их за загривки, швырял вперед. Луна в ужасе пыталась спрятаться за тучами, но те неслись прочь по пятнистому небу. Море и ветер, объединившись, шли на приступ воздвигнутой людьми крепости.

Святилище Дода насупилось и припало к земле, грозно ощерив зубчатые стены и угрожая тучам острым шпилем храма. Ни на пядь не сдвинется оно. Ни на секунду не замедлят своего движения волны и ветер.

Заметили ли противники дерзко вставшего между ними человека?

Я сбросил перевязь, раскинул руки и повалился вперед. Почти ждал, что упаду лицом в воду, но упругий ветер уперся в грудь, удерживая меня в странной позиции, и вдруг с неистовой радостью подумалось, что я могу взлететь, парить над океаном, как одна из тех больших белых птиц, про которых поют люди корабельных кланов, и которую – наверняка! – мы с Гердой видели сегодня у горизонта. Подниматься все выше и выше, добраться до самого теплого солнца, которого так и не сумел достичь Дод. Дело за малым, остается только опереться о ветер.

Прав Рагнар Лъольм, есть восторг в созерцании бешеных игр стихий, но еще большая радость, если, не испугавшись, выйдешь к ним, и вечные примут тебя.

Задыхаясь от ветра, захлебываясь холодными брызгами, я рассмеялся, и смех мой слился с голосами моря и неба.

Глава 15

Когда я вернулся в святилище, Орм на пороге храма благодушно расспрашивал о чем-то Герду. Ни дорожной сумы, ни оружия у жреца не было, только длинный посох с изогнутым навершием. Немногое же потребовалось ему в дорогу.

Стоп! А ведь отправляться в Белое Поле на ночь глядя да по такой погоде – чистое самоубийство, легче прямо здесь, в обители, повеситься.

И почему не видно на дворе оседланных кхарнов?

Поманив нас за собой, Орм вошел в храм. Помолиться об удаче в пути?

Но жрец, проследовав мимо алтаря, открыл дверь прямо за ним. Уж не на крышу ли мы полезем? Неприятно вспомнился храм Хандела в Гехте.

За дверью и вправду оказались ступени, только вели они не вверх, а вниз. Жрец в алой мантии с фонарем в руках походил сейчас на саму смерть, спускающуюся в Безмолвную Бездну, где по краям злые тиллы с жаровнями, а что глубже, и вовсе представить страшно. Казалось, обернись он сейчас, и под низко надвинутым капюшоном окажется не живое лицо, а скованная льдом маска мертвеца.

Но надо было идти за Ормом.

Старый жрец довольно бодро топал по ступеням, но вдруг остановился и развел руки в стороны, предупреждая нас, что дальше идти не надо. Вовремя. Даже в слабом свете фонаря было видно: пути вперед нет. Лестница упиралась в темное стекло, но не обрывалась, а уходила сквозь него.

– Озеро, – сказал Орм.

Озеро? Мне приходилось прежде видеть озера в Белом Поле, но все они были другие: покрытые льдом, засыпанные снегом, только по темному пятну полыньи можно было отличить их от окружающей равнины.

Присев на последней ступени, жрец пошарил вокруг и, найдя какую-то веревку, потянул за нее.

По поверхности стекла пошли волны. Так это вода?

А Орм тем временем проворно подтягивал к лестнице странное большое остроносое корыто, перегороженное поперек досками.

– Карбас? – изумился я, вспомнив картинку в книге. – А где же мачта и парус?

– Лодка. Забирайтесь аккуратно и сразу садитесь – вон туда, – а то и перевернуться можно.

Боюсь, что при погрузке в лодку мы с Гердой были не слишком ловки и изящны. Зато старый Орм ступил в отчаянно раскачивающуюся посудину словно на каменный пол в собственном доме. Не спеша уселся, устроился, достал какую-то лопату со странно длинным и узким штыком.

– Из озера выйдем в подземную реку. Течение донесет нас до самого Гехта. Эх, волей Драконов…

Орм опустил свою лопату в воду. Лодка двинулась вперед.

Путешествие по подземной реке не было ни интересным, ни познавательным. Фонарь, стоящий на переднем, остром краю несущейся по воде лодки давал слишком мало света, чтобы разглядеть что-либо вокруг. Мы с Гердой сидели как статуэтки, боясь пошевелиться, а Орм, руководствуясь только ему известными приметами, то вскакивал и, повернувшись к нам спиной, начинал орудовать своей лопатой (она называлась «весло» и не имела никакого отношения ни к уборке снега, ни к выпечке хлебов), то возвращался на свое место и изредка удостаивал нас беседой.

– Лодка движется чуть быстрее скакового кхарна, – поведал жрец, не дожидаясь вопроса. – Но до Гехта мы доберемся гораздо раньше, чем если бы ехали верхом. На самом деле наш мир очень мал. Время дороги зависит не от расстояний, а от сложности пути. На воде серьезных препятствий нет. Под землей много рек, текущих в разных направлениях. Не всегда удается добраться до нужного места по прямой, без пеших переходов, но если хорошо знать недра, передвигаться можно довольно быстро. Кроме того, реки не надо кормить, им не нужен отдых. Сколько времени в дороге уходит на привалы? Считается, что от храма до Гехта два дня пути. На самом деле полтора, и ночью никто не ездит. А сколько еще времени нужно на то, чтобы расседлать и снова взнуздать кхарнов, вычесать их, почистить копыта, покормить, напоить, растопив снег и остудив воду? Сколько минут нужно потом людям, чтобы позаботиться о себе? В лодке же можно есть и спать, и при этом продолжать путь, не останавливаться.

Мне всегда было интересно, как жрецы Дода успевают так быстро перемещаться по всей земле Фимбульветер и почему летнее бездорожье им не помеха. А дело, оказывается, вот в чем. Я осторожно спросил жреца Багряного про подземные пути, почему люди не знают о них. Меня все еще тревожило, не слишком ли много секретов храма Дода открылось нам, чтобы теперь просто отпустили с миром.

– Это не тайна, – пожал плечами Орм. – Любой из взрослых членов горных кланов знает о подземных реках. Только детям до поры о них не рассказывают. Но младших, кажется, и не пускают в нижние пещеры?

Да. И взрослые абсолютно правы. Вот проведай я во время житья в Къольхейме, что творится на нижних ярусах… А ведь я всегда считался тихим книжным ребенком, и у меня не было сверстников в Къольхейме. Не то что у бойкой племянницы Раннвейг, умеющей моментально сколотить ребячью банду, готовую на любую шалость. Да ежели они прознают о существовании подземных дорог, рудокопам не будет другой работы, кроме как отлавливать во тьме подземелий любопытную детвору.

– И, к тому же, сам бы ты хотел совершить такое путешествие еще раз? – вопросил Орм.

Променять надежного доброго кхарна на неустойчивое, раскачивающееся на воде крыто? Простор и волю Белого Поля, высокое небо над головой, блеск снега, вкусный холодный воздух на темную каменную кишку? Нет, лучше уж неделю тащиться с караваном через Белое Поле, чем за час достичь нужного места подземным путем.

Я отрицательно помотал головой. Герде подземелья тоже не нравились.

– В том-то все и дело, – кивнул Орм. – Ко всему прочему, лодки стоят много денег. Люди корабельных кланов дерут с Ордена втридорога.

Еще бы! Думаю, суровые корабелы долго корчатся от жалости всякий раз, когда хорошее ценное дерево, пригодное для строительства карбасов, идет на такую фитюльку. Кого другого, не жрецов грозного Дода, мастера просто послали бы к хищным морским отшельникам.

– Ничто из созданного Драконами для этого мира не может быть безусловно полезно и приятно или же мерзко и вредно. Именно потому у человека есть выбор. Мы приплыли. Если земля Фимбульветер не сдвинулась с привычного места, прямо над нами находится городское кладбище.

Орм в последний раз шевельнул веслом. Лодка уткнулась в каменную ступеньку.

Снова лестницы, коридоры, стены, покрытые светящейся плесенью. Теперь нас вел Орм, и я только тихо удивлялся, сколь ловок и проворен старик. Алая мантия до земли скрывала ноги жреца, и казалось, что он летит, не касаясь пыльного пола.

Мы поднимались наверх.

Под сводами подземных коридоров звуки слышны хорошо, гулко, но вот определить, из-за ближайшего угла доносятся непонятные шаги или же слышны они за много версе, без должного опыта трудно. Орм вскинул посох, без слов приказывая нам остановиться и одновременно готовя оружие к бою. Прав старик, кто бы сейчас сюда ни шел, пусть лучше он выйдет на нас, чем мы на него.

Звук был какой-то странный, цокающий, так Вестри стучит когтями по каменному полу, когда ночью шляется из комнаты в комнату. И цоканье это доносится как будто сверху?

Фунс знает с какого перепугу, но я подумал о полозах и поднял глаза, чтобы вовремя заметить змеюку и успеть увернуться, если она сорвется с какого-нибудь выступа мне на плечи.

В то же секунду вниз метнулась раскоряченная тень.

Да, не все, что сверху, ниспослано нам Драконами. Даже в самом жестоком кошмаре не мог я представить себе подобной жути. Тощая, все кости наружу, фигура, с которой словно лохмотья нищего свисают складки кожи. Неестественно вывернутые суставы, длинные лапы, пальцы заканчиваются загнутыми когтями. Клыкастый звериный череп. Красные глаза с вертикальными драконьими зрачками. Нет, у Драконов глаза умные, живые, а эти тусклые буркалы напоминают плохо обработанные камни. Хлына.

Каюсь, боец из меня никудышный. Вместо того, чтобы вступить с чудищем в схватку, я смотрел на него, растерянно хлопая ресницами, и тщетно пытался нашарить у пояса эфес шпаги.

– В сторону, дети, в сторону!

Мимо пронесся Орм. В буквальном смысле пролетел по воздуху, прыгнул, опершись о свой посох. Звякнуло о камень прятавшееся до поры железное жало. Отнюдь не простой палкой снарядился жрец Дода в дорогу.

Крепко впечатав сапоги в каменный пол, проворный старец крутанул посох в руке и огрел хлыну по макушке. Увернулся от метнувшейся к горлу когтистой лапы. И началось.

Я сетовал, что трудно проследить за поединком Хельги с Оле Сваном, но те хотя бы двигаются по-человечески. Тут же…

Хлына хищно клацала зубастой пастью, лапы ее, – невозможно, но все четыре! – молотили воздух как будто хаотично, но каждый удар был точен, нужен, если и не направлен в цель, то готовил следующий. Худо пришлось бы Орму, но он умудрялся уворачиваться. Движения старика были немыслимы для живого, состоящего из мышц и костей, скрепленных обычным способом. Казалось, что под алой мантией вовсе нет человеческого тела, и ее, пустую, треплет и кидает яростный ветер.

Посох жреца летал вокруг, то метя уязвить чудовище острым железным жалом, то стремясь ударить массивным навершием. Если бы Оле Сван увидел это, умер бы от зависти. Или от восторга.

При этом Орм еще умудрялся говорить:

– Тебя ведь не было в этом городе. Кто тебя выпустил?

Хлына что-то рыкнула, и провалиться мне на месте, если жрец не разобрал в этих звуках ответ! Храни нас судьба от выучки в храме багряного Дода.

Я так и не понял, что случилось с Ормом. Скорее всего, какая-нибудь проклятая мелочь из тех, что погубили ни одного искусного бойца. Подвернется вдруг под каблук льдинка, выглянет не вовремя из-за туч солнце, раздастся за спиной тихий вскрик, и кончится битва, а вместе с ней и жизнь.

Орм вдруг припал на колено. Я думал, что это очередной обманный трюк, но очень уж неловко подставил жрец посох под удар когтистой лапы.

Я давно уже топтался со шпагой наизготовку, примеряясь вклиниться в стремительную круговерть битвы, и не заметил, что Орм и хлына отдалились уже на три шага. Целых три шага. Не успеть.

– Ларс! Стреляй!

Я обернулся к Герде. Она стояла в странной позе, вытянув руку вперед, указывая пальцем на сражающихся, а другую руку подняв вверх. Ладонь раскрыта и обращена к потолку.

В подземных пещерах нельзя шуметь. Даже громко сказанное слово может разрушить тонкие связи, удерживающие вместе каменные глыбы, нависающие над темными коридорами. Случись обвал, и не выживет никто. А уж от выстрела… Но все-таки Герду сейчас нельзя было ослушаться, все равно как Оле Свана в Белом Поле. Почему – не берусь объяснить. Нельзя было, и все.

С такого расстояния промазать смог бы разве что слепой или больной трясучкой. Знать бы еще, куда надо попасть, чтобы убить хлыну с одного выстрела…

Раздумывать и примеряться было некогда. Вскинув руку, я поймал в прицел мертвящий красный глаз. И в долю секунды, когда ничего нельзя было изменить, потому как палец уже ломал тугое сопротивление курка, понял, что промахнулся – хлына прыгнула.

Щелкнул боек пистолета. Ахнули своды подземелья, удивляясь незнакомому прежде звуку выстрела.

Ахнули и вновь замолчали. Слишком долговечен камень, слишком многое повидал он, чтобы долго изумляться чему-то новому и вообще обращать на него внимание. Только почудилось вдруг, что кто-то незримый стоит рядом и, загибая пальцы, спокойно подводит итоги: я убил хлыну; Орм жив; каменный коридор не обрушился.

– Ларс, получилось? – тихонько спросила подошедшая сзади Герда.

– Получилось, получилось, – проворчал Орм, пытаясь перевернуть посохом хлыну. – Нашумели-то… А ведь считается, что в эту тварь стрелять бесполезно, все равно не попадешь. Эх! Что это было? – жрец в точности повторил жест Герды. – Сама не знаешь? Никогда прежде так не делала? А наставницей твоей, значит, была рыжая ведьма, сумевшая потушить пожар? Хм, занятно…

Я был согласен со стариком.

Глава 16

Вот застрелите меня, не понимаю, в чем удовольствие от курения горькун-травы. Я один раз попробовал, так еле прокашлялся и тошнило потом часа два. Еще и дома попало, когда бдительный стражнический нос учуял запах дымка, и Оле Сван, самолично обхлопав мои карманы, обнаружил запретную в семье трубку. Сестрин муж сам не курит и другим не дает.

Но тот, кто сидел сейчас в подземном храме, дымок горькуна явно любил.

Хельга рассказывала, как в последний год ее обучения в Университете студенческая братия была озадачена неким объявлением. Вроде бы обычное указание огнеборцев, как вести себя в случае пожара, вот только реагировать народ призывали на «дым видимый и осязаемый». С видимым понятно, а осязаемый? Тот, который можно потрогать? Это как же надо надымить… Хвала Драконам, до эксперимента тогда дело не дошло.

А вот Гест Гастис в создании дыма весьма преуспел. Коварный купец сидел подле когтей хищного Дракона, покуривал трубочку и смотрел на нас как хозяин на нерадивых работников, заставивших его ждать – ну и где вас фунсы носят?

Н-да… Тут можно и растеряться. Но смутить жреца багряного Дода сложно.

– Этот? – спросил нас Орм, коротко кивнув в сторону Геста Гастиса.

– Да.

Гест Гастис и Орм таращились друг на друга как два кота на каменной ограде. Могут час сидеть статуями, а потом вдруг дикий мяв, стремительный взмах когтистой лапы, и только шерсть летит во все стороны.

Не знаю, сколько бы продолжали они эту безмолвную дуэль или, проще сказать, корчили друг другу рожи, но тут вмешалась Герда:

– А вы что, нас тут ждали?

Мою радость надо забрасывать в тыл противника. Один ее наивный вопрос, и вражеская армия парализована.

В похвалу Гесту Гастису, он опомнился быстро.

– Именно! После того, как вам удалось удрать из храма, проще всего было бы решить, что двое чересчур любопытных щенков так и сгинут в подземельях. Найти выход, не имея точного плана, невозможно. Но вам могло хватить сообразительности вернуться прежним путем.

– И ты решил подкараулить детей здесь? – Орм огляделся и, не найдя ничего пригодного, уселся прямо на пол, скрестив ноги. Посох он положил поперек коленей. – Не боишься, что через несколько минут вслед за нами явится отряд стражи?

– Я был готов к этому, – кивнул Гест Гастис. – Но пришел ты. Вы ведь неохотно делитесь добычей, служитель Дода. Любой добычей. Даже сейчас не торопишься вязать преступника и тащить его на расправу к законной власти. Хочешь выжать меня, как ягоду хвостовника, а своре бросить только ошметки?

На этот раз кивнул Орм.

– Тгда чего тянуть, спрашивай. Заодно и ребятки послушают. Плох тот поводырь, что не использует каждую возможность, чтобы просветить возможных адептов.

Орм скривился.

– Поводырь. А я-то искал ваши следы в Снебъярге. Значит, Ждущие? Почитатели проклятой книги?

– Да. Существует книга, – повернувшись к нам с Гердой, Гест Гастис говорил размеренным учительским тоном. – Очень древняя книга. Она написана еще до того, как люди начали составлять хроники и… придумали «Завещание Драконов». Истинная книга. В ней говорится… Вы слушаете меня, дети? Внимательно слушаете? В этой книге говорится, что когда ледник захватил всю землю Фимбульветер, Драконы еще могли летать, если люди давали им свою кровь. Но крови надо слишком много. Если отдавать свою, служитель обессилит и даже может погибнуть. Посему приходится брать у других.

Гест Гастис безумен. Или же исключительная законченная сволочь. Драконам издавна приносили дары, но это не стоило жизни и боли ни одному живому существу. Даже беспощадный Дод довольствуется жертвами бескровными, ему оставляют на перекрестках дорог нарочно перепеченные хлеба, в горелой треснувшей корке которых люди пытаются углядеть оскаленные пасти тиллов.

– Нет… – прошептала Герда. – Баккен так не может, значит и остальные тоже.

– Откуда ты знаешь, девочка? – вкрадчиво спросил Гест Гастис.

– Баккен… мой друг.

– Вот как… Люди, умеющие призывать Драконов, всегда считались легендой. Когда я волей случая узнал, что в Гехте есть человек, способный на это, долго не верил. Тысячелетиями люди пытались умилостивить божеств этого мира, а приютская девчонка просто считает одного из них своим другом!

– Именно поэтому вы охотились за ней? – никогда не думал, что с тем, кого искренне, до предела ненавидишь, можно о чем-то разговаривать. – Поэтому убили Флорансу? И других? Но ничего у вас не получалось, и вы решили, что Герда… Станет для вас…

– Умный мальчик. Весь в сестру. Жаль, что тебя не было с нами раньше. А то послал за девчонкой болванов, а они все испортили. Напугали. Что значит серьезное дело дуракам поручить.

– Дуракам, конечно, нельзя, – раздумчиво протянул Орм. – А сам-то ты, умный человек, чего ради во все это ввязался?

– Я не хочу власти и не упиваюсь жестокостью. Но… Неужели вы в ордене еще не поняли? Этот мир мельчает и слабеет. Сотня всадников с луками для нас орда, дюжина стеде по раскисшим дорогам – неодолимое препятствие. Нет зверя, страшнее белой росомахи. Ведьмы, умевшие прежде останавливать взглядом пули и стрелы, повелевавшие стихиями, нынче промышляют гаданием и устраивают мелкие пакости соседям. Так пусть Драконы придут и перетряхнут здесь все, пусть дадут нам новые порядки и новую жизнь, а тот, кто не сумеет удержаться в новом мире, пусть катится к тиллам в бездну, туда ему и дорога!

– Но пока Драконы не являются. Вам удалось призвать только хлыну.

– Она явилась сама.

– Почуяла запах свежей человеческой крови?

– Не исключено.

Я испугался, что теперь они, подобно профессорам из Университета, затеют диспут о повадках и образе жизни хлыны, но Орма интересовало другое.

– Где сейчас книга?

– Надежный человек унес ее. В Гехте может стать слишком беспокойно.

– Им, – Орм говорил так, будто проклятая книга была живым существом, – им не скрыться.

– Будете перелопачивать все сугробы Белого Поля, разыскивая одну-единственную белую бисеринку? Вам просто не хватит сил проверить каждый дом, каждую полку в нем, каждый сундук, каждую стену. Да мало ли где до поры можно спрятать книгу! Если ее вообще придется прятать. Ведь с виду она ничем не отличается от прочих книг. Под сколько обложек сумеете вы заглянуть, сколько страниц пролистать?

– Люди. Простые люди…

Гест Гастис рассмеялся.

– Думаешь, достаточно бросить клич, и вся земля Фимбульветер выйдет на охоту за нами? Опомнись, жрец! Ведь ты же ищейка. Сколько лет вы гоняетесь за адептами Книги? Думаешь, каждый, кто услышал учение, вступает в наше братство? Взгляни на щенка, он готов растерзать меня. А девчонка сейчас рухнет в обморок. Сколько раз приходилось спасаться от людей, которые не имели ко мне личных счетов, а просто хотели покарать святотатца! Хоть один из них пришел к вам в храм, прислал весть? Нет, я уверен, нет! Таких, как мы могут ненавидеть, но никто не станет помогать вам. Вы так жестоко защищали мир от зла, что вас начали бояться.

Орм ничего не ответил.

– Мы попусту теряем время! – рассердился вдруг Гест Гастис. Он выколотил трубку о каменную ступеньку и аккуратно собрал пепел в жестяную коробочку. Поднялся на ноги и направился к нам. Орм тоже встал.

Я почему-то уставился на сапоги Геста Гастиса. Высотой по колено, валяные из шерсти, по щиколотку обшитые толстой кожей, они незаменимы в Белом Поле, но носить такие в городе считается чем-то почти неприличным. Что бы ни замышлял купец, Гехт он собирался покинуть быстро.

Следы сапог Геста Гастиса глубоко впечатывались в серую пыль. Четкие следы уверенного человека. Что намеревался сделать он, приближаясь к нам без оружия, без чего-либо пригодного к битве или обороне, только с трубкой и жестяной коробочкой в руках? Что?

Гест Гастис подошел почти вплотную, и вдруг рука его взметнулась, очерчивая полукруг, пальцы щелкнули, отбрасывая крышку коробочки, и серые клубы пыли, перемешанной с пеплом горькун-травы, повисли перед нашими лицами. Это было даже хуже голубички. Проклятая взвесь слепила глаза, забивалась в нос, в глотку. Орм замахнулся посохом, но тут же сложился пополам, побежденный безудержным чихом.

А когда мы наконец отдышались, откашлялись и протерли глаза, то увидели, что Гест Гастис крепко держит Герду, приставив к ее горлу острие ножа.

– Положите оружие! – приказал негодяй. – Не бросьте, а именно положите. Медленно и аккуратно. Так, теперь отошли в дальний угол и мордами в пол, оба! Отдохнете примерно полчаса, нам хватит. А если услышу, что кто-то топает за спиной, девчонке не поздоровится!

Орм по-старчески тяжело опустился на одно колено.

– Ты ведь лжешь, поводырь. Блефуешь. Слишком ценна она для вас, чтобы ее убить.

Гест Гастис усмехнулся.

– Ты прав, жрец. Ценна настолько, что сгодится даже без глаз. Ты тоже слышала, – он встряхнул Герду. – Так что не дури.

Наверное, правду люди говорят – у Къолей в груди вместо сердца ледышка. Этот гад угрожает ножом моей любимой девушке, тащит ее к лестнице, а я лежу на пыльном полу и размышляю, что делать. Я готов перегрызть Гесту Гастису глотку, но сначала до этой глотки надо добраться. Слишком далеко коварный купец, слишком близко его нож от лица Герды. Тут и снежный барс в прыжке сплоховал бы. Единственный заряд пистолета я истратил на хлыну. Но если ошибся Орм, то ошибется и Гест Гастис. На самом деле наш мир очень мал. Я не упущу моего врага.

У самой лестницы Гест Гастис остановился.

– Старик, ты серьезно думал, что я позволю выпотрошить себя в вашем проклятом храме? Плохи же дела у Дода, если за поводырем отправляют старого растяпу, которому я бы и полы в обители подметать не доверил!

Хлопнула дверь. Удаляющиеся шаги.

Я дернулся вскочить, но неожиданно сильная рука Орма прижала меня к полу.

– Подожди! – прошипел жрец. – Никуда он не денется.

Некоторое время Орм прислушивался, предостерегающе подняв палец, а потом вдруг встал на четвереньки и проворно пополз к своему посоху. Двигался служитель Дода бесшумно.

– Прошло полчаса или нет, но этот паразит нас не услышит. Идем, только очень тихо и осторожно.

Похоже, Орм ждал от меня рывков и прыжков. И был в общем-то прав, если б не природная къолевская «замороженность» и не выучка у капитана Свана, когда дышать-то иногда можно только с разрешения старшего.

– Он не убил нас, – бормотал себе под нос наконец-то поднявшийся на ноги и неслышно крадущийся впереди жрец. – Потому что боится. Боится все-таки, паразит. На законы совести человеческой и те, что дали нам Драконы, ему плевать, но вот того, что действует в земле Фимбульветер, он боится. Убийство жреца Дода так не оставят, другое дело, если дурной старикан сам влезет в ловушку, незнамо кем и когда поставленную, и там угробится. Хорошо, очень хорошо. Нельзя было брать этого типа здесь, не просто ж так сидел он несколько часов под землей, наверняка готовил какую-нибудь каверзу. Но теперь гад выполз из норы, так, на просторе, гораздо лучше. Берегись!

Отпрянув назад, Орм выбросил перед собой руку с посохом, уперев его острие в пол. Тяжелая решетка, обрушившись сверху, чуть не погнула металлический шест, но и сама была остановлена.

Отменное чутье у старика. Выставь он посох чуть дальше, лишился бы руки, чуть ближе – мы бы так и остались в подземелье за решеткой.

– Вот так, – пробормотал Орм. – оставил все-таки сюрприз. Одному, кто первым идет, такой подарочек прямиком на макушку, другому судьба взаперти помирать. Хорошо еще, что механизм старый, а то бы нам бы… Но пролезть можно.

Придерживая посох рукой, Орм снова опустился на колени.

– В детстве мне было очень интересно, сколько правды в сказаниях о Снорри Путнике и его железном посохе. Сейчас мы…

Орм ловко пролез под решеткой, поднялся на пару ступеней, начал распрямляться, но вдруг замер, схватившись за поясницу. Новая жреческая хитрость?

– Ох… О-хо-хо… Надо было слушать Тария…

Если это и была хитрость, она явно не удалась.

Орм снова попробовал распрямиться. Не преуспел.

– Полезай сюда, – велел служитель Багряного. – Выбираться будешь один.

– Не пытайся освободить девочку сам, – поучал Орм, пока я протискивался под опирающейся на посох решеткой (сильное, признаться, ощущение). – Только навредишь ей, а тебя этот паразит просто убьет. Нам нужна помощь. В Гехте очень толковый капитан городской стражи.

– Муж моей сестры.

– Тем лучше. Беги к нему, он должен знать, как освобождать заложников. Город этот тип в ближайшее время с девочкой покинуть не сможет, нужно хотя бы добыть кхарнов. И по подземным шкуродерам гад ее таскать не будет, маньяк, конечно, но не настолько. Все понял?

– Все. А как же вы?

– Да вот так же. Пришлешь людей, мне помогут. Думаешь, если дедушка горазд веслом и посохом махать, так ему и сноса нет?

– Да, – честно ответил я.

– А оно вот как. Пора когда-нибудь и без взрослых. Ох, иди уже, и Драконы с тобой.

Поднявшись на несколько ступеней, я оглянулся. Орм, по-прежнему скрюченный в три погибели, мрачно смотрел мне вслед.

Заметки на полях

Страшно. Ой, страшно-то как! Никогда прежде так не было, ни в приюте, когда приходилось прятаться от банды косого Хаука, ни на ночных улицах, ни даже в подвале, когда в первый раз увидела хлыну.

А еще – стыдно.

Гест Гастис обхватил за талию, прижал к себе. Другая его рука скользнула под шаль. Под грудью колет острие ножа, пробует лакомую плоть.

– Изобразим неземную любовь, – зло усмехнулся торговец. – Ты уж, душенька, постарайся, чтобы все поверили. Будешь послушной девочкой, не станешь дурить – ничего с тобой не сделается. Ну, идем!

Город, по-утреннему бодрый и приметливый, во все глаза смотрит на идущую по улице парочку.

Стоящий на углу метельщик осуждающе качает головой: вот ведь бесстыжая девка, гуляла, гуляла с хронистом, а теперь с караванщиком обнимается.

Протопал патруль стражи. Лица бесстрастные, но все заметили и не одобряют.

Соседка Къолей, хесса Кёб сладко улыбается, предвкушая, как понесет по городу аппетитную сплетню.

Хлопнула ставня, кто-то глядит в окно.

Люди, я не по своей воле, я не хочу!

Нож колет все больнее.

– Улыбайся, дура! Шагай!

Помогите, кто-нибудь, пожалуйста, помогите! Ларс! Баккен!

В просторной подземной пещере, жаркой от близости раскаленного чрева земли, молодой лиловый дракон поднял голову. Она зовет.

Гибкое тело ящера припало к камню. Кожистые крылья поднялись и сошлись над головой, защищая глаза и мягкий чувствительный нос. Твердые шипы на краях крыльев грозно устремлены вперед. Мало что в этом мире может выдержать их таранный удар.

Привыкший ходить прямо, выпрямившись в рост, Дракон слегка попружинил на четырех согнутых лапах, привыкая, повел хвостом и, освоившись, ринулся в один из ведущих из пещеры коридоров. Здесь еще можно бежать во всю прыть, но дальше, выше, придется где ползти, извиваясь, где сбивать хвостом и шипами торчащие из стен и потолка камни, расчищая себе дорогу. Ни один из взрослых Драконов не смог бы пройти этим путем, но для Баккена, недавно еще детеныша, он пока еще не был закрыт.

Старшие будут очень недовольны. Но она зовет.

Глава 17

Я ослушался Орма, не стал разыскивать Оле. Неизвестно, где фунсы сейчас носят капитана, а для спасения Герды каждая минута дорога. Пока буду бегать, Гест Гастис скроется вместе с пленницей. Обратиться за помощью к первому встреченному патрулю? Но стражники не сделают ничего, чего бы не смог я. К тому же, придется объяснять им, что происходит, а это тоже займет время.

Нет, Гест Гастис может строить козни в подземелье, но на поверхности, в городе, я его переиграю. Я лучше знаю Гехт, его улицы, проходные дворы, подворотни, фасады, украшенные лепниной, колонны у ворот. Город поможет мне. Выслежу гада-купца, незаметно подберусь совсем близко и тогда… Тогда еще что-нибудь придумаю.

Я заставил себя не прыгать по лестнице через три ступеньки. Нельзя, чтобы враг услышал меня раньше времени. Чем нестись сломя голову, лучше подумать, что делать дальше.

Даже если у Геста Гастиса есть сторонники, которые помогут ему скрыться и вывезти Герду, он не будет таскать заложницу по городу, а где-нибудь спрячет.

Взять след.

Где в городе самое тихое и малолюдное место?

По правую руку темнеет проход к другой лестнице, о которой говорила Герда. На кладбище? Нет, вряд ли, лишний станд идти. Да и как спрятать живого человека на гладком, как стол, погосте? Там даже яму быстро не выкопаешь.

Яма. Подвал! Руины дома Орма Бъольта. Стены стоят, в подклете пушечный обстрел пересидеть можно. А люди там не ходят. И прежде заброшенный дом ушедшего хрониста не жаловали, а теперь как чумной барак, далеко стороной огибают. И добираться не так далеко.

Последние ступени, подвал, холодные комнаты, прихожая, крыльцо, серые кирпичные стены складов. У крыльца следы еще можно разобрать, но на улице брусчатка уже вычищена. Позднее утро, метельщики давно закончили свою работу. Вестри бы сюда, пес в пять секунд нашел бы Герду. А так придется спрашивать прохожих.

– Слушай, Ларс, а чегой-то твоя девчонка с купцом гуляет?

Метельщик Кори осуждает всех троих: нахального торговца, «изменщицу» Герду, меня – за то, что допускаю. Хотя я еще могу спасти свою репутацию.

– Куда они пошли?

Кори молча указывает большим пальцем через плечо. Точно, к бывшему дому Орма Бъольта.

– Кори, дай-ка метлу.

– Вот это правильно! – поспешая за мной – «на всякий случай!» – свирепо рассуждает метельщик. – Сразу надо… это… пресекать. А то моя вот тоже все бегала в лавку ленты выбирать, а потом ищи санный след по распутице! Я Мюргит сказал: если будешь, вроде матери, хвостом крутить, так я не посмотрю, что взрослая, а как возьму ремень в руки…

Надо бы как-нибудь отделаться от Кори. Но, с другой стороны, лишний свидетель, а то и союзник не помешает. Если бы он еще помолчал хотя бы минуту…

Гехт, как и другие крупные поселения земли Фимбульветер, выстроен хитро. Чтобы налетающие из Белого Поля ветра не выдували город насквозь, здесь почти нет прямых улиц. Ветер разбивается о глухие каменные углы зданий и теряет силу.

В лабиринте поворотов и изгибов хорошо прятаться, следя за кем-либо, но и самому легко угодить в засаду, устроенную преследуемым. Гест Гастис не дурак, он хоть и убежден, что мы с Ормом остались замурованными в подземном храме, но наверняка готов к новой каверзе. Так и хронист ходит не только по спокойным и благостным улицам. Торгрим Тильд научил меня, как уберечься от удара из-за угла.

Знакомых в это утро навстречу попалось на удивление много. По взглядам их, сочувственным, злорадным, любопытным, я понял, что путь мой верен. Люди видели, видели Герду и Геста Гастиса.

Кори тащился на полшага позади. Давал мне возможность лично покарать порок и измену, но и сам не прочь был поучаствовать в мести благородной.

Последняя улица перед котловиной кончилась. Мой чудный план – опередить Геста Гастиса, обойти и огреть метлой из-за угла – приказал долго жить.

От этого места до лестницы, ведущей к руинам дома Орма Бъольта надо было пройти пятьдесят шагов. По открытому пространству, быстро и незаметно.

Я осторожно выглянул из-за угла. То, что увидел, разом заставило забыть и об осторожности, и о рассудительности.

Они не успели спуститься. На самом краю впадины Герде каким-то образом удалось вырваться из захвата Геста Гастиса, уйти из-под ножа. Но – и только. Убежать Герда не смогла. Торговец тянул ее за руку, а она съежившаяся, перепуганная, еще как-то упиралась.

Пятьдесят шагов.

Я рванул с места быстрее стрелы, выпущенной из лука кочевника.

Шпагу из ножен выдернул не замедляясь и не раздумывая. Длинный клинок против ножа – нечестный размен, но у Герды, когда Гест Гастис брал ее в заложницы, вообще не было оружия. Каждому воздастся по делам его, добрым и злым, той же мерой и большей.

Сорок шагов. Тридцать. Двадцать.

Я не успел. Грохнуло, будто внизу кто-то вывалил на брусчатку полные сани булыжников, и над краем впадины взлетел Дракон.

Лиловая чешуя с редкими стальными крапинками. Грудь и живот отливают сталью. Темно-серые кожистые крылья и такого же цвета когти. Глаза цвета янтаря, редкого камня, найти который можно только на побережье. Так вот ты какой, Баккен, десятый Дракон, друг Герды…

И снова, как во время боя Орма с хлыной, я мог только смотреть. Да тут и битвы-то никакой не было. Раз – гибкий драконий хвост просунулся между людьми и, захлестнув Герду, отбросил ее в сторону. Два – Баккен развернулся в воздухе и ударил Геста Гастиса когтистой лапой. Три – взмыл вверх, прочь от крови и грязи земли.

Герда и торговец упали одновременно.

Не нужно было смотреть на Геста Гастиса, чтобы понять, что ему конец. Горгулья размером всего лишь с большую собаку, когти ее много меньше драконьих, но вора Рэва Драчуна она убила с одного удара.

Но поводырь еще был жив. Следил тусклым взглядом за Драконом, закладывавшим крутой вираж над крышами Гехта, и… улыбался.

– Все-таки правда… Во славу Драконов…

Сказав это, Гест Гастис умер. Умер улыбаясь. Есть, наверное, какой-то высший смысл в том, что и законченным негодяям позволяется уйти в вечность с верой в свою правоту. Я не знаю. А в ту секунду и вовсе некогда было думать об этом. Я бежал к Герде.

Удар Баккена отшвырнул ее в сторону шагов на пять, и она все еще копошилась в снегу. Вот уж воистину хвала Драконам! – спиной к Гесту Гастису.

Я упал на колени рядом с моей радостью, обхватил ее одной рукой, прижал к себе, как мог загораживая распростертое окровавленное тело. Развернул Герду в другую сторону.

– Смотри, Герда, туда смотри!

Мы глядели на то, чего не видел ни один из живущих ныне и вряд ли узрят наши потомки. По бледному небу, вытянувшись длинным телом, величественно медленно взмахивая крыльями, летел Дракон. Освещенный утренним солнцем, он казался лишь темным силуэтом, но все равно был прекрасен. Свободный повелитель воздуха, не знающий преград и ограничений, взирающий на мир с высоты, и потому способный увидеть и понять многое. Вернувшийся в свой мир.

– Ларс, – прошептала Герда, – Ларс, он так мечтал однажды взлететь…

Боком, не отрывая глаз от удаляющегося Дракона, к нам подобрался Кори. Верную метлу он крепко прижимал к груди.

– Видели, видели? Явился нам! Настоящий! Живой! Что ж нам теперь делать-то, а?

Заметки на полях

Сил едва хватило на то, чтобы добраться до горного кряжа, в одной из пещер которого – чутье подсказывало – был ход вниз.

Проклятый холод сковывал тело, превращал его в каменную глыбу. Каждый взмах крыльев становился не то что трудным, невозможным. Только отчаяние погибающего заставляло Баккена двигаться.

Когда он наконец упал на каменный пол пещеры, показалось, что промерзшее насквозь тело раскололось на куски. Они уже не хотели ничего. Но надо было собрать их, дотащить до спасительного тепла. Мученически вытянув шею, цепляясь когтями за выступы и трещины в камне, Дракон пополз.

Тело было врагом. Неуклюжее, тяжелое, оно не позволяло сдвинуть себя с места. За каждое финге приходилось бороться. Но вот наконец спуск.

Хорошо, что вниз ведет не лестница, а крутой склон, по которому можно просто скатиться, прижав крылья.

Наконец-то тепло! У подземных пещер мощные толстые своды и потолки, но тонкий пол, и жар чрева земли местами ощутимо прогревает камень. Свернувшись клубком, Баккен плотно прижался к своему спасению. Согреться немного, и можно будет спуститься еще ниже.

Девять фигур тихо приблизились и встали вокруг. Старшие не будут карать его за непослушание, он и так уже достаточно наказан, но Баккен ощущает их укоризну. Молодой лиловый Дракон накрыл голову крылом. Позже он расскажет старшим, каким путем поднялся на поверхность и каким вернулся назад, и мастер Мед навеки закроет их. Два последних пути.

Разговор со старшими будет позже. А сейчас…

«Прощай, Герда».

И откуда-то из уже навсегда потерянного мира донеслось, ласково коснувшись разума:

«Спасибо тебе, Баккен. До свидания».

Глава 18

Первым, кого мы встретили меж домов, был Орм. Согнутый в три погибели, он опирался на посох и донельзя походил на сварливого деда, своевольно сбежавшего от присматривающих за ним внуков. Только алая мантия служителя Дода тут же разрушала это впечатление.

Немочь не помешала жрецу шустро уволочь куда-то Герду – она только оглянулась растерянно. Мне было велено идти в ратушу и ждать там.

На улицах творилось фунс знает что. Многие люди видели сегодня летящего Дракона и теперь торопились кто в храмы, кто к друзьям и родичам, а кто и просто бестолково метался по улице. Если б не Кори, не знаю, как бы я добрался до ратуши.

Метельщик, добровольно взявшийся меня сопровождать, ловко действовал своим орудием, вежливо, но непреклонно отстраняя с пути горожан, жаждущих поделиться с хронистом новостью.

– В ратушу! В ратушу придешь, там расскажешь! Не на улице! В ратушу!

Когда мы наконец добрались, верный Кори занял пост в коридоре, наводя порядок и допуская ко мне только избранных. Если в Гехте в этот день и было спокойное тихое место, то это мой кабинет.

Три дня город жил интересной жизнью. Слухи о явлении Дракона носились от дома к дому, возвращаясь к запустившему их в вовсе уж диком виде.

Много спорили о том, кто же из Девятерых посетил Гехт. На фоне дневного неба, против солнца, Дракон казался совсем черным. Но воин Троппер должен быть крупным и мощным, а этот мал и тонок. Хустри! Точно говорю вам, Хустри! Ха, будто никто не знает, что чешуя покровителя брака и семейного счастья сверкает чистым золотом! А этот темный. Синий мудрец Виден, вот кто это был!

К единому мнению так и не пришли.

Пытались узнать правду у служителей Драконов и заодно выяснить главное: что дальше? Жрецы утверждали, что конца света не будет, но как-то не очень уверенно. Наступления эры всеобщего благоденствия они, впрочем, тоже не обещали.

В Гехт из столицы прибыл весь Верховный совет жрецов и некое количество служителей Дода. Думаю, именно последние и удержали город от смуты и бестолковщины. Жрецы Багряного в своих алых рясах мелькали среди горожан как красные ягоды ниточника в бочке с квашеной капустой. Вроде и немного их, а заметны и вкус придают. Видимо, недаром говорят: мы и представить себе не можем, скольким в этом мире заправляет рука, выглядывающая из алого рукава.

Стражники вместе с солдатами из гарнизона и прибывшими в город жрецами Дода просеивали снег сквозь мелкое сито, вылавливая адептов секты Ждущих и разыскивая вредоносный фолиант. Следуя особому приказу, лица закрывали платками и каски надвигали как можно ниже на глаза. Добрые горожане недоумевали: с чего это всем знакомые истинники удумали вдруг прятать лица, словно зловредные тати? Еще б сажей мазались…

Но предосторожности оказались не лишними. Голубичка в глаза стражникам не летела, а вот пепел, соль, даже мука – бывало.

Я безвылазно сидел в ратуше, ожидая, когда жрецам Багряного понадобятся хроники Гехта. Но служители Дода так и не пришли. Вместо них заявился какой-то юркий типчик в сопровождении двух верзил в форме Палаты Покоя. Осведомившись о моем имени, типчик, зловредно улыбаясь, помахал в воздухе свитком с черной сургучной печатью. Я обвинялся в участии в заговоре против короля.

Наверное потому, что я был не обычным преступником, а злодеем короны, арестовывали меня не так, как положено. Не было ни Хельги, ни Оле, ни хоть кого-либо из Палаты Истины. Дюжие охранники вывели меня из ратуши, споро запихнули в закрытую карету, тут же завязали глаза и надели наручники.

От ратуши до каталажки пешком пятнадцать минут, но ехали долго, пару раз останавливались, и непохоже было, что меня просто катают вокруг площади.

Потом снова был спуск по каким-то бесконечным лестницам (как же они мне надоели!), и наконец меня молча усадили на стул и сняли с глаз повязку.

Я огляделся. Большая просторная зала, пустая, только посередине стоит стол и по сторонам его два стула. Все здесь как-то нарочито мрачно, окон нет, на стенах век не чищенные тусклые факелы. Хельгин «насест» тоже не преддверие Островов Радости, но все-таки как-то… человеколюбивее, что ли. На каталажку тоже не похоже, камеры там – обычные безликие конуры, каменные коробки, никакой специально нагнетаемой жути. Куда же я попал?

Дверь открылась и закрылась, общество пополнилось скользким типчиком. Он свалил на стол груду каких-то бумаг, поставил горящую лампу, уселся на стул напротив и начал допрос.

У представителей титулованного сословия земли Фимбульветер свои привилегии. Например, вурда нельзя бить. В принципе, меня и не лупили. Поили, кормили, отпускали по надобности в место уединения. Хессир Кнуд Мелль (назвать свое имя типчик соблаговолил лишь на втором часе допроса) просто орал. Громко и надоедливо. Иногда он сидел, развалясь на стуле, иногда вскакивал и, опершись о стол, нависал надо мной, иногда вдруг начинал бегать по камере, но не замолкал ни на секунду. Ругань и предсказания моей дальнейшей ужасной судьбы перемежали вопросы. С кем злоумышлял против короля? Как договаривались? Где встречались? Какой вред коварные злоумышленники хотели причинить Его Величеству и за каким тиллом вообще плести заговор в провинциальном Гехте, который король посетил впервые за восемь лет правления, не уточнялось. Это, очевидно, относилось к следующей порции вопросов, которые предложат, когда отвечу на заданные. Но что говорить, если правду слушать не хотят, а врать нехорошо и не полезно?

Хессир Мелль орал два дня. Голос у него не то что у капитана Свана, с каким-то мерзким привизгом, но глотка у допрашивателя была воистину неутомимая. Как человеку самому не надоело?

Впрочем, иногда хессир прерывался и уходил. По каким-то своим делам и, как он сообщал, ночью спать. Тогда у меня было время «подумать». В камере со мной оставался страж, настоящий старм-камнеед, здоровенный, бесформенный и бездушный. Я не знал его имени, но оно было не нужно, ибо разговоры с этим чудом были немыслимы. Он неподвижно и безмолвно сидел напротив, но, стоило мне задремать, протягивал через стол мощную, похожую на стропило ручищу и, встряхнув за шиворот, будил.

В этом несомненно была забота. В конце второй ночи я все-таки умудрился заснуть, повалился вперед и, когда зазевавшийся старм все-таки встряхнул меня, сильно, до ссадины приложился переносицей об угол стола. Не очень-то просто унять кровь скованными руками, особенно если льется она и снаружи носа и изнутри. Старм оставался бесстрастным, ручища каменная.

На утро третьего дня хессир Мелль придумал новый способ допроса. Он приволок какой-то список и принялся зачитывать из него имена, постоянно спрашивая, знаю ли я этих людей. Хельга, Оле Сван, полковник Андор Гъерн, доктор Трюг, все, кто играл в жизни города хоть сколько-нибудь значимую роль. Конечно же знаю. Какое хорошее короткое слово «да»! Стоит сказать его, и меня может быть, отпустят немного поспать, даже снимут наручники, позволят изменить положение больной руки…

У, а я ведь слышал от Хельги об этой хитрости времен недоброй памяти охоты на ведьм. Чем короче ответ, тем легче подогнать его под нужное утверждение. Именно так простое знакомство приравнивалось к соучастию.

Я поднял голову и глядя в красную, как у тилла, рожу хессира Мелля, медленно, выделяя каждое слово, произнес:

– Я знаю этих людей как добрых горожан и верных подданных Его Величества Хрольва II Ясного.

– И я в это верю.

Ох, и подскочил же почтенный хессир Мелль, услышав этот голос!

Я никогда прежде не видел Хрольва Ясного, но не признать в вошедшем короля было трудно.

Глава клана может быть молодым, невзрачным, плохо одетым. Он может молчать и стоять позади своих вассалов. Но что-то во взгляде, в позе, в движениях, что-то, что невозможно скрыть, нельзя подделать всегда безошибочно указывает – это вождь.

– Ваше Величество…

Я попытался встать и приветствовать верховного сюзерена как должно, но забыл, что запястья мои скованы, и приложить ладонь к левому плечу не так просто. Раненая рука, оскорбленная недостаточным к ней вниманием, решила отомстить. От резкой боли и усталости потемнело в глазах и я повалился прямо в объятия короля. Дальше уже мало что сознавал. Меня вынули из надежных монарших рук, крепко взяли с двух сторон, но было уже все равно, куда ведут и зачем. Да хоть на виселицу, отстаньте только.

Я будто вернулся во время своей болезни прошлой зимой. Снова то проваливался в глухой черный сон, то ненадолго, на минуту-две возвращался в Видимый мир. Вокруг снова вертелись доктор Трюг и все наши, только Флорансы не было. Помню, как увидел потолок своей комнаты и обрадовался ему. Помню, как в полусне гладил Вестри, а пес лизал мне руку. Как Хельга смазывала мне ссадину на переносице какой-то холодной мазью, и пахло травами, словно в оранжерее Гудрун на чердаке. Как Оле говорил, что убьет кого-то, а потом сразу подаст в отставку. Или наоборот. Хельга отвечала, что в таком случае Гехт останется и без главного прознатчика, потому как она тоже будет участвовать в убийстве.

Потом я вдруг на что-то рассердился, решил, что хватит дрыхнуть, поднялся, оделся и пошел вниз.

Вестри бросился ко мне и положил лапы на плечи. Я обнял пса.

Наши сидели за столом. Хельга, Оле, Гудрун. И все. Кружек стояло четыре, но одна явно была предназначена для меня.

– Ну вот, – довольно хлопнул в ладоши Оле. – Все Къоли в сборе.

– Не все.

– А, ты ж не знаешь. Герда-то наша, замарашка Герда, теперь жрица. Жрица, Ларс, и объявлена девушкой, особо угодной Драконам. Говорят, даром наделена каким-то редкостным.

Проворная Хельга успела пододвинуть мне стул.

Жрица… Особо угодная Драконам… Обладающая редкостным даром…

Нет у Герды никакого особого дара, кроме доброты и дружелюбия, жалости и внимания, знания боли и одиночества, желания помочь, готовности поговорить по душам хоть с комнатным цветком, с игрушечным горностаем, хоть с живым Драконом! И потому…

– Ларс, – голос сестры звучал холодно, но без гнева и отчуждения. Не убивающий мороз, а облегчающий муки лед, приложенный к ране. – Ларс, она ведь всегда мечтала стать кем-то.

Вот и стала. Поднялась на высоту, которую даже многолетним простым служением в храме не достичь. Надо отличиться, совершить что-то великое, необычное. И отказаться от многого из прежней жизни.

Вдруг привиделось: серебряный снежный вихрь, закружив Герду, уносит ее все выше и выше, прямо к звездам. Там она и останется, чтобы светить миру, всем живущим, многими любимая и никому не принадлежащая.

Люди, добровольно посвятившие себя служению Драконам, живут обычной жизнью. Ни привилегий, ни особой ответственности храм не сулит. Жрецы просто должны хорошо делать свою работу, так же, как булочники, кузнецы, профессора Университета. Они следят за порядком в храмах, стараются, чтобы двери святилища всегда были открыты, и любой верующий мог прийти помолиться, когда ему вздумается, принимают пожертвования, свершают обряды, занимаются делом, которому покровительствует Дракон каждого из них. Верховный совет жрецов, первейший из которых король, как его патрон Прозрачный Магт первый из Девятерых, ведает работами и законами земли Фимбульветер. Жрецы всегда были помощниками Девятерых и никогда – посредниками между ними и человеком. Целители Леге, банкиры Хандела, суровые воины Троппера, все они вассалы, посвятившие себя Драконам, но не избранные ими. Служитель храма может по-своему толковать «Завещание Драконов» и иметь о каждом из них свое мнение. Равно как и любой из смертных.

Но иногда среди людей появляются те, кто отмечен особой милостью Драконов. Их мало, часто во всем поколении не рождается ни одного достойного. Но коль отыщется благословенный, ему внимают и верят безоговорочно, ибо он говорит от имени Девятерых, являя миру их волю.

Власть и богатство, влияние и слава, все доступно избранному, кроме любви, семьи и дружбы, ибо тот, кто вещает волю Драконов, не может выделять никого из смертных.

Отмеченный милостью Девятерых может отказаться от своего блага и бремени, но только отпущение, данное верховными жрецами всех девяти Драконов освободит его, и хроники земли Фимбульветер не помнят такого случая.

А теперь особо угодной Драконам сочли Герду. Мою Герду…

– Ха! – Оле хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки с барком. – А знаешь, Ларс, что за упырь из тебя двое суток душу тянул?

Это меня сейчас мало интересовало, но рассказ Оле, красочный, подробный, делающий грустное смешным, рассказ, коим капитан явно хотел меня отвлечь и успокоить, я выслушал. Даже, надеюсь, с должными откликами в нужных местах.

Хессир Мелль занимал должность секретаря Палаты Покоя, одну из многочисленных синекур при дворе Его Величества. Неизвестно, чем он занимался на службе до приезда двора в Гехт, но здесь, узнав о происках адептов секты Ждущих, решил проявить себя. Как этот дурак с инициативой увязал действия еретиков со злоумышлениями против короля лично, почему выбрал в жертву именно меня и что думал делать после раскрытия «заговора», неизвестно, но деятельность он развил бурную. Трое помощников, ключ от пустого винного погреба на Короне, и вот уже рьяный борец с преступностью почти готов доложить своему королю о самолично раскрытом заговоре.

Меня хватились не сразу. Хельга и Оле сами не ночевали дома, занятые поисками и отловом секты убийц. Тревогу поднял Кори. Вспомнив еще какие-то подробности дня, когда Гехт зрел полет Дракона, славный метельщик явился в Палату Истины с вопросом: почему второй день нельзя нигде найти хрониста? Замороченный Оле хотел послать Кори на дальнейшие поиски, но Хельга насторожилась. Поручив город на несколько часов полковнику Гъерну, родичи взялись за розыск.

Сестре не доставило большого труда выяснить, что со мной случилось, но что делать дальше?

Того, кто был обвинен в злоумышлении против короля или государства, может оправдать только сам монарх. Пусть прознатчик подлец и идиот, а подозреваемый известен как благороднейший человек, преданный Отчизне, пусть нет ни одного хоть сколько-нибудь весомого доказательства вины, а все, знающие об этом деле, смеются или ругаются, но без личного приказа Его Величества «злодея короны» на свободу не выпустят.

Хрольв Ясный понравился Хельге, еще когда она, как главный прознатчик, делала доклад о жизни в Гехте. Внимательный, умный, без великосветской гордыни. И очень галантный. Сестра не сомневалась, что король поможет. Но как просить его? Хельга додумалась быстро.

Доклад главного прознатчика Гехта будет месяц тащился сквозь фильтры придворных канцелярий. Вурдесса, наследница знатного рода, получит аудиенцию у короля через несколько дней. Но если к рыцарю Хрольву Ясному воззовет дама, обиженная и притесняемая, тот отзовется мгновенно.

Сестра ошиблась в человеке единожды за свою жизнь – когда в первый раз вышла замуж. Ну а король действительно оказался рыцарем, защитником и радетелем. Государь сам отправился вызволять меня из позорного узилища. Что ж, рыцарствовать, так рыцарствовать.

У дверей погреба Хельга и король столкнулись с донельзя разгневанным Ормом. Воистину, жрецы багряного Дода вездесущи.

Хессир Мелль возглавил список личных врагов Оле. Капитан даже хотел, наплевав на собственные принципы и устав стражнической службы, лично набить зловредному чиновнику морду, но не успел.

Покуда Сван измышлял планы мести, среди истинников распространилась новость: секретаря Палаты Покоя кто-то стукнул на улице. Не до увечья, но очень сильно и обидно. Предположительно, палкой или посохом. На очередном заседании Палаты секретарь присутствовал, но стоя. Поскольку жалобы на нападение хессир Мелль не подал, злоумышленника искать не стали.

На этом волнующий рассказ закончился. Хельга многозначительно посмотрела на часы. Как оказалось, я вышел к столу как раз к утреннему питью барка. Закончив с завтраком, все разбежались по своим делам. Я пошел в ратушу. Не было повода не пойти.

– Ничего не изменилось, – сказал Орм. – Ничегошеньки. Часто кажется, что случилось нечто такое, что теперь сами Драконы не узнают сотворенный ими мир, а на самом деле…

Старый заявился ко мне в ратушу полтора часа тому назад. Сновал по углам, во все совал нос, а сейчас уселся в кресло для посетителей, вытянул длинные ноги чуть ли не через всю комнату и рассуждает о великом. Нашел время и место. Видеть не хочу ни его, ни вообще кого-либо. Даже от Вестри я сбежал. А тут этот… Добро б по делу пришел, а то уселся и бубнит…

Орм мешает мне думать. Вернее, решать. Решаться.

А не пришел ли жрец Дода затем, чтобы наконец забрать меня в храм? Что ж, тем лучше. Проще.

– Записал уже, что у нас тут творилось? – Орм потянул со стола том прежней хроники и зашелестел страницами, выискивая что-то для себя интересное. – Нет? Тогда открывай летопись и пиши. Можешь черными чернилами. В двадцатый день лета восьмого года правления Хрольва Ясного людям Гехта явился Дракон. Все.

– В-все?!

– Да. Потомкам этого вполне хватит. Даже если они когда-нибудь сподобятся открыть летопись. Или ты считаешь, что напишешь неправду?

– Правду, но…

– Не всю. А она, вся-то, нужна? Пойми, в хрониках сейчас можно писать все, что придет в голову. Или же не писать ничего.

Как обухом по голове. А как же главный закон хронистов – никогда не лгать?

Орм как ни в чем ни бывало перелистывал страницы летописи.

– Твой учитель был слишком молод, чтобы осознать, принять и сказать тебе главное: правда бывает разная. Ради иной, чтобы до людей ее донести, и изо льда поднимешься, а другая в петлю загонит. И многих. А бывает еще такая, что просто никому не нужна. Ничего не изменит, а без нее спокойнее, лучше. Только от совести хрониста зависит, что попадет в летопись, – Орм покачал в ладонях том хроники. Снова серый переплет, ставший для меня почти наваждением. – Это всего лишь испачканные чернилами странички, хотя цена им жизни, судьбы. Думаешь, самое тяжелое для хрониста всегда и обо всем говорить правду? Нет, дружочек. Страшнее всего молчать. У каждого хорошего хрониста есть нечто, что он не расскажет даже Драконам. Будет знать, помнить, мучится, чувствуя себя клятвопреступником, сходить с ума, но молчать. Понимаешь?

Правда не должна творить зло. Но она не может исчезнуть. Только скрыться, подождать до поры, пока ни придет ее время.

– Уже сам догадался? – усмехнулся Орм. – Говорят, что лишнее знание губительно. Это не так. Причиной бед зачастую служит слишком длинный язык. Не спрашивай, а думай сам. И, додумавшись, помалкивай. А девочка выберет себе покровителя. Не думаю, что Хустри, Леге, Берне или даже Виден передадут ей для мира что-то плохое. Так-то лучше, чем делать в хронике очередную запись, а потом тащить ее в храм, чтобы никто не увидел. Нужны вы Доду, как собаке пятый хвост…

А кто нужен?

Ребенка, про которого по какой-либо причине говорят, что он принадлежит тиллам, до десяти лет защищает благой Берне, потом проклятого, ради безопасности мира, забирают служители Дода. Но Драконам нет дела до людей, значит, и Берне ни о ком не заботится. Тогда, может быть, и тиллы существуют только в людских проклятиях?

Может быть. Но есть еще многое и многое, от чего нужно защищать мир и людей. И для этого дела нужны умелые тренированные бойцы. Которых начинают учить еще в детстве.

Заложив хронику пальцем, Орм пристально смотрел на меня.

– Ты умеешь молчать. А что до всего остального… Слишком долго прожил ты в миру, чтобы стать достойным воином ордена. Тело можно начать тренировать и в зрелом возрасте. Другое дело образ мыслей, привычки, привязанности, любовь. Все это мешает.

Так может быть взрослых вовсе не принимают в обитель?

– Скажите, почтенный, нет ли среди вас Торгрима Тильда, бывшего хрониста города Гехта?

Жрец отрицательно покачал головой.

– Мы не спрашиваем у пришедших в храм их настоящие имена. У нас нет прошлого. Хочешь еще что-нибудь узнать? У меня никогда не было своих детей, но я знаю: если уж проговорился при ребенке, или его просто заинтересовало что-либо, лучше ответить ему, объяснить, а то ведь все равно начнет вызнавать и ляпнет нечто несусветное в совсем неподходящей обстановке или не при тех людях. Так что спрашивай.

Прощу старому человеку «ребенка».

– Вы же сами сказали, что лучше думать самому и молчать.

– Верно мыслишь! – жрец, довольный, как дед, чей малолетний внук четко сосчитал до десяти, погладил корешок хроники. – Дальше сам разберешься. И вот что я тебе скажу, – положив книгу, Орм перегнулся через стол, – с моего времени в мире и в Гехте мало что изменилось.

Я во все глаза смотрел на старика, догадываясь и не веря.

– Вы Орм Бъольт?

– Хм, – улыбнулся жрец. – Сам как думаешь, может человек, даже говоривший с Драконами, прожить больше ста лет, сохраняя ясный ум и бодрость тела?

Может, этот все может. Покровитель мелких нахальных зверьков, ворчливый старикан, искусный воин. Только что невероятный дед сидел напротив меня за столом, и вот уже дымком перетек к двери. Еще шаг, и растворится. Сгинет. Но тут он обернулся. И словно на миг откинул капюшон, показав лицо.

– Щенки… Человеческие и драконьи. Отважные, любопытные, не верящие в худо, не признающие собственную смерть. Свершающие невозможное просто потому, что не знаете, что это нельзя сделать. Искренне верящие в дружбу и любовь, не умеющие предавать. Способные перевернуть мир или спасти его. Жаль, что ваше время так быстро проходит.

Глава 19

Девять Драконов согревают этот мир своим дыханием, не позволяя ему замерзнуть. Восемь из них передают друг другу солнце и луну, а девятый, Магт, Величайший, повелитель времени, следит за этим из центра круга. Когда Магту надоест крутиться вокруг собственного хвоста, он плюнет на все, и этому миру придет конец. Так рассказывал мне в Къольхейме братец Свен. В «Завещании Драконов» все расписано гораздо красивее и возвышеннее, но смысл тот же.

Пока что Прозрачного все устраивает.

Минуло три недели. Город жил прежней жизнью. Искры костров на празднике Сольворст прожгли не больше штанов и юбок, чем в прошлом году. Трещины на корках перепеченных караваев если и складывались в рожи тиллов, то были те не страшней, чем прежде. Люди, поняв, что ни конца света, ни повышения налогов не предвидится, вернулись к обычным делам и занятиям.

Адептов секты Ждущих успешно вычисляли и отлавливали в Гехте и других городах. Всех удалось взять живьем. Некоторые – не фанатики, простые замороченные люди – являлись в Палату Истины сами, не дожидаясь, пока на порог явятся стражники в сопровождении жреца в алой мантии.

Все говорили примерно одно и то же. Не убивал я, хесса главный прознатчик! Домом своим клянусь, не убивал! На собрания только… Любопытства ради… Не знал… Не понял… Думал, в книжке плохого не напишут…

Гида исчезла. Может быть, ее схватили служители Дода, а может, ей удалось скрыться. Не знаю. Храм Багряного никогда не посвящает мирян в свои дела.

В одно прекрасное утро Хельгу, Оле Свана и меня вызвали в королевскую резиденцию. Сестру и капитана собирались чествовать как изобличителей и победителей изуверской секты, ну и я оказался к тому причастен. Не к секте, а к борьбе с ней.

Ни дворец, ни прием не впечатлили. Тронный зал поражал бы роскошью, но слишком уж часто лезла в голову мысль о мокрых тряпках, пыли, которую торопливо и халтурно смахнули, и о забытой по углам паутине.

Придворные напоминали рыночную толпу – та же пестрота и галдеж.

Что еще? Вежливая улыбка Хельги, ее предупреждающий взгляд – смотреть все-таки надо на короля, а не на сестру.

Его Величество бубнит, как кожекрыл на рассвете. Преданные нам вурды… Опора престола… Истинное сокровище Фимбульветер… Верность и отвага должны быть вознаграждены…

Похоже, этой речи лет столько же, что и династии Ильвъенгов.

Но когда король вручал мне наградную шпагу – эфес бугрится колючими драгоценными камнями, не то что фехтовать, в руке держать неудобно, – Хрольв Ясный улыбнулся вполне по-человечески и тихо шепнул «молодец!».

Незадолго до этого, убедившись, что я ближайшее время не собираюсь помирать ни от последствий допросов, ни от мук разбитого сердца, Оле Сван загнал меня в угол и устроил собственное расследование всей истории с сектой, храмом Дода и Баккеном. В начале был вопрос какого фунса вообще, в конце подробнейший разбор всех моих действий в той или иной ситуации. Вся беседа сопровождалась капитанской руганью, взываниями к Драконам и подзатыльниками. О чем вообще думал, щ-щенок? Сестра твоя знаешь как переживала? Однако, когда Сван выяснил, что хотел, он посмотрел на меня внимательно, будто бы даже одобрительно и проворчал:

– Растут зубки-то…

Еще раньше я немного поругался с Хельгой. Она хотела, чтобы я уехал в Къольхейм, я упирался. Как поругались, так и помирились. Чуткая все-таки у меня сестрица.

Еще раньше доктор Трюг вправил мне руку, восхищаясь искусством рыжего Тария. Поберег бы я после лечения жреца плечо пару-тройку дней, все бы уже зажило.

Еще раньше… Стоп, Ларс Къоль, так можно добраться до самого сотворения мира Драконами. Хватит про себя, пиши про город.

Король со свитой отбыли обратно в столицу, и ночами неосвещенная резиденция снова нависает над городом словно гигантский темный кожекрыл.

Кот хессы Кёб по-прежнему сидит на подоконнике, взирая на мир с еще большим презрением.

Дочь метельщика Кори поступила к Торе Хольм и теперь стоит за прилавком кондитерской. Она такая же хрупкая и воздушная, как Гида, но шустрая и языкастая. Ухажеров у нее хватает, но драки за храмом Хандела прекратились.

Сам Кори не вылезает из булочной – следит за дочкой и ухлестывает за Торой.

Герду возят по городу. Разнаряженную, словно дочь короля, напудренную, завитую. Со свитой. Узнать мою радость сложно. Народ сначала глазел на это зрелище и шептался о прибывшей из столицы новой жрице, но теперь интерес поугас. Однажды Тора Хольм поймала меня на улице и долго расспрашивала, почему не видно Герды, как же это она не смотрит на такую красоту и интересность. Я буркнул нечто невразумительное и удрал.

Встречая жреческое шествие, я придерживаю Вестри за ошейник, чтобы не кинулся целоваться и не нарушил все благолепие.

Мне ни грустно, ни обидно. Есть Герда на свете? Есть. Хорошо ей сейчас? Хорошо. Ну вот и славно. Все равно у хронистов редко бывают свои семьи…

Умный и хладнокровный Оле Сван как-то сказал мне, что нельзя думать о своей муке, давать ей волю, иначе от этого уже не избавиться, ничего не будет, кроме боли. И тогда останется только застрелиться. Или украсть Герду. Если только сама она на это согласится.

Об этом и думал я, съежившись на своем стуле, сердито вытирая слезы рукавом и тщетно пытаясь углядеть среди раскиданных на столе книг ответ, куда может податься злодей короны с похищенной жрицей в охапке, когда дверь тихонько приоткрылась и в кабинет скользнула Герда.

Она словно явилась из прежних времен – те же клетчатая шаль, белый чепец, рыжая юбка. Только личико слишком уж чистое, хотя нет, вон возле уголка рта пунцовое пятнышко несмытой помады.

– Здравствуй, Ларс.

– Здравствуй, Герда.

Надо было вскочить ей навстречу, обнять, а я сидел, как примороженный.

Герда, вздохнув, устроилась на стуле для посетителей.

– Вот, Ларс. Ушла я из жриц. И то, какая из меня слу-жи-тель-ни-ца. Там знать надо много, уметь, а я… Только людей смешить.

От такой новости впору вскочить на стол и сплясать лихой сольспранг, а я продолжал изображать камень у дороги.

– Тебе дали отпущение? Но ведь это могут сделать только верховные жрецы, а они все три дня как уехали из города.

– У меня вот, – Герда выложила на стол тугой пергаментный свиток, – Орм написал.

Почерк у служителя Багряного был четкий, ясный, хотя писать ему явно пришлось не за столом – некоторые буквы просто вдавлены в пергамент, соскакивающее перо чуть не дырявило его. Текст отпущения. Прямо как переписанный из «Завещания Драконов». И девять знаков верховных жрецов.

Не так удивительно, что они дали согласие. Не все верховные жрецы воплощение добродетели, но дураков среди них не было никогда. Не вся правда хороша. Герда объявлена девушкой, особо угодной Драконам, но про Баккена до сих пор не сказано ни слова. Миру, давно и основательно поделенному между Девятью Драконами, десятый не нужен. Иначе придется перекраивать всю устоявшуюся жизнь земли Фимбульветер, решать, что можно отдать под покровительство нового Дракона, строить храмы, измышлять новые обряды и учить им жрецов. А что будет с календарем? А «Завещание Драконов»? Признать, что столько лет оно было неверно, а служители храмов врали фунс знает что? С какой, интересно, целью? Новые секты, новая смута, раскол. Нет, миром правят девять Драконов, и над Гехтом видели одного из них. Миру не нужен ни десятый Дракон, ни невесть откуда взявшаяся девица, вдруг оказавшаяся обличенной высшей храмовой властью.

Но когда старый успел? Неужели Орм за пару часов смотался в столицу, обежал там всех, включая самого короля, уговорил подписать отпущение, а потом вернулся назад?

Строчки текста над рукоприложениями жрецов теснятся, почти наползают одна на другую, как если бы писавший опасался, что ему не хватит места. Похоже, Орм состряпал отпущение на коленке, а рукоприложения верховных раздобыл заранее. Уговорил расписаться на пустом листе. Чтобы потом никто и ничто не помешало ему свершить задуманное. Вписать нужный текст. Но как такое удалось простому служителю Дода, и как исхитрился он прорваться к первому жрецу Прозрачного Магта, Его Величеству Хрольву Ясному?

Последняя подпись, рядом с алым знаком щита, сделана той же рукой, что и написано отпущение. «С сим согласен. Орм, Командор ордена Багряного Дода».

Я выронил лист пергамента, как если бы это была пластина чугуна. Ну, Орм, шустрый… дедушка.

– А знаешь, – задумчиво сказал Герда, – Орм обрадовался, что я ухожу из жриц. Даже обидно как-то…

Ой, Герда, Герда. Обидно… А ведь старый хитрец просто в очередной раз спас спокойствие этого мира и наше с тобой заодно.

– Орм просил меня никому не рассказывать про Баккена. Тоже ведь Дракон, ему полагается храм, статуя, все прочее. Мы с Ормом много ходили по святилищам. Все очень красиво, но… Драконы ведь совсем другие, правда? А потом Орм спросил: хочешь, чтобы твой друг стал таким же? А Баккен, он же живой…

Понимаю. Терпеть не могу парадный портрет Хельги, писанный для Палаты вурдов Гехта. А ведь создал его талантливый художник.

На картине Хельга много красивее и величественнее, чем в жизни. Похожа на себя, но… Я бы хотел, чтобы люди знали и помнили мою живущую сестру, а не этот застывший облик.

– Баккен живой, – повторила Герда. – Он бы не хотел. Я знаю.

– После этого разговора Орм предложил тебе отречься от избранности?

– Нет. Я сама его просила. Раньше. Я хочу наконец иметь свой дом.

Герда сказала это твердо, почти яростно.

Я наконец оторвал взгляд от отпущения.

Герда стояла возле двери, схватившись обеими руками за ручку, словно готовая в любую минуту дернуть ее, распахнуть дверь и бежать прочь.

– Знаешь, Ларс, – сказала она снова тихо и растерянно, – я, наверное, уеду из Гехта. Надо же наконец научиться какому-нибудь делу. Стать кем-то. И вообще, мне надо подумать.

Уедет?! Новое дело! Опять она напридумывала себе невесть что, испугалась и собралась бежать.

– Слушай, Герда, давай вечером мы все соберемся дома и тогда уже все обсудим.

– Хорошо. Вечером. Дома…

Она все-таки распахнула дверь и выскользнула из кабинета. Только юбка рыжим хвостом метнулась. Как в первый день…

Я цапнул со стола скатавшееся в трубку отпущение и посмотрел сквозь него. Не то, чтобы хотел узреть будущее, а так.

Никуда ты, радость моя, не уедешь. Ты ведь Герда Къоль, хотя и не носишь пока что колец Хустри. Думай сколько угодно, все равно ты уже давно все поняла и решила. Только боишься почему-то. А дело тебе мы найдем. Не хочешь быть ни жрицей, ни служанкой – и правильно, не для тебя это! – так мало ли еще достойных занятий. В конце концов в Гехте есть Университет и Хельга, которая его закончила.

В пергаментное кольцо свитка попала дверь. Она отворилась и в кабинет снова вернулась Герда.

Прислонилась к косяку, по привычке заложив руки за спину.

– Ларс, а девушек берут в хронисты?

Следующая книга цикла - Маяк Птичьего острова

https://author.today/work/357552

Предыдущая книга цикла - "Ученик хрониста".

https://author.today/work/339776

Глоссарий

ГЛОССАРИЙ

Безмолвная Бездна — место посмертного наказания грешников.

Вурды — знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дево – у людей корабельных кланов ласковое обращение старших к младшей родственнице.

Драконьи вурды — представители семи старейших кланов, потомки сподвижников короля Хлодвига Великого. Имеют в гербе изображение дракона.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» - сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан — община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличии от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри — символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое — свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Острова Радости — место посмертного воздаяния. Туда отправляются души хороших добрых людей.

Палата Покоя — служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство — старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники — бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные, например, Нюсне — день нового снега; Сольверст — праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане — совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение. Ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде, с разрешения его властителя, могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе — вежливое обращение. Особая мера уважения — хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

ДРАКОНЫ

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

ВРЕМЯ

Год — состоит из 361 дня, разделенных на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Магдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Совы - от часа до двух часов ночи.

Время Кожекрыла — от 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки — от 3 часов ночи до 4 утра.

Время Петуха — от 4 до 5 часов утра.

Время Песца – от 5 до 6 часов утра.

Время Собаки — от 6 до 7 часов утра.

Время Овцы - с 7 до 8 часов утра.

Время Рыб — с 8 до 9 часов утра.

Время Мыши — с 9 до 10 часов утра.

Время Гуся — с 10 до 11 часов утра.

Время Орла — от 11 до 12 утра.

Время Солнца (Полуденный час) — с 12 утра до 1 дня.

Время Тюленя — с 1 до 2 часов дня.

Время Лемминга — с 2 до 3 часов дня.

Время Кхарна — с 3 до 4 часов дня.

Время Полоза — с 4 до 5 часов дня.

Время Медведя - с 5 до 6 часов вечера.

Время Росомахи — с 6 до 7 часов вечера.

Время Лисы — с 7 до 8 часов вечера.

Время Горностая — с 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона — с 9 до 10 часов вечера.

Время Волка - с 10 вечера до 11 часов вечера.

Время Луны — с 11 часов вечера до полуночи.

С 12 ч до 1 часа ночи — Полуночный час.

МЕРЫ ДЛИНЫ

Версе — расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,70 метра.

Станд — расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде — расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге — длина, равная указательному

Спасибо за чтение

Вернуться к книге