Времена до зимы

Глава 1

– Отец! Я наконец смогла найти огнецвет! – воскликнула, почти визгом, молодая девушка, несущая в ладонях что-то, скрытое от посторонних глаз.

Она была эльфийкой, весьма симпатичной и юной. Чересчур худа, но вся хороша собой. Белые короткие волосы были собраны в неряшливый пучок. Из пучка торчали две шпильки, на которых красовалось несколько берёзовых листочков. Руки принцессы украшали множество верёвочек и ленточек, а оголённые ноги были в царапинах и синяках.

– Молодец, дочь моя. Но сейчас не самый лучший момент! Я сильно занят, – грозно ответил рыжеволосый старик, стоящий за столом вождя.

Это и был вождь! Одет в меха, на голове – крылатый шлем. Каждое крыло шлема отполировано до ослепительного блеска. За спиной старика возвышался трон, о спинку которого опиралась боевая секира, украшенная орнаментом морского змея. От вождя веяло невероятной мудростью и грозностью, а повязка на правом глазу лишь подчёркивала это, делая его похожим на Одина.

К слову, за столом сидел не только Лакс (так звали вождя), но и множество других грозных мужей. Все, кто при нём, – гордые воины или советники, помогающие управлять страной. А чужаки здесь – верные соратники и союзники мудрого вождя из иных земель и племён, те, кто готов отстоять честь как свою, так и Лакса, несмотря на разные гербы на спинах.

Никто из присутствующих не обрадовался появлению взбалмошной принцессы. Хотя ей уже исполнилось семнадцать лет – возраст совершеннолетия. В этом возрасте принцессы получают больше свободы, и охрана уже не ходит за ними открыто, а лишь скрывается в тенях. Но эта девица оставалась ребёнком в душе! Настолько ребёнком, что никто на неё не рассчитывал и даже не пытался перевоспитать. Все понимали – смысла нет. Если эта принцесса и станет продолжением славного рода эльфов, то слава рода на ней точно закончится.

Только вчера она сорвала встречу с герцогом Звёздного архипелага, ворвавшись к отцу без предупреждения! И вот теперь повторяется та же история…

Лицо вождя исказилось, а в мыслях он корил себя за то, что не согласился приковать дочь к кровати в подземелье под дворцом…

Принцесса же не обращала внимания на обстановку. Она порхала вприпрыжку к отцу, чтобы показать цветочек. Ни присутствие боевой дружины, вооружённой до зубов, ни флаги более чем десятка окрестных ярлов, ни суровые взгляды пятерых старших братьев, стоявших среди воинов, – ничто не заставило её задуматься о важности момента.

– Кана, принеси, п-о-ж-а-л-у-й-с-т-а, мой меч из оружейного склада! – окликнул её один из братьев.

Высокий, почти до потолка, крепкий великан с острыми чертами лица. Ему двадцать лет, но отпущенная борода сильно старила. На вид можно было дать и сорок.

– И обязательно убедись, чтобы меч был хорошо протёрт и наточен! Не доверяю я городским оружейникам. Доверяю только тебе!

В голосе Курта (так звали великана) явственно слышалась лесть и нотка обмана, но принцесса этого не заметила. Её мысли витали в другом мире, и приказы старшего брата её мало тревожили. Куда важнее было то, что брат при всех говорит: доверяет ей! Это так льстило Кане, что она даже начала щурить глаза от удовольствия.

Кана не слишком любила этого брата, но он старший, а значит – нужно повиноваться любой ценой. Тем более он был одним из лучших воинов в дружине Лакса. Приказы такого человека уж точно надо выполнять. В северных землях законы не отличались справедливостью к младшим, особенно к младшим сёстрам.

Юная принцесса хлопнула в ладоши, ловко подбросила предмет в воздух и поймала его. Затем ответила брату нагловатым тоном:

– Хорошо, Курт, скоро принесу. Не забудь! Даже моргнуть не успеешь – а я уже вернусь!

Вождь оценил смекалку второго сына и одобрительно кивнул ему, когда дочь выскочила из зала.

– Ха! Оправьте за ней дополнительную слежку, братцы, а то вдруг и правда мой меч принесёт! Ха! – добавил Курт, на потеху толпы вытаскивая из ножен свой меч.

Некоторые из чужаков рассмеялись. Никто из местных не решился. Грубый кашель Лакса быстро всех успокоил!

Собрание вождей возобновилось. Они проводили предвоенное совещание, и лишние уши им были ни к чему. Тем более уши третьей, самой младшей дочери вождя. Мало ли где проболтается – не дай бог, узнают враги с соседних островов архипелага. Тогда военный набег провалится на корню.

«Как она вообще прошла сюда, мимо всей стражи? … Миновала Тофи и Кофи… Я чётко приказал – никого не пускать! Нечисто… Ой… что-то тут нечисто…» – размышлял Лакс в следующие минуты.

Пока взрослые решали важные вопросы, Кана навеселе и вприпрыжку шла к городскому складу вооружения. В руках у неё качался красивый цветок с оранжевыми лепестками.

Его назвали огнецветом, потому что он действительно похож на горящую спичку. И жалит почти как крапива.

Лёгкое платье Каны трепетало на прибрежном бризе. Она была одета не по погоде, но ей было всё равно. Здоровье у эльфийки железное, а даже если заболеет – слуги вызовут врачей.

К слову, об истории: отец Каны, Лакс Лунный, вождь одного из крупнейших эльфийских племён Севера. Как и подобает варвару, у него было множество детей: пять сыновей и три дочери. За бурную молодость жён у Лакса было ещё больше, но не все дети дожили до сегодня. Война забрала жизни девяти его отпрысков. Так вождь закалил свой разум и стал только сильнее. Лакс гордо прошёл через десятки сражений и одержал победу в двадцати шести войнах!

По воле богов вышло, что все выжившие дочери были похожи как три капли воды. Разные матери, разный возраст – даже родной отец не мог их различить. Поэтому принцессы обязаны были носить на запястьях цветные ленточки и жить отдельно. Вождь строго отслеживал каждую их встречу. За каждой принцессой следил тайный слуга – всегда находившийся рядом, о котором принцессы и не догадывались.

Сыновья же Лакса служили в дружине верными воинами. Смелые, рослые и сильные! Так говорили все, кто видел их в бою! Сыновья вождя ничуть не боялись смерти! Кидались в бой первыми! А двое – Курт и Соф – были самыми смышлёными. Оба славные воеводы, известные во всех полках своими талантами. Беспощадные воители, о которых знал весь Дастейл (окружающие земли).

Две старшие дочери обучались у светских дам-людей, приглашённых вождём с материка. Зачем? Ответ прост: племя Лакса хотело стать королевством подстать человеческому! Вождь страшно беспокоился о будущем и стремился заключить мирный союз с людьми, а без схожей культуры это было крайне трудно. Обе дочери в будущем должны были стать жёнами принцев человеческих королевств.

Лакс надеялся, что когда-нибудь шкуры заменятся шёлком, а набеги и грабежи вытеснятся торговлей и ремёслами. Что-то в прошлом убедило его, что вечные войны – плохое будущее для его народа. Поэтому он составил идеальный план грядущего для всех северных эльфов. План был точен, и даже если вождь погибнет в набеге – его исполнят другие.

Но по неизвестной обществу причине на младшую дочь с самого начала не возлагали никаких надежд. Её практически бросили на произвол судьбы. Воспитывали по суровым северным традициям, держали вдали от светского. Росла она ближе к улице, чем к дому. То ли в планах мудрого вождя для неё не нашлось места, то ли он хотел уберечь свою самую младшую кровинку от ужасов войны и дворцовых интриг.

Когда Кана подошла к складу, то услышала знакомый до боли голос:

– Цветочком не обожглась? – язвительно спросил её хороший друг, Марк.

Её ровесник, они росли практически вместе. Подружились в пять лет, когда принцесса сбежала из дворца навстречу приключениям. Её, конечно, поймали, но знакомство с интересным мальчиком осталось. Частенько потом Кана гуляла с Марком и играла. Тогда же они договорились дружить, невзирая на статус и семьи. То, что он сын простого рыбака, принцесса не брала в расчёт и видела в нём равного.

За годы Марк узнал, что у принцессы есть и хорошая сторона, но проявлялась она редко и только по настроению. В хорошем расположении духа Кана ничем не отличалась от простых девушек, а болтать любила даже больше. Сплетницей – звали её знакомые за спиной, и Марк об этом знал. Он ежедневно тратил уйму усилий, чтобы дети, называвшие её так, не попались на глаза вождю. Марк понимал: Лакс за такую провинность казнит кого угодно. Может, и родную дочь?…

– Да! Я нашла его в лесу и выкопала вместе с куском дёрна. Так что я цела и цветок не потеряла на этот раз! Только вот дёрн по пути осыпался, почти ничего не осталось. Плохие корни у этого цветка! – парировала Кана.

Щуплый и невысокий юноша подошёл и с интересом начал рассматривать цветок. Сбор редких растений стал их общим увлечением. А вот черта характера Каны, когда она любила обвинять в своих бедах кого угодно, только не себя, для Марка всегда была забавой. Он никогда не перечил, наблюдая, насколько абсурдными будут её обвинения. Хотя сейчас решил перевести разговор:

– Вот чёрт! Это твой первый огнецвет. Ты меня обогнала. Ну ничего, я тоже найду такой! Закончу с работой, которую твой старший брат выдал, – и сразу пойду искать! – досадно пробурчал он и обиженно шмыгнул покрасневшим носом. Один из братьев принцессы недавно ударил его. Уже много лет вождь приказывал Марку следить за Каной, чтобы знать все её шаги. Точнее, Марк и был тем тайным слугой. Практика показала, что такая слежка эффективнее: от обычных слуг Кана сбегала не раз. По носу Марка били, когда он не справлялся. Его единственная работа: дружить с Каной и вовремя тормозить её от глупых идей.

– Не грусти. Ты прав, я тебя опередила. Потом и ты такой найдёшь, а сейчас я всё же лучше! – с высокомерием и гордостью ответила она и задорно подняла нос. Так увлеклась, что цветок просто выпал из рук… С досадным хрустом редкий представитель флоры Дастейла был придавлен собственным комом земли!

Картина так поразила Марка, что он отшатнулся. Испугался, что подруга обвинит его в произошедшем. От этой особы можно было ожидать чего угодно. Её нрав был настолько нестабилен, что горожане сравнивали его с молнией.

– Цветочек?! – воскликнула девица с досадой и бросилась поднимать упавшее сокровище. – Даже не смей… – прорычала она в сторону друга, предупреждая его язвительные шутки. За годы общения она научилась угадывать его повадки.

В ответ Марк сказал чуть серьёзнее:

– А твою сестру отправляют на континент, для изучения магии.

– Что?! Когда?! Куда?! Ай! – Принцесса закрутилась от любопытства и взвизгнула от боли. Цветок обжёг её пальцы. Невезучая девица запрыгала на месте и повторила вопрос: – Когда?!

Сразу после этого молодая принцесса пробурчала несколько крепких выражений, подслушанных у взрослых, и добавила:

– Ненавижу этот цветок! Чтоб он сквозь землю провалился! Это всё его вина! Не будь он колючим как крапива – я бы не обожглась!

Марк молча выслушал все её обороты и спокойно, как незыблемый факт, сказал монотонно:

– Завтра вечером у неё корабль. Самая старшая твоя сестра уплывает и вернётся через пять лет. Её будут обучать магии… друиды из королевства Алкирон.

После этих слов Кана изменилась в лице. Стала печальной, и даже ожог уже не причинял столько боли. Она села на скамью у склада и печально вздохнула. Настроение её опало, как листва холодной осенью.

– Не грусти. Меня мама с детства учила, что в жизни не всё бывает, как хочется. Часто случается наоборот или вообще так плохо, что хуже и быть не может. Ты только подумай, Кана: твоя сестра уезжает, и вождь вспомнит про тебя. Тебя, как и твоих сестёр, обучат манерам и выдадут в жёны какому-нибудь полководцу из другой земли, чтобы усилить наше королевство. Тог…

– Лучше не пытайся утешать. Ты не умеешь! – перебила его Кана и наигранно, точно специально, уронила пару слёз на землю.

– Как хочешь. Я старался тебе помочь, – с незатейливой улыбкой ответил парень и шутливо показал язык.

– Решено! – девица вскочила, как ошпаренная. Смены настроения были для неё делом обычным. – Я поплыву туда вместо сестры!

– Это плохая идея. Вождь с тебя три шкуры спустит, а потом и мне влетит за то, что тебя не уберёг, – возразил Марк, по натуре трусоватый, и положил руку на плечо подруге. Взглядом он пытался намекнуть, что это очень плохая затея. Но в глазах Каны уже прыгали только мечты о свободной жизни без присмотра слуг и отца. Вдали от дома, где её обучат магии и она станет великой героиней, как в мифах у костра.

«Шлёп!»

Зазвучала пощёчина. Кана фыркнула от злости и пылала на волне эмоций:

– Я всё решила! Однозначно сделаю это! Неважно, с тобой или без! Ничто меня не остановит! Ничто не изменит моё решение! И ты не поможешь его изменить!

Принцесса говорила подобающе дворянке второго сорта: резко, громко и решительно!

Марк не посмел её перебить. В это время он думал: «Если ей не помочь, она ведь поранится, а то и хуже. Если поставила цель – точно приложит все силы. Год назад, когда захотела листок золотого цветения, бродила по лесу неделю. Тогда вождь ночами не спал, всех причастных и непричастных хлестал розгами. Его горе было страшно».

– Хорошо. Я с тобой. Помогу. Но если будет слишком опасно, обещай, что оставишь эту идею, – сдался он.

– Только попробуй меня остановить! Я тебе всё припомню! Лучше умру, чем изменю слово! – заявила Кана.

Марк, то ли от печали, то ли от разочарования в натуре подруги, кивнул несколько раз. Он сам не понимал, то ли он слишком правильный, то ли Кана чересчур дурная? Ответил он обречённо, будто слуга на тонущем корабле:

– Ладно-ладно. Не перегибай палку. Я с тобой и мешать не буду. Отговаривать тоже не стану. Ответственность с тебя снимаю. Но как ты это сделаешь? Твоя сестра умна и проницательна, плыть будет на самом быстром корабле Дастейла в окружении вернейших слуг вождя Лунного. Обвести вокруг пальца всех будет ох как тяжело.

Кана, всегда скупая на внимание к негативным доводам, пропустила половину речи мимо острых ушей. Она себя в этом не винила – виноват был говорящий. Нужно говорить выразительнее!

– Я пошла! Просто возьму украшения сестры и притворюсь ей, а ты найди хороший замок на дверь и запрешь её дом снаружи. Так она задержится и не сможет выйти, а я попаду на корабль. Когда все опомнятся, будет уже поздно. Корабль никто не развернёт! Я запрещу всем разворот, а в отсутствие отца, сестёр и братьев я буду самой главной! Они не посмеют ослушаться! Я гений!

– Таков твой гениальный план? – пробормотал хмуро Марк. На его трусливом лице читалось много противоречивых эмоций, но главная – страх. Даже нос покраснел сильнее.

Если вождь узнает, что именно он помогал принцессе, добром это не кончится. Лакс славился жестокостью в нужные моменты. Даже самые стойкие партизаны начинали говорить под его пытками всего за пару часов.

Кана направилась в отдалённую часть города.

Три года назад, в возрасте шестнадцати лет, Лейфира обратила внимание на старую крепость. Ещё со времён правления прадеда её не перестраивали. По рассказам, крепость возвели, когда Дастейл населяли люди, а не эльфы.

Лейфира от скуки придумала, как её перестроить и усовершенствовать. Лакс в тот момент был на войне, и его тогдашняя жена позволила дочери взять под начало группу работников. За полгода работа была выполнена, и замок стал пригоден для жизни – настоящей неприступной крепостью!

Когда вождь вернулся, он был так поражён, что подарил замок дочери! Назначил её хозяйкой и выделил охрану.

Замок получился на славу! Глубокие рвы, неприступные стены, отличная вентиляция, водостоки, поднимающие воду на верхние этажи! Такой замок вызывал зависть даже у вождя. Многие народы несли Лаксу дары, надеясь получить чертежи или хотя бы отдельные технологии.

Пройдя через ворота по подвесному мосту, не удостоив стражу даже взглядом, Кана подошла к жилой части – дому Лейфиры.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

– Сестра! Ты дома? – постучала пришедшая в дубовую дверь.

Стучала она изо всей дурацкой мочи. Кулак вскоре заболел, а лицо покраснело от злости. Не рассчитала силу и уже мысленно проклинала дверь.

Когда тяжёлую дверь открыли изнутри, Кана прямо заявила стоящей на пороге сестре:

– Твоя дверь меня ударила! Теперь рука болит! – и закатила истерику со слезами.

Застенчивая Лейфира опешила.

– Проходи, не плачь… – растерянно сказала она.

– Угу, – младшая принцесса моментально успокоилась, войдя в дом.

Старшая достала мазь и со вздохом начала смазывать «рану». Кана специально выдавливала дополнительные слёзы, шмыгала носом и ахала от каждого прикосновения.

Потом Лейфира стала обнимать и утешать сестру. Младшая хитро ухмыльнулась (так, чтобы сестра не видела) и сказала максимально жалостливым голосом:

– Сестричка, я завтра иду на свидание, а у меня совсем нет красивых украшений. Можно мне одолжить твоих? Пожалуйста~?!

Сестра удивилась и на пару секунд замолчала, прищурив глаза.

Лейфира прекрасно знала, что её сестра совершенно не интересуется юношами и далека от романтики. Для неё парни – скорее друзья или живые кошельки. За годы множество мужчин разного возраста и статуса ухаживали за младшей принцессой, и всем она давала от ворот поворот.

Старшая дочь великого вождя Лунного была очень умна. Она мгновенно заподозрила неладное.

– Хорошо… – продолжила Лейфира добродушно, но атмосфера начала накаляться. – Я дам тебе украшения, помогу прихорошиться, дам духи и даже платье. Взамен… ты расскажешь мне, кто этот счастливчик, и познакомишь меня с ним. Если не согласишься на это условие – я откажу и ещё отцу всё расскажу. Он тут же пир устроит и тебе покоя не даст. Свадьбу сыгр…

– Хорошо!!! – перебила её Кана. – Хорошо! Я поняла! Можешь не продолжать!

Волосы на затылке у младшей встали дыбом (для эльфов это обычная реакция на сильный стресс).

Старшая смотрела на сестру, как игривая кошка на мышку. Узкие зрачки, уши подняты, ехидная улыбка, обнажающая верхние клыки. А глаза! Её глаза не моргали и будто прожигали душу.

– Ты мне не соврала?.. – тонкие губы Лейфиры прошептали это прямо в ухо сестре. Тихо, спокойно, без лишних эмоций. Этот вопрос прозвучал как точка в диалоге. Как знак того, что старшая всё поняла.

Кану будто током ударило. Она впервые за год ощутила, что наступила настоящая беда. Сестра представила себя загнанной в угол зверьком, окружённым сворой псов.

Младшая принцесса поняла: молчать нельзя!

– Прости! Я тебя обманула! – выкрикнула она что есть сил, без манер и своих обычных заморочек. – Я не хотела! То есть, хотела обмануть! Но… я тебя обманула! Нет никакого свидания…

Лейфира кашлянула, намекнув, что сестре стоит перейти к сути. Посыл был уловлен. А в воображении Каны старшая сестра уже была палачом, забивающим гвозди в крышку её гроба.

– Я очень хочу поплыть с тобой на большую землю! То есть… я хотела плыть вместо тебя! Планировала обмануть всех! Притвориться тобой! Самостоятельно уплыть и путешествовать по миру, как мечтаю… Быть счастливой… – к концу речи голос Каны задрожал. До слёз оставалось чуть-чуть.

Но старшая сестра перечеркнула всё своими словами. Они прозвучали неожиданно, как гром среди ясного неба:

– Я не против.

Зазвучало это ласково, любяще и душевно. Младшая застыла в полном непонимании.

– Н-но почему?.. – выдавила из себя Кана. Большего сказать не смогла. Её парализовал шок.

Лейфира встала, усадив сестру на диван. Эльфийка вздохнула тоскливо и просипела носом. Она показала на стену, увешанную картинами с видами Дастейла: реки, холмы, глубокие долины, залитые цветами и пасущимися стадами.

– Я люблю это место и не хочу никуда ехать. Мне это не нужно, это нужно отцу. Моя жизнь меня полностью устраивает.

Далее Лейфира продолжила медленно и спокойно, внятно выговаривая каждое слово:

– В мои планы не входит плыть куда-либо и обучаться магии. У меня другие планы. Я нашла принца, с которым хочу провести всю жизнь. Раз ты сама хочешь принять мою участь – я могу уступить. Буду рада остаться. Но нельзя, чтобы отец узнал о нашей подмене. Нужно хорошо обсудить план.

За окном что-то хрустнуло и двинулось! Принцессы этого не заметили…

Начав днём и закончив ночью, девушки построили план. Хотя Кана и не самая умная, но стратег из неё получился сносный, особенно когда старшая сестра разжёвывала каждую деталь. В такие моменты Лейфиру легко было перепутать со взрослой, опытной женщиной! Серьёзная, спокойная, будто продумала всё ещё в прошлом месяце!

Сёстры обговорили все детали и обменялись всем, вплоть до нижнего белья, что позабавило, как вы догадываетесь, младшую. Но она старалась быть внимательной, чтобы ничего не забыть.

Поздним вечером принцессы разошлись по чужим кроватям и уснули.

Утро началось у Каны не с той ноги.

Она запиналась обо все предметы в незнакомой комнате сестры. Разбила вазу, уронила скульптуру буйвола, порвала картину, упав на неё. Она настолько привыкла к своему дому, что здесь чувствовала себя неуютно и дискомфортно.

«Ничего страшного. Вечером я уже уплыву. Главное – перетерпеть!» – думала она при каждом происшествии. Это придавало сил.

Утро пролетело быстро. Из дома Кана не выходила, а к полудню вспомнила: надо сходить к отцу, забрать какие-то свитки для поездки. Те самые, которые будут подтверждать её звание принцессы.

«Нечего бояться. Буду держать себя в руках. Лейфира рассказала, как себя вести и как ходить. Меня не раскусят! Я почти уверена! Главное – взять документы…»

Через пару минут «Лейфира» пришла в дом вождя и увидела… Курта!

Брат сидел на скамье у входа. Он был в дозоре, явно с ночи. Под глазами – мешки, дыхание усталое, слышное за несколько метров.

– Сестра, доброе утро!

– Доброе, – непривычно для себя сдержанно ответила Кана, стараясь копировать манеру речи сестры. Для неё, обычно эмоциональной, это было испытанием.

– Долго тебе быть в дозоре? – спросила она, размышляя: «Заходить к отцу при Курте – плохая идея. Он может меня разоблачить. Подожду, когда его подменят».

– Недолго. Жду, когда придёт Соф и подменит, – Курт глубоко зевнул. – Ты Кану видела?

– Н-нет. Не видела. А что? – сердце Каны ёкнуло. «Неужели раскрыл?!»

– Она мне вчера должна была меч принести. Обещала! Ха-а! – усмехнулся он и хлопнул по ножнам на поясе. В ножнах, разумеется, был меч. – Я ей сказал, чтобы нашла его, а она, видимо, всё ещё не поняла, что я её обманул! Избавился как от ребёнка, а она, похоже, так и ищет этот меч! Даже тот мальчишка, Марк, доложил, что она ищет! Ха-ха-ха!

Кану передёрнуло! Она и правда забыла про меч. Но то, что её назвали ребёнком и обманули, заставляло нутро бурлить! Да ещё Марк замешан!

Дико хотелось наорать на Курта, но нельзя было себя выдавать!

– Дорогой брат, если я её увижу, сразу тебе сообщу, – сказала она максимально спокойным голосом. Это потребовало невероятных усилий. От злости чуть не треснули зубы.

Вскоре пришёл подменный, и Курт ушёл, прикрывая зевки рукой.

«Пронесло! Я ему потом припомню!»

Кана быстро зашла во дворец вождя, чтобы больше ничего не случилось.

Сейчас во дворце были вождь, его личная стража и кухонные работники. Шла трапеза. Лакс явствовал обед. Вокруг суетились слуги и дегустаторы.

– Дочь моя, Лейфира! Рад тебя видеть! Красавица моя! Уже готова отправляться в дорогу?! – воскликнул вождь, нечаянно выплюнув кусок мяса. Он не хотел плеваться, но слишком обрадовался виду дочери. Манерами не отличался.

– Добрый день, отец. Я практически готова. Осталось только взять у тебя письмена… те, что называют «документами», – последнее слово прозвучало из уст Каны немного неестественно, ведь для неё оно было пустым звуком. Она лишь знала, что это что-то важное, написанное на бересте или коже.

– Принесите бумаги! – приказал вождь слугам, а сам хитро посмотрел на дочь.

Через пару секунд Кане подали кожаную сумку небольшого размера, удобную для ношения через плечо.

Лакс проглотил кусок мяса:

– В ней все бумаги. Они подтвердят, что ты моя дочь, Лейфира Лунная. К тебе тогда и относиться будут иначе.

Плавно в разговор вклинился советник вождя – низкий мужчина с пухлыми щёчками. Разделённая надвое борода была заплетена в две широкие косы, доходившие почти до живота. Если бы не большие уши, его можно было принять за дворфа.

– Будьте весьма осторожны на материке. Люди… – советник хмыкнул с отвращением. – Люди лишают эльфов свободы и держат рабами. Не забывайте уточнять о вашем происхождении – тогда они будут бояться и не решатся на такое.

– Не хмури ты! Мою дочь никто не заберёт в рабыни! А не то я им головы поснимаю! – воскликнул вождь и махнул рукой. Советник поспешно скрылся.

– Доченька, ты знаешь, как я тебя люблю. Больше других детей. Твоя мать была моей единственной любовью. Поэтому будь осторожна и держись своей стражи. С тобой поедет часть моей личной дружины. Они тебя оберегут. А если захочешь – и головы врагам отрубят!

После этого выкрика глаза вождя заблестели. Он сильно моргнул, чтобы не расплакаться.

– Плыви, дочь моя. И поскорее, а то передумаю. Ты же не знаешь, какой я ранимый, когда дело касается семьи.

Кана застыла от недоумения. Отец открылся с совершенно незнакомой стороны. Строжайший, сильнейший, величайший – и не боится пустить слезу перед приближёнными!

«Лейфира знала отца совсем другим…»

Но время шло, ей пора было идти. Она попрощалась с отцом и всеми в зале и направилась к причалу. Советник сказал, что там ждут её, корабль и свита.

Так и оказалось.

Быстрейший корабль Дастейла – «Буря Наги»! Огромный драккар! Ходили легенды, что этот корабль благословили все морские духи.

На судно загрузились за два часа. Чернь металась группами, чтобы успеть вовремя. Одна дюжина сменяла другую. В итоге более сотни эльфов грузили корабль. Затем ещё час готовились к отплытию: проверяли припасы и инструктировали экипаж.

К вечеру всё было готово!

Судно, гружённое под завязку, отчалило от берега! Люди провожали его криками и овациями! Десятки шапок полетели в море!

Кана всё время, до самого ухода в каюту, стояла на носу корабля и смотрела на удаляющийся берег. На душе было тяжело: теперь её звали Лейфира, а с лучшим другом так и не удалось попрощаться.

Тем временем во дворце вождей

К вождю подошёл его десница – в сияющих доспехах с символикой морского змея. Прирождённый воин, лучший воевода Севера, самый приближённый к Лаксу эльф.

– Мой вождь. Вы же в курсе, что уплыла не та принцесса? – тихо спросил он.

Лакс, пивший в захлёб, ответил размеренно:

– В курсе. Знаю.

– И вы её отпустили?

– Да…

Десница вождя от удивления даже пошатнулся.

– Но почему? Вы же хотели отправить старшую к друидам?

– А вот это… – вождь пригрозил пальцем. – Не твоё дело!

И кинул хмурый взгляд в окно, на закат.

Глава 2

Каюта старшей сестры пахла… незнакомо. Не домом, не лесом, не конюшней, где Кана любила прятаться. Пахло какими-то чужими травами, воском и замшелостью старого дерева.

Роскошь? Ох, да!

Кровать широченная, застеленная шёлковым покрывалом с вышитыми лунными мотыльками – Лейфира всегда любила всё это вычурное. Стол красного дерева, тяжёлый, как совесть вождя. Полки с книгами в кожаных переплётах – Кана плюнула бы на них от скуки, будь они её. И огромный иллюминатор, в который лился бесконечный, сине-зелёный свет моря. Вот это было да! Первые пару часов Кана проторчала у стекла, высматривая летучих рыб или хвосты чудовищ. Но море было пустынно и однообразно. Как суп без соли.

Этот иллюминатор быстро превратился из окна в мир в решётку золотой клетки. Кана, как заведённая белка в колесе, начала метаться по каюте. Трогать всё подряд.

Обшарила сундуки сестры – ох, и нарядов там! Все такие гладкие, шуршащие, пахнущие лавандой. Кана предпочитала удобные штаны и туники, которые не жалко порвать о ветку, платья были скорее порывом эмоций.

Она примерила одно платье – синее, с вышитыми звёздами. Покрутилась перед зеркалом. Выглядела… как переодетая служанка на празднике. Нелепо. Сорвала с себя, швырнула в угол. Потом нашла шкатулку с украшениями. Серьги, как капли льда, браслеты тонкие-тонкие. Нацепила всё сразу – на шею, на уши, на запястья. Загремела, как карета по булыжнику. Рассмеялась, потом скинула – надоело.

Ей было жутко одиноко. Где Марк? Вот бы он сейчас посмеялся над её дурацким видом! Но Марка не было. Была только эта чужеродная роскошь и тиканье корабельных часов, отсчитывающих скуку.

Одиночество грызло сильнее крыс. Кана решила вести себя «как Лейфира»: сдержанно, величаво, немногословно. Выпрямилась, подобрала под себя непослушные ноги (царапины на которых уже заживали), сложила руки на коленях. Сидела минуту. Две. Потом ей страшно захотелось чесать нос. Потом ёрзнуть. Потом громко зевнуть. Потом спросить у стены, долго ли ещё плыть. Она сдержалась. Ещё минуту. Потом плюхнулась на кровать и завыла в подушку от бессилия. «Сдержанность – это пытка!» – подумала она, уже ненавидя свою умную сестру. Как та вообще так жила?

***

Знакомство с миром за дверью каюты началось… с бурчания в животе. Не с доброго утра, а с предательского урчания, заставившего Кану высунуть нос наружу.

В узком коридорчике стоял эльф в блестящих доспехах с гравировкой морского змея – символом дома Лунных. Высоченный, как сосна, с лицом, будто вырубленным топором из гранита. Седина в бороде, но взгляд острый, молодой. Торвальд. Глава личной стражи отца. Четверо таких же каменных истуканов дежурили смену за сменой у её двери и по всему кораблю.

– Ваше Высочество, – голос Торвальда был глух, как гул подземного толчка. Он склонил голову ровно настолько, сколько требовал этикет, ни градусом ниже. – Вам что-то угодно?

– Есть! – брякнула Кана и тут же сжалась внутри: Лейфира так не говорила. Поправилась: – Я… проголодалась. Можно принести что-нибудь? Пожалуйста. – Последнее слово вышло пискляво.

– Сию минуту, Ваше Высочество. – Торвальд повернулся, отдал приказ одному из своих тенистых спутников, даже не повысив голоса. Его каменные глаза скользнули по Кане – оценивающе, но без любопытства. Для него она была не личностью, а Драгоценным грузом. Ценной ношей, которую нужно доставить в целости. Это читалось в каждом его жесте.

Кане стало не по себе.

Еду принесли быстро. Овощи тушёные, рыба на пару, хлеб грубый. На подносе. Кана взяла, хотела было швырнуть «Спасибо!» через плечо, но поймала взгляд Торвальда – холодный, предостерегающий. Прошептала «Благодарю» и шмыгнула обратно в каюту. Ела, злясь на всё: на пресную рыбу, на каменных стражей, на Лейфиру, на отца, на этот дурацкий корабль.

Потом пришёл Капитан.

Эльдрин ступил в каюту, как вступают на палубу во время шторма – уверенно, широко расставив ноги, будто палуба и тут качалась. Старый морской волк. Кожа лица – тёмная, прожжённая солнцем и ветром, в глубоких морщинах-трещинах, как высохшее русло реки. Глаза – узкие щёлочки, но острые, как шило. Он не был высок, но казался огромным из-за своей негнущейся осанки и тяжёлой кожаной куртки, пахнущей смолой, солью и влажным деревом.

– Ваше Высочество, – его поклон был чуть ниже, чем у Торвальда, но в глазах не было слепого почтения. Был расчётливый, цепкий взгляд. – Капитан Эльдрин к вашим услугам. Путь предстоит долгий. Обо всём, что вам потребуется, извольте сообщить мне или старшему офицеру. – Голос хрипловатый, привыкший перекрывать рёв шторма.

– Спасибо, капитан, – выдавила Кана, стараясь сидеть прямо и не ёрзать. – Всё… всё прекрасно.

Эльдрин кивнул, но его взгляд, скользнув по её рукам (она теребила край покрывала), по слишком живому блеску глаз, задержался на мгновение дольше, чем нужно. В его взгляде мелькнуло нечто… недоумённое? Подозрительное? Он явно ожидал увидеть другую картину: спокойную, чуть отстранённую Лейфиру, погружённую в чтение или созерцание волн. А не эту ёрзающую, с глазами дикого зверька в западне девицу.

– Прекрасно, – повторил он, и Кане показалось, что в его тоне прозвучала лёгкая насмешка. – Море спокойно. Если не считать качки. Вам удобно? – Он подчеркнуто посмотрел на иллюминатор, за которым плавно покачивался горизонт.

И тут Кана почувствовала это. Сначала лёгкое подташнивание. Потом неприятное головокружение. Потом… всё завертелось. Стены каюты мягко поплыли. Её лицо позеленело. Она вжалась в подушки, стиснув зубы.

– Всё… всё хорошо, капитан, – прошипела она, чувствуя, как предательская волна тошноты подкатывает к горлу.

Эльдрин приподнял седую бровь. Его взгляд стал ещё пристальнее, ещё холоднее. В нём читалось не сочувствие, а… презрение? Нет, скорее раздражённое разочарование. «Изнеженная дворянская кровь», – будто говорили его глаза.

– Морская болезнь – обычное дело для новичков. Потерпите. Или попросите у лекаря зелья. Хотя… – он едва заметно усмехнулся, – настоящим морским волкам оно ни к чему. День на третий пройдёт. Если не свалитесь за борт от слабости.

Он ушёл, оставив Кану бороться с волнами внутри себя. Она сдержалась, пока дверь не закрылась. Потом бросилась к изящной фаянсовой вазе (явно не предназначенной для такого) и отдала морю всё, что съела. Слёзы злости и унижения текли по щекам. «Ненавижу! Ненавижу его! Ненавижу корабль! Ненавижу море!» – мысленно выла она, сплёвывая горечь. Её «сдержанность» Лейфиры треснула, как гнилая доска.

Дни сливались в одно тошнотворное месиво. Качка не утихала. Зелье от морской болезни, принесённое корабельным лекарем (сухопарым эльфом с вечно недовольным лицом), помогало слабо. Оно лишь делало Кану сонной и вялой, что едва ли было лучше. Её «прогулки» по кораблю, которые она отвоёвывала у Торвальда скандалами и угрозами «пожаловаться отцу», были недолгими и унизительными.

Она пыталась «осмотреть корабль» – величественный драккар «Буря Наги». Лазала по трапам, заглядывала в люки, пыталась понять, как всё устроено. Но везде натыкалась на непонимающие или опасливые взгляды матросов – коренастых северных эльфов с руками, покрытыми татуировками и шрамами, пахнущих потом, рыбой и дегтем.

– Ваше Высочество, здесь не место для прогулок, – раздавался за спиной гулкий голос Торвальда, возникавшего, как тень. – Спуститесь, пожалуйста. Палуба скользкая.

– Да я не упаду! – огрызалась Кана, поскальзываясь на мокрых досках и хватаясь за канат.

– Ваше Высочность, простите, да вы мешаете работе! – кричал боцман, когда она чуть не снесла ведро с дёгтем, зазевавшись на чаек.

– Эй, смотри, Принцесса-непоседа опять гуляет! – донёсся чей-то негромкий, но отчётливый смешок с реи.

– Говорят, вчера у камбуза с поваром спорила, что её рыба недосолёная! Ха! Лейфира-то тихая была, как мышка…

Кана замерла, будто облитая ледяной водой. Сплетни. О её «странностях». Сердце бешено заколотилось. Страх разоблачения впился острыми когтями. Она резко развернулась и почти побежала обратно в каюту, чувствуя на спине колючие взгляды команды и тяжёлый взгляд Торвальда. «Неподобающее поведение» – висело в воздухе невысказанным приговором.

Единственным лучом света казалась Сигрид. Юная служанка, дочь одного из гвардейцев Торвальда. Лет шестнадцати, с большими испуганными глазами цвета лесного озера и светлыми, заплетёнными в тугую косу волосами. Она приносила еду, убирала каюту, молча и ловко. Кана, изголодавшаяся по простому человеческому общению, пыталась её расковырять.

– Сигрид! Эй, Сигрид! – Кана вскакивала, когда девушка ставила поднос. – Не уходи! Поболтай со мной! Ну пожалуйста!

Сигрид вздрагивала, как испуганный заяц, опускала глаза.

– Ваше Высочество… мне нельзя… работа…

– Какая работа?! Уборка подождёт! – Кана ловила её за рукав простого холщового платья. Рука девушки была холодной и напряжённой. – Скажи, тебе нравится в море? Не тошнит? А у тебя есть парень в порту? А? – Кана тараторила, пытаясь заполнить пугающую тишину каюты.

– Я… я не знаю, Ваше Высочество… – бормотала Сигрид, пытаясь высвободиться. – Мне… мне нужно идти…

– Ой, да брось ты это «Ваше Высочество»! – нетерпение прорвалось сквозь маску. – Зови меня… – она чуть не ляпнула «Каной», – …просто Лейфирой! Ну, когда мы одни! Мы же почти ровесницы! Вот, смотри! – Кана, отчаянно пытаясь найти общую тему, вспомнила одну из своих детских проделок. – Когда мне было лет десять, я убежала в лес и набрела на логово барсуков! Таких здоровенных! А у них малыши! Я одного хотела погладить – тихонечко! А они! – Кана вскочила, размахивая руками, изображая барсуков. – Как зарычат! Как кинутся! Я от них – драпать! Через кусты, через бурелом! Платье всё изодрала! А один меня за пятку цап! – Она задрала ногу, показывая воображаемый шрам. – До сих пор след! Вот! – Она тыкала пальцем в идеально гладкую щиколотку.

Сигрид смотрела на неё огромными глазами. Не со смехом, не с интересом. С чистым, неподдельным недоумением и… страхом. Как будто перед ней говорило нечто совершенно непонятное и потенциально опасное. История про барсуков, рассказанная с таким жаром и жестикуляцией, явно не вязалась с её представлением о старшей принцессе Лейфире – сдержанной, воспитанной, читающей книги.

– Это… это очень… страшно, Ваше Высочество, – выдавила наконец Сигрид, отступая к двери. – Простите, мне правда нужно… отец ждёт…

И она выскользнула, оставив Кану одну с чувством полнейшего идиотизма. «Ну и дура я!» – мысленно выругала она себя, плюхнувшись на кровать. «Лейфира ни за что бы не полезла к барсукам! И не болтала бы с служанкой, как с подружкой!»

Одиночество снова накатило, густое и липкое, как смола.

***

Весть о заходе в порт «Слава Миста» взбодрила Кану, как удар веслом по воде.

Суша!

Другие люди!

Новые впечатления!

Она буквально приплясывала в каюте, пока Эльдрин, скрипя зубами, объяснял Торвальду суть их «прогулки».

– …и ознакомление с чужими нравами пойдёт на пользу образованию принцессы, – говорил капитан, избегая смотреть на ликующий «груз». – Главное – не отходить от гвардии ни на шаг. Порт – место грязное и опасное. Полчаса. Не более.

Торвальд кивнул, его каменное лицо не выражало ничего, кроме готовности исполнить приказ. Кане было всё равно. Она уже представляла себе базары, полные диковинок, уличных артистов, сладостей! Она даже надела одно из менее вычурных платьев Лейфиры – серое, шерстяное, и накинула капюшон, чтобы меньше привлекать внимания. Хотя её белые волосы и острые уши всё равно выдавали эльфийку.

Реальность порта «Слава Миста» ударила по носу, как кулак пьяного матроса. Неприятный, густой запах ударил в ноздри ещё на трапе: вонь тухлой рыбы, человеческого пота, нечистот, жареного жира и чего-то сладковато-приторного, возможно, дешёвого зелья или наркотической травы. Грохот стоял оглушительный: рёв ослов, крики грузчиков, визг пил по дереву, грохот телег по неровной мостовой, перебранка на десятке языков. И толпа! Люди, эльфы, коренастые бородатые двергары (гномы) с тяжёлыми кулаками и пронзительными глазами, и даже пара драконидов – высоких, чешуйчатых гуманоидов с острыми мордами и хвостами, лениво поводящих змеиными глазами по толпе.

Кана охнула, прижавшись к Торвальду. Она никогда не видела столько чужих рас в одном месте! Это было… ошеломляюще. И страшновато.

Торвальд, не выражая эмоций, повёл её узкими, грязными улочками, где тени высоких, покосившихся домов едва пропускали свет. Его двое гвардейцев шли впереди и сзади, расчищая путь плечами и суровыми взглядами. Люди шарахались, двергары бросали на них тяжёлые оценивающие взгляды. Кана чувствовала себя чучелом на показе. Её восторг быстро таял, сменяясь настороженностью.

И тут она увидела их. На небольшой, залитой грязью площадке у каменной стены. Торговец-человек, толстый, с потным лицом, орал, зазывая покупателей. А рядом, на деревянном помосте, прикованные цепями за ноги, стояли рабы. Люди, эльфы, даже молоденький двергар. Глаза потухшие, одежда – лохмотья. И среди них – мальчик-эльф. Лет десяти, не больше. Худой, как щепка, с огромными, полными немого ужаса глазами в грязном лице. Он смотрел прямо на Кану.

Всё внутри неё перевернулось. Всплыли слова советника отца: «Люди лишают эльфов свободы и держат в качестве рабов».

Но слышать – одно.

Видеть – другое.

Видеть ребёнка, своего сородича, прикованного, как животное! Ярость, горячая и слепая, хлынула в жилы. Разум отключился. Импульс – сработал.

– Что вы делаете?! – её крик, пронзительный и дикий, перекрыл гвалт площади. Она рванула вперёд, сметая одного из гвардейцев. – Отпустите его! Немедленно! Он же ребёнок! Эльф! Как вы смеете?!

Толпа замерла на секунду. Торговец ошалело уставился на эту белокурую фурию в дорогом платье. Рабы подняли головы. Мальчик заплакал.

– Эй, красавица, хочешь купить? – заржал торговец, оправившись. – Славный экземпляр! Работящий! Дешёвый! Или… – его глазки масляно блеснули, – сама предложение есть?

Кана не слушала. Она уже была у помоста, пытаясь дотянуться до замка на цепи мальчика. Её пальцы скользили по холодному металлу.

– Ваше Высочество! СТОП! – Рёв Торвальда прозвучал, как удар гонга. Его рука, тяжёлая и неумолимая, как капкан, сомкнулась на её плече. Он рванул её назад так резко, что она чуть не упала. Его каменное лицо впервые выражало нечто большее, чем безразличие – яростную, сдержанную злость.

– Что вы творите?! – прошипел он, прикрывая её своим телом от внезапно оживившейся и недобро настроенной толпы. Люди начали подходить ближе, двергары перешептывались. – Вы забыли, кто вы?! Одно ваше слово здесь – и нам всем конец! Вы хотите войны? Или смерти этого щенка? Или своей?!

Его слова, жёсткие и правдивые, как удар ножом, отрезвили Кану. Она увидела страх в глазах мальчика, переросший в животный ужас. Увидела злобный интерес в глазах торговца. Увидела кулаки двергаров. Увидела, как её гвардейцы обнажили мечи на полуслово, спинами сомкнувшись вокруг неё и Торвальда. Стало тихо. Опасная, звенящая тишина.

Бессилие. Оно обрушилось на неё тяжелее морской болезни.

Она вся дрожала.

От ярости.

От стыда.

От страха.

Она не могла ничего сделать.

Ничего!

Она была беспомощна, как тот мальчик на цепи, только её цепи были невидимы – цепи статуса, притворства, глупой авантюры.

– Уводите меня, – прохрипела она Торвальду, глотая ком горькой обиды. – Сейчас же.

Он кивнул, не выпуская руки принцессы. Гвардейцы, пятясь, мечами вперед, вывели их с площади. Злобный смешок торговца и всхлипы мальчика преследовали Кану до самого корабля.

Обратный путь по портовым улочкам был кошмаром. Кана не видела ничего, кроме грязи под ногами. Унижение жгло щёки. Она ненавидела Торвальда за его силу и правоту. Ненавидела порт за его грязь и жестокость. Ненавидела себя за беспомощность. «Священная ноша». Да. Ноша, которая не может даже помочь ребёнку.

Перед самой сходней Эльдрин вышел из тени какого-то зловонного переулка. Он разговаривал с подозрительным типом в потёртом камзоле и с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Кана, проходя мимо, на мгновение вышла из своего ступора. Уловила обрывки фраз:

«…Барон? Не слышал. А вот Багровый Клык… тот активизировался. После шторма у скал Отчаяния… Говорят, взял два купеческих судна… Зверствует… Зачищает все пути к югу… Будьте осторожны, капитан…»

Эльдрин кивнул, его лицо было мрачным, озабоченным. Он сунул человеку монету и быстро пошёл к кораблю, бросив на Кану и её стражу короткий, оценивающий взгляд. В нём не было упрёка за инцидент на площади. Было что-то более важное. Тревога. Опасность.

«Буря Наги» отчалила от вонючего причала «Славы Миста». Кана стояла у иллюминатора своей каюты-клетки. Море, ещё недавно казавшееся бесконечной дорогой к приключениям, теперь было огромным, холодным и враждебным. Там, в его синеве, скрывались пираты. Там, на берегу, остался прикованный мальчик, которому она ничего не смогла сделать. Там, впереди, ждал незнакомый материк, где она должна была притворяться кем-то другим.

Стыд за свою беспомощность грыз её изнутри. Ярость на Торвальда и весь жестокий мир клокотала в груди. Страх перед пиратами и будущим сковывал холодом. Но сильнее всего было новое, незнакомое чувство – острая, ноющая тоска по дому. Не по приключениям, а по знакомому запаху сосен, по крикам чаек над своим заливом, по глупым шуткам Марка, даже по ворчливому, но такому предсказуемому отцу. Но мысль о возвращении, о позоре, о разоблачении… она была невыносима. Она загнала себя в ловушку. Красивую, шёлковую, пахнущую Лейфирой ловушку посреди бушующего моря.

Она прижала лоб к холодному стеклу иллюминатора. За бортом качались тёмные волны, отражая первый вечерний свет. Они больше не манили. Они пугали. Капля солёной воды – не из моря, а из её глаза – скатилась по стеклу и исчезла в темноте.

Глава 3

Неделя в открытом море после вонючего ада «Славы Миста» прошла под знаком тягучего, нервирующего напряжения.

«Буря Наги» резала волны, солнце слепило, ветер наполнял паруса упругим шелестом, но покоя не было. Особенно в каюте, ставшей для Каны не просто клеткой, а клеткой с невидимыми шипами, впивающимися в кожу при каждом движении.

Кана немного привыкла к качке. Тело обманули зельями и силой воли, желудок больше не взбунтовывался при каждом крене. Но душа… Душа металась сильнее, чем корабль в шторм. «Маска» Лейфиры, эта проклятая тюрьма из сдержанности и величавого спокойствия, давила всё сильнее. Каждое «да, капитан», произнесённое ровным голосом, резало горло, как туго затянутый галстук. Каждая минутка, проведённая у иллюминатора с книгой (которую она лишь делала вид, что читает), отзывалась тупой болью в затылке от сдерживаемого зевка. Её попытки вести себя «с достоинством» выглядели, как жалкая пародия – деревянная кукла, которой дергают за нитки. Она видела это в быстрых, оценивающих взглядах Эльдрина, который теперь заходил в каюту чаще, под предлогом докладов о курсе, но на деле – изучал. Словно искал трещину в фаянсе.

Однажды, стоя на корме и делая вид, что любуется закатом (а на деле считая чаек), Кана подслушала обрывки низкого разговора за каким-то ящиком с парусиной. Голос Эльдрина, привычно хриплый, но теперь с лезвием озабоченности:

«…не понимаю, Торвальд. Словно подменили. Нервная, порывистая… Глаза бегают, как у загнанного зверька. Вчера чуть не опрокинула поднос Сигрид, когда та вошла неожиданно. Лейфира… та была спокойна, как глубокое озеро. Эта…» – он замялся, подбирая слово, – «…эта мечется, как лист на ветру. То ли заболела тропической лихорадкой уже, то ли…» Голос понизился до шёпота, но Кана уловила: «…то ли не она».

Торвальд ответил не сразу. Слышалось его тяжёлое, размеренное дыхание – будто камень раздумывает.

«Капитан, – отозвался он наконец, голосом, не допускающим сомнений. – Отец. Знает. Кого отправляет. Наш долг – доставить груз. Целиком. Без вопросов. Остальное – не наше дело». Но даже в этой каменной уверенности Кане почудилась тень… растерянности? Нет, не может быть. Торвальд был монолитом.

Сомнения капитана стали ещё одной цепью на её шее. Кана сжала перила, пока костяшки пальцев не побелели. «Не она». Эти два слова жужжали в ушах, как злые осы. Страх разоблачения, холодный и липкий, снова заполз под кожу.

Атмосфера на корабле изменилась незаметно, но неумолимо. Моряки, обычно шумные и бранчливые, стали ходить тише. Чаще задирали головы к небу, щурясь против солнца, нюхали ветер, трогали мокрые паруса, прислушиваясь к их натяжению. Даже Эльдрин, всегда подтянутый и резкий, как скрипка, казалось, напрягся всем своим существом. Его взгляд, постоянно блуждающий по горизонту, облакам, водной глади, стал ещё острее, ещё беспокойнее. Он отдавал приказы тише, но чётче, и экипаж выполнял их с необычной поспешностью.

Кана, запертая в своей позолоченной конуре, сначала не понимала тревоги. Небо было ясным, лишь высокие барашки облаков плыли куда-то на юг. Море играло лазурными бликами. Но потом она заметила странности. Птицы – чайки, альбатросы – словно растворились. Воздух стал тяжёлым, влажным, обволакивающим, как мокрая шерсть. Давление в ушах нарастало. А тишина… Не абсолютная, но какая-то зловещая, приглушённая, будто само море затаило дыхание перед прыжком. И запах… сильнее обычного запахло озоном, грозой, хотя туч не было видно. Тревога, чуждая и всеобъемлющая, начала заполнять и её каюту.

Отчаянная попытка пробить лёд с Сигрид обернулась новой трещиной в и без того шатком положении. Кана, измученная одиночеством и нарастающей гнетущей атмосферой, улучила момент, когда служанка принесла свежую воду. Сигрид была напряжена, как струна, избегала взгляда, движения её стали резкими, угловатыми.

– Сигрид, подожди! – Кана вскочила, перегородив дверь. – Пожалуйста! Хоть минуту! Мне… мне так одиноко здесь. Как в могиле.

Девушка вздрогнула, прижав кувшин к груди, будто щит.

– Ваше Высочество… мне нельзя… – её голос дрожал.

– Ой, да брось ты это! – нетерпение, смешанное с паникой, прорвало плотину. Кана схватила Сигрид за руки. – Я же не кусаюсь! Просто поговори со мной! Нормально! Вот как с… – она чуть не сказала «с Марком», – …с подругой! Я не Лейфи… – ОНА СПОТКНУЛАСЬ О РОКОВОЕ СЛОВО! – …я не всегда такая чопорная, понимаешь? Я, Ка… – УЖАС! Она чуть не высказала своё имя! Глаза Сигрид стали огромными, круглыми, как блюдца, полными чистого, немого ужаса. В них читалось: «Сумасшедшая? Или… О, боги!»

Кана отпрянула, как от раскалённого железа, отпустив руки служанки.

– Я… я хотела сказать… что мне кажется, будто я не… – она безнадёжно запнулась, чувствуя, как горит лицо. – Забудь! Просто… забудь!

Сигрид выскочила из каюты, как ошпаренная, оставив кувшин стоять посреди пола. Её испуганный взгляд преследовал Кану. Теперь девушка не просто избегала её – она боялась. И Кана не знала, что страшнее: что Сигрид решит, будто принцесса сошла с ума, или что догадается о страшной тайне. И в любом случае – это была мина, тикающая где-то в трюме её авантюры.

Шторм пришёл не с воем, а с рёвом. Глухим, нарастающим гулом, идущим откуда-то из самых недр океана и низких свинцовых туч, которые сгустились на горизонте с пугающей быстротой. Сначала это был лишь тёмный вал на краю мира, но он рос, набухал, как гигантская синячная опухоль, пожирая лазурь неба. Ветер, ещё недавно ласковый, превратился в бешеного зверя. Он выл в снастях, рвал паруса, которые экипаж в панике пытался убрать, бросал солёную пыль в лица. Воздух сгустился до молочной мглы из брызг и пелены ливня, хлеставшего не каплями, а струями ледяной воды.

«Буря Наги» перестала быть кораблём. Она стала щепкой, игрушкой в руках разъярённого гиганта. Её швыряло вверх по крутым, чёрным как дёготь водяным горам, вершины которых клокотали пеной, а потом бросало вниз, в зияющие бездны между ними, где стены воды смыкались над мачтами. Древесина корпуса скрипела, стонала, трещала под чудовищными нагрузками, звуки эти сливались с воем ветра и грохотом волн, обрушивавшихся на палубу, сметая всё, что не было пришвартовано намертво. Мир превратился в хаос движущихся гор, бьющей хлёсткой плети дождя, воя и грохота.

Кана была выброшена из каюты, как пробка. Её буквально вышвырнуло через дверь мощным креном. Она кубарем скатилась по мокрому трапу, ударилась о стену, встала на колени на залитой водой палубе, цепляясь за скользкие перила.

Ослеплённая водой и ветром, оглушённая рёвом стихии, она замерла, охваченная животным ужасом.

Это было не то, что её детские представления о шторме.

Это был КОНЕЦ СВЕТА.

Вокруг метались силуэты людей – матросы, гвардейцы, сам Эльдрин, привязанный к штурвалу, его лицо, искажённое усилием и яростью, белело в брызгах. Они кричали что-то, но слова рвал ветер. Они боролись с парусами, с насосами, с самим кораблём, пытаясь удержать его нос против волны. Каждый был мокр, измучен, лицо искажено гримасой борьбы за жизнь. Зрелище этой яростной, почти безнадёжной битвы людей против разъярённой бездны потрясло Кану до глубины души. Это была не игра. Это была настоящая, грубая, смертельная схватка.

И тут она увидела. Молодой матрос, тот самый, что когда-то тихо посмеялся над ней, сорвался. Он нёсся по скользкой палубе, цепляясь за воздух, не в силах удержаться на ногах. Гигантская волна, тёмная и тяжёлая, как гора, накрыла корму. Водяной вал, высотой в два роста человека, пронёсся по палубе с рёвом поезда. Матроса подхватило, как соломинку. Его крик, отчаянный и короткий, был смыт грохотом воды. И он исчез за фальшбортом в кипящей пене.

«НЕТ!» – крик вырвался из груди Каны сам по себе, заглушая даже вой ветра в её собственных ушах.

Весь страх, вся осторожность, вся маска Лейфиры – всё испарилось в одно мгновение. Остался только слепой, неистовый порыв. Она увидела смотанный канат, валявшийся у мачты. Не думая, не рассуждая, Кана рванулась вперёд, поскользнулась, упала, встала на колени, схватила тяжёлый, мокрый моток. Её пальцы скользили, канат рвал кожу на ладонях. Она видела, как в водовороте за бортом мелькнула голова матроса, его отчаянно взмахнувшая рука.

– КАНАТ! – заорала она что есть мочи, её голос сорвался на визг. – БРОСАЙТЕ ЕМУ КАНАТ! ЛЕВЕЕ! ЛЕВЕЕ! ВОН ОН! – Она бестолково тыкала пальцем в бушующую пену, одновременно пытаясь распутать смерзшийся моток.

Её действия были хаотичны, нелепы, отчаянны. Она не знала команд, не понимала течения. Но её крик, пронзительный и дикий, пробился сквозь грохот. Эльдрин, с бешеной силой выворачивая штурвал, мельком глянул туда, куда тыкала её дрожащая рука. Его опытный взгляд мгновенно выхватил мелькнувшую в волнах голову.

– Бросай канат! Туда! ЖИВО! – рявкнул он матросу у борта, сам не отрываясь от штурвала.

Матрос, едва держась на ногах, швырнул тяжёлый конец в бурлящую бездну. Канат упал в метре от барахтающегося человека.

Тот ухватился!

На палубе несколько пар рук вцепились в верёвку, натягивая её, как струну. Таща, выдирая человека из пасти океана. Через минуту, мокрого, полуживого, но живого, втащили на палубу.

Кана стояла на коленях посреди потока воды, стекавшей с палубы. Она была промокшей до нитки, грязной, с раскисшими волосами, прилипшими к лицу, с окровавленными ладонями. Дыхание хрипело в груди. Она смотрела, как матроса уносят вниз, и в глазах нескольких моряков, мельком бросивших на неё взгляд, увидела не прежнее опасливое недоумение, а… уважение? Даже тень благодарности.

Но это длилось лишь мгновение. На неё обрушилась буря другого рода.

– ВЫ СОВЕРШЕННО БЕЗУМНЫ! – рёв Эльдрина перекрыл грохот шторма. Капитан, привязанный к штурвалу, пылал яростью. Его лицо, залитое водой, было похоже на лик разгневанного морского демона. – ВАС МОГЛО СМЕСТИ ЗА БОРТ ИЛИ РАЗДАВИТЬ БРЁВНОМ! ВАША ЖИЗНЬ – НЕ ВАША! ОНА ПРИНАДЛЕЖИТ ВОЖДЮ, ПЛЕМЕНИ! ОНА БЕСЦЕННА!

К ней уже шагал Торвальд. Его лицо, обычно каменное, было искажено не яростью, а каким-то ледяным, всепоглощающим ужасом. Он шёл по залитой палубе, как по суше, не обращая внимания на качку. Его ручищи схватили Кану под мышки и подняли, как щенка.

– Безрассудство! Чистейшее безумие! – его голос, обычно глухой, звенел металлом. – Ваш долг БЫТЬ В БЕЗОПАСНОСТИ! Не геройствовать! Не подвергать себя риску! – Он буквально понёс её, спотыкаясь, но не выпуская, к трапу, ведущему вниз. – Ни шага больше из каюты! До самого Алкирона! Вы поняли?! НИ ШАГА!

Кана пыталась вырваться, что-то кричать в ответ – о матросе, о том, что он жив, о её праве… Но её голос терялся в грохоте, а хватка Торвальда была нечеловечески сильной. Он втолкнул её в каюту, швырнул на мокрый пол и запер дверь снаружи. Звук тяжёлого засова прозвучал громче грома. Снаружи послышался его приказ, отданный одному из гвардейцев: «Удвоить пост! Не выпускать ни под каким предлогом! Жизнью ответишь!»

Кана лежала на холодных досках, дрожа всем телом. Не от холода.

От ярости.

От унижения.

От дикой, обжигающей несправедливости.

Она спасла человека! А её – заперли, как преступницу! Слёзы гнева и бессилия смешивались с солёной водой на лице. Её подвиг обернулся новой, более прочной клеткой. Отчаяние, чёрное и густое, как смола, заполнило её с ног до головы.

Шторм бушевал ещё долгие, мучительные часы, но его ярость постепенно истощилась. Рёв ветра стих до воющего посвиста, стены воды стали ниже, дождь из ураганного превратился в нудный, холодный ливень. «Буря Наги», избитая, покорёженная, но плавучая, осталась посреди бескрайнего, серого моря. Ущерб был велик. Половина груза, не пришвартованная должным образом, ушла в пучину. Грот-мачта, гордость драккара, сломана пополам, как спичка, её обломки и клочья парусов волочились за кормой, как похоронный шлейф. Палуба была завалена обломками, обрывками снастей. Повсюду виднелись следы борьбы – выдранные леера, погнутые ограждения, разбитые ящики. И люди… Раненые матросы стонали у камбуза, куда их сносили товарищи. Лица всех, от юнги до Эльдрина, были серыми от усталости и напряжения.

Напряжение на борту не спало с утиханием бури. Оно висело в воздухе, густое, как туман после дождя, но куда более тяжёлое.

Часть экипажа, те, кто видел отчаянный порыв Каны на палубе, смотрели теперь на дверь её каюты иначе. В их взглядах уже не было прежней отстранённости или страха. Было недоумение, да. Но и искра… уважения? Симпатии?

«Принцесса-то, оказывается, с перцем», – пробормотал один коренастый матрос, перевязывая товарищу руку.

«Не спряталась, кричала, канат подать пыталась… Не всякая так». Они видели в ней не холодную икону, а живого, пусть и странного, человека. Свою? Ещё нет. Но уже не чужую.

Эльдрин и Торвальд стояли на корме, обсуждая повреждения. Лицо капитана было мрачнее тучи. Он бросал короткие, колючие взгляды на запертую каюту. Его подозрения кристаллизовались в уверенность. «Это не Лейфира, – прошипел он Торвальду, когда гвардеец подошёл. – Ни единого шанса. Лейфира бы умерла от страха в углу каюты, а не орала указания во время шквала. Кто это? И зачем?»

В его глазах мелькнуло решение. «Поворачиваем назад. Сейчас же. Это ловушка или безумие». Торвальд покачал головой, его каменное лицо было непроницаемо, но в глазах – внутренняя борьба. «Капитан. Мачта сломана. Груз потерян. Мы едва держимся. На обратный путь – недели. А приказ… «Доставить любой ценой». Отец не простит срыва миссии, даже если мы привезём… это». Он кивнул в сторону каюты.

– Мы идём вперёд. А кто она… – Торвальд тяжело вздохнул, – …выяснит вождь по прибытии. Наше дело – доставить.

Но с этого момента его каменные глаза, казалось, неотрывно следили за дверью каюты Каны, даже когда он смотрел в другую сторону. Недоверие поселилось в самом сердце преданности.

Сигрид, пронося мимо каюты тряпки для перевязки, замедлила шаг. Её взгляд скользнул по запертой двери. В её глазах был страх – страх перед тайной, перед возможным безумием или наказанием за молчание. Но был и другой отблеск… жалость? Любопытство? Симпатия к той, кто была такой странной, такой живой, такой непохожей на холодную статую принцессы, и кто сейчас сидела запертая, как в тюрьме, после того как пыталась спасти простого матроса. Девушка быстро прошла мимо, но семя было брошено.

Корабль, медленно, с большим трудом, двинулся на юг. Мачту кое-как обрубили, поставили штормовые паруса на фок-мачте. Работа кипела – латали пробоины, откачивали воду, убирали последствия разрухи. Но над палубой висел не только запах смолы и влажного дерева, но и тяжёлый дух раскола и невысказанных вопросов.

Кана сидела на койке в своей камере. Дверь теперь охраняли два гвардейца вместо одного. Через дверь доносились обрывки разговоров матросов во время работ:

«…Клык не дремлет… после такого шторма… лёгкая добыча…»

«…слышал, у Рифов видели его флаг… «Кровавую Пасть»…»

«…говорили, он теперь с драконидами водится… те ещё звери…»

«…этот Багровый Клык… он не щадит никого… вырежет под корень…»

Страх разоблачения отцом, ещё недавно всепоглощающий, вдруг померк. Его затмил новый, более острый и реальный страх. Страх перед пиратами. Перед «Багровым Клыком». Перед «Кровавой Пастью». Эти названия звучали, как погребальный звон. Ирония судьбы: она боялась, что её раскроет отец в далёком Дастейле, а смерть могла приплыть на чёрных парусах гораздо раньше.

Кана подошла к иллюминатору. Море, успокоившееся после бури, было серым, холодным, бескрайним. Волны лениво перекатывались, сверкая свинцовыми боками. Оно больше не казалось дорогой к свободе. Оно казалось огромной, равнодушной ловушкой. За её спиной сжимались стены каюты и давила маска Лейфиры. Перед ней простиралась безжалостная пустота, в которой могли таиться…

Кана прижала лоб к холодному стеклу. Ощущение ловушки было полным. Абсолютным. И самым страшным в ней было не внешнее кольцо стражей, а внутреннее – её собственная ложь, ставшая клеткой прочнее этих стен.

Она смотрела на море. Глазами, полными не детского любопытства, а взрослого, леденящего ужаса и беспомощности. Вода за стеклом манила своей холодной бездонностью. Мысль, быстрая, как молния, пронзила мозг: «А что, если… прыгнуть?»

Свобода? Или просто другая, более глубокая могила?

Она отвернулась от иллюминатора, содрогнувшись. Но взгляд её снова и снова возвращался к серой, безразличной пустыне за бортом.

Глава 4

Недели. Долгие, тягучие недели каторжного плавания на юг, превратившиеся в нескончаемый кошмар. «Буря Наги», изуродованная тем адским штормом, ковыляла по свинцовым волнам, как подстреленная птица. Грот-мачта, некогда горделивый столп, теперь была лишь жалким обрубком, обрубленным и обугленным. Штормовые паруса на фок-мачте ловили ветер жадно, но без прежней мощи и упругости, лишь подчёркивая ущербность корабля. Эльдрин, похожий на загнанного волка с потухшими глазами, метался по палубе. Его команды были обрывисты, как выстрелы, голос хриплый от бессонницы и постоянного напряжения. Его взгляд, острый и беспокойный, сканировал горизонт, облака, водную гладь – каждый миг промедления ощущался ножом у горла. Они вошли в воды, где господствовал Багровый Клык. Где каждый незнакомый парус на горизонте мог быть предвестником гибели.

А Кана томилась. Томилась в своей позолоченной тюрьме-каюте, ставшей ей ненавистной больше самой зловонной трюмной ямы. Роскошь Лейфиры – шёлк, красное дерево, книги в кожаных переплётах – теперь казалась злой насмешкой, подчёркивающей её беспомощность и ложь. Даже иллюминатор, прежде манивший бескрайностью, превратился в решётку, за которой колыхалась лишь серая, равнодушная пустыня моря. Два гвардейца у двери сменились на одного – ресурсы корабля были на пределе, да и угроза, по мнению команды, таилась вовне, а не внутри каюты «принцессы». Охрана расслабилась. Слышно было, как они перешёптывались за дверью, смеялись глухим, усталым смешком, иногда даже отлучались – на минуту, на две. Эта внезапная, зыбкая «свобода» внутри клетки была почти страшнее постоянной тени Торвальда. Она парализовала и одновременно подталкивала к безумным мыслям.

Единственной отдушиной были редкие минуты, когда в каюту заходила Сигрид. Принося еду (пресную рыбу, грубый хлеб – пища, столь безвкусная, была уже привычна) или свежую воду, девушка иногда задерживалась на секунду дольше положенного. Её большие, как лесные озёра, глаза, полные прежнего страха перед «странной» принцессой, теперь мелькали и другим – искоркой непонятной жалости, а может быть, слабой, робкой надежды. Однажды, ставя поднос с особенно неаппетитной похлёбкой, Сигрид прошептала, едва слышно, не поднимая глаз:

– Держитесь, Ваше... – и замолчала, испуганная собственной дерзостью, схватила пустой кувшин и выскользнула, как тень.

«Держитесь». Слово упало в каюту, как камень в болото. Легко сказать. Чем? Кана замерла посреди комнаты, ощущая, как стены снова начинают давить. Держаться за что? За маску Лейфиры, которая трещала по всем швам и душила сильнее удавки? За надежду на Алкирон, где её ждала лишь новая клетка – клетка учёбы и чужих ожиданий? За воспоминания о доме, которые теперь казались далёкими, как сны, и окрашенными стыдом за свой побег и обман?

Кана сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Держись» звучало как насмешка над её полным одиночеством и нависшей над всеми тенью пиратов.

Отчаяние гнало её по каюте, как загнанного зверя. Она пыталась развлечь себя – разглядывала причудливые узоры на деревянных панелях, считала трещины в потолке, пыталась вспомнить все песни, которые знала с детства, все дразнилки, что кричала Марку. Но мысли, упорные и назойливые, возвращались не к веселью, а к тем точкам, где всё пошло наперекосяк. К её ошибкам. И это было ново, мучительно ново. Раньше она винила всех – цветок, дверь, погоду, глупых людей вокруг. Теперь же, в гнетущей тишине каюты, под скрип израненного корабля, перед ней вставали её собственные промахи, такие очевидные и такие дорого стоившие.

Порт «Слава Миста». Мальчик-раб. Не просто воспоминание – наваждение. Она снова видела его грязное лицо, огромные глаза, полные немого, животного ужаса – ужаса, который пронзил её тогда, как копьё. Слова советника отца: «Люди лишают эльфов свободы» – из абстрактного предупреждения превратились в ледяную реальность, воплощённую в этом ребёнке. Ярость, горячая и слепая, захлестнула её тогда, смыв разум. Но что, если бы? Что, если бы она не рванулась вперёд с диким криком, не сбила с ног гвардейца? Что, если бы подошла к Торвальду – этому каменному истукану, но фанатично преданному долгу? Сказала бы тихо, но твёрдо: «Видите мальчика? Эльфа. В цепях. Можем ли мы... выкупить его? Тайно? Позже, когда отчалим?» Глупо? Наивно? Да, возможно. Торговец мог запросить баснословную цену. Или отказать. Но, может быть... Может, Торвальд, не ожидая такой «разумной» просьбы от «Лейфиры», нашёл бы способ? Или Эльдрин, с его цепким взглядом и знанием портового дна? Теперь уже не узнать. Она сгоряча подставила под удар и себя, и того мальчишку. Её порыв лишь ожесточил торговца и привлёк внимание толпы, сделав спасение невозможным. Бессилие после этого унижения жгло сильнее ожога.

Сигрид. Её испуганные, круглые, как блюдца, глаза, когда Кана чуть не сорвалась, чуть не сказала своё настоящее имя. Кана снова почувствовала, как тогда, жгучую досаду на саму себя. Зачем? Зачем она хватала девушку за руки, как сумасшедшая? Зачем неслась сломя голову в откровениях, пугая её историей о барсуке, которую Лейфира ни за что бы не рассказала-бы? Что, если бы? Подождать. Быть терпеливой, как учила Лейфира. Завоевать доверие постепенно. Рассказать какую-нибудь безобидную, правдоподобную историю из детства старшей сестры (которых она слышала предостаточно во дворце). Показать, что она, «принцесса», тоже может устать от одиночества, тоже может хотеть простого разговора, но без шокирующих признаний и диких жестов. Тогда, может, Сигрид не бежала бы как от чумы? Может, осторожность сменилась бы доверием, и девушка стала бы не испуганным свидетелем, а... не скажешь что союзницей, но хотя бы не врагом? Теперь же Сигрид была ходячей миной, тикающей где-то в трюме корабля её авантюры. Один неосторожный шёпот – и всё могло рухнуть.

Шторм. Матрос за бортом. Её отчаянный бросок на мокрую, смертельно опасную палубу, крики, хаотичные попытки помочь... Она снова ощутила ледяной ужас того ада, рёв ветра, хлёсткий холод воды, всепоглощающий грохот. И снова – ясное, как удар колокола, осознание: её поступок был порывом сердца, но не головы. Что, если бы? Не бросаться самой, рискуя быть смытой или раздавленной? А закричать Эльдрину, стоявшему у штурвала, или ближайшему матросу, чей опыт был в тысячу раз ценнее её отчаяния: «Человек за бортом! По левому! Бросайте канат!» Чётко. Громко. Указать направление. Они бы услышали. Они бы действовали. И матроса спасли бы. И её не заперли бы, как прокажённую, в каюте, лишив последних крох доверия и свободы передвижения. Её геройство обернулось новой, более прочной клеткой и подтверждением для Эльдрина, что она – не Лейфира.

Кана остановилась у иллюминатора, лоб прижав к холодному, солончаком покрытому стеклу. Солёные брызги бились в него снаружи, словно пытаясь проникнуть внутрь. Впервые в жизни она прокручивала прошлое не с привычной обидой («Это не я виновата! Это все они: Курт, Марк, дверь, цветок!») или глупым оправданием, а с мучительным, тяжёлым, как булыжник, вопросом: «Как можно было сделать иначе?» Мысль была непривычной, неудобной, шедшей вразрез со всей её импульсивной натурой. Думать о последствиях... Казалось скучным, ненужным. Но здесь, в этой качающейся тюрьме, посреди враждебного моря, под дамокловым мечом пиратов и разоблачения, это казалось... единственной соломинкой. Единственным шансом не наломать дров в будущем. Если это будущее... вообще будет.

Остров «Кремень» возник на горизонте внезапно, как гниющая кость, выброшенная морем на всеобщее обозрение. Мрачный, голый утёс, поросший чахлым, серым кустарником, казался выжженным и мёртвым. Скалы, похожие на обглоданные зубы какого-то доисторического чудовища, торчали из свинцовых волн. Над островом висела дурная слава, ощутимая, как запах гнили, доносимый ветром. Место, куда не ступала нога порядочного моряка без самой крайней нужды. Крайняя нужда была – дерево для временной мачты. Без него «Буря Наги», истерзанная штормом, не дотянула бы и до половины пути. Следующий шквал добил бы её наверняка.

Эльдрин стоял на мостике, но Кана, прильнув к щели в дверном косяке (стражник опять куда-то отлучился!), видела его профиль. Лицо капитана было напряжено до предела, каждая морщина – тревожным знаком. Казалось, сам воздух звенел от его немого крика: «Опасность! Уходи!» Но выбора не было. «Кремень» или медленная, верная гибель в пучине.

– Шлюпки на воду! – его голос, хриплый и надтреснутый, всё же не дрогнул, несясь над палубой. – Валид! Десяток крепких ребят! Только сухостой, без гнили! Час! Не больше! Остальные – к орудиям! Настороже! Глаза пошире! И принесите мне чёртов ствол вон того дерева!

Сердце Каны бешено заколотилось. Она видела, как шлюпки отчалили, увозя вооружённых до зубов, напряжённых матросов. Её оставили в полном одиночестве. Даже гвардеец исчез – все руки были нужны на палубе, у орудий, на реях. Дверь, конечно, была заперта на тяжёлый засов, но отсутствие стражи за ней создавало призрачное, тревожное ощущение пустоты и незащищённости. Она прилипла к щели, пытаясь разглядеть хоть что-то, уловить звуки, доносившиеся с берега.

Они вернулись слишком быстро. Не с бревнами, а с лицами, посеревшими от ужаса, с пустыми руками. Валид, обычно невозмутимый боцман, был бледен, как парус, его руки дрожали.

– Капитан! – его голос сорвался на визгливую ноту. – Лагерь... на берегу... Костры ещё тлеют! Еда в котле... тёплая! И... – он протянул Эльдрину обрывок грязной, грубой ткани. На нём – вышитый корявой, но зловещей рукой череп, перечёркнутый кроваво-красным клыком. Знак Багрового Клыка.

Холодный ужас, ощутимый, как прикосновение ледяной руки мертвеца, пробежал по палубе, проник сквозь щель в каюту Каны. Она увидела, как застыли матросы, как паника, острая и животная, вспыхнула в их глазах, сменив усталость на дикий страх.

– НА БОРТ! ВСЕХ! – заревел Эльдрин, его железное спокойствие лопнуло, как верёвка. Голос был полон не команды, а отчаяния. – ОТДАВАЙ ШВАРТОВЫ! ПОДНИМАЙ ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ПАРУСОВ! ПОЛНЫЙ ВПЕРЁД! СЕЙЧАС ЖЕ! – Он сам бросился к штурвалу.

Но «сейчас же» было уже поздно.

Как по зловещему сигналу невидимого режиссёра, из-за зубчатых скал на северной оконечности острова, словно демоны, вырвавшиеся из преисподней, выскользнули три тени.

Пиратские суда.

Неуклюжие, уродливые, словно сколоченные на скорую руку из гнилых досок и кошмаров, они неслись по волнам с невероятной, пугающей скоростью. Их закопчённые паруса были небрежно раскрашены тем же кровавым символом – черепом с клыком. Они шли строем, отточенным и смертоносным, отрезая «Бурю Наги» от спасительного простора открытого моря, как стая волков отбивает слабую овцу от стада.

Флагман – «Кровавая Пасть» – был настоящим морским чудовищем. Каракка, огромная, мрачная, вся утыканная железными шипами и наростами, напоминала бронированного дракона, готового к атаке. На её высоком, зловещем юту, озарённом первыми кровавыми лучами заходящего солнца, стояла фигура, от которой кровь стыла в жилах. Гарлок «Багровый Клык». Драконид. Огромный, на голову, а то и две, выше самого рослого эльфа на «Буре Наги». Его чешуя отливала цветом старой, запёкшейся крови, мощные лапы с кинжаловидными когтями цепко впились в дерево палубы. Длинный, мускулистый хвост нервно хлестал по борту. Морда – жуткая помесь ящерицы и разъярённого бульдога, с короткой, но широкой пастью, полной жёлтых, загнутых клыков, торчащих наружу даже при сомкнутых челюстях. По левой скуле – синяя, татуированная в рубцованной коже, всё та же эмблема – Череп. В одной ручище – огромная абордажная секира, лезвие которой тускло поблёскивало в косых лучах солнца. Его рёв, низкий, хриплый, полный немыслимой жестокости и обещания небыстрой смерти, донёсся даже до Каны, заглушив на мгновение все остальные звуки. Он поднял секиру, указывая ею на «Бурю Наги».

Бой начался с оглушительного, раздирающего уши ГРОХОТА. Пираты открыли огонь первыми. Лёгкие, но многочисленные пушки их судов изрыгнули клубы едкого дыма. Первый удар сотряс корпус «Бури Наги» где-то в носовой части, заставив Кану пошатнуться. Второй – ближе. Третий... Третий явился адом. Что-то тяжёлое, с диким воем и свистом, пробило борт прямо рядом с её каютой. Деревянные стены взорвались внутрь с оглушительным треском! Осколки досок, щепа, пыль, куски обивки полетели во все стороны. Кана вскрикнула, упав на пол, прикрывая голову руками. В каюте воцарился полумрак, прорезанный косыми лучами заходящего солнца и клубами порохового дыма, проникавшими через новую, рваную дыру в стене и расщеплённый дверной косяк. Через эту щель, как в окно, Кана увидела ХАОС.

Ад. Самый настоящий. Палуба «Бури Наги» была залита кровью и усеяна телами. Эльфийские матросы, те самые, что смотрели на неё с проблеском уважения после шторма, лежали сражённые мушкетными пулями или искромсанные абордажными саблями. Гвардейцы Торвальда, в своих некогда блестящих доспехах, теперь покрытых сажей и кровью, отчаянно сражались, образуя живое, сужающееся кольцо у трапов, ведущих на корму. Но их было слишком мало. Пираты – дикие, грязные люди с безумными глазами; коренастые двергары с окровавленными топорами и бородами; какие-то твари в рванье – лезли на борт волна за волной, с дикими, нечеловеческими воплями и сверкающими в последних лучах солнца клинками. Их было больше. Намного больше. Они захлёстывали палубу, как морская пена.

Кана увидела Эльдрина. Капитан стоял у израненного ядрами штурвала, стреляя из тяжёлого пистолета. Его лицо было искажено болью и яростью. Из-под разорванного рукава его куртки сочилась алая струйка, окрашивая дерево штурвала. Ранен. Пуля? Осколок? Он перезаряжал пистолет дрожащими, но упорными руками, когда на него с рёвом набросился здоровенный мужик с окованной железом дубиной. Удар! Эльдрин упал, прикрываясь рукой, пистолет выскользнул из ослабевших пальцев. Кана вскрикнула – не голосом, а всем нутром, чувствуя, как в горле встал ком.

И увидела Его. Гарлок. Он шёл по палубе своей «Кровавой Пасти», как неотвратимый рок. Он не шёл – воспринимался. С лёгкостью, невероятной для его массы, он прыгнул с высокого борта своего корабля на покатую палубу «Бури Наги». Его тяжёлое тело даже не дрогнуло при приземлении. Жёлтые, вертикальные зрачки, как у змеи, сканировали палубу, выискивая главную добычу. Принцессу. Его взгляд скользнул по корме, по каютам... и, казалось, на мгновение задержался на щели, за которой пряталась Кана. Ледяной ужас пронзил её, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди.

Пираты, ведомые своим чудовищным капитаном, рвались вперёд с удесятерённой яростью. Кольцо гвардейцев дрогнуло, сжалось до нескольких шагов вокруг кормовых трапов. Кана увидела, как падает один – сражённый в упор мушкетной пулей, снесшей пол-лица. Потом второй – заколотый тремя пиратами одновременно. Остальные, израненные, отступали. К корме. К её каюте.

Торвальд! Он появился в поле её зрения, отбиваясь от трёх нападающих. Его доспехи были исцарапаны, вмяты, забрызганы кровью – чужой и своей. Из-под сдвинутого шлема по лицу струилась алая кровь, смешиваясь с потом и копотью. Он был тяжело ранен. Но он отбивал удары с яростью обречённого медведя, пробиваясь сквозь толпу пиратов... к двери её каюты!

– Лейфира! – его голос, всегда глухой, теперь был хриплым предсмертным криком, едва слышным над грохотом боя. Он отшвырнул одного пирата ударом кулака в забрало, всадил меч по рукоять в горло другому и, шатаясь от потери крови, прислонился спиной к дверному косяку, прямо у щели, через которую смотрела Кана. Его каменные глаза, затуманенные болью, но всё ещё невероятно острые, встретились с её. И в них Кана увидела не только слепую преданность долгу. Увидела заботу. Настоящую, человеческую. Глубокую тревогу за неё. За ту, кого он охранял все эти недели, пусть и не зная до конца, кто она на самом деле.

– Держись! – прохрипел он, и кровь выступила у него на губах. – Я не… не допущу!.. – Он повернулся, с нечеловеческим усилием подняв меч, чтобы встретить новую волну пиратов, уже рвущихся к нему, к двери, к добыче. Его спина, широкая, верная, израненная, на мгновение закрыла весь ужасный мир.

И в этот миг Кана поняла. Окончательно и бесповоротно.

Плен у Гарлока? Представить было невозможно без содрогания. Кошмар. Пытки. Унижение. Рабство. Или что похуже. Для «принцессы Дастейла» – особенно изощрённая участь. Нет. Смерть была милосерднее.

Разоблачение? Торвальд, если чудом выживет, узнает правду. Увидит самозванку. Или пираты быстро поймут, что она не та принцесса, которую ждали, и тогда смерть будет долгой, мучительной, развлекательной для Гарлока. Нет.

Возвращение к отцу? Если чудом спастись? Позор. Гнев Лакса. Вечное заточение в самой глубокой темнице дворца. Конец всем мечтам о свободе. Жизнь в вечной клетке, под презрительными взглядами братьев и придворных? Это было хуже смерти. Нет!

Взгляд Каны метнулся от широкой, защищающей её спины Торвальда к бушующему, чёрному от копоти и крови морю за кормой. Холодная, безжалостная вода, покрытая пеной, обломками и трупами. Страх, сковывавший её до сих пор, вдруг испарился. Его место заняла ледяная решимость. Чистая, как горный лед. Без сомнений, без колебаний. Ясная и страшная.

«Лучше глубина, чем неволя у этого чудовища. Лучше неизвестность моря, чем гарантированный позор и вечная клетка. Лучше один шанс из тысячи утонуть или спастись самой, чем никакого шанса вовсе.»

– Прости, Торвальд, – прошептала она, и её голос был странно спокоен, чужд ей самой. Кричать? Объяснять? Не было времени. Только действие. Решительное и последнее.

К этому моменту дверь в каюту была уже разрушена и Торвальд своей спиной закрывал принцессу от всего чуждого.

Кана рванулась вперёд, к огромной дыре в стене, пробитой тем самым роковым ядром. Уперлась руками в спину Торвальда. Не со злобой. С силой отчаяния, благодарности и прощания. – Прочь! – Она толкнула изо всех сил, вложив в толчок весь вес тела, всю свою ярость на судьбу.

Огромный гвардеец, истекающий кровью, ослабевший и совершенно не ожидавший удара сзади, от защищаемой, пошатнулся, споткнулся о порог и рухнул вперёд, прямо под ноги ломящимся. Его падение, его тело на мгновение загородило проход, вызвало замешательство. Секунда. Бесценная секунда.

Кана рванулась к койке. Кожаная сумка с документами Лейфиры! Единственная нить, связывающая её с прошлым, единственное, что могло хоть как-то помочь в будущем... если будущее будет. Она вцепилась в ремень мёртвой хваткой.

Дыра в борту зияла, как вход в ледяную могилу. Обломки досок торчали, как рёбра мёртвого кита. Кана, не думая о занозах, о царапинах, о том, как рвётся платье, проползла сквозь неё, выбравшись на внешнюю, избитую, почерневшую от гари и крови обшивку корпуса. Ветер, теперь пахнущий гарью, порохом и смертью, хлестнул её в лицо. Брызги ледяной воды обожгли кожу. Внизу, метрах в пяти-шести, клокотала чёрно-зелёная бездна, покрытая маслянистыми пятнами и обломками. Сверху доносился яростный рёв боя, крики, уже совсем рядом – победный, жадный рёв Гарлока, почуявшего близкую добычу. Он был уже на корме!

Ни секунды колебаний. Ни молитвы богам, которым она никогда особо не молилась. Ни оглядки на гибнущий корабль. Кана вдохнула полной грудью едкий, солёный воздух, смешанный с дымом... и отпустила.

Отпустила доску, за которую цеплялась. Тело само рванулось вниз, навстречу холоду, тьме и призрачному шансу. Она летела, чувствуя бешеный ветер в ушах, видя мелькающие обломки, свинцовую воду, стремительно приближающуюся, слыша:

– ПРИНЦЕССА ЗА БОРТОМ! ЛОВИТЕ ЕЁ! ЖИВЬЁМ! – Это был рёв Гарлока, полный ярости и азарта охотника. И тут же – резкий выстрел! Пуля просвистела где-то сбоку, ударив в воду с мокрым плюхом в тот самый миг, когда она врезалась в ледяную поверхность. Пуля точно была не для принцессы.

Удар. Холод. Всепроникающий, обжигающий, парализующий холод, выбивший из лёгких весь воздух. Тьма сомкнулась над головой. Давление воды сжало виски. Грохот битвы превратился в глухой, далёкий подводный гул. Пузыри воздуха рванулись из её лёгких вверх, к поверхности, которую она только что покинула. Сумка! Она тянула вниз, как якорь, увлекая её в глубину. Паника, старая знакомая, сжала горло ледяным обручем. «Сбросить!» – единственная ясная мысль пронеслась в сознании. Кана судорожно дёрнула за пряжку ремня сумки. Тяжесть ушла. Потом – плащ. Тяжёлый, мокрый, красивый плащ Лейфиры, символ её лжи, её маски. Она рванула застёжки, выскользнула из него, как змея из старой шкуры. Стало легче. Физически.

Она всплыла, отчаянно, судорожно глотая воздух, смешанный с солёными брызгами и гарью. Вода хлестала в лицо, слепила. Над ней бушевал ад. «Буря Наги» и «Кровавая Пасть» слились в клубящемся чёрном дыму, вспышках выстрелов, диком звоне стали и нечеловеческих криках агонии и торжества. Кана увидела, как огромный, страшный флаг Гарлока с кровавым клыком развевается над кормой её бывшего корабля. Увидела, как «Буря Наги» кренится всё сильнее, неестественно заваливаясь на бок. И поняла – её корабль, её тюрьма, её последний клочок дома... гибнет. Прямо сейчас.

«Плыви! Прочь!» Инстинкт самосохранения, заглушённый было холодом и шоком, вспыхнул с новой силой. Она изо всех сил, превозмогая ледяное оцепенение мышц, загребала руками, ногами, плывя не к чему-то, а от всего. От корабля. От пиратов. От выстрелов. От прошлого. От лжи. Она ныряла под волны, скрываясь от глаз на палубе пиратского корабля, выныривала, чтобы судорожно глотнуть воздуха, и снова уходила под воду. Шум боя, ещё недавно оглушительный, стал быстро стихать, превращаясь в отдалённый, невнятный гул, а потом и вовсе затих, заглушённый навязчивым шумом её собственного дыхания, свистом в ушах и равнодушным плеском волн.

Она остановилась, перевернувшись на спину, чтобы хоть немного экономить силы. Дышать стало чуть легче. Огляделась. Бескрайность. Ужасающая, абсолютная, равнодушная бескрайность серо-зелёного моря под низким небом. Ни кораблей. Ни земли. Ни парусов на горизонте. Только волны. Холодные, бесконечные, бессмысленные волны. Тепло стремительно покидало её тело, уносимое каждой волной. Каждая мышца ныла от невероятного напряжения, переохлаждения и страха. Вода казалась живой, враждебной, жаждущей затянуть её в тёмную, вечную глубину.

Корабль... Она повернула голову туда, где должна была быть «Буря Наги». Там, на горизонте, среди волн, затянутых вечерней дымкой, она увидела это. Высокий, некогда гордый корпус драккара, её дом последних недель, её тюрьма и последнее убежище… Паруса? Их не было видно – только дым и пламя, лизавшие остатки мачт? Нос почти скрылся под водой. Корма, с гордо реявшим когда-то флагом Лунных, поднялась вверх, как чёрный палец, указующий в небо. И... медленно, неумолимо, с последним жалобным скрипом и огромным клубом пузырей, исчезла. Скрылась под ненасытной поверхностью. Поглощённая пучиной. Без следа.

«Буря Наги» пошла ко дну.

Тепло покидало тело обжигающей холодом. Корабль. Пираты. Лейфира. Отец. Долг. Притворство. Маска. Надежды. Страхи. Всё исчезло. Растворилось в этой бескрайней, жадно-холодной синеве, поглотившей корабль. Осталась только она. Кана. Совсем одна. Затерянная посреди бескрайнего, равнодушно-враждебного моря, которое уже протягивало свои бесчисленные, ледяные щупальца, чтобы утащить её на дно, вслед за её последним пристанищем.

Силы стремительно покидали руки. Ноги наливались свинцом, отказывались слушаться. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. Сознание затягивало холодной, мутной пеленой отчаяния. Она увидела, как огромная, тёмная, безликая волна, холодная как смерть, накрывает её с головой. Последняя мысль, ясная и горькая, пронеслась перед тем, как тьма поглотила всё:

«Я... не могу...»

Глава 5

Сознание вернулось волной – ледяной, солёной, обжигающей. Не сразу. Сперва был только грохот. Не адский рёв пушек или воя пиратов, а ровный, мощный, непрекращающийся гул. Шум прибоя. Он вдавливал Кану в мокрый песок, ритмично, как огромное сердце земли, бьющееся прямо под её щекой.

Удар. Холодный комок водорослей шлёпнул по лицу.

Удар. Волна, мелкая, но настырная, добралась до ног, обжигая кожу ледяной солью.

Удар. Боль. Всюду. В висках – тупая, разрывающая. В мышцах – ломота, как после самой жёстокой тренировки с братьями. В спине, боках, руках – острые уколы, жжение бесчисленных ссадин, натёртых камнями и песком. Каждый вдох резал горло – сухой, солёный, с привкусом крови. Вся она была одна сплошная боль. И холод. Пронизывающий, цепкий, въевшийся в кости холод. Даже под слабыми лучами утреннего солнца, пробивавшегося сквозь низкие, серые тучи, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Промокшая одежда – лохмотья того самого серого платья Лейфиры – прилипла к коже, тянула вниз, к холодной земле.

"Жива..." – пронеслось в голове туманно, как эхо. – "Чудом... жива..."

Она открыла глаза. Мир плыл, двоился. Песок. Мелкая галька. Кусок почерневшего, скользкого дерева. Лапник, выброшенный прибоем. Водоросли, похожие на мёртвых змей. И... бескрайность. Бескрайнее, тяжёлое, свинцово-серое море, сливающееся на горизонте с таким же свинцовым небом. Ни паруса. Ни дыма. Ни клочка земли вдали. Только волны. Равнодушные, вечные, накатывающие с монотонным рокотом. Над всем этим – пронзительные, назойливые крики чаек. Не родных, северных, а каких-то других – хриплых, жадных.

"Где я?.." Паника, острая и слепая, сжала горло. Кана попыталась подняться. Мышцы скрипели от неповиновения. Она опёрлась на локоть, выплёвывая песок и соль. Взгляд метнулся по берегу. Пляж, усыпанный лапником, неширокий. Далее – крутые, поросшие густым, тёмным лесом утёсы. Лес. Не знакомый берёзовый или сосновый бор Дастейла. Этот был мрачнее, плотнее. Ель, пихта – тёмно-зелёные, почти чёрные пирамиды, теснящиеся друг к другу. Ниже, у самого края – колючий, стелющийся кустарник, похожий на кедровый стланик, но какой-то чужой, неуютный. Ни дыма костра. Ни тропинки. Ни намёка на жильё. Дикость. Первобытная, безжалостная.

И тут мысль ударила, как ножом: "Одна. Совсем одна."

Образы вспыхнули, яркие и болезненные: отец, Лакс Лунный, его повязка и грозный взгляд единственного глаза; Лейфира с её хитрой улыбкой; Курт, высоченный и подлый; даже этот каменный истукан Торвальд с его последним, пронзительным взглядом... Марк... Марк с его вечно красным от холода носом и язвительными шутками. Все они – там, далеко. За бескрайней, равнодушной водной пустыней. Может быть... мёртвые? Мысль о тонущей "Буре Наги", о рёве Гарлока, о криках сражённых гвардейцев заставила её содрогнуться. Слёзы подступили к глазам, горькие.

"Нет!" – мысленно закричала она себе. – "Не сейчас! Плакать потом!"

Жажда. Она обожгла горло, высушила рот. Желудок скрутило от голода, пустого и тошнотворного. Выжить. Сейчас. Прямо сейчас. Кана, стиснув зубы, заставила себя встать. Каждый мускул протестовал, каждая царапина горела. Она пошатнулась, глядя на угрюмый лес. У самой кромки, где песок сменялся мхом, виднелись следы. Крупные, копытные – глубоко вдавленные в сырую землю. Лось? Олень? И рядом – мелкие, аккуратные цепочки. Лисица? Соболь? Дикий край. Совсем дикий. Как на самом севере Дастейла, но... чужой. Незнакомый. Враждебный. Страх сжал сердце холодной рукой. Что там, во тьме меж деревьев?

Жажда была тираном. Она гнала Кану вдоль берега, заставляя вглядываться в каждую расщелину утёса, каждое скопление зелени. Ноги подкашивались, голова кружилась. "Вода... Надо воду..." – стучало в висках. Шум прибоя смешивался со звоном в ушах. И вдруг – другой звук. Тихий, нежный, журчащий. Ручей! Он сбегал по камням с утёса, теряясь в прибрежных валунах, прежде чем влиться в море. Кана бросилась к нему, спотыкаясь, падая на колени у самого истока, где вода была чистой, прозрачной, ледяной. Она зачерпнула ладонями, жадно, некрасиво хлебала. Холод обжёг изнутри, но это было блаженство. Первое, крошечное облегчение. "Хоть что-то..." – подумала она, вытирая мокрый подбородок рукой. Вода стекала по подбородку, смешиваясь со слезами облегчения.

Укрытие. От пронизывающего ветра с моря, от возможного дождя, от ночного холода и всего, что могло выйти из леса. Она нашла неглубокое углубление у подножия скалы, прикрытое с одной стороны нависающей каменной глыбой. Сыро. Холодно. Камни под ногами. Но хоть какая-то защита с тыла. Лапником, собранным на берегу, она кое-как выстлала пол, пытаясь отгородиться от сырости. Получилось жалко, неуютно. "Хлипко... Медведь сомнёт одной лапой... Но хоть что-то." Воспоминание о своей тёплой, светлой комнате во дворце, о мягкой постели и душистых шкурах, о роскошной каюте на "Буре Наги" с её шёлковыми покрывалами – всё это накатило волной тоски, такой острой, что перехватило дыхание.

Голод заявил о себе с новой силой, сводя живот судорогой. Знания о лесе? Поверхностные. То, что подмечала краем глаза, когда бегала с Марком. То, что слышала от братьев-охотников. Боязно было заходить далеко в мрачную чащу. Кана двинулась вдоль кромки леса, у самого подножия утёса. Глаза выискивали что-то знакомое. И нашла! Красные бусинки клюквы, рассыпанные по зелёному мху у корней старой ели. Потом – брусника, чуть крупнее, темнее, тоже кислая. Она набрала сколько смогла, жадно запихивая ягоды в рот. Кислота скривила лицо, но это была еда! Настоящая! Потом глаза наткнулись на грибы. Белые крепкие ножки, коричневые шляпки – похоже на подберёзовики. А вот другие – ярко-красные в белую крапинку. Мухоморы! Она отшатнулась. Знакомые белые пластинчатые грибы – сыроежки? "А если ядовитые?" – замерло сердце. "Что тогда? Никто не поможет... Никто..." Образы богатых пиров отца, даже простой, дымящейся каши из камбуза корабля встали перед глазами. "Марк... Марк бы знал наверняка. Он всё про лес знал..." – подумала она с горечью. Собрав немного знакомых сыроежек, она съела их сырыми, с сомнением, ожидая подвоха. Живот урчал благодарно, но страх не уходил.

Каждый звук заставлял принцессу вздрагивать. Шорох в кустах – что там? Зверь? Человек? Треск сломанной ветки выше по склону – падает камень или... кто-то идёт? Пронзительный, незнакомый крик птицы – сигнал? Предупреждение? Паника сжимала горло. Казалось, за каждым тёмным стволом притаились глаза. "Волки? Медведи? А если... пираты? Высадились ищут меня?"

Воспоминания врезались в сознание: рёв Гарлока, его жёлтые змеиные зрачки; дикий вой пиратов, лезущих на палубу; грохот пушек; крик матроса, смытого за борт; лицо Торвальда, искажённое болью и решимостью, его спина, закрывающая её в последний миг...

"Прости..." – шепнула она в пустоту.

Дрожь охватила Кану – уже не только от холода. От страха. От бессилия. От невыносимого одиночества. Слёзы потекли сами, тихие, горькие. "Зачем? Зачем я вообще сюда поплыла? Дура! Дура бестолковая! Сама себя в могилу вогнала!" Мысль о том, что все, кого она знала – даже ненавистный Курт, даже суровый отец, даже хитрая Лейфира – могли погибнуть на том корабле или позже от рук пиратов, глодала изнутри. Особенно тяжело было думать о Марке. Его верность, его трусливая, но неизменная поддержка, его шутки... "Прости меня, Марк... за всё..."

Холод не отступал. Наоборот, с приближением ночи он набирал силу, пробирая до костей. Мокрая одежда не высохла, лишь стала ледяной коркой. Дрожь стала постоянной, изматывающей. Кана поняла с леденящей ясностью: без огня она не переживет ночь. Замёрзнет насмерть или умрёт от болезни. Огонь.

Надо добыть огонь.

Она вспомнила, как это делали братья во время походов, как тёрли палки матросы на корабле в шутках. Начала искать. Сухой мох, выисканный под корнями деревьев, защищённых от дождя. Мелкие, сухие веточки. Кусок бересты, аккуратно снятый с поваленной ветром берёзы – её внутреннюю сторону она расщепила на тонкие волокна для трута. Теперь самое трудное.

Нашла относительно прямую палку потолще и другую поменьше. Одну положила вниз, а второй начала тереть, как сверлом. Тереть в ладонях, чтоб конец тёрся о лежащую палку. Быстро. Быстрее! Руки скользили, мозоли натирались мгновенно. Дымка? Нет, показалось. Только запах горелого дерева. Минуты шли. Пальцы онемели, спина затекла. Ничего. Ни искры, ни тления. Отчаяние. "Чтоб вас, дурацкие палки! Почему не получается?! Чёртово дерево!"

Второй попыткой были камни. На берегу, среди гальки, она нащупала несколько твёрдых, с острыми краями. Кремень? Или просто крепкие камешки? Она взяла два камня, била их друг о друга, пытаясь направить искры на кучку трута. Искры были! Яркие, злые, белые. Но хитрые. Они высекались, шипели и гасли в воздухе, не долетая до сухого мха. Раз. Два. Десять. Пятьдесят. Руки свело от усилий, пальцы порезаны осколками камней. Злость подступала, горячая, бессильная. Слёзы злости катились по щекам. "Вот бы сейчас хоть уголёк из очага Тофи... Или спичку..." Осознание своей полной беспомощности, зависимости от вещей, которые всегда были под рукой, гнало в бездну отчаяния. "Ничего не умею! Ни на что не годна!"

Попытка сотая (или казалось, что сотая). Она уже почти не верила. Руки двигались механически. Камень о камень. Удар. Искра. Маленькая. Но... она не погасла в воздухе! Она упала! Прямо в центр кучки тончайших берёзовых волокон! Кана замерла, затаив дыхание. Искра тлела. Микроскопическая красная точка. Кана, дрожа всем телом, как в лихорадке, наклонилась. Её дыхание должно было стать ветром жизни. Она дунула. Осторожно. Точечно. Тлеющая точка потемнела, расширилась! Зашевелилась! Запахло едва уловимым дымком. Ещё дуновение. Трепетное, полное мольбы. И вот – крошечный язычок огня! Жёлтый, живой! Он схватился за волокно, перекинулся на соседнее! Кана, чуть не плача, поднесла к нему щепотку самого сухого мха. Огонёк принял его, закурчавился, подрос! Потом – мельчайшие щепочки. Они затрещали, задымили, но огонь жил! Рос! Становился костром!

Эмоции захлестнули.

Невероятное облегчение, смывающее усталость. Дикая, первобытная радость! Почти счастье! Слёзы – теперь уже от восторга – текли ручьями. "Получилось! Я смогла! СМОГЛА! Смотрите все, я смогла!" – мысленно кричала она в пустоту. Но "всех" не было. Только она, огонь и безжалостный мир. Эта победа была только её. Горьковатая, выстраданная, но победа.

Огонь стал центром мира. Его нужно было кормить, лелеять. Кана подкладывала веточки, потом ветки потолще. Ломала их раненными пальцами, откалывала камнем колючие лапы еловых ветвей.

Руки в ссадинах, в смоле, но Кана не замечала. Дым ел глаза, щипал горло, но это был дым жизни! Она сняла промокшие обрывки одежды (стыдливо оглядываясь, но вокруг никого не было), развесила сушиться у драгоценного тепла. Тепло! Оно обволакивало, отгоняло ледяную хватку смерти. Потом, набравшись смелости, она обломила больше веток. Колючих, смолистых. Построила примитивный шалаш-навес, прислонив ветки к скале над углублением. Выстлала пол свежим лапником – хоть какая-то подстилка. "Хлипко всё равно... Но огонь... Огонь будет гнать зверей... Надеюсь..."

Кана сидела у костра, поджав под себя ноги, завернувшись в чуть подсохшие обноски. Огонь был не только теплом. Он был светом во тьме. Защитой. Крошечным островком безопасности в огромном, враждебном мире. Он потрескивал, выбрасывая в темнеющее небо искры – такие же одинокие, как она.

С наступлением ночи лес ожил. И не так, как днём. Звуки стали громче, резче, полными скрытых угроз. Где-то далеко, очень далеко, донёсся протяжный, леденящий душу вой. Волки? Шорох в кустах метрах в десяти – не единичный, а как будто что-то большое осторожно крадётся. Уханье совы – внезапное, близкое, заставляло вздрагивать всем телом. Треск сучьев – громкий, будто кто-то наступил. Каждое движение теней за пределами оранжевого круга света от костра казалось крадущимся чудовищем. "Что это? Кто там? Гарлок? Его пираты нашли меня?" Воображение, разогретое страхом и усталостью, рисовало жуткие картины.

И тогда начался внутренний монолог. Поток мыслей, чувств, образов, с которым невозможно было бороться.

Ярко, как молнии, вспыхивали картины: жёлтые, вертикальные зрачки Гарлока, полные хищного азарта; его рёв, заглушающий грохот битвы; лица пиратов – искажённые злобой и жадностью; грохот пушек, сотрясающий корабль; крик матроса, смытого волной; предсмертный хрип сражённого гвардейца; и Торвальд... Его каменное лицо, залитое кровью, его глаза в последний миг – не просто долг, а настоящая забота. Его спина, широкая, верная, последний щит... И она толкнула его! "Это я виновата? – терзал вопрос. – Если бы не моя дурацкая авантюра, подмена... Если бы я была умнее, осторожнее, как Лейфира... Они все... они все могли быть живы! Корабль не попал бы в засаду? Торвальд... он погиб из-за меня..." Чувство вины, тяжёлое, как валун, придавило грудь.

Образы возникали сами, сладкие и мучительные: отец, Лакс Лунный, в своём крылатом шлеме, его редкая, неловкая улыбка, когда он смотрел на Лейфиру; его гнев – страшный, но предсказуемый. Братья... Даже Курт с его подлыми ухмылками и обманом про меч – теперь это казалось пустяком. Соф, умный и сильный. Сёстры... Особенно Лейфира. Её хитрая улыбка, умные глаза, её нежелание уезжать... "Прости, сестра..." Марк. Его рыжие вихры, веснушчатый нос, красный от холода; его язвительность, за которой скрывалась верность; его трусливые, но неизменные попытки удержать её от глупостей. "Марк... что с тобой? Жив ли? Думает ли, что я мертва?.." Первое осознание, острое как нож: всё это – дом, семья, друг – было бесценным. И она потеряла это. Добровольно. "Прости меня... за всё..."

"Что дальше? Как отсюда выбраться? Здесь же нет людей! Никто не знает, что я здесь! Я умру тут одна... Замёрзну. Умру от голода. Съедят звери. Или найдут пираты... И никто не узнает. Никто!" Паника поднималась новой волной, грозя затопить разум. Но вдруг, сквозь неё, пробился хрупкий, но упрямый росток. "Нет! Выжила же сейчас! Воду нашла. Огонь добыла! Шалаш построила... Хлипкий, но построила. Надо... надо попробовать. Для Лейфиры. Чтобы... чтобы сказать ей, если увижу... что смогла. Что не сдалась." Решимость была шаткой, как тростник на ветру, но она была. Держалась на краю пропасти.

Сон пришёл короткими, обрывистыми, тревожными уколами. Едва глаза слипались, как начинались кошмары: пираты с окровавленными топорами гнались за ней по тонущему кораблю; Гарлок, его клыки сверкали в темноте, он шагал по лесу, ломая деревья; Торвальд лежал на земле, его каменные глаза смотрели на неё с укором; Марк звал её, но она не могла его найти, теряясь в чёрных елях... Она просыпалась в холодном поту от каждого шороха, от крика ночной птицы, сердце колотилось, как бешеное. Хваталась за палки. Бросала в костёр охапку хвороста, раздувая пламя, отгоняя мрак и воображаемых чудовищ. Огонь был спасением.

***

Утро встретило её разбитостью. Кости ныли, глаза слипались, голова была тяжёлой. Костёр почти погас – остались лишь тлеющие угли под слоем пепла. С трудом, дрожащими руками, она раздула его снова, подложив сухого мха и тонких веточек. Холод ночи всё ещё висел в воздухе, сырой и неприветливый. Голод вернулся, зверский, неумолимый.

Но сегодня было чуть меньше страха. Огонь дал крошечную уверенность. Она снова пошла вдоль ручья, но теперь чуть дальше в лес, держась так, чтобы видеть море между деревьями. Искала еду. Нашла больше брусники – наелась кислых ягод, набив ими свою одежду. Увидела знакомые грибы – сыроежки, подберёзовики – собрала больше, уже с меньшим сомнением. Наткнулась на куст с твёрдыми, шишковатыми плодами – не кедр, но что-то похожее. Шишки были смолистые, крепкие. Кана колотила по ним камнем, добывая мелкие, но питательные орешки. Трудная работа, но оно того стоило. Пробовала копать у корней, ища съедобные корешки, но находила лишь жёсткие, незнакомые корневища – не решалась пробовать.

"Надо запоминать, что где растёт," – подумала она, осматриваясь.

Кана увидела рыжую белку, мелькнувшую по стволу сосны. Услышала стук дятла где-то высоко. Увидела стайку мелких, юрких птичек в кустах. У ручья, на влажном песке – свежие, чёткие следы. Крупные, копытные – приходил на водопой. И рядом – цепочка мелких лапок. "Как поймать? – думала она, глядя на белку. – Как братья делали? Луком? Ловушкой?" Осознание своей полной неготовности к охоте было горьким. "Эх, Марк... его ловушки на зайцев..." Тоска кольнула снова.

Пока сидела у ручья, жевала орехи, в голове начали появляться смутные планы. Поддерживать костёр – всегда. Улучшить шалаш – сделать стенки плотнее, навес надёжнее. Найти постоянное место с ягодами и грибами. А главное – разведать местность. Подняться на тот утёс повыше. Посмотреть, что за лесом. Может, есть долина? Река? Другой берег? "Может, мимо корабли ходят? Надо... надо сделать сигнальный огонь. Большой! На самой высокой точке!" Цель. Пусть далёкая, призрачная, но она была. Первая цель.

К концу второго дня Кана сидела у своего костра перед жалким шалашом. Сумерки сгущались, набрасывая на лес сизую мантию. Она была измотана до предела. Голод лишь притупился, но не ушёл. Холод пробирался сквозь подсохшую одежду. Страх перед ночью, перед неизвестностью, перед одиночеством висел тяжёлым грузом. Тоска по дому, по утраченным людям, глодала душу. Ей было невыносимо тяжело. Каждая мышца кричала от усталости и боли.

Но костёр горел. Устойчиво, уверенно. Шалаш был чуть лучше, чем вчера – ветки пригнаны плотнее. Она знала, где взять чистую, ледяную воду. Знала, где найти кислую бруснику, сытные орешки, знакомые грибы. Она пережила кораблекрушение. Пережила прыжок в ледяную пучину. Два дня пробыла одна в диком лесу. Добыла огонь трением. Выжила. Для Каны это – подвиг.

Она смотрела на языки пламени, плясавшие в наступающей темноте. Они отражались в её глазах – уставших, полных тоски, но уже не совсем потерянных. Последняя мысль перед тем, как вновь вглядываться в пугающие лесные тени, была горькой и цепкой: "Я... пока жива. Один день за раз, Кана. Один шаг. Хоть что-то делать, а не ныть." Потом добавила про себя, уже почти беззвучно, глядя на бескрайнюю, чёрную гладь моря, сливавшуюся с небом: "Выжить... Только бы не сойти с ума от этой тишины и одиночества раньше..."