Возвращение козодоя

Глава 1

Егерю Асмаловскому все не давал покоя козодой. Не в прямом смысле — птицу он, конечно, не видел. В переносном: что же на самом деле видел Пустышкин в ту ночь, когда приболел и гнал стадо коз в темноте?

Логика подсказывала одно, чёткое и нерушимое: человек был болен, голова кружилась, в ушах шумело. Вполне могла примерещиться какая-нибудь птица, обычная, но в полубреду она показалась необычной. Может, ворона? Или сова, которая сидела на ветке с раскрытым клювом? Но Пустышкин — не из тех, кто врёт. Он может приукрасить, да, любит он это, но врать — нет.

— Маш, — спросил он жену за ужином, — ты веришь, что Василий козодоя видел?

Маша, которая в это время поливала цветы, подняла голову:

— А что, разве он не водится у нас?

— Не должен. Козодои живут южнее. У нас даже в Красной книге их нет.

— Значит, привиделось. С кем не бывает. Василий тапк упахивается, хорошо что драконов своих не видит. Ну, которых рисует.

Машина непосредственность подкупала., но мужчина нутром чувствовал, что надо смотреть дальше.

— Понимаешь, — Асмаловский отложил вилку, — я его знаю пятнадцать лет. Если он говорит, что видел птицу с огромным ртом, которая издавала скрежещущий звук — значит, он это видел. Или слышал. Но тогда кто это был?

Маша усмехнулась:

— Ты что, собрался ночью проверять?

— А что, нельзя?

Прозвучало это несколько более резко, чем хотелось бы. Маша быстро сгладила углы.

— Можно, — вздохнула она. — Только возьми фонарик получше и не забудь телогрейку. Ночью холодно, даже если днем жарко. Ты не не коза, в сарай не нырнешь.

Так и случилось. В смысле, козой-то Асмаловский не стал, и в сарай не нырял. В лес пошёл. Асмаловский дождался, когда стемнеет, накинул старую, тёплую куртку, которую не жалко в лесу. Взял мощный егерский фонарь и пошёл к тому месту, где Пустышкин видел птицу.

Поле было пустым. Трава стояла неподвижно, кусты у дороги молчали. Только где-то далеко фыркал крот из норы, да стрекотали кузнечики. Асмаловский постоял, посветил фонарём во все стороны — никого. Вздохнул и, уже собираясь возвращаться, услышал шум. Из леса, справа, донёсся какой-то странный звук — не скрежет «гыр-гыр», но тоже необычный.

— Ага, — сказал он сам себе и пошёл туда.

Лес был тёплым, пахнуло хвоей и ночной сыростью ветвей. Раздвигая эти самые ветки, Асмаловский шёл медленно, освещая дорогу мощной струёй фонаря. Метров через сто он вышел к старой бочке, оставшейся после каких-то строительных работ. Она стояла на боку, чуть прикрытая ветками, и из неё доносился уже слабый писк.

Егерь подошёл ближе, заглянул внутрь. Там, на дне, в лужице дождевой воды, сидел совёнок. Маленький, серо-бурый. Онг таращил огромные жёлтые глаза. Птенец пытался выбраться, но скользкие стенки не пускали.

— Ну ты и попал, — пробормотал Асмаловский.

Мужчина опустил руку в бочку, осторожно взял совёнка и вытащил. Тот замер, даже не пискнул. Егерь осмотрел его — мокрый, но целый, переломов нет. Посадил на ветку ближайшей берёзы. Совёнок посидел, отряхнулся и уставился на него в свете мощной струи фонаря. Тот же огромный рот, те же глаза. И если приглядеться — издали, в темноте, он вполне мог сойти за козодоя. Особенно если у тебя кружится голова и ты плохо видишь.

— Может, ты и был тем козодоем, — сказал Асмаловский. — Но нет… Ты — сова. А козодой — это другое.

«Это другое» — такая универсальная отговорка, которая всем помогает. Или заводит в далекие места…

Мужчина пошёл дальше. И почти сразу наткнулся на костёр. Небольшой, почти затухающий, он горел далеко на поляне. Вокруг сидели двое — бомжи какие-то. Увидев егеря, они не вскочили, только замычали что-то нечленораздельное. Пьяны наверно. А может одичали тут в лесу. Асмаловский присмотрелся — возле бомжей лежали какие-то свёртки, явно краденые.

— Ну, что тут у нас? — спросил егерь.

Бомжи замычали громче, и эти звуки — низкие, гортанные — вдруг напомнили ему то, что описывал Пустышкин. Не скрежет, но что-то похожее. Может, если бы он был болен и испуган, он принял бы это за голос неведомой птицы?

— Гыр-гыр, — сказал один из них, пытаясь встать. Но снова упал и глупо заулыбался.

— Сиди, — приказал Асмаловский. — Вот тебе и «гыр-гыр». Сейчас полиция приедет. Расскажете, что вы тут делали и чьи вещи у вас в руках.

Егерь вызвал наряд. Пока ждал, стоял в стороне, освещал фонарём поляну. Бомжи замолчали, только смотрели по сторонам мутными, испуганными глазами. Может, тоже он им казался какой-то птицей?

Асмаловский задумался о том, что странная ночь-то получилась. Сначала совёнок в бочке, потом эти двое. Ни один из них не был козодоем. Но звуки? Голоса в темноте? Может, они и были тем самым «скрежетом», который Василий принял за неведомую птицу.

Полиция приехала быстро. Этих двоих увезли. Асмаловский постоял ещё, глядя, как гаснет костёр, все прибрал. Потом развернулся и пошёл домой. Всё пошло так, как и должно было: не было никакого козодоя. Был больной Пустышкин, была сова, которую он не разглядел внимательно, были два пьяных мужика, чьи голоса слились с шумом ночи.

Вроде нашёл объяснение, а вроде и нет.

Дома Николай Иванович сказал Маше коротко:

— Козодоя не было. Был совёнок и двое бродяг.

— Ну вот видишь, — улыбнулась она. — Всё просто.

— Просто, — согласился Асмаловский, но про себя добавил: «А почему я всё равно чувствую, что что-то упустил?»

Мужчина лёг спать под утро, но долго не мог уснуть. Ворочался, вглядывался в редеющую темноту за окном. А что, если там, в лесу, возможно, всё ещё сидел тот самый козодой, которого никто, кроме Пустышкина, не видел? Или не сидел. Или он был, но не здесь, уже в другом лесу, или вовсе улетел в Питер. Асмаловский так и не понял, что же произошло той ночью. Но одно он знал точно: если Василий говорит, что видел птицу — значит, он её видел. Птицу. Но не известно, какую. А всё остальное — просто объяснения. Которые, увы, не всегда совпадают с правдой.