Возвращение

Глава 1

Тварь приближается скачками. Её неестественно изломанное тело дёргается в стороны, как марионетка, длинные конечности то хватают землю, то цепляются за ветки деревьев, такие же сухие и корявые. Кажется, это не животное, но порождение самого тумана — плоть от плоти его призрачных косм, стелющихся под ногами и навевающих ночные кошмары…

Внезапно тварь замирает и кричит — визгливым, на грани слуха скрежетом и скрипом, затем щёлкает, словно, заикаясь, хочет что-то сказать, — тут-то выстрел Глиста и сносит ей башку.

— Ловко, — восхищённо цокает Вошь. — Нынче и до куста не дотянула. Так даже как-то не интересно…

— А тебе будет интересно, если она распотрошит твои кишки? — лениво тянет Комар, не поворачивая головы. — Давеча с пятого окопа передавали: в землянку вломилась…

— Поди, патроны берегли?

— А как их не беречь, если должны были ещё неделю назад подвезти, а нету!

Повисает молчание. Где-то там, за плотным облачным покровом, хочется верить, встаёт солнце. По крайней мере, видимость улучшается. Или это чуть отступает туман, недовольный гибелью своего исчадия? Туман, туман, всегдашний, вездесущий туман — хоть режь ножом и ешь!

Четверо солдат в серых шинелях поднимаются из траншеи и под прикрытием остальных подходят к трупу. Тыкают штыками, морщась от вони, пытаются выбить прикладами пару внушительных клыков.

— Откуда только они берутся? Два года служу, ещё никто не удосужился толком рассказать.

— Я те щас растолкую: мамка твоя на том конце леса рожает, — хохочет Опарыш, закидывая голову и отплясывая кадыком.

— Иди ты, — беззлобно ругается Вошь.

— Ты, Вошь, человек рациёнальный, — рассудительно говорит Клоп, самый бывалый из них, седой уже старик, жилистый и такого землистого цвета, что убьют, и закапывать не надо — и так сольётся с почвой, — а это природа иррациёнальная, головой непознаваемая.

— Зато пулей самое то, — цедит молчаливый Глист. — Айда назад, что-то мне воздух не ндравится. — Он тянет шумно носом и трусит обратно. Все пристраиваются за ним.

До обеда играют в карты. Выигрывает обычно Муха — здоровый детина с красной рожей, грозный на вид, удивительно беззащитный внутри; ему уступают весело, так как знают: через пару часов подойдёшь, бывало, скажешь: Муха, а ведь это моя вещь! — и Муха, удивлённо глядя на старую подбойку или расползающуюся шапку, кивнёт, почёсывая затылок: и верно, твоя, ну так забирай! Короче, дурак дураком, но в карты везёт.

В обед киснут. Сегодня очередь кашеварить у Гниды — а он известно какой повар: даже из свежепривезённого проса умудряется сварганить такие помои, что чего оттуда только ни вылавливают — и крысиный помёт, и кусочки глины, и лобковые волосы (ну, что они лобковые, это только Комар может определить — он самый озабоченный). Сейчас же, когда с завоза прошло почти два месяца и зерно сильно перепрело, можно представить, каков навар! А как оно не перепреет, коли под ногами всё время хлюпает, со стенок течёт, воздух будто потеет, а небо то плачет, то просто бесстыдно мочится. А тут ещё Опарыш проявил инициативу и решил соорудить новое отхожее место; решить-то он решил, да где взять доски? Недолго думая, он оторвал перекрытие от старого нужника, всё дерьмо наружу-то и вылилось. Чуть не затопило землянку, единственное хоть сколько-нибудь сухое место на этой грешной земле…

После обеда рассказывают истории.

— Говорят, — как обычно, начинает Гнида, — что раньше война была правильная, красивая. Енералы на конях, ружья-мундиры чищены, пушки блестят, все сыты-довольны, стройсь-готовьсь-пли, праздник, а не война! Врагов, между прочим, истребили видимо-невидимо, не чета нашим тварям. Да только уж больно долго война длилась, енералы старенькие, все помёрли, заменить некем, и начали набирать из рядовых.

— Неужто из рядовых? — сомневается Вошь.

— Как есть говорю! А из кого ж ещё, коли остальных нет? Ты вот сам охвицера живого видал?

— Кажись, видал, — неуверенно тянет Вошь, смутно припоминая призывной пункт и бегавших вокруг плюгавых типчиков, что-то постоянно черкавших в пыльных гроссбухах.

— Кажи-ись, — передразнивает Гнида. — Охвицера пропустить нельзя, он изнутри сияет. Это у нас, серых, нутро гнилое, тусклое, одно слово, чёрная кровь. — Гнида сплёвывает. — Так вот, понабрали из рядовых, а наш брат известно каков: ему бы брюхо набить поскорей, да затем трубочку, да кровать потеплее найти, да бабу помяхче… Хе-хе… А чтоб в картах там разбираться, егемонию наводить или артиллерией командовать — это ж наука нужна! Куда там! Вот и пошёл разброд в армии, никто ни черта не знает, в спешке окопались, так и стоим.

— Давно стоим? — снова подаёт голос Вошь.

— Да уж давненько, — отзывается Клоп. Молчит, кашляет. — Я ещё таким, как ты, был, уже тут канителился. Ну, не тут, конечно, маленько южнее, на двенадцатом укрепе, да только там всё такое же, как здесь — не отличишь. Копаем мы там, значит, новый окоп, глядь — в стене кости. Человечьи. Народ, понятно, сходится, обсуждает, чьи, мол, да только я сразу смекаю, чьи. Нашего же товарища, невесть когда здесь сгинувшего… И винтовка при ём, ещё старой конструкции, и мундировка старого образца, я такую на отце видал, когда мальцом его провожал… Лет сто, значит, помер. Так-то.

Сидят в раздумьях.

— А всё-таки хорошо, если б енералом выбрали, — вдруг мечтательно чмокает Муха. — Я бы на лошади не стал ездить, что у меня, ног нету? Я б велел её зажарить и съел!

— Скорее тебя пушкой выберут и горохом зарядят! — гогочет Опарыш, уворачиваясь от увесистого кулака Мухи. Все в ответку ржут, но в глазах каждого явственно читается прозрачная как слеза мысль: «Если бы енералом выбрали меня!»…

Через несколько дней сбивают ещё одну тварь. С ней выходит оказия.

Зверюгу замечает Комар сильно издалека. Неспешно прицеливается, ждёт, щёлк — осечка! Перезаряжает, прицеливается, щёлк — осечка. Тварь хоть и мотается из стороны в сторону, но идёт ходко; вот она уже над бруствером, вот уже сваливается в траншею, а у побледневшего Комара лишь щёлк да щёлк. Снова выручает Глист. Что ни говори, отменный стрелок. Укладывает сразу наповал, Комару только шинель рвёт сучащимися в агонии крюками-лапами. Понятно дело, ссытся, кто не обоссытся? Да только не в штаны к нему лезет Глист, а в винтовку. Почему не стреляешь? Едрён-батон, да у тебя ж патронов нету! Где патроны? Оказывается, нигде нету. Кончились.

Тут уж собирается вся команда. Муху отправляют в соседний окоп патроны в карты выигрывать, а сами призадумываются.

— Когда должен быть обоз? — спрашивает Клоп, хотя прекрасно сам знает, когда: почти месяц назад. И раньше бывали перебои, но не столько.

— Вот оно, енералов понабрали… — тихо ругается Опарыш.

— Цыц! — режет Клоп. — Вошь, Гнида, соберите у всех патроны, разделим поровну; Глист, Опарыш, подсчитайте провизию, урежьте пайки; Комар, да не щупай ты себя, цел-целёхонек, поди портки смени. — Всем отдаёт распоряжения, сам садится, закуривает, вот что значит старшой — голова!

Впрочем, махорка тоже заканчивается, а тут ещё дождик кропит. Мокрыми заползают в землянку на совет.

— Надо в шестой укреп послать, там, говорят, обозы каждну неделю…

— Брехня! А даже если так, станут они делиться!

— Но без патронов же не можно; твари нас вмиг сгрызут!

— А ты штыком забыл как?

— У них такие штыки на лапах, что бой тот будет недолог…

— Харе плакаться, — зычет Клоп. — Делаем, значится, так: шлём гонца в тыл.

Тыл! Он почему-то пугает не меньше, чем лес за передовой. В тылу всё по-другому, и они уже смутно помнят, как. Вроде бы в тылу надо лебезить перед начальством, добывать крохи тяжёлой работой, обливаться потом от страха, что заберут на фронт… Любой зелёный новобранец, попадающий в окопы, тут же напряжённо морщит лоб, с трудом вспоминая тыловую жизнь. Какая она, что там нового, да что хотя бы старого? А бес его знает, да и есть ли он вообще, этот тыл? Оттуда ещё никто не возвращался. Раненые, получившие отпуск, ушедшие в самоволку, отслужившие своё — никто, никогда, ни один. Нет, может, и возвращались, но точно не к своим. Видать, куда-то в дальние укрепы, протянувшиеся, насколько всем известно, от моря до моря, без малого двести дней пути. И это страшит больше всего…

Решают подождать пару дней, потом тянуть жребий.

Всё это время льёт холодный дождь. У Мухи начинается лихорадка. Его грузное тело перегораживает полземлянки, сотрясаясь крупной, как соль, дрожью. Опарыш ходит, скулит, жалуется на голод, потом тихо исчезает — должно быть, клянчить еду по соседним окопам. Возвращается к ночи, весь избитый, но скулить перестаёт. Комар впадает в ступор; сидит неподвижно по колено в вонючей жиже, на расспросы не отзывается, даже курить не берёт. Глист, наоборот, задирается к товарищам, кричит в небо, бьёт прикладом по стенам, плюётся кругом. Гнида пробует сожрать кусок твари — его рвёт зелёной дрянью, затем идёт кровь горлом, Клоп силой поит его каким-то ядрёным отваром — понемногу легчает. Но на ногах не стоит. Сам Клоп ещё больше стареет, охает, держится за бока и поминутно приговаривает: «Пропадёте без меня, братцы, а ведь мне уже давно пора…». Вошь смотрит на всё это и недоумевает: как ещё совсем недавно бравое воинство, в котором он провёл два в общем-то сносных года, которое не предавалось унынию и панике ни при каких обстоятельствах, как-то отбив нападение аж трёх тварей сразу, вдруг разом идёт вразнос, превращаясь в натуральный сброд невменяемых, испуганных сопляков? А потом понимает: никто не хочет уходить. И, поняв, негромко говорит:

— Я пойду.

— Ты чего? — дёргается Клоп.

— Я пойду в тыл. Я ж не так давно оттудова, примерно помню дорогу. Там главное до речки добраться, через речку мост, а за мостом уж люди, обоз, каша…

— Каша это славно, — сипит в ухо Глист. — Ты, малец, там хорошо подкрепись, отдохни, не спеши назад, мы за тебя повоюем. Только передай, скорее бы патроны завезли, совсем без патронов не жисть, а ну как твари косяком повалят?

— Я б с тобой пошёл, — виновато скулит Опарыш, — да били меня шибко. Кажись, кость перебили. — Он в оправдание машет синюшной кистью.

— Тихо, не наседай, — осаживает всех Клоп. — Ты, паря, хорошо подумал?

— Кому-то ж надо…

— Добре. Выйдешь с рассветом. Сейчас отдыхай. Съешь что последнее, мы ужо потерпим…

Подумав, винтовку всё же берёт. Патроны, конечно, оставляет товарищам, им нужнее, но бросить боевое оружие не решается. Трибунал всё-таки. Хоть и таскать дуру на голодный желудок не сахар. Ладно, в тылу, бог даст, отъестся…

Выходит, не прощаясь. Только кивает Клопу и Глисту. Остальные и вовсе прячутся в землянке. Дорога, вязкая, заросшая, худая, как те клячи, что её проложили, а всё ж приметная, бежит от траншей прямо в лес, почти не петляя. По слухам, твари иногда и сюда прорываются, но Вошь их почему-то совсем не боится. Гораздо больше страшит тыл: что он там скажет, к кому обратится, что ему ответят? Рядовой Вошь, какое вы имели право самовольно покинуть позицию? Отставить оправдания! Сейчас трудные времена, провианта и патронов не хватает не только у вас, но все мужественно терпят, так как понимают, победа не за горами! А вы… Что вы вообще возомнили? Это дезертирство! Под трибунал! Окоп номер семь распустить! Все там лодыри и потенцияльно опасные элементы…

Лес растёт в основном еловый, с редкими вкраплениями лиственниц и осин. Очень тихо — впрочем, Вошь уже привык, что в окрестностях передовой даже птиц не каждый день услышишь. Идёт он бойко и к вечеру, по расчётам, должен выйти к реке. И вдруг спотыкается как вкопанный: дорога, до того сделавшая несколько неуверенных поворотов, резко исчезает, упираясь в невесть откуда взявшиеся непролазные заросли. Эге, думает Вошь, что за дела? Он лезет справа, слева: может, просто нанесло бурелому, а за ним путь свободен? Не тут-то было. Именно там, где должна продолжаться тропа, смыкается самая гуща высокой травы, кустов и какого-то особенно колючего подлеска. Да ещё и хлюпает под ногами болото. Никто бы здесь не прошёл, будь он сам чёрт.

«Где-то я пропустил развилку», — смекая, пятится Вошь. С час кружит, пытаясь отыскать хоть малейшие следы дальнейшей дороги, наконец сдаётся. «А ведь топь может быть хорошим знаком, что река близко», — так кумекает и забирает по лесу правее, где посуше. Выйти б к воде, а там уж мост он разглядит…

Незаметно смеркается. Ели теснятся недобрыми гигантами, вздыхая и поскрипывая о своём. Тянет туманом. Вдруг совсем рядом слышится фырканье. У солдата колотит сердце: тварь или просто зверь? Он приседает, осторожно выглядывает. На небольшой полянке ворочается чья-то туша с рогами. Никак лось? Зверь поводит головой. Сверкают густо-красные глаза. Мгновение они пристально смотрят в сторону человека, затем лось с достоинством разворачивается, расправляет широкие кожаные крылья и взлетает. Вошь как есть сереет: как же это? Вскакивает, бросается в сторону, бежит, пока не задыхается. Ну и дела!

Начинает сомневаться, что вызвался. Но товарищей надо спасать — значит, идём дальше. Вот только куда? Оглядывается. Кругом стремительно темнеет чаща. Погоди-ка, а там что? Да разве не огонь? Присматривается: промеж деревьев мигает алая точка, зовя к себе теплом и сытостью костра. Люди! Может быть, даже обоз. Вошь, приободряясь, припускает к ней. Ну, точно река близко. Вот и лес редеет, вдали смутно открывается какое-то большое пространство, огонёк увеличивается в размерах, кажется, Вошь уже различает яркие языки пламени…

То, что предстаёт перед ним далее, врезается в память одной грандиозной, выходящей за пределы понимания картиной и одновременно последним отчётливым, цельным образом. Солдат, выскочив из леса, оказывается на самом краю широкой и бездонной пропасти, чей противоположный край теряется где-то вдали. Правее, чуть поодаль, возвышается над пропастью грузная, полуразрушенная каменная башня, изнутри которой раздаётся какое-то хлюпанье, бормотание, стон и шёпот. На внешней стене башни расширенные от ужаса зрачки человека замечают кривые металлические скобы, лестницей уходящие далеко вниз, в самую бездну — и меньше всего Вошь желает знать, для кого предназначаются те ступени. А над всем этим встаёт, заливая мир жутким светом, огромная, кроваво-красная, насосавшаяся, как вампир, полная луна, которую он и принял по ошибке за отблеск костра. Моста, понятно, никакого нет.

Всхлипывая и мотая головой, словно отгоняя жуткое наваждение, Вошь делает несколько шагов назад, крутится и, не разбирая пути, бросается в лес. К своим! — бьётся в такт бешенному сердцу только одна мысль — к своим! Ветки хлещут лицо, режут одежду, рвут из рук винтовку; запнувшись, он расшибает лоб, и кровь заливает глаза… Всё пусть, всё ничего, лишь бы добраться к своим! Но где же свои, туда ли он бежит? Он не узнаёт леса. Вместо елей его окружают нелепые, совершенно чудовищных очертаний деревья: с изломанными, неестественно изогнутыми стволами, растущими порой друг сквозь друга; с раздваивающимися, растраивающимися ветвями, которые вновь соединяются, точно какая-то липкая масса на ложке; с корнями, вздыбливающимися из-под земли и угрожающе шевелящимися, словно дерево вот-вот тронется в путь, и остаётся лишь размять конечности… Так, верно, выглядят обычные ели в метафизическом кривом зеркале. Так, похоже, выглядит весь мир…

Вошь бежит столь долго и столь стремительно, что должен давно выдохнуться, однако его как будто что-то поддерживает и подгоняет. Вот оно: струится под ногами клочьями тумана, дышит в спину живородной мглой, морочит разум, глушит чувства — «иррациёнальная природа», вспоминает, — а-а, к чёрту, только бы добежать!

Вдруг кажется, что перед ним крутой холм — начинает взбираться на четвереньках, да всё равно, как, лишь бы назад, к своим. Выскакивает на сравнительно чистое пространство и не сразу понимает, что видит вдалеке: это же огоньки, керосиновые лампы, окопы, наши! Мать честная, вернулся! Братцы, я свой, из седьмого… Да ведь это и есть седьмой! Вон, кажись, Глист мочится, а то Опарыш горланит, довольный, неужто обоз подвезли? Ребята, это я, Вошь, чего навидался, расскажу, не поверите! Глист, здарова! — ты чего, не надо, не стреля…

— Глист, ты её пулей али струёй зашиб? — Опарыш щерится, зыркая на распахнутую ширинку.

Глист не спеша застегивается.

— Струёй не струёй, а уже сорок восьмая. А у тя сколько? Дюжина-то будет?

— Скажешь тоже, — сопит Опарыш. — Много больше. — Но не уточняет.

Подходит Клоп.

— Всё лезут… И откель только берутся?

— А мне всё равно, откель, — хмыкает Глист. — Хучь с неба, хучь из-под земли. Главное, патронов завози, да каши с мясом. Вот как завезли, совсем другая жизнь пошла.

— Да, справился наш Вошь, — кивает Клоп. — Молоток паря, честь ему и хвала. Видать, всех там на уши поднял…

— Как думаешь, вернётся?

— А чего ему возвращаться? — вставляет Комар. — Поди, сейчас санитарочку какую тискает. Я б не вернулся.

И каждый из солдат, глядя на валяющуюся под ногами омерзительную мёртвую тварь, думает об одном: а вернулся бы он, и что это вообще значит: возвращаться…