Вождь

Глава 1

Вождь.

Тоскливо…. Выворачивающая наизнанку тоска ломила грудь приятно-тягостной нагруженностью близкой развязки. Убегать не было смысл, ноги уже не держали слабеющее тело, так и не желавшее сдаваться. А каким страхом дышало вокруг!

Старый, потрепанный волк затравлено озирался по сторонам, остановившись на широкой лесной прогалине. Под нависшими деревьями мелькали неясные тени, бешено блестя зелеными угольками яростных глаз. Волк унял дрожь, катившуюся крупными каплями с его все еще живого тела, и приготовился. Глаза его подернулись слезным спокойствием, унося в даль прежних времен…

Тогда солнце светило особенно ярко. Может потому, что его не окрепшие, недавно раскрывшиеся глаза никак не могли напитаться сладостной яркостью прорвавшейся белизны дня и тихим сумраком лесной ночи. Он хорошо помнил свою мать, крупную с треугольными узлами мышц, перекатывающихся при каждом движении. Он любил ее и старался не слишком надоедать вместе с кучей теснящихся, сереньких комочков своих братьев и сестер. Когда приходило время кормления и щенята, спеша и толкаясь, дрались за свободное место, пробираясь к наполненной материнской груди, он оставался в стороне, недоуменно наблюдая за клокочущими страстями только родившихся созданий. Оставаясь последним, удавалось поесть не слишком много, но организм сам чуял и вырабатывал энергию, наливая неокрепшие ноги упругостью и силой.

Мужал он быстро, в щенячьих играх познав умение нападать и защищаться, но он никогда прежде не сталкивался с необходимой отчаянностью борьбы за свою жизнь, кувыркаясь в клубах маленького, песчаного пятачка перед норой. Вскоре мать отогнала их от привычных, теплых сосков и бросила мягкую, приторную, но так вкусно пахнущую, кроваво –красную, с взъерошенным мехом и очумело застекленевшими глазами тушку какого-то зверька. Таких он много раз видел в кустах, когда волчица исчезала в вечерних сумерках и приходила с тем же запахом, что он почуял сейчас, блестя увлажненными, довольными глазами. Тогда он впервые вклинился в толпу своих собратьев, дрожа от нетерпения и любопытства, и первый добрался до цели и вырвал свой кусок мяса. Впервые почувствовав терпкий вкус свежего мяса, он стал привыкать к нему, обнаруживая в себе прежде скрытые нотки хищности и безжалостности. Детские игры странно напоминали вспышки ярости матери, которая все более отгораживалась от их ласковости стеной безразличной суровости. Дерясь и играя, он мужал и однажды мать подтолкнула его и повела за собой, чтобы рассказать о том откуда берется вкусное, теплое мясо, которое теперь уже стало единственной пищей волчат. Сумерки быстро наползли на закрытую деревьями землю, натягивая полог темноты и заставляя затаиться пугливых, дневных животных. В хрустальной, ночной тишине то и дело звенящей голосами, раздвигающими и толкающими ночную тьму, незаметно для непривыкшего глаза скользили два серых силуэта маячками теней пропадавшие и выскальзывающими вновь. Волчица вела своего сына дорогами, что стали для нее привычны и долгое время были источником жизни для нее и смерти для тех, кто попадался ей на пути. Волчонок же старательно следовал указаниям и повторяя все, что проделывала мать, напрягая все силы, чтобы поспеть за ее неторопливыми, скользящими движениями и горящим, блуждающим взглядом. Казалось не будет конца рыскающему, протяжному бегу. Волчонок заметно устал, но пока еще крепился, заставляя слабеющие ноги делать каждый новый шаг буквально протаскивая волей исчезающую силу утомленных мускулов. Так он перестал замечать все вокруг, сосредоточившись на нескончаемом беге, желая только не оступиться и не отстать. Волчица резко припала, заставив налетевшего невнимательного сына легонько тявкнуть от неожиданности и обиженно проглотить тумак, который незамедлительно свалился в назидании за нарушенную тайну. Но коснувшись напряженного тела матери он инстинктивно замер, подползая поближе, чтобы увидеть то зачем так внимательно следила его мать.

Чуть поодаль, под кустами смородины, возились, гладя густую, травяную поросль, несколько небольших и длинноухих зверьков. Он сразу узнал их и вспомнил мягкое, белое мясо и окровавленные, остекленевшие глаза. Память далеких предков стукнула в мозг стремительной догадкой, сразу объяснив происхождение той пищи и возбуждения волчицы. Ощутив, как замерла мать, он незамедлительно последовал ее примеру. Так они, слившись серой незаметностью с опустившимися сумерками, принялись осторожно подбираться все ближе и ближе к пряному запаху смородиновых листьев. И остановились, в одном прыжке, так близко, что на волчонка пахнуло теплом разгоряченных, вкусно пахнущих тел. Мать остановилась, оглянулась на него настороженно подталкивая вперед. Волчонок же припал к земле, недоуменно переводя взгляд с напряженно застывшей волчицы на серенького, робкого зверка, неосторожного отбившегося от остальных и увлекшегося сочной порослью ведущей его прямо к застывшим хищникам. Видя, что в сыне еще не проснулся древний инстинкт, дававший жизнь не одному поколению ее сородичей, волчица напружинилась и слилась с невысокой травой, разостлавшись готовой, стремительной серостью, справедливо полагая, что сын не отстанет от нее. Она видела как заблестели азартом его глаза и чуть отодвинулась, освобождая путь.

Теперь только волчонок догадался, что собственного от него хотят и вздрогнул. Древний, как весь этот мир, проснулся в нем зов прошедших охот и горячий оскал многочисленных стай. Он понял, чтобы жить и есть то приторное, но вкусное мясо, надо было убить. Убить! Лапы предательски задрожали, обнажая его страстное, необжитое чувство чужой боли. Что ж было делать? Далекий вой звал, но все его существо противилось самой возможности нападать. Однако, поймав вопросительный взгляд матери, он решился и наотмашь ринулся к копавшемуся, совсем рядом, зайцу.

Неотвратимо, как ураганом, заяц был мгновенно сбит с ног. Волчонок впервые вонзил свои зубы в мягкое, податливое тело, сразу же узнав теплые струйки сбегавшей крови. Теперь он вспомнил все, в нем проснулось все наследное знание его воинственных предков, он понял и принял их закон, он не мог не принять его. Он увидел как кричит от боли и вздрагивает, отчаянно борясь за ускользающую жизнь, тело поверженной жертвы и сам до краев вобрал в себя ее отчаяние и пронизывающий крик. И не выдержал, отпустил на миг бьющиеся тельце, тут же превратившееся в разящий таран. Волчонок был, как во сне, и заметил лишь, как град ударов натянутым уханьем отозвался в голове, затмевая собой взгляд. Поверженный щенок был жестоко избит напоследок вырвавшимся зайцем, поспешно покинувшим место схватки с радостью истинного победителя оставшегося на этот раз в живых.

Волчонок с трудом пошевелился и молча, спокойно раз за разом пытался встать под презрительно холодным взглядом матери, ожидавшей его неподалеку, в тех же кустах, где они готовили нападение. Лапы горели, окрашивая кровью примятую траву. Все тело было истерзано мощными когтями матерого зайца, а голова превратилась в сплошной синяк, истерзанный короткими полосками порезов и свисающими кусочками кожи. Так не хотелось вставать…

Очнулся он от звонкого холода, щекотавшего кожу предрассветными сумерками, и, больно дотрагивающейся до начавших закрываться ран, росы. Он пошевелился, прислушиваясь к закоченевшему, кричащему телу, никак не желавшему расставаться с пустым забытьем. Наконец, с превеликим трудом, ему удалось подняться, поминутно вздрагивая и останавливаясь, и перевести дыхание. Идти было некуда. Он совершенно не помнил лабиринта кустов и узких тропинок со стегающими ветками, которыми вела сюда мать. Она также бесследно исчезла. И идти некуда. Но он все равно встал и осторожно, крадучись побрел на непослушных, подгибающихся ногах прочь от этого места, впервые дохнувшего в лицо вкусом собственной крови.

Есть, как хотелось есть… Те вкусные, мягкие куски, что приносила им мать давно уже стали недосягаемой легендой красочных снов, они часто посещали его и стали настойчивей ночных звуков и страха. Волчонок вытянулся, а впалый живот только подчеркивался свалявшейся клочками и торчавшей невпопад шерсти. Приходилось постоянно искать пищу, это стало единственной мыслью горевшей в его измученном мозгу. И однажды ему повезло, он наткнулся на остатки былой охоты неизвестного, но бесспорного крупного зверя. Это был поверженный буйвол. Волчонок был рад нечаянной удаче, для него это означало возрождение уже начавшей покидать его жизни. Время проходило мимо, лишь наполняя тугой силой его высохшие было мышцы. Он сам ощущал ее пульс перекатывающийся под треугольниками кряжистых узлов, проступивших наружу седоватым блеском вздыбленной шерсти. Но снова настал тот день, когда пришлось таки выйти на охоту. Снова, как не огромен был буйвол, пищи не стало. Но теперь волчонок стал волком и вполне мог защищать себя. Но то были мышцы, а ум оставался прежним, нетронутым и неготовым.

Это была первая ночь охоты после долгой передышки. Он скользил серой тенью, невольно вспоминая ту роковую ночь, когда уже не смог опереться теплой заботой на плечо разумной и понимающей матери. Задумавшись, он не заметил как достиг границы деревьев, где на лугу, в манящей близости, паслись три молодые косули. Волк приготовился. Он замер серым пятном похожим на остро отточенный камень, а потом, не выдержав промедленья, перешел на плотную, неслышимую рысь. По мере того, как он приближался, чувство холодной расчетливости и безжалостности наполняло его существо. Он не противился, помня свой прежний неудачный опыт, когда его неотъемлемая часть, со своими мыслями и нескончаемой вереницей вопросов и напоминаний, парализовала его инстинкт, означающий возможность оставаться и жить здесь, в этом мире . За долгое время голодных скитаний он познал как скрипит сухая земля на воспаленных, забывших вкус даающей силы пищи, зубах, как трудно ужиться с необходимостью выбрать и наконец взглянуть в лицо своему удару. Наоборот, он был рад, что в нем все же проснулся настоящий волк не знающий глупых вопросов и сожалений. Он, как мог, поддерживал и растил в себе его холодный, разящий оскал, чтобы сделать следущий шаг, чтобы продолжить свой путь и не упасть под ударом другого волка.

Волк пришел. Дождавшись, пока неосторожная косуля потянется за особенно нежными листочками к нему… Миг и волна серой стремительности мелькнула, затмевая дневную сущность вибраций листвы и плотным, карающим кольцом алмазных клыков сомкнулась на горле удивленной жертвы. Косуля еще недолго, конвульсивно боролась с уже предрешенным и близким исходом. Он был сильней, и она, уступив, замерла, оставляя ему свое теперь ненужное тело.

Тогда спеша и отмахиваясь от сожалений, он впервые вонзил зубы в свою добычу, не переставая удивляться жестокой правде, которую он проходил снова и снова…

С тех пор уже давно голод не проходил навеянным холодом скрипящего песка, и тень необходимости каждодневной охоты стала обыденной. Но вкус настоящей схватки предстояло еще узнать…

Тогда ему удалось настичь такого же крупного буйвола, как тот, что некогда спас ему жизнь. Наевшись вдоволь, он решил не покидать свой запас продовольствия и уснул согреваемый теплым, солнечным светом и тяжестью полного живота. Но сон не удержался слишком долго, вытолкнув его обратно с саднящим чувством близкой опасности, тут же поднявшей его на ноги. Около его добычи, спугнув робких птиц, стояла черная, в своей неприступности, пантера, возбужденно поблескивая ниточками зрачков. Она была совершенна и несомненно сразу уловила чуткий стук его лап. И тут же, подобно гигантской пружине, сжалась в комок и взлетела, обнажив кинжалы безжалостных когтей.

У волка не осталось времени. Он никогда не любил схваток. Цель их всегда заранее предрешена и омерзительно вкрадывалась страхом предстоящего убийства. Теперь же предстояло сбросить затвердевшее оцепенение, быстро и не оглядываясь, не взирая на сочившееся сожаление и обещание покоя. Разверзшаяся пасть неутомимо приближалась и, повинуясь старому желанию жить, волк отпрыгнул в сторону крупным скачком и тоже собрался в комок. Мысли опалили мозг, снова заставив отмести в сторону инстинктивную потребность жить, огранив вереницу событий оправой оточенной глупости. Волк предупреждающе зарычал, глядя в неотвратимо летевшую на него тень зверя, и неловко шагнул в сторону так и не решившись прыгнуть. Миг, и он почувствовал как глухим выдохом отозвался таранящий порыв злости, вонзившийся белыми кинжалами рвущих когтей. Волк не устоял и, не издав не малейшего звука, отлетел, отброшенный мощью удара, назад, ближе к деревьям. Пантера прыгнула вслед и настойчиво завершила свое нападение, не смотря на кротость смирившегося волка, слабо свернувшегося в один тугой, непроницаемый комок. Она быстро насытилась своей местью и оставила ослабевшего, непокоренного волка, кинувшись к своей прежней добыче, завидя, что там уже начала исподволь, словно пробуя, собираться стайка шакалов.

Волк старался не шевелиться, лишь прислушиваясь к надсадному хрипу своего тела и перекатывающейся, красноватой пелене перед глазами. Странная пустота и отрешенность проявились в голове, рассекаемые только быстрыми корабликами отчетливо прозрачных мыслей. Страха не было, он так и не появился не до не после схватки, приводя его в уныние от неспособности действовать, но зато помогая отрешенностью и спокойствием наблюдений со стороны.

Мне повезло, я мог умереть, даже не осознав этого как следует. Теперь же, у меня достаточно времени, чтобы еще раз оглянуться и посмотреть своей смерти прямо в лицо и насладиться ее безобразно радующей личиной. Что проку в моих играх и охоте, когда так хотелось есть? Я так и не смог распознать в себе настоящего волка, может именно потому до сих пор могу оставаться один? Что больно, да? Может этот урок наконец заставить посмотреть прямо на солнце и, не опуская глаз, впиться в самую гущу кишащей отравой и смирением жизни. Почему? Этот вопрос часто являлся ко мне и каждый раз обезоруживал и расталкивал, заставляя отряхивать спрятанные сомнения и делать новый шаг в неизвестность. Но именно неизвестность заставляла и заставляет толкать свежую кровь по набухшим от напряжения жилам, отстраняя колышущиеся тени вечной подруги смерти. Я только сегодня научился видеть ее и теперь уже не упущу.

Долго пришлось лежать, пока одеревеневшее тело не напиталось теплотой земли и жизненной силой шелестящих листьев. Настал момент и слабое подрагивание натянутых мускулов возвестило о наступившем облегчении, ноги осторожно попробовали шаткую опору лесной почвы. Идти было неудобно, странно покачивало по сторонам, а узкие щелки глаз с трудом пропускали серый свет лесной чащи. Он направился к небольшой поляне спрятанной посреди плотных зарослей, она маячила ясной целью избавления, но такой далекой, что не верилось в ее существование, от этого шагать становилось все легче и легче. Счет времени уже давно стал никчемным приложением к его неторопливому движению, единственное, чего он боялся в этот момент, так это упасть потому, что четко осознавал невозможность нового подъема сюда, к этому мерному движению. Ночь уж давно опустилась на притихший лес, а волк одинокой, серой точкой размывал покойную черноту, лишь изредка рассекаемую ухающим криком невидимой птицы. К рассвету ему все же удалось пройти последние метры и рухнуть в сухвато-прогорклую траву спрятанного луга, блаженно приветствовав восходящее солнце.

Выздоравливал он медленно, уже хотелось сбросить оковы ограничений и боли и рвануться вдоль луга, раздвигая густую пряную траву, но боязнь, нависшая неразделимой необходимостью, каждый раз останавливала, говоря, что он слишком слаб и нужно еще немного потерпеть. И он терпел. Эта наука была изучена им в совершенстве, а потому происходящее не было чем-то непознанным, новым, и тем не менее всякий раз поражало и вынуждало искать новое оправдание. И все ж таки наступил такой момент, когда постылая осторожность стала слишком надуманной и тяжелой и он без сожаления отбросил ее бремя и, чуть прихрамывая, рванулся вдоль поляны, исполняя давнишнее желание, так настойчиво стучавшее в нем. Было немного больно бежать, ощущая как радостное движение окутывало и нагнеталось плотным затрагивающим воздухом. Счастье казалось так близко, что дотронуться до него не составило бы никакого труда, но так не хотелось нарушать хрупкость построенного храма нечистой, дрожащей лапой. Силы иссякали и непослушные ноги постепенно замедлили ход, останавливая за собой и тело, забирая движение, но оставив познанное ощущение необходимости жить. И он продолжал жить. Раны вскоре затянулись и вернулись прежние силы, но в душе поселилось нечто не бывавшее здесь раньше, душа стала другой…

С тех пор он избегал бесцельных прогулок и предпочитал мирно дремать в тиши, навеянной шелестом легкого ветерка ниспадающего вниз, на края норы его пещеры. В ней было тепло и сыро и звуки внешнего мира приглушенно жили тут далеким исчезающим эхом, настойчиво не желавшим пропадать бесследно в глубинных, земляных недрах. Тут, окрашенный такой же серостью как его шкура, свет присутственно напоминал о себе невзрачными кружевами споткнувшейся пыли, заставляя рассматривать ее незамысловатое движение, неожиданное порождавшее все новые и новые думы о неуловимости и непонятной жестокости, которую следовало принимать спокойно и естественно, понимая обыденность и необходимую стройность качающего седыми вершинами леса. Изредка все же приходилось прощаться с уютной пещерой и соскальзывать в наступавшие сумерки, чтобы заглушить напомнивший о себе голод. Тогда он становился другим. Вытолкнув кружащийся рой мыслей за пределы сознания, он оставлял только голод, влекущий на охоту, где надо было убить, чтобы оставаться живым самому. В те мгновения он старался не видеть себя со стороны, хотя иногда блокада прорывалась равными дольками сквозивших зарисовок, но периметр тут же восстанавливался, пока тяжесть заворочавшегося голода не пропадала в стремительной схватке новой охоты.

Однажды удалось настигнуть крупного оленя и когда еще огонек жизни не остыл в его черных зрачках волк вдруг ощутил на себе злой, колючий взгляд. Страх сразу же вспыхнул в огромный пожар, заставляя порывисто повернуться навстречу нависшей опасности. Это была старая знакомая – огромная, черная кошка. Она двигалась подобно скольжению тени, повторяя гибким телом каждую неровность земли. Выждав немного, она яростно кинулась вперед, волк отскочил и ясно почувствовал под лапой треск раздираемой плоти и не успев опомниться увидел как обессилено рухнуло ее гибкое изящное тело. Он четко осознал, что каким – то непостижимым образом смог погасить накинувшийся сноп невостребованной злости. Но в нем самом в ответ не оказалось ничего и он, словно безумный, кинулся прочь от столкновения с необходимостью новой опустошенности. С тех пор каждая охота вызывала в нем беспокойное чувство вины, но голод все равно побеждал и приходилось снова бежать в поисках насыщения. Но всегда в нем оставалось смутное недовольство собой, миром, жизнью и он никак не мог собрать и понять его, ища в кусочках разбитых надежд целое и неделимое, то, чего никогда там не было. Он старался отделиться от реальности и накрыться покровами отрезвляющего сна, но грань стиралась и уже нельзя было отличить сон от яви…

Одиночество сделало его, оно же дало шанс думать вслух, он любил иногда бесцельно бродить в кустах, ощущая терпкие запахи зеленой листвы. В тот солнечный, приветливый день привычный и бодрящий настой трав, как и прежде, пьянил и отрезвлял одновременно, накатывая волнами теплого ветерка. Он побродил немного по поляне и свернул под раскидистый, заслоняющий кустарник, где можно спокойно упасть на чуть холодящую, как старая рана, землю, спасающую от замершего, знойного воздуха. Но одиночеством пришлось наслаждаться не долго. Из кустов на противоположном конце поляны выскользнула небольшая группа ему подобных и внимательно остановилась, принюхиваясь и решая. Дикое чувство восторга нарастало в нем с каждой секундой, что проходила с момента, когда его сородичи вдруг неожиданно объявились так близко. Он поспешно вскочил и, завидя, что они уходят, отчаянно и протяжно завыл, с надеждой следя за волками. Они остановились, припав к земле и выжидательно блестя напряженными глазами, и вытянулись, как по команде. Волк кинулся к ним и выскочил на хорошо освещенную поляну, отдав радости терзавшей его всего себя, без остатка. Он остановился лишь в нескольких метрах от группы, заметив их нерешительность. Вскоре из кустов показался крупный, кряжистый самец и, сознавая собственное превосходство, приблизился к волку, степенно переставляя лапы и впившись раскрытыми зрачками в чужака. Видя, что тот не проявляет признаков беспокойства, а тем более злости, он подошел вплотную и чуть коснулся его приглашая идти с собой. Он даже не думал, что так легко будет принят в чужую стаю и сможет, наконец, ощутить рядом плечо себе подобных. Так появились новые надежды и желание поделиться своим опытом и ощущением. Теперь, рыся вместе с многочисленной стаей, он думал, что навсегда избавился от неуемного сосущего чувства бессилия и неудовлетворенности.

Жизнь в стае была размеренной и понятной. Пустые разговоры и ласковая близость волчиц грели и волновали волка, он сам не заметил, как стал наслаждаться этим, и с радостью участвовал в каждой частичке настоявшегося с давних времен уклада. Но все чаще за миром и спокойствием он замечал яростный взгляд и полный ненависти блеск клыков и все же старался обходить, его прячась в счастливых грезах дружной жизни. Он не был лидером, хотя бы потому, что не старался им стать, возможно, подсознательно избегая необходимости бесконечных выяснении и лоска, предпочитая обстановку своего отчуждения и доброты. Он не отбирал и довольствовался тем, что просто падало в лапы, с удовольствием помогая каждому, кто просил об этом, не требуя, не думая, не рассуждая. Стая воспринимала его как должное, нимало не удивляясь и даже, наоборот, стремясь посидеть под его теплым, дарующим мир взглядом. Незаметно для себя он стал другом для многих, покоряя пониманием и верой и впитывая, и проживая за говорившего его чувства, мысли, беды. Волк знал каждого из них и постепенно недовольство сородичей друг другом и вечный звон интриг стали неудержимы и видны настолько, что даже он сам был не в силах закрыть глаза и отвернуться. Случившиеся лишь только укрепило его в своем понимании и бессилии…

Пришла очередная зима, какие уже были в его жизни, только вот она была первой в стае, и думалось, что пережить ее негостеприимный холод будет легче, когда рядом с тобой плечо другого волка. Волк только усмехался порывам резкого ветра, приносившего новые клубы колючего снега, и ровно рысил вслед за черным матерым вожаком.

Прошло много дней и тогда наступило то памятное утро, когда призрак голода подступился особенно близко и уже, облизываясь, дышал в затылок. И они, как обычно, пошли на охоту и долго бродили по пустынному лесу в поисках хоть малого следа такой нужной пищи. Вожак был так зол, что недовольство буквально сочилось из него, наполняя страхом сердца. Волки сторонились его мрачноватого, утробного взгляда цепляющегося из под косматых бровей. Как вдруг нежная, молодая волчица выскользнула рядом и доверчиво прижалась к черному, надеясь унять сосущий болью желудок хоть маленькой крохой ласки. Глаза вожака радостно вспыхнули, найдя наконец цель свой злости, он молча и неотвратимо набросился на самку, сразу примяв ее изящную, лохматую шейку в холодный, белый, словно ужас, сугроб, который, не долго думая, вспыхнул ручейком горячей крови. Стая возбужденно взвыла и придвинулась ближе, почуяв запах смерти и мяса. Волк вздрогнул, глядя на спокойные, наполненные болью и отчаянием, глаза волчицы и шагнул к ней, пытаясь остановить безумие и смерть для вожака. Но он не смог и видел как была разорвана в клочья и исчезла, громко вскрикнув на прощанье волчица. Этот громкий, протяжный вой еще долго бродил по лесу, пугая птиц и касаясь ушей немым укором. А теперь, когда была повержена первая жертва, настал и его черед, пытавшегося стать и образумить власть, безупречную и забывающуюся. Власть, которую он никогда не понимал, хоть и сторонился, но не боялся, хотя и знал, что почти наверняка она победит, ибо она могла убивать, а он нет. Вожак атаковал первым и сбил его с ног, и накинулся снова, не давая подняться…

Какое чудо оставило его тогда жить, он не помнил. Может это был тот самый завораживающий крик или стая, подумав, что он мертв все ж не решилась съесть и его. Он только мог вспомнить смутный, черноватый силуэт настойчиво скользивший рядом и страшный визг и кучу новой драки. Идти было тяжело, но нужно. И переставляя ноги усилием воли или ползя, он все же достиг своей заветной пещеры, что и прежде спасала его.

Ненависти не было, было только сожаление и горечь утраты и безмерное, отчетливое понимание. Можно ли жить, а тем более драться, не неся в себе не капли ненависти и злости. Сталкиваясь в стае с необходимостью отобрать жирный кусок, он отдавал его, зная цену, которую пришлось за него заплатить. Но не мог, не хотел платить, а потому сидел сейчас в своей пещере и зализывал раны, далеко не самые страшные раны.

За зимой все-таки пришла весна и волк встретил ее, как прежде, один. Та, другая жизнь, многому научила и новое солнце светило заново. Но так не хотелось возвращаться в туда, где приходилось бы оглядываться одиночеством еще более глубоким, чем то, что уже было здесь. Это было не одиночество, напротив, это было освобождение. Не нужно пытаться искать лазейки и ухищрения и мучительно решаться на невозможное, пытаясь остановить зло тихой улыбкой. Сейчас ему многое надо было решить и понять самому, и выбрать, наконец, тот путь, которым идти дальше к своей сродненности и единству.

… Вот и пришло наконец мое время. Он, наконец, осознал, что возможно это то к чему он так долго шел. Оно нашло его сейчас само и выбор опять просился на сцену. Тоска пропала, хотя тело боялось, а потому дрожало и холодело от захлестывающего ужаса. Стая нашла его, все-таки нашла. Нашла, чтобы он наконец понял и осознал, что и без того долго и отрезвляюще жило в нем в тщетных потугах противоречий силы и доброты. И теперь он понял, он почувствовал, он ощутил. И эта находка протиснулась легкой улыбкой тронувшей лишь уголки губ и спокойствием и натруженной уверенностью взгляда. Зло нельзя остановить злом, ибо иначе родишь новое зло! Это стоит сказать и им, он заметил, что как и прежде впереди замаячил кряжистый силуэт черного волка. Он еще раз вздохнул напоследок и, не пряча улыбки, шагнул вперед…