Воздаяние

Глава 1

Плети костра жестоко стегали морозный воздух и тут же прятались обратно. Треск поленьев выбрасывал искры навстречу танцующей пороше, и те гасли, едва отделившись от тепла. Лишь дым, невидимый на фоне сумеречного неба свободно летел ввысь, унося слова сказочника к зимним звездам…

Около двадцати пар глаз жадно следили за искрами, около двадцати пар ушей жадно впивались в каждый звук уходящей сказки. Около двадцати детских и взрослых сердец бились в этом момент быстрее, бились лишь с целью дослушать последние слова истории.

И сильный голос из-под седой бороды словно Божество вещал им:

– …а Гаргуль-чудь с тех пор камнем сидит на маковках дворца князева… Ветер ли сечет его, солнце ли палит, дожди ли льет – сидит чудь, не шелохнется… - глаза сказочника хитро блеснули – Потому как даже каменное сердце блюдет честность, и коль обмудрил его княжич - даже чудище не пойдет против подлости, не станет договор нарушать. И в знак почтения… На Щедрый вечер, в сумерки…

Рассказчик обвел слушателей самым серьезным взглядом. Он чувствовал как сердца бьются еще чаще, как в кучке людей струится поток чувств. Осталось лишь почерпнуть из этого потока теплой и живой жизненной силы.

- … в эту самую минуту… Вороны и совы слетаются ко дворцу князеву, на маковку Гаргулеву, почтить своего царя…

Тишина, все еще пропитанная сказкой, неслышно сдавила мысли собравшихся. Сейчас каждый представлял как машут крыльями сонмы птиц, как прислуга замка который год безуспешно пытается их гонять, и как ужасное каменное чудище довольно скалится, ведь его не забыли, не покинули…

Сказочник сел ровно и хрустнул пальцами, давая понять, что история окончена. По рукам пошла оголодавшая шапочка, и слушатели, не скупясь, кормили ее звенящими кружочками. Шапочка была явно подшита и залатана в нескольких местах.

Пелена истории медленно спадала с глаз и ушей собравшихся. Дым уносил отголоски сказки, окончательно растворяя их в окружающем мире. И ведь было в чем раствориться! Ярмарка была в самом разгаре. Место сказочника, огороженное явно самодельным заборчиком из веток, была на самом краю расчищенной от снега площади, наполненной гуляющими людьми. Кто-то лез на столб, кто-то (большинство) бродил у дешевых шалашиков и юрт торговцев. Толпа, подражая снежинкам, все прибывала и прибывала. Голоса ярмарки резали ухо после мертвенной тишины сказки, как будто кто-то резко открыл ставни во время сильного ливня. Странно даже, что раньше никто их будто не слышал. Странно-необычно, но взрослые понимали, что даже сказочник мог скопить деньжат на неплохой амулет тишины. Одетый в добротную куртку пацан кивком поблагодарил старого сказочника, встал бревна, на котором сидели дети, и вышел за оградку. Другие посетители тоже засобирались. Никто не разговаривал. В знак уважения к истории и рассказчику уходить было принято молча, но на этот раз дело было не только в этом. Каждый чувствовал себя немного опустошенным. Разговаривать совершенно не хотелось. Но ведь… Такое же бывает после долгих сказок?...

Старик-сказочник некоторое время сидел, закрыв лицо руками… Шум ярмарки и треск костра не мешают ему спать, подумал бы сторонний наблюдатель. И ошибся бы, ведь только глухой или пьяный вдрызг заснул бы около ярмарки на Щедрый Вечер. Тем более в Подкруковке, крупного веселого села у подножия горы Крук. Сказочник не был глухим, пил редко, и не по праздникам, да еще и сидел у ярмарки. Старик переваривал эмоции, полученные от слушателей. Все куда прозаичнее сна – сказочник был самым обычным бесовиком.

Бесовик-сказочник лениво встал с соломенного сидельца. Посмотрел на свою сумку внушительных размеров, думая, брать ли ее с собой. Брать не стал – только последняя сволочь украдет у священника, сказочника или песняра. Старчески крякнув, бесовик направился прямиком к корчме, не забыв засунуть под плащ уже завязанную шапку с монетками. Направился не есть, бесовику надо было встретить заказчика.

Что вообще такое бесовик? Для начала, бесовик – это не человек. Все бесовики раньше были людьми, только вот люди никогда не превратятся в чертей, да и к чаровству еще ни один человек не был способен. Стареют бесовики невероятно быстро, нет в них людской силы. Зато появляется своя, бесовская. Она-то и позволяет питаться человеческими чувствами, знать травы, заговоры и языки, если только бесовик стараться узнать будет. Как подкопится в них достаточно чувств людских, достаточно жизни, тут-то бесовик и преображается в черта. Часто ради пищи, ради своей жизни и молодости бесовики творят ужасные вещи, впитывая эмоции жертв. Копить бесовику чувства приходится десятилетия, только вот как накопит… Скажем так, история знает самые разнообразные случаи с чертями. Ни один не закончился добром. Ни один. И никак ты черта назад бесовиком не сделаешь, а бесовика обратно человеком. А хуже всего то, что никто не знает как человек становится бесовиком. Раньше считалось что человек становится бесовиком после страшного горя, но слишком многие, почти все, пережив самые ужасные беды, оставались людьми.

Наш бесовик-сказочник был поумнее своих собратьев, и превратил страсть людей к сказкам и историям в свою личную столовую. Хоть его человеческая жизнь оставляла желать лучшего, пробыв шесть лет бесовиком, он многому выучился, и до сих пор не попадался ни страже, ни фанатикам, ни экзекуторам, спокойно проходил мимо постов и церквей. Бесовику, попадись он, тут же была бы смерть. Однако он был уверен в себе и сейчас собирался встретиться с человеком. Человек готов был заплатить хорошую сумму за исцеление то ли жены, то ли бабушки. А деньги, как понял бесовик за годы странствий, решают все. Ими нечего брезговать.

Заказчик появился ровно тогда, когда бесовик, задержав дыхание после хорошей горилки, усердно жевал квашеную капусту. Корчмарь знал свое дело, капуста была хорошей, самой вкусной капустой за последние три месяца.

Сердце заказчика стучало чуть быстрее чем обычно. Оно и понятно, встречаться с тварью вне закона в людной корчме было страшновато. Только вот в безлюдном месте было бы еще страшнее. Бесовик подвинул ногой к мужчине стул, и наконец внимательно осмотрел клиента.

Пожилой, лет под сорок, мужчина мог похвастаться роскошными усами, донельзя ухоженными, сразу становилось понятно, что он в этом селе не последняя шишка. Теплый коричневый камзол, явно сшитый у деревенского мастера, был недавно чищен. Штаны, по-видимому, тоже. Деньги у мужчины, без сомнения, были, это всегда видно по сапогам. Сапоги хорошие, уж в них-то сказочник разбирался. Толстоватые руки заказчика слегка дрожали, и по знатной щеке со лба стекала капелька пота. Мужчина неловко сел, словно провинившийся мальчишка, которому сейчас отец всыпет доброго ремня.

Бесовик проглотил капусту и легким касанием мысли принудил ожить амулет из каких-то странных ниток, шкурки рыси и земли с поляны, на которой танцевали зайцы. Названия у амулета не было, но он позволял ненадолго отвести от себя внимание. В свое время амулет обошелся своему владельцу в большие деньги.

- З-здравы будьте… Мне вас… Меня зовут Счепан…Сказали что лекаря я сам узнаю.. - сердцебиение мужчины еще более участилось.

- Все верно. Я тоже узнал вас. – перебил бесовик. – Имя мне Матеуш. И да, я правда могу врачевать чахотку. – тут он увещевательно, словно мудрейший старец, воздел палец к потолку-

– За плату. Немалую, как вам могли сказать.

Он мог позволить себе быть грубым. Если человеку не помогла ведьма, поможет только бесовик. И если человек уже обратился к бесовику за помощью, от грубости он не сбежит. Нечего было сыпать перед этой свиньей бисер манер, к которым Матеуш так долго привыкал. Да и насчет имени он соврал. Не было никакого Матеуша. В этих краях детей так не называли, уж будьте уверены. В детстве его звали Макарий – благословенный. Но какой теперь смысл в этом имени? Бесовик менял имена, как барынька перчатки. Среди людей ему скоро не будет места, он это чувствовал. Он все чувствовал…

Толстый селюк, как окрестил его Матеуш, побледнел и опустил глаза. Он не думал что бесовик уже знает о чахотке его дочери.

- Я понимаю, пане лекарь Матеуш. Понимаю. Есть вещи дороже всякой платы.

От мужчины перестало тянуть страхом. Такой настрой бесовику нравился. Такому человеку и исцелить не жалко кого-то, и содрать десять шкур с него не грех. Бесовик произнес:

- Веди к хворой. Ночь Щедровечера – доброе время для врачевания. И рот больше не разевай, пока не выйдем, а не то любопытные нас заметят.

Матеуш закинул рукой в рот остатки капусты и стал, громко отодвинув стул, и, кажется, даже не собираясь расплачиваться. Никто не обратил на это внимания, даже вышибала на выходе равнодушно уставился куда-то в другую сторону.

Мужчины молча вышли из корчмы. Амулет уже не работал, да и смысла в нем было ни на грош. Народ был на ярмарке, а кто не был на ярмарке, тот или спал, или ужинал, или занимался чем-то еще более интересным. Матеуш даже чуял, чем именно. По плетням висели свечи. Считалось, что это отпугивает нечисть, аж смешно.

«Черт побери, сумку у сидельца оставил…Шут с ней, потом заберу.» - думал бесовик, вытирая мокрый нос рукавом своего длинного плаща.

За парочкой тянулась цепочка следов. Снег недовольно поскрипывал, но покорно проминался под сапогами. Дыхание вылетало облачками. В детстве Макарий любил делать длиннющие выдохи, как будто он змий и выдыхает дым. Над Подкруковкой будто специально в честь праздника рассыпали звезды, и луна на безоблачном небе была как главное блюдо на столе из светил. С севера поднималась гора, вся укрытая сильным еловым лесом. Деревья ночью не были видны, но огромная черная стена, которую видели вместо деревьев, была, пожалуй, еще внушительнее.

- Как зовут-то вашу бабушку хворую? – спросил Матеуш. Скорее от скуки, чем желая что-то узнать.

- Бабушку? – удивился Счепан. Выходит, нечисть не такая уж и всезнающая. - С ней все хорошо, дай Боже ей дольших лет. Захворела дочка…

Счепан не стал продолжать. Бесовик, не замедляя шаг, высосал часть его грусти. А нет, не только грусти! Ого, какой букет! Там был и страх, и любовь, и злость, и отчаяние. Много всего. Бесовика начало подташнивать.

Снег все скрипел и скрипел.

«Хороший все-таки мужик этот Счепан» - подумал бесовик. – Редко кто настолько о своих беспокоится»

Открыли калитку, Счепан успокоил двух больших рыжих псов, принявшихся усердно лаять еще до того, как дом стал виден. Животные боялись недочертей. Поднялись к добротному дому с теплыми светящимися окнами, проходя через добротный огород. У бесовика сразу испортилось настроение.

«Как же, крипаки ему все это построили. Дочь-то свою любит, сволочь. А крипакам небось даже есть не дает по-людски».

Матеуш знал о чем думал. Когда-то давно, до его тринадцатилетия, вся его семья была крепостной, опыт был. Отцу повезло – он выкупил свою семью. Макарий стал бесовиком через два года после этого события.

Поднялись на крыльцо, и Макарий потоптался, отряхивая снег с сапог, а счепан полез рукой в кушак за ключами.

Дверь с легким скрипом отворилась. Сама.

За дверью стоял широкоплечий стражник в полной форме, неприятно пахнущий луком. Его сердцебиения и эмоций бесовик не чувствовал. Не. Чувствовал. По. Че. Му. Солдат криво усмехнулся, когда Матуеш попытался дотронуться до его сознания.

- Что, отродье, пойдешь по-доброму? – донеслось из-за спины.

Между лопаток ткнулся цилиндр. С трудом верилось, что у сельских солдат есть аркебузы, но проверять не хотелось. Задних бесовик тоже не чувствовал. Амулеты для такого стоили немало. Может, и аркебуз все-таки был настоящим… Узнать не удалось. Счепан тихо охнул и повалился, схватившись за сердце. Сейчас оно колотилось, как бешеное, и почти сразу застыло, тихо подрагивая.

Удар по голове чем-то тяжелым, секундное чувство тяжести крови в глубине носа.

Вспышка в глазах. Боль.

Бесовик повалился рядом с пособником нечисти. Солдаты, довольные работой, начали доставать из-за угла специально заготовленные мешки для переноски.

***

Макария вырвал из бессознательного состояния резкий запах настойки жальницы. Глаза сразу заслезились, в носу засвербело, и маленькую комнатушку огласил богатырский чих, отдавшись от стен эхом. Бесовик потянулся… Бесовик обнаружил, что не может протереть глаза от слез, ведь руки крепко привязаны к допросному стулу. Попытка пошевелить ногой тоже ничего не дала. Ноги лежали в углублении допросного стула.

Стул стоял с одного конца комнатушки. У другого конца стоял небольшой письменный столик, на который скупое решетчатое окно выплескивало крохи солнечного света. К превеликому сожалению, за удобным столиком уже сидел гладко выбритый и коротко остриженный мужчина в кожаной кирасе. Жилистые руки, которые солдат держал на столе, были усыпаны браслетами. Из знакомых Макарию там был амулет неприворота, амулет на добрый путь и командирский браслет. Остальные несколько были предназначены, как решил бесовик, для блокировки эмоций и сознания командира. Слева от командира стоял молодой парень, почти что мальчик с такими же браслетами и в такой же одежде. Серые, невыразительные глаза, широкий нос и хорошо очерченный подбородок. Лицо мальчика было бесовику смутно знакомо. А, черт побери, славно же они подготовились! Не надо было верить той ведьме, все ведьмы лживые продажные шлюхи. Это ж надо так по-глупому попасться… Пока что Макарий не понимал, насколько сильно он вляпался. Пока что недочерт был более-менее спокоен.

Командир заговорил. Голос был сильный и поставленный не одним часом крика на подчиненных.

- Скажи, нечисть, не страшно тебе к честным людям на праздники суваться? Не стыдно?

Стыдно. Ха! Макарий прыснул.

- Сколько лет-то тебе, смешливый. – сурово сказал командир. Именно сказал, а не спросил.

- Мне… - бесовик прикидывал в уме – мне два десятка лет, и еще год. -Ваше благородие, – добавил он, секунду помешкав. Всего можно добиться хорошо поставленным языком, особенно если добавить щепотку честности.

- Надо ж, молодая нам нечисть попалась, – злобно произнес второй. Ему явно было меньше двадцати одного года.

Командир сурово стрельнул в юнца глазами. Вздохнул, и спросил:

- Мужика-то ты на кой убил? А, отродье чертово?

Макария это позабавило. Все очень походило на дурной сон. Арест, потом дурацкие вопросы… Зачем спрашивать, если все равно убьют? У нечисти задрожали привязанные руки. Он лишь жил… так же, как люди, он собирался вылечить девчонку, а селюк скопытился сам! Они хотят видеть чудовище. Они увидят чудовище, пусть потешатся. В голосе прорезалась злоба.

- Убил, потому как ненавижу людей!. На теле этого вонючего селюка проклятие, и, коль кто его коснулся, тому смерть ровно через год!

Юнец на секунду зажмурился. Зажмурился прямо как… прямо как младший брат Макария, который еще был человеком, когда не ушел от семьи. Маленький болван собирался сам идти в гврдию, и Макарий всегда над ним посмеивался. Бесовик не чувствовал эмоций и сердцебиения, но сейчас они были не важны. Всю злость, все что кипело сейчас, все пережитое, и даже страх смерти затерли глупые детские воспоминания.

- Брониславка. Неужто правда стал гвардейцем? – Макарий тепло улыбнулся, - не узнал старика Макария, олух ты эдакий? Я тут…

- МОЛЧАТЬ!

В комнате повисла звенящая тишина. Кричал младший. Бронислав.

Не нарушая тишины, стражи порядка переглянулись. Младший достал из кармана, синеватый камешек, поднес к одному из браслетов, и камешек засветился нежным лунным светом. На этот раз переглянулись все.

- Работает… - озадаченно произнес старший командир. Кинул быстрый взгляд на бесовика, и быстрым шагом направился к двери.

- Бронислав, покинуть помещение! Осужденному ни слова!

А спустя полчаса двое глухонемых с такими же защитными амулетами, накинув бесовику на голову черный мешок, перевели его в камеру с множеством прощальных надписей, нацарапанных на стенах.

Скрипнула и гавкнула железная дверь. Пропели свою нехитрую песенку ключ с замочной скважиной, и бесовик остался один. К вечеру он знал, что завтра будут вешать бесовика и ведьму. Люди уже вовсю обсуждали это, и потому воздух дышал этой новостью.

Что делать, когда ты сам превратился в чудовище? Или все же не превращался? Что делать, если твой брат считает тебя чудовищем? Как бы я жил дальше, если бы жил? Я так не хочу умирать… Я бы мог все исправить…

Этой ночью не спали трое.

Не спал бесовик, в последний раз потерявший все, даже себя. Сжигаемый желанием все вернуть и неспособный на это, он отсутствовал взглядом в жалкое окошко камеры, кутаясь в свой плащ, с опустошенными стражей карманами.

Не спал командир Бронислав, еще совсем юный для такой должности, искренне желающий сделать правильный выбор. С одной стороны, родной брат. Они так долго не виделись.. Бронислав был уверен, что это его брат, ведь амулеты работали исправно, а это значило что на их владельца точно не могли навести морок. Ночью командир вставал, подходил к окну и смотрел на луну. Если бы хоть на пару дней дать Макару свободу… Но делать этого нельзя. Макар сам признал, что ненавидит людей. Или можно? Зная его вспыльчивость и безответственность, Бронислав мог позволить себе сомневаться в словах брата. Хотелось просто поговорить с человеком, которого давно не видел. К рассвету младший командир окончательно был готов освободить старшего брата. Единственное что могло стать на пути к освобождению – вопрос долга. Чаша весов постоянно колебалась, больно задевая мысли и отпугивая сон.

Третьим, кто не спал, был старший командир Юлек. Он беспокоился, что не забрал у Бронислава темничные ключи. Усатый капитан переворачивался, смотрел то в стену, то темную комнату. И все-таки, хорошо что он когда-то говорил с Брониславом на тему его воинской чести и долга. И все-таки… Старший командир не был до конца уверен в подчиненном. Это и не давало ему заснуть.

***

На площади, несколько дней назад служившей для проведения ярмарки Щедровечера, этим утром было тихо. Снежинки медленно и величаво спускались с затянутого тучами неба. Ветер молчал. Молчали сосны, не брехали собаки. Даже дети в толпе зевак не издавали ни звука. Все слушали последнюю историю жизни нелюдя, которую, поскрипывая, рассказывала уже изрядно приодетая снегом виселица. За казнью лично наблюдали два командира приезжих рот и настоятель Подкруковской церкви – полный мужчина с аккуратной бородкой и пронзительным взглядом.

Брониславу с утра было плохо, ужасно плохо. Забылся пятиминутным сном он только перед самим выходом. Младшего командира тошнило, слегка кружилась голова. Утренний воздух был гуще и холоднее обычного. Как слюна зимы, он затекал в любые щели в одежде, вытягивая тепло из тела.

Ночной выбор дался болезненно, и все же…. Это был правильный выбор. Бронислав верил в свой долг, и только это не давало ему сорваться. Сглотнув, младший командир в последний раз посмотрел на преступника, который раньше был ему родным человеком.

Именно там, недалеко от умолкнувшей толпы и качающихся ног старшего брата, Бронислав впервые почувствовал, как бьется, выдавая эмоции, чужое сердце.

Недалеко от утихшей ярмарки засыпанная снегом осталась лежать забытая всеми, уже никому не нужная сумка сказочника…