Восприниматель вселенной. Рассказы

Восприниматель вселенной

Дошло до меня, о господин премьер-министр, что как-то к королю Цомбэ Второму, правившему Сайгарским королевством, чьи земли простирались от бурноводной Турны до Лангсангских гор, явился некий человек, одетый небогато, но очень аккуратно, и, после двух недель ожидания получив августейшую аудиенцию, заговорил с ним, причём речь его выдавала человека образованного и начитанного. И вот что сказал незнакомец:

- О король славный и могучий! На меня возложена работа, необходимая для безопасности и благосостояния королевства и вашего трона. До сего дня я делал её бескорыстно и добровольно, из одной любви. Но справедливо ли, что мои старания не возмещаются постоянным вознаграждением, подобно тому, как возмещается преданный труд остальных чиновников двора?

И ответил король Цомбэ Второй:

- Нет, это несправедливо. Скажи же, что за работу ты делаешь и кто возложил на тебя её, и мы, разобравшись, вознаградим заслуживших и накажем виновных.

Тогда сказал незнакомец:

- Я - восприниматель вселенной.

И увидев, что королю незнакомо это выражение, пояснил:

- Разрешите, о король славный и могучий, я задам вам вопрос.

Король милостиво разрешил, и тот, кто назвал себя Воспринимателем вселенной, спросил его:

- Откуда вы знаете, что вы существуете на свете?

На что Цомбэ Второй, воспитанный некогда лучшими из мудрецов, Лорцли и Бартхом, поразмыслил и мудро ответил:

- Мы знаем, что существуем, потому что можем ощутить сами себя.

Восприниматель вселенной обрадовался ответу короля, восхвалил его мудрость согласно этикету и продолжил:

- Так и мир, чтобы знать, что он существует, должен ощущать себя. Я - та часть вселенной, которая воспринимает мир; я - это "я" мироздания.

Владыка Сайгара удивился:

- Но ведь у каждого есть своё "я", и это "я" кажется ему единственным на свете!

Собеседник его учтиво ответствовал:

- Воистину, у каждого человека есть его собственное "я", которым он воспринимает сам себя; моё же "я" отличается только тем, что оно - это "я" вселенной.

С поистине королевским любопытством поинтересовался повелитель:

- Что же было до того, как ты родился на свет? И что будет после того, как останки твои поглотят уста Габибба?

- Мудр король, задающий такой вопрос, - восхитился Восприниматель вселенной. - Отвечу только, что я был и прежде своего рождения, и буду опять после того, как умру - а об остальном не то что говорить, даже думать запрещено, чтобы не треснули стены мироздания!

- И что же ты должен делать, чтобы мир продолжал существовать? - вопрошал Цомбэ Второй.

- Я должен всего лишь сосредотачиваться на мире вокруг меня в каждую минуту, о славный и могучий. Если я отвлекусь, этот мир рассеется, как дурной сон.

- Скажи нам тогда: в мире много стран, помимо Сайгара. Есть Парж, богатый драгоценными камнями, есть Римна, где тучны стада, есть Лангсанг многорудный, есть заморские Нжет и Вриганы. Мы - не единственный король на этом свете. Отчего ты пришёл сюда, к нашему трону, а не к владыкам этих стран?

- О славный и могучий! Пускай случилось так, что вся вселенная зависит от моего внимания; но я, в этом своём облике - уроженец Сайгара, патриот и ваш верный подданный, как и был подданным вашего покойного родителя до вашего воцарения. Поскольку существование Сайгара невозможно, если мироздание разрушится, я рассудил, что сохранность вселенной входит в наши государственные интересы; вот я и пришёл к вам!

Король велел принести большую чашу с лангсангской настойкой на животном жиру и долго, неспешно думал. Затем изволил вынести следующее суждение:

- Твои слова справедливы. Мы принимаем тебя на службу с тем условием, что ты будешь обеспечивать существование мира.

Так Цомбэ Второй, известный широтой знаний и взглядов, а также пристрастием к обобщённому мышлению, создал при дворе новую должность: "Сайгарский королевский государственный восприниматель вселенной". Кабинет новоназначенному придворному устроили рядом с кабинетом Сайгарского королевского обыгрывателя, назначением которого, как известно, было ежедневно выигрывать у короля партию в таппы, причём если король выигрывал трижды подряд, обыгрыватель наказывался поркою, а если девять подряд - то и смертью; а жалование ему назначили четырнадцать ра в день, что вдвое превышало жалование королевского брадобрея и было лишь ненамного меньше, чем оплата трудов главного церемониймейстера.

Восприниматель вселенной не злоупотребил своим заработком, а использовал его для того, чтобы расплатиться с кредиторами, обеспечить свою семью и в меру помогать нуждающимся.

Так прошло двадцать три года.

На двадцать четвёртый год уста Габибба отверзлись, чтобы принять прах короля Цомбэ Второго, и трон перешёл к его внуку, принявшему тронное имя Цомбэ Третьего. Цомбэ Третий соизволил быть весьма практичным королём и отменил множество должностей, свидетельствовавших, по его августейшему мнению, об эксцентричности деда. Среди отменённых должностей была и должность Сайгарского королевского государственного воспринимателя вселенной.

Четыре раза приходил Восприниматель вселенной в королевскую приёмную за аудиенцией, и четыре раза ему было отказано в ней. На пятый раз он отчаялся.

Именно поэтому, господин премьер-министр, вы, вероятно, никогда в жизни не слышали ни о королевстве Сайгар, ни о бурноводной Турне, ни о Лангсангских горах.

Ввиду рассказанного мной, прошу вас рассмотреть возможность о предоставлении мне оплачиваемой ставки в качестве воспринимателя вселенной на государственной службе. Для обсуждения условий прошу ответить мне по электронной почте. Заранее благодарен.

Наш ствол растёт на краю обрыва

Как мы с ним играли!

Он был старше меня всего на пару месяцев, и оттого был главным: и в его глазах, и в моих. Мы жили в одном доме, только на разных этажах, и ходили в школу вместе: считалось, что вдвоём нас не похитят бандиты, не задавит на переходе лихой водитель. Вдвоём, для наших родителей - которые тоже дружили - мы были отчего-то намного взрослее, чем по отдельности, и нас отпускали охотно вместе. Если бы они знали!

Как только наш дом скрывался за углом, он улыбался своей особой улыбкой и говорил:

- Мы оба акулы, и за нами гонится карательный отряд дельфинов. Только у меня вместо плавников металлические пропеллеры для супер-скорости, а у тебя из головы начало расти дерево: это дельфины подбросили тебе в еду своё сверхоружие. Мы на глубине сорок футов, и впереди скала с множеством пещер. Ультразвуковые сигналы...

Наверное, какая-то часть меня продолжала брести по тротуару, переходила - и наверняка только на зелёный! - улицу за улицей, оставляла за собой в дождливую погоду мокрые коричневые следы - но я никогда не помнил. С каждым его словом картины оживали в моём сознании. Я не знаю, как он это делал: я не могу вспомнить, чтобы он спрашивал меня: "а что ты делаешь сейчас?" или "ты взрываешь астероид или летишь дальше?". Всё получалось так, будто я вижу, слышу и делаю всё сам, и оно действительно происходит: в дальнем ли космосе, в джунглях ли Бразилии или северной Индии, а то и в белом царстве Секундры, где змеи разговаривают человеческими голосами, а каждая песня, спетая до конца, превращается в птицу с дивным многоцветным оперением. Его слова создавали реальность, и эта реальность, подчиняясь нам, уже не состояла из слов.

Однажды я застудил левое ухо и оно болело так, что от моего крика сотрясались стены. Мама меняла мне компрессы и поила обезболивающим, но ничего не помогало. Ни книги, ни телевизор, ни любимые пластинки, ни папа со своими рассказами и логическими играми (отпросился с работы, потом отрабатывал ночью). Но в два часа пятнадцать минут раздался звонок, и я краем уха - уха! Уха!! Ухаа!!! Аааа! - услышал, как мама спорит, не даёт ему пройти, и закричал: "мама, пропусти, пропусти его, пожалуйста!". И вот дверь открывается, и он, как был, в школьной форме, с портфелем - даже домой не заходил - вваливается в мою комнату, смотрит на меня внимательно, пододвигает к моей кровати стул, вешает на него портфель, плюхается сам. Потом улыбается своей особой улыбкой и говорит:

- Тираннозавры общаются телепатически. Ушей у них нет. Ты - командир особой диверсионной роты. Твой рост - шесть с половиной метров, и тебя зовут Извивающийся Хвост Вселенной. За удачно проведённую операцию против племени птеранодонов Лианового ручья тебя решили наградить...

Больше я не кричал в тот день. Рычал - это да: на весь лес. Но родители этого не слышали. Потом рассказывали, что заходили и видели, что мы "тихо беседуете, и у тебя такая блаженная физиономия, что мы решили вам не мешать". Мы... беседовали?

С тех пор он, в глазах моих родителей, был ещё и персональным лекарством от всего. Его родителям тоже нравилась наша дружба: как оказалось, ребёнком он был ги-пе-рак-тив-ным, и моё присутствие уравновешивало его. Как я гордился, когда услышал это от мамы! Я - подумать только - уравновешиваю ЕГО!

На следующее утро я сообщил ему, когда мы выходили из подъезда:

- Знаешь, моя мама сказала мне, что твоя мама сказала моей маме, что я тебя уравновешиваю.

- А что, - ответил он и улыбнулся своей особой улыбкой, - это идея. Мы растём из одного ствола, и мы разумные растительные симбиотические формы. Силой воли мы можем удлиняться и менять вес, чтобы дотянуться, например, до пасущихся внизу оленей, которыми мы питаемся. Но мы друг друга уравновешиваем, а наш ствол растёт на краю обрыва, поэтому...

Мы были растительными формами до самой школы. А на большой перемене успели побыть мыслящими осьминогами в метановой среде, и сорок восемь лет насыщенной событиями жизни уместились в двадцать пять минут от звонка до звонка. По дороге из школы мы были четырёхмерными геометрическими фигурами и выиграли великую войну многоугольников с эллипсоидами. Прощаясь в лифте, я спросил:

- А можно сделать так, чтобы мы один раз были людьми? В смысле, с руками, ногами и всем таким? А то...

- Конечно, - ответил он. - Я до завтра подумаю.

Я с нетерпением ждал завтрашнего утра. Впрочем, я всегда его ждал с нетерпением. Назавтра я целых семь минут промаялся в подъезде; наконец он появился, пробежал всё расстояние от лифта до двери и, не оглядываясь, крикнул: "пошли!". Я хотел сказать, что из-за его задержки мы можем опоздать, но так боялся испортить ему настроение, что только спросил с надеждой:

- Ну как, придумал?

- Придумал, придумал, только погоди, дай настроиться, - ответил он. Обычно ему даже не приходилось настраиваться.

Первый светофор мы прошли молча, в настоящем мире. И только перед вторым он, наконец, улыбнулся своей особой улыбкой и сказал:

- Ты - это ты, а я - это я, и мы - здесь, и мы идём в школу. Только прошло двадцать пять лет.

* * *

Двадцать пять лет спустя я иду в школу пешком на двадцатилетие нашего выпуска, и он идёт со мною рядом. И мы молчим.

Как это казалось когда-то лёгким - перенестись на двадцать пять лет вперёд! Подумаешь - мы мыслили веками. И родители были вечными, и морщины казались накладными...

...Сколько лет мы с ним не виделись? Пожалуй, семнадцать. На чьей-то свадьбе встретились тогда, посидели, повспоминали... И вот сейчас. (По интернету: давай у старого дома и оттуда пешком, как когда-то? Отчего бы и нет, давай. Значит, в шесть? Лучше в полшестого. Я не успею, надо младшего на кружок отвести. Младшего? Да, у него дзюдо. Ну, тогда в шесть. Хорошо, в шесть. Пока.)

Наша дружба продолжалась, пока его не выперли в десятом классе за неуспеваемость. В сущности, она начала гаснуть ещё раньше, когда шумные вечеринки с гремящей музыкой (Господи, сейчас бы от такой голова в два счёта разболелась!) и длинные девчоночьи ноги заслонили для меня все волшебные приключения в иных мирах. А тут ещё его родители развелись, и он переехал с мамой на другой конец города. Один звонок, другой... Завтра перезвоню, ладно? А завтра находились другие дела.

Я с лёгкостью поступил на физфак, закончил с отличием, думал даже о диссертации - не вышло. Не потому не вышло, что не шло - скорее потому, что пошло чересчур хорошо: патент, потом другой, потом фирма, потом совместное предприятие - бизнесмен из меня был никакой и остался никакой, я главный инженер и поставщик идей, а с вкладчиками и клиентами пусть разбираются компаньоны. Компаньонов у меня трое и, теоретически, они все главнее меня; но они отлично понимают, кому они обязаны своим счастьем. Так что на средства не жалуюсь. Правда, на работе приходится дневать и ночевать - в буквальном смысле слова. Я даже кровать в кабинете завёл. Собаку выгуливать при таких порядках стало невозможно, пришлось отдать маме; но это обеим в радость, они души друг в друге не чают.

В общем, жизнь у меня - дай Бог каждому. Вилла в пригороде, три месяца назад "ягуар" купил (стоит сейчас припаркованный у бывшего маминого дома, пока я пешком топ-топ по старому маршруту), компьютерная техника такая, что стану рассказывать - слюнки потекут...

Периодически приходили вести об одноклассниках. Кто-то родил, женился, развёлся - как в той песне, которую папа покойный любил петь. Ну и среди прочих сплетен - о нём, конечно. О нём всегда любили рассказывать, потому что уж очень экзотически у него всё складывалось.

Когда он вылетел из школы, он пошёл в автомастерскую учеником механика, потом год сам чинил автомобили. Затем он оказался в армии: с гиперактивностью его никто особо брать не хотел, но я подозреваю, что он там уболтал всех так же, как в детстве убалтывал меня; и оказался он ни много ни мало - механиком на подводной лодке. Отслужил лет пять, на берег вышел не то офицером, не то каким-то запредельным мичманом и тут же поступил в институт, из которого вылетел через полсеместра. Потом по такой же траектории пообщался ещё с одним институтом, потом поступил на историко-археологический - и неожиданно отучился до победного конца.

Специализировался он на культурах бассейна Амазонки и умудрился поехать туда в экспедицию - уже где-то лет девять-десять назад. Там у него случился бурный роман с местной тёткой, которая для них мыла посуду, в результате она забеременела. Его чуть не попёрли за моральный облик и всё такое, но тут он ухитрился, познакомившись поближе с её роднёй, обнаружить, что то, что до сих пор считалось одним племенем, на самом деле является двумя разными. Или наоборот. Мне это в двух вариантах рассказывали, но так или иначе, это отчего-то оказалось сногсшибательным открытием. В воздухе ощутимо запахло диссертацией. И он, не будь дураком, её защитил, прямо там, в Южной Америке. А пять лет назад он вернулся сюда уже учёным с мировым именем. И отцом-одиночкой с двумя детьми.

- Карлосу семь с половиной, Максиму шесть.

Это его первые слова после нашей встречи.

- А что случилось с твоей...? - спрашиваю я. Какой тут к чёрту такт.

- С Алисией? - переспрашивает он совершенно спокойно. - Leptomicrurus collaris.

- Что? - хотя я понимаю, что это что-то нехорошее.

- Змея. Разновидность кораллового аспида, может, ты слышал. Говорят, что они на людей не бросаются. Алисия тоже... не бросалась на змей. Так что наверное... врут справочники.

Голос ровный-ровный.

- Она сознание потеряла почти сразу, - добавил он. - Не мучалась совсем.

Я протянул ему руку, но он её не взял. Рассмеялся.

- Оставь. Пять лет уже. Давным-давно отболело. Зато ребята славные. В маму оба. Чёрненькие. Смешно слушать, как они песни из мультиков распевают. Старик, ну честное слово, оставь, мы с тобой никогда нос не вешали, правда? В те времена?

- Никогда, - я попробовал улыбнуться. - У нас и нос-то не всегда был. Иногда клюв, иногда...

- А, ты про это... ну да. Мне этого очень не хватало.

- В Америке?

- Не только в Америке, старик. В школе тоже. Когда ты за этой стал ухаживать, блондинкой, помнишь?

Я помнил.

- У тебя-то вообще как - жена, дети есть?

Я усмехнулся.

- У меня, дружок, такая работа, что, если начну за невестами ухаживать, три проекта сразу полетят.

- И что, уволят?

- Не, меня никто так просто не уволит, но просто лопнет лавочка. Некому некого увольнять будет.

- А по-моему, ты оправдываешься, старик.

Я хотел возразить, помолчал немного и - неожиданно сам для себя - сказал:

- По-моему, тоже.

- И походка у тебя... специфическая, старик.

- А я сердечник, - признался я. Впрочем, я свой статус сердечника не скрывал и даже гордился им - в некотором роде боевое ранение. Это мы проект сдавали и я четыре месяца подряд провёл на работе и спал в среднем три с половиной часа в сутки. Приступ случился аккурат в день сдачи.

- Дерьмо жизнь, да? - спросил он.

- Ну... дерьмо, конечно.

- И у меня дерьмо, - вздохнул он и вдруг как-то странно, по-знакомому, улыбнулся. - А хочешь на двадцать пять лет назад?

- Хотеть-то я хотел бы, - сказал я, - да кто даст?

- Так ты ведь сам помнишь, как мы тогда - клювы, щупальца, стволы...?

- Помню, - почти прошептал я. - Наш ствол растёт на краю обрыва. Только поздно уже.

- Почему поздно? - искренне удивился он. - До вечера встречи ещё целых полчаса, успеем.

- Да я не в том смысле.

Он пожал плечами. Улыбка исчезла.

- Ладно, как хочешь.

И я вдруг испугался. Мне показалось, что этой улыбки не будет больше никогда.

- Нет... нет, давай, давай! Пожалуйста, пожалуйста давай!

Он долго смотрел на меня. Мы шли, шаг за шагом, неумолимо приближаясь к серому зданию школы. Наконец, постепенно, особая улыбка начала проявляться на его лице.

- Ты точно хочешь, старик?

- Я же сказал! Хочу! - почти закричал я. И в этот момент улыбка расцвела окончательно. Как тогда, в шестом классе.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда слушай. Мы...

* * *

...Мы подошли к дверям школы.

- Хорошо было? - спросил он, как всегда, не оглядываясь.

- Спрашиваешь.

- Тогда бежим, а то опаздываем.

И мы побежали.

Пленных не щадя

- Лошадь захг'омала, Командиг' убит, Конница г'азбита, Аг'мия бежит.

- Достаточно! Неплохо, Одо, только произношение у тебя хромает, как та лошадь. Бета с плюсом и работать над дикцией. Манни, теперь ты продолжай.

- Враг! Вступает! В город! Пленных! Не! Щадя! От! Того что! В кузнице!! Не было!! Гвоздя!!!

- Манни, ты пока не на войне, - заметил учитель. - Холоднокровнее, Манни. Альфа с минусом, минус - за интонации. Значит, гвоздя не было. А кто нам расскажет, о чём повествует сия историческая песнь? А расскажет нам... допустим... Мильда.

Пухленькая белокурая Мильда подскочила, едва не повалив стул, и, задыхаясь от волнения, начала:

- Это было двадцать пять лет назад, в третий и последний год царствования государя Риккарда Третьего. Лягушкоеды под предводи...

- Не лягушкоеды, а батрахофаги, Мильда, у нас здесь всё-таки лицей, а не таверна.

- Извините, господин учитель. Батрахофаги под предводительством генерал-атамана де Молинэ внезапно напали на город. Государь Риккард смело повёл конницу на врага, но внезапно его лошадь оступилась, он упал и погиб от подлого выстрела. Обезглавленная армия не могла более сопротивляться лягу... батрахофагам, которые ворвались в столицу и предали её огню и мечу. Лорд-канцлер Балдвин был вынужден откупиться от них землями, золотом и людьми, и только тогда они согласились вернуть нам самоуправление.

При слове "самоуправление" учитель поморщился, но кивнул: дальше.

- После войны, - продолжила Мильда, - была создана комиссия по расследованию, которая нашла виноватого. Им оказался кузнец Говер Хромой из Кантии, который подковал Суррея, коня государя Риккарда. Вместо десяти уставных гвоздей в правую переднюю подкову Говер вбил только девять, что и привело к паде... к пораже... к вышеуказанным событиям. Говер был закован в кандалы, проведён позорным маршем по столице и прилюдно казнён, а битва получила название "Говерово Позорище".

Учитель кивнул ещё пару раз по инерции, потом объявил:

- Твёрдая альфа. Молодец, Мильда, всем бы так. Что тебе, Аманта?

Худенькая и неказистая черноволосая девочка, обычно прячущаяся за спинами рослых одноклассников, тянула руку.

- Господин учитель, разрешите вопрос.

- Разрешаю, - смилостивился учитель.

- Кто возглавлял комиссию по расследованию?

Учитель улыбнулся.

- Правильный вопрос по теме. Комиссию возглавил лично лорд-канцлер Балдвин.

- Спасибо, господин учитель. А что делал канцлер Балдвин во время войны?

- Хорошо, отвечу и на этот вопрос. Во время войны, как и в мирное время, он был местоблюстителем государя, занимая пост вице-командира кавалерии. Итак, мы с вами сегодня будем...

- Извините, господин учитель, я хочу спросить.

Учитель стукнул кулаком по столу. И что только творится сегодня с этой тихоней! Но нет, нельзя подавать детям дурной пример, надо взять себя в руки.

- Что, Аманта?

- Когда погибает командир, вице-командир должен занять его место во главе войска. Отчего же армия была обезглавлена?

Хм. И в самом деле - почему? Учитель задумался, как бы сформулировать ответ, но настырная Аманта не умолкала.

- А как случилось, что нападение батрахофагов было внезапным? Ведь у нас есть разведка, разве нет?

- Есть разведка, - растерянно проговорил учитель. - Наша разведка - одна из лучших в мире, обладает особыми полномочиями, обеспечивается специальным бюджетом и подчиняется напрямую...

- Да, господин учитель?

- ...Напрямую лорд-канцлеру. Верно.

- Значит, не так уж виноват кузнец Говер, если разведка... и армия...

- Ну и что? - учитель был смущён, отчего его раздражение усиливалось. - История не знает сослагательного наклонения! Всё равно основной причиной поражения явилась гибель государя Риккарда, а тот погиб оттого, что кузнец Говер сэкономил на гвозде!

- Не сэкономил, господин учитель, - тихо возразила Аманта.

- Что-о?

Весь класс смотрел на неё. Покраснев, она прошептала:

- У меня есть точные сведения, что гвозди, которые использовал Говер для коня государя, были последними в его кузнице. Он дважды писал об этом лорд-канцлеру ещё до войны, но...

Учитель побагровел.

- Что ты порешь? Какие у тебя могут быть точные сведения? Тебя ещё на свете не было, а...

- Меня не было, - сказала Аманта. - Но я видела копии его писем и отчётов.

- Где??

- Дома, у бабушки. Говер Хромой был моим дедом.

Учитель с шумом выдохнул воздух. Неожиданно ему стало совсем легко.

- Так, - спокойно промолвил он. - Этого я не ожидал. Среди нас, оказывается, сидит отродье того мерзавца, который погубил страну и государя. И оно ещё поучает нас о причинах войны. Вон с моих глаз, Аманта! И собирай вещи: сегодня же ты будешь отчислена из лицея.

Аманта медленно шла к выходу. Губы её ритмично шевелились, как если бы она повторяла какой-то стишок, считалку или заклинание: но никто из присутствующих в классе не разобрал ни слова.

* Использован текст английской народной песни в переводе С.Я.Маршака.

Адамбо

Под утро, еле передвигая ножки, притащился понурый Адамбо и постучался деревянной головой в тяжёлую входную дверь. Тричелла немедленно открыла ему и буквально затащила его в кабинет, к самому подножию кресла у камина. Адамбо виновато посмотрел снизу на отдыхающего в кресле мастера Мирандолу. Мастер протянул вниз руку и помог беглецу взобраться себе на колени.

- Что, кончил бастовать, Адамбо?

Деревянная голова свесилась на грудь: нижняя челюсть громко стукнулась о туловище.

- Да уж, мастер Мирандола. Ты уж извини, я раньше не понимал, а теперь всё, понимаю.

Близорукие глаза мастера глядели ласково и чуть насмешливо поверх больших круглых очков.

- Всё понимаешь?

Адамбо покрутил головой.

- Никак нет. Ох я, бестолочь. Хотел сказать: "всё, понимаю"; а вышло, будто всё понимаю. Болван я, мастер Мирандола. - Он вздрогнул и поспешно добавил: - Твоей-то вины уж здесь никакой нет. Ты мне умную голову сделал, я знаю. А уж я... Я так и не научился ей пользоваться.

Крепкими пальцами мастер Мирандола не спеша гладил куклу по лакированному затылку.

- И что же ты понял, Адамбо?

Человечек долго смотрел на мастера Мирандолу, потом, наконец, моргнул и сказал:

- Я вначале думал, что все беды оттого, что я вишу на нитках, а ты мной управляешь. Мол, это моё достоинство принижает. Типа, я от этого не такой полноценный человек. Дескать, вот начну сам двигаться, сразу стану полноценным, серьёзным, уважаемым гражданином, навроде нашего премьер-министра. Оттого и сбежал.

Мастер Мирандола грустно улыбнулся. Он хотел сказать, это тебе только кажется, что наш премьер-министр не висит на нитках. Вместо этого он спросил:

- А теперь что ты думаешь?

Адамбо медленно-премедленно поднял голову.

- Я думаю, что люди - они разные бывают. Вот один откроет рот - все от восторга прыгают, а другой даже если молчит, всё равно кажется, что слишком много разговаривает. Наша Тричелла вот сызмальства всем мама, а может, и бабушка; а есть такие, что и в бабках девки. - Задумался на минуту, пошевелил губами и продолжил: - А есть марионетки. Им на роду написано на нитках висеть, иначе бы их без ниток сработали бы. А если марионетка не висит на своих нитках, она всё равно остаётся марионеткой... просто очень негодной марионеткой.

Мастер Мирандола нахмурился, даже открыл рот, но Адамбо сразу продолжил:

- А я знаю! Ты сейчас спросишь про эту самую свободу выбора, про которую ты нам твердишь каждый день. А то как же! Я уж как раз тебе про неё собрался говорить. Выходит так, что есть у марионетки свобода выбора. Только она, эта свобода, не типа висеть или не висеть, а типа у кого висеть, у какого кукольника. Вот я как это понял, так в чём был и пошёл домой; потому как если уж висеть, то уж лучшего кукольника, чем ты, мастер Мирандола, на свете нет и мне не надо. Вот как.

Морщины на лбу мастера разгладились, он и сам как-то весь подтянулся.

- Так ты будешь опять играть у нас в театре?

Адамбо пожал плечами.

- Я уж собрался было; но больно не хочется, сердце не лежит, я тебе ещё тогда говорил. Не по мне это дело - нитки. А без ниток - противно натуре совсем.

Старик не то закашлялся, не то так засмеялся.

- А какой выход?

Адамбо при этих словах просиял, важно поднял палец правой руки, а левой нашарил в кармане куртейки крошечную, сложенную пополам книжонку и триумфально помахал ею в воздухе.

- Вот и я думал, где бы мне этот выход найти. А выход взял да и сам пошёл мне навстречу: вот в этой книжке.

Мастер Мирандола снял с прямого длинного носа очки, стал протирать.

- Ты мне расскажи, что за книжка; а то не видно.

- Карма-чакра-сутра, - гордо сказал Адамбо. - Или Кама-сутра-чакра, не упомню никак. Её учёный бандит один написал, а я купил. Он сам про себя говорил, что бандит, а так присмотришься - совсем не похож, ни за что бы не подумал.

Мастер Мирандола прищурился.

- Бандит... бандит... может, пандит? Ладно, не суть. Что там написано?

Адамбо оживился.

- Там про переселение душ, мастер Мирандола! Только там оно по-другому называлось, красиво.

- Реинкарнация? - спросил мастер.

- Нет, что-то с психозом связанное. Душевное такое слово, мне понравилось. Так ты послушай: после смерти моя душа станет новой личностью. Это буду я - и уже не я. Я смогу не быть марионеткой, мастер Мирандола! Помоги мне!

Старик удивился.

- Чем я могу тебе помочь-то?

- Сломай меня, мастер Мирандола. Только сломай, а дальше всё будет, как в книжке. Я тебе за это большое спасибо скажу.

- А сам себя - не можешь?

Адамбо в ужасе замотал головой.

- Нет, конечно! Ты же нас учил, что нельзя воровать, правда? Ты меня сделал, значит, и сломать можешь. А если я сам - это выйдет, как будто я твоё украл. Или ещё хуже - убил кого-то. Давай, мастер Мирандола, пожалуйста!

Кукольник медленно встал, прижимая Адамбо к груди, как младенца.

- Ты уверен?

Человечек закивал.

- Я никогда ни в чём не был так уверен. Не теряй времени, мастер, прошу тебя.

Старик долго смотрел на огонь в камине; потом зажмурился крепко, лоб его побелел, всё тело тряслось. Через несколько минут, не разжимая глаз, он быстрым движением сломал деревяшку пополам и кинул остатки в огонь; тут же прислонился плечом к кирпичной кладке и так стоял неподвижно.

Неожиданно пальцы мастера задвигались, будто бы зажили отдельной от него жизнью; в этот же момент, слегка скрипнув, отворилась дверь и в комнату проскользнула Тричелла. Изящно двигаясь, она подошла к старику, обняла его ногу и спросила:

- А он точно оживёт в другом теле, мастер Мирандола?

Кукольник медлил с ответом.

Он хотел сказать, я не знаю.

Он хотел сказать, я только знаю, насколько мне больно сейчас; и знаю, что не могу сказать об этом вслух, потому что не меня здесь надо жалеть, потому что не я больше других заслужил жалость.

Вместо этого он кивнул и прошептал:

- Конечно, оживёт, деточка.

Но Тричелле не нужны были слова. Она с любовью и пониманием глядела на мастера Мирандолу; и её руки нежно гладили его колено, подчиняясь тонким ниточкам, которые связывали их с пальцами мастера.

Спасибо за цветы, Джордж

1

- Тебе было хорошо, Дженнифер?

- Помолчи.

- Но...

- Опять ты всё испортил, Джордж. Опять.

2

- По периодической таблице – ноль. По таблице умножения – ноль. По простым числам – ноль. По двоичным рисункам...

- Я уже понял, Марк. Можешь не продолжать. Прямо как отметки в табеле второгодника.

- Ага. А второгодники – мы, Джордж. Только не второй год, а пятнадцатый.

- Ничего, Марк. С завтрашнего дня будешь пробовать новые методы. Без меня.

- О чём ты, Джордж?

- Я подал заявление об уходе. Как я могу заведовать агентством по контакту с внеземными цивилизациями, если я девятый год не могу наладить контакт с собственной женой?

- Ты шутишь, верно?

- Нет, не шучу! Посмотри реально: вот тебе разумное существо, оно выросло на той же планете, с тем же языком, с теми же культурными кодами, с практически той же физиологией даже – и никакого контакта! Я вообще не понимаю, что у неё внутри происходит, я не знаю, что ей нравится, что не нравится...

- Но ты же не пытался, надеюсь, устанавливать с ней контакт по нашей методике, верно?

- Во-первых, пытался. Я всё пытался. А во-вторых... тебе смешно, да? Если наша методика настолько убога, если нам смешно от мысли, что она может помочь здесь, на Земле... зачем мы вообще с ней работаем?

- Ну... потому что жена – это одно, а внеземные... Не цветы же им туда посылать, правда?

3

- Красивые цветы, Джордж.

- Вот и замечательно.

- Боюсь, что уже поздно, но всё равно спасибо.

- Поздно, говоришь? Действительно поздно. Нас уже ждут в "Рице". Я столик заказал.

- Джордж, но...

- Там мороженое со взбитыми сливками. Фисташковое.

- Фисташковое, говоришь? Поехали!

4

- Это был замечательный вечер, Джордж.

- Какая у тебя удивительная улыбка.

- Ты её давно не видел, да?

- Я думаю, что я её просто не замечал. Дженни...

- Я не Дженни.

- Ну, Дженнифер...

- Меня никогда не звали Дженнифер.

- Но...

- Ты бы не смог произнести моё настоящее имя.

- Дженни, стой! Откуда этот свет, куда ты...

- Контакт состоялся. Спасибо за цветы, Джордж.

И мой сурок со мною

Меня схватили за плечо прежде, чем я успел шагнуть с тротуара, и рявкнули в ухо "Илька, стоп" - точь в точь как это сорок лет назад делал папа. Ноги сами собой послушались, остановились - и через мгновение здоровенный белый миниавтобус с отказавшими тормозами пролетел через мой пешеходный переход, на котором горел зелёный свет, и врезался в спокойно припаркованную иномарку. Все кинулись туда, помогать невредимому верзиле-водителю выкарабкиваться из помятого автобуса, и я остался наедине со своим странным спасителем.

На папу он ничем не похож. Скорее уж на меня самого - мужчина средних лет, рост тоже средний, седоватая бородка... Я, правда, никогда бы не нахлобучил такую дурацкую кепку, вот. Но откуда "Илька, стоп"?

- Извините, Илья Александрович, - он улыбается.

- За что? Если бы не вы, я бы сейчас...

- За фамильярность, - он говорит, и улыбка становится как у Шалтая-Болтая. - Если бы я остановил вас по имени-отчеству, вы бы всё-таки попали под этот тарантас. Не насмерть, но ноги бы переломали.

Он не даёт мне сказать ни слова, разворачивает меня - ох уж эта привычка хватать за плечи! - и добавляет:

- Идём в ваш любимый "Кафе Де Люкс", посидим, у вас лекция только через два часа, и автобус задерживается. Я скажу вам, когда надо собираться.

- Вы ясновидец?

Вздыхает.

- Не совсем. Но вот посмотрите на въезд в туннель: сейчас выедет красный "фольксваген", потом белые "жигули", ещё белые "жигули" (фольксваген выезжает первые жигули выезжают), потом "тойота" с побитым фонарём (выезжают вторые жигули и тойота), в общем, надеюсь, что после этого вы мне поверите.

- "День сурка", что ли?

Он улыбается ещё шире, если такое вообще бывает.

- Молодец! Догадались! - разворачивается ко мне, суёт руку и представляется: - Вячеслав.

Я жму руку и машинально выпаливаю: - Илья. Но вы и так знаете.

- Конечно, - говорит, - знаю. И про то, как вы в одна тысяча девятьсот девяносто третьем смотрели этот фильм с Биллом Мёррэем в кино с Ирой тогда ещё Соколик, потому что её жених уехал в командировку, а вы свою жену ещё не встретили. И что вы очень полюбили этот фильм, в отличие, кстати, от меня.

Он усаживает меня за столик в "Кафе Де Люкс" и идёт что-то заказывать, а у меня всё в голове плывёт - не то давление, не то просто от почти аварии отхожу, не то из-за общей фантастики вокруг. "День сурка", надо же! Что, прямо сейчас взять и поверить?

А вот и Вячеслав опять, с молочными коктейлями. Мне мой любимый, банановый. Если это розыгрыш, то как проверить? И кто, кроме Ирки с Володей, способны на такое?

- Пейте, Илья Александрович, - говорит Вячеслав, - и можете не звонить Ире с Володей, это не они и не розыгрыш вообще. Лучше успокойтесь и пейте, приятного вам аппетита. А я, если хотите, вам расскажу про "День сурка".

- Давайте, - бурчу.

- Сам-то я этот фильм только по видику смотрел и только в девяносто седьмом, да ещё в пьяном, простите, виде. Я тогда ещё пил. Много. И толще был килограмм на девять. Вы бы меня не узнали. Несколько раз, помню, себя щипал, чтобы не заснуть посередине фильма, потому что он мне неожиданно понравился, даром что бухой. Я вначале подумал, опять фантастика, ненавижу. А потом втянулся. Как чувствовал. У меня память фотографическая, я все мелкие подробности помню: очень много вещей, которые с этим товарищем случились, со мной происходят.

Я чувствую, что у меня опять голова ходуном. - А что, собственно, с вами происходит?

Вячеслав пододвигает стул ближе ко мне.

- Со мной происходит четверг, двадцать седьмое апреля. Я просыпаюсь в комнате, которую мне снял мой старый, ещё по Тагилу, друг Олег, причём всегда в семь часов четыре минуты. Дальше я могу делать всё, что угодно, и засыпать где и как угодно. И с кем. На следующее утро у меня опять четверг, двадцать седьмое, семь часов четыре минуты. Уже полтора года.

Что я могу ему сказать? Я спрашиваю: - Всего полтора?

- Вы думаете, что это мало? Вот возьмите вас. Я где-то через полмесяца впервые оказался здесь во время вашей аварии. Два раза я видел, как вы погибаете, потом стал вас вытаскивать, причём один раз меня убило самого.

- Как убило?

- Как, как! Как Билла Мёррэя. И с теми же последствиями. Только очень, очень, очень больно, даже описать вам не могу, как. Это пока умираешь. А потом - никаких тебе тёмных туннелей, никаких видов на труп сверху, никакого света - сразу семь часов четыре минуты, вставай, кудрявая.

- Какая кудрявая?

- Извините, Илья Александрович. Присказка. Песня дурацкая такая была когда-то.

- Да нет, - говорю. - Песню я знаю. Мне даже мама её пела.

- О! - говорит, - Запомню. Это вы мне впервые говорите. У нас разговор каждый раз по-новому протекает. Первый раз он у нас был в больнице, там вы лежали в переломанном виде, да и я тоже помятый был. Там я у вас выжал про "Илька, стоп". Клещами, можно сказать. И на следующий же день испробовал. Удачно.

Я пытаюсь себе это представить. - Это вы про сегодня?

Опять улыбается.

- Нет, Илья Александрович, сегодня уже сто какой-то раз, как я вам "Илька, стоп" говорю! Я вас почти каждый день вытаскиваю. Иногда я, правда, на Сахарова еду с утра, там тоже есть персонаж один очень интересный, познакомить бы вас, да не получается никак...

Меня как током. Если, конечно, всё это не брехня... - То есть, если вы едете туда, я погибаю?

- По всей видимости, - кивает. - А сейчас, к сожалению, погибает он. Глупо погибает - он художник, делает настенный рисунок по заказу, висит на тросе, трос лопается... а если я там, я его предупреждаю, и он хватается за ближайший балкон, потом мы разговариваем... В общем, я где-то пятьдесят на пятьдесят, то с вами, то с ним. С вами чаще, потому что с вами приятнее разговаривать. А что делать?

Это он видит, как я на него смотрю. Молча.

- Понимаете, Илья Александрович, я был бы рад вас обоих спасти, но у вас аварии одновременно происходят. Я пытался предупредить заранее по телефону, но у него с утра мобильник выключен, а вы меня от всей души послали.

- Правда?

- Правда. Цитирую дословно.

Ну, он мне и цитирует дословно. Большой боцманский загиб, как это у нас в компании называется.

Я задумываюсь. - Да, на самом деле так бы я и поступил, если бы мне вдруг позвонили - не ходи, мол, в Тевтобургский лес.

Вячеслав радостно кивает: - Анатолий Гладилин, "Секрет Жени Сидорова". Вы это каждый раз цитируете.

- Любимая книжка. А Вы читали?

Вячеслав так же радостно мотает головой в горизонтальной плоскости. - Не люблю фантастику, я же вам говорил.

- Но вы ведь сами попали в фантастическую ситуацию?

- Ну и что? Наоборот, это только доказывает, что жизнь круче любой фантастики. Никто ведь не додумался про "День сурка", кроме тех, которые фильм сделали. А это не фантасты, обычные голливудские чуваки - Харольд Реймис режиссёра звали, а ещё там был Дэнни Рубин такой. Я уж эти имена столько повторял, что шпаргалки не надо. А как это у них вышло, Бог знает - может, я не один такой, может, у них какой-нибудь знакомый так прокрутился несколько лет. А вы говорите - фантастика. Не фантастика никакая.

Я вспоминаю "Подробности жизни Никиты Воронцова", открываю рот и думаю: а в те дни я ему тоже сказал, что Аркадий Стругацкий до той же идеи додумался ещё раньше Голливуда? От размышлений с открытым ртом меня отвлекает шум на улице. За широкой стеклянной дверью кафе, на тротуаре, мигая жёлтыми огнями, паркуется обшарпанный грязно-серый грузовик с крытым кузовом.

- Ха! – сказал Вячеслав. – Сейчас глядите, смешно будет. Ну, не смешно, а так, забава.

Из грузовика вылезает грузный шофёрище в синей спецовке и открывает дверь кафе. В этот момент за его спиной сама собой откидывается крышка кузова и оттуда не спеша, даже как-то пританцовывая, спускается здоровенная бурая корова. Шофёр немедленно забывает про кафе и кидается к грузовику, пытаясь затолкать бурёнку обратно.

- На мясокомбинат вёз, - комментирует Вячеслав. – Его Сержем зовут, из Уфы, родители одесситы. Прикольный парень. Ладно, это мне только попервой смотреть было интересно. Сейчас всё будет тип-топ. Затолкает он животинку. И луга зовут, но бежать не стоило, всё равно найдут - за рога и в стойло.

Цитате к месту из любимого в юности Макаревича я уже не удивляюсь. Откуда бы ни взялся загадочный Вячеслав, а меня он знает, как свои пять пальцев. Назубок выучил. Выучил... Я спрашиваю:

- А вот в том фильме героя судьба не просто так держала, а учила. Он ведь должен был что-то выучить, стать человеком, полюбить героиню – и его отпустило. А вы что?

Вячеслав смеётся.

- Да знаю я уже давно, чему меня учат. Кто – не знаю, а чему – известно!

- Чему?

- Да какая разница, - как-то хрюкающе усмехается мой собеседник. – Всё равно не научат. Я не дамся. Я, может, самый главный кайф своей жизни тут открыл.

- Кайф?

- Ага. Вот вы живёте, каждый раз сюрпризы, то-сё, можете под машину попасть, можете ещё куда. Все чего-то требуют, пристают, а вам на всех реагировать, отвечать, понимать: скажешь не то, припомнят, когда не надо. Народ же злопамятный – жуть! А у меня... у меня, я вас хоть по матушке сейчас пошлю, большим боцманским загибом, - а вы завтра будете такой же. И мне кайф, и вам не больно.

Я пожимаю плечами.

- Но ведь вам, наверное, скучно...

- Да ничего подобного! – воспламеняется Вячеслав. – Хочу – к вам иду, хочу – к тому художнику, хочу – деньги в долг беру до завтра и гуляю, как барон; а завтра никакого завтра не будет. И ни тебе атомной войны, ни безработицы, ни рака...

Вячеслав глядит на часы.

- Вам пора. Студенты ждут.

Чего-то мне не хватает в этой картине. Я вытаскиваю визитную карточку.

- Вячеслав, сделайте милость, позвоните мне перед тем, как ляжете спать.

Вячеслав смотрит на меня насмешливо.

- Хотите знать, что произойдёт с вами, когда я засну?

- Ну да, - признаюсь я. – Не могу же я просто исчезнуть со всеми моими воспоминаниями!

- А если это происходит, когда я просыпаюсь?

- Ну так я буду сидеть и ждать. Посижу на Интернете с чашкой кофе, авось до семи часов не усну, я сова, а не жаворонок.

- До семи часов и четырёх минут, - говорит Вячеслав. – Ладно, позвоню. Я ваш телефон помню, не надо карточки.

Перед выходом он оборачивается и добавляет: - Звонил я вам уже перед сном, Илья Александрович. Раз тридцать.

На старом коне боевом

Марише

- Привет! Сто лет тебя не видел.

- Ну дык! Двести, можно сказать. Как ты?

- Ну... как тебе сказать? Кручусь. Дела. А у тебя?

- Ой... выше крыши. Занят. Ты с кем-нибудь из наших видишься?

- Знаешь, да. Не со всеми, но с некоторыми поддерживаю связь. А ты?

- Ну... не так чтобы очень. Раз в сколько-то получаю сообщение, отписываюсь...

- Да, разбросало нас.

- И не говори. Ты на старый наш чат заглядывал?

- Смотрю иногда. Там муть какая-то творится.

- Вот и я посмотрел - муть. То есть народ есть, но какой-то непонятный.

- Мельчают.

- Не то, чтобы совсем мельчают... Не знаю. Другие они. Общаются по-другому, и задевает их совсем не то... Ну, не те, не те.

- Слушай, а как ты думаешь, может собрать всех наших - и на полчасика туда?

- Куда - туда?

- На чат. Как обычно, с теми же аватарками, какие были.

- А нафиг надо?

- Так просто для кайфа. Ностальгия же! Я уверен, что многие ребята захотят.

- Ну, если многие... Погоди, нас же админы могут не пустить.

- А я договорюсь по-хорошему. Всё, я же вижу, что тебе идея нравится.

- Ну...

- Давай, давай: я беру на себя админа, а ты оповещаешь всех наших?

- Ну ладно тогда. На когда забиваем?

- Погоди, погоди, я параллельно с админом разговариваю. Он говорит - сегодня в полночь по местному времени, строго на полчаса и в прозрачном режиме.

- В полночь... Сейчас посылаю сообщение всем нашим. А прозрачный режим – это как?

- Это значит - что бы мы ни делали, обстановка не меняется.

- Ну так какая разница? Мы ничего же не хотим менять. Нам только потусоваться, как тогда, правда?

- Ага. До встречи!

- До встречи!

...Ночной сторож музея стоял с выпученными от ужаса глазами, сжимая в оцепеневшей руке бесполезный мобильник, в то время как по залу, иногда проходя сквозь экспонаты, кружились под еле слышную музыку танцующие пары в разноцветных, роскошных одеждах, виденных ранее разве что на картинах. Все мысли его замерли, остались только выученные в давней юности, в другой стране, строчки, всплывшие вдруг с неожиданной ясностью: в двенадцать часов по ночам... из гроба встает полководец... на нём сверх мундира сюртук... он с маленькой шляпой и шпагой... на старом коне боевом... ...на старом коне боевом... ...на старом коне...

Количественный фактор

Тот, кто ещё не привык к своему настоящему имени и по-прежнему называл себя Марком, не моргая, продолжал смотреть на доску почёта. Портреты отвечали ему разными взглядами: Цезарь грустно улыбался, Пастер от души хохотал, Сервантес морщил лоб, а Гитлер... да. Гитлер, конечно, выглядел на портрете очень неважно - одутловатый, обрюзгший, без всякой огнестрельной харизмы, но он там был, был на доске почёта, и недалеко от него блестело пенсне, кажется, Берии, и тошнотворный бурнус этого... ну как его... При жизни у Марка постоянно вылетали из головы имена, и, как ни странно, здесь память его не обострилась.

А где-то под Гитлером был и его собственный портрет.

- Мы... с этим... вместе... - пролепетал Марк.

- У вас, кажется, вопрос? - ласково промолвил Провожатый.

- Вместе с этим... за что?

- Вместе с кем? - уточнил Провожатый. - С этим?

И то, что заменяло Провожатому руку, указало на портрет Махатмы Ганди.

- Не дурите мне мозги, - взорвался Марк. - Вы прекрасно понимаете, о ком я.

- Так ведь это ж тысячники, - мягко объяснил Провожатый.

Марк попробовал зажмуриться, но было нечем.

- Вы повлияли на данный момент на жизнь двухсот девятнадцати тысяч шестьсот сорока восьми... нет, уже девяти людей. Это, конечно, не так много, как, допустим, у Бин-Ладена или матери Терезы, но вполне прилично, - сказал Провожатый.

- Но я же ничего не делал! - вскричал Марк.

- Так уж и ничего?

- Нет, я конструировал подъёмные краны, я понимаю, но как это могло...

- "Спасём лес". Агитплакат. Две сосны и мальчик, - вкрадчиво ответил Провожатый.

- Но ведь я случайно... меня просто так выбрали... мне было двенадцать лет!

- Конечно, - согласился Провожатый. - Если бы вам было семьдесят два, как в момент вашей смерти, плакат бы не получился таким задушевным. А так на вашу фотографию смотрели дети. Впечатлительные дети. По всей стране. И некоторые - сто девяносто восемь тысяч семьсот пятьдесят два человека - запомнили на всю жизнь, что надо бережно относиться к зелёным лёгким планеты. Вы понимаете?

- Я...

- Ну плюс ещё родственники тех двадцати семи несчастных пассажиров автобуса, задавленных насмерть краном "КРТ-12", у которого вы неверно рассчитали амортизационную систему. Это ещё тысяча тридцать шесть человек.

- Я...

- Восемьсот пятьдесят девять молодых людей влюбились в исполнительниц песни "Таёжный романс". Девятьсот две молодые дамы влюбились в исполнителей этой же песни.

- Но я же никогда всерьёз... только один раз, в походе... там даже рифма хромала...

- Когда обнаружился ваш роман с Анастасией Тка...

- Сколько?

- Веру в мужскую порядочность потеряли сто четырнадцать женщин и двадцать четыре мужчины, узнавшие об этом от сослуживцев, родственников или сплетников. Теперь продолжим.

- Не надо! - закричал Марк.

- Что не надо? - удивился Провожатый.

- Это всё не я! Это вокруг меня! А моя душа, мои порывы, эти, как их, помыслы...

- Да кого оно волнует, - спокойно отмахнулся Провожатый. - Вот рейтинг - другое дело.

Я

Раздеваюсь. Ощупываю.

Может, это я?

Нет, не я. Снимаю, вешаю в шкаф.

А это? Я?

Нет, не я. Складываю, бросаю в стирку.

Может быть, это - я? Я же в этом всегда хожу!

Снимаю, пробую. Без этого - всё равно я. Отлично! Кладу на полочку.

А вот это? Вот это?

Ну как же! Конечно, это - я!

Но ведь живут же без этого!

Сдираю, вынимаю, с хрустом отрываю, отшвыриваю.

Что-то осталось.

- Значит, это и есть я?

- Нет, - отвечает Он. - Это уже Я.

Там, за свинцовой стеной, Ника

Там, за свинцовой стеной, где полгода назад стоял город, ходят теперь сердитые пунцовые вихри в пятьдесят этажей и задумчиво крутят остатками крыш. Там гуляют безбашенные языки огня высотой в полгоры: сталкиваясь с вихрями, они на время становятся крупными сизыми дымищами и отчего-то замирают на несколько минут - видно, встают покурить. Всё, что хоть немного умеет жить, выдумывает себе чем летать и удирает оттуда: в последнее время это чаще всего неописуемые мутанты, вроде бы помесь фламинго с гвоздикой, но размерами с аэроплан. На воле проживают они что-то около получаса и с облегчением распадаются.

Там, за свинцовой стеной, Ника.

Никто не знает точно, как звали того, первого: даже я не знал - сосед и знакомый, но ведь не друг же. Никологи полагают, что это был певец или актёр, из семнадцатилетних, с пронзительным взором голубиного цвета и объятиями, жаркими, как летящий болид. Таких много показывают нынче, чтобы дочки ловили отцов, не купивших кабельного абонемента, и сгрызали им печень, пока не купят. А Нике-то было чуть более двенадцати.

Наверное, настала ночь одиночества, и пронзило вдруг её плоть копьё понимания: никогда не получит она его наяву, не для неё жар ладоней Густаво или Леонардо. Мечты бесплодны, любовь обманна, пропади, мир. И столь могучей была сила этого взрыва, что мир стал пропадать. Ослепительные лучи ужаса потекли из Ники, разрушая материю вокруг. Не стало дома, клумбы и мамы с папой. Я тоже умер в ту ночь.

Как-то немыслимо справилась она с последствиями, залечила ткань, восстановила по памяти всё, что было. Утром, пожалуй, никто бы и не вспомнил о катаклизме, когда б не одинокие ночные прохожие, навсегда после этой ночи отказавшиеся от крепких напитков. Тогда и я воскрес.

Спрашивают никологов: неужели не смогла изменить, сделать получше, придумать распрекрасного Густаво, но только себе? А никологи в ответ: не профессионалы вы в девочках двенадцати лет, оттого и вопросы у вас не те.

Второй был - школьный король из старшего класса, третий - учитель грамматики. Плакала мне Ника на лестничной клетке: не маме, не папе. Видать, не зря оживила, не забыла соседа. В мои двадцать семь я ей добрым дедушкой служил. А кем ещё? По закону нельзя иначе. Ровесницы на меня не глядели в ту пору, разве мог я вообразить?

Говорят мне никологи: виноват. Должен был, раз судьба человечества. А я знал?

В тот вечер после нашего разговора всё и началось по-настоящему. Первая взрывная волна выбросила меня на окраину, невредимого, позорно голого: сжалилась Ника. Родителей тоже потом нашли. Месяца три строили защитную стену, свинцовый кирпич на кирпиче. Никологи говорят, теперь лучи безвредны.

А Ника и сейчас там. Сердитые пунцовые вихри танцуют вокруг неё, безбашенные языки огня поют ей отчаянные песни, дымы славят перед ней пучину разрухи. Неясно лишь, откуда взялись розовые мутанты, не то цветы, не то птицы. Никологи говорят: рисуют же девочки всякие красивости в розовых тонах - вот и она, по-своему. А я думаю - может, к добру? Может, пройдёт день-другой - и Ника улыбнётся, и всё по-новому станет?

Мёртвые спаму не имут

Это была седьмая Единственная Настоящая Книга. "И последняя на этой дороге", процитировал Борис в пустое пространство. В самом деле, если опять не получится, на этой дороге Борису делать будет больше нечего.

В Единственной Настоящей Книге было Тайное Знание. Её написал в разгаре средневековья полулегендарный арабский прорицатель - не то в припадке шизофрении, не то в приступе гениальности. Прорицатель, как бы далеко он ни заглядывал в иные миры и времена, явно не читал ни одного руководства по написанию технической документации. Все его описания были туманными, как глаза пьяного верблюда, все намёки - таинственными, как покрывало абиссинской невольницы. Вдобавок книг было семь, и шесть первых оказались фальшивыми: Борис собственноручно проверил это. Исполнив все необходимые ритуалы, он пытался по каждой из них вызвать одного из тех, кто обитает там (в вопросе, кто такие "те" и где находится "там", книги тоже не сходились). Пока результат был нулевой, не считая нескольких тысяч, потраченных на неудобоваримые и дурнопахнущие ингредиенты. И вот - последний.

"И я могу, и каждый это может, вопрос лишь в том, появятся ль они", опять процитировал Борис (у него от долгого чтения в одиночестве выработалась привычка говорить цитатами); затем открыл, наконец, седьмую книгу и приступил к ритуалу Вызова. С необычайным пафосом - эх, начальство, видело бы ты своего ответственного сотрудника в нерабочее время! - на гортанном семитском диалекте он изрёк:

- Где обитают две Блудницы, покрытые шерстью? Никакое злато не купит близость с Ними. Исполинский шмель охраняет Их покой!

Бред какой. При чём здесь шмель? Какие блудницы? Впрочем, в предыдущих книгах было не менее бредово.

- Жилище Их перемещается в пространстве, и вход смертным туда заказан. Только тот...

Борис осторожно приподнял обеими руками заранее заготовленный предмет, похожий на брынзу и совершенно, увы, непохожий на то, что должен был изображать.

- ...кто заквасит женское молоко и изготовит из него изображение известной формы...

Борис положил брынзу на место и сделал предписываемый книгой жест обеими руками.

- ...кто в порыве чувств не свалится в бездну, чудом уцепившись за стену...

На всякий случай Борис осмотрелся в поисках стены. Никакой стены не было: то есть были стены комнаты - ровно четыре, увешанные портретами Борисовых бабушек, дедушек и бывших девушек. Впрочем, бездны тоже не наблюдалось, что утешало.

- ...тот сможет подстеречь Их за песчаной дюной, куда Они приходят совокупляться с разящим мечом.

Интересно, как именно они это делают?

- Тогда перед ним предстанет...

И в этот момент в комнату вступила тьма. Вступила и утвердилась в своих правах, как будто жила здесь всегда, невзирая на распахнутое настежь полуденное окно, на вечно зажжённую трубку дневного света под потолком, на разноцветные свечи, горящие для усиления ритуального эффекта. Борис, часто видевший темноту, но ни разу не сталкивавшийся с тьмой, замер, как поражённый столбняком, и -

- Меня не следует бояться.

- Я не боюсь, - машинально соврал Борис, уже понимая, что, даже если это можно назвать голосом, исходит он не из человеческой гортани.

- Лгать недостойно чародея. Но клянусь тебе шмелём и песчаной дюной, что не наврежу тебе: я здесь ради исполнения твоих желаний, и ни ради чего боле.

Тьма шевельнулась. На мгновение Борису показалось, что в центре её находится какое-то большое существо, обёрнутое тьмой, как одеялом. Оно одёрнуло тьму, набросило её на плечи - и вот уже свет заливает комнату; всё было бы, как раньше, если бы не чёрная фигура в клобуке, стоящая в центре.

Сквозь панику в сознание Бориса проникло: а ведь вышло! Вышло, получилось, эврика, виват!

- Как зовут тебя?

- Можешь звать меня Шархан, - послышалось из-под клобука. - Что до твоего имени, то я его знаю. Говори же своё желание, чтобы я исполнил его.

Ну да. В книге - да, эта-то оказалась настоящей, кто бы мог подумать! - так и написано: придёт и исполнит. Но...

- Там сказано, что ты всезнающий. Значит, ты знаешь сам, какое у меня желание.

- Знаю. Моё всезнание говорит мне, что никакого желания у тебя нет. До того, как ты меня вызвал, твоим сокровенным желанием было - узнать, существует ли хоть одна подлинная Книга Тайных Знаний. Это желание исполнилось - а исполнил его ты, а не я! - и теперь у тебя нет желаний.

Он замолчал. Борис не видел глаз, но ему показалось, что Шархан смотрит на него в упор.

- Клянусь разящим мечом и катящимся жилищем, нет в мире животного удивительней, нежели человек! Воззри на себя, о лишённый устремлений! Большую часть жизни ты проводишь, вперив взгляд в светящуюся стенку бессмысленной коробки, проверяя, хорошо ли она исполняет желания других людей. За это платят тебе звонкой монетой, чтобы ты отдыхал; но стоит тебе вернуться в свои покои, как ты немедленно садишься к такой же коробке, и проводишь подле неё всё время, не получая за это ни дирхема! Ешь ты лепёшку с овощами, коей питаются ромейские бедняки; запиваешь из бутылки, на которой ясно начертано, что внутри её - отрава; спишь же только тогда, когда более не можешь не спать. Воистину, ты подобен умалишённому. Сколь же безумен род людской, если безумцем он называет нашего Прорицателя, твой же ум мнит здоровым!

- Ну-ну. Работа как работа. Кью-эй он и есть кью-эй - контроль качества, самое важное дело. А я не какой-нибудь тестер-шместер, который сам программы писать не умеет, вот его и взяли ловить глюки в чужих: я настоящий ядрёный кью-эй, у меня с детства страсть всё проверять, мне мать рассказывала. Вот за эти книги почему взялся? Хотелось узнать: работает, не работает. Нужны мне были эти желания!

- Следует ли мне понять, что ты отказываешься от желаний?

- Нет-нет, - поторопился Борис. - Почему сразу отказываюсь? Давай, говори, чтó ты можешь исполнить, что за это возьмёшь - в общем, гони ТТХ.

- Стена, бездна и шмель - вот мои ТТХ, о сын Адамова греха!, - изрёк Шархан. - Всё, что потребуют уста твои, дословно исполню; разве есть нечто превыше этого?

Борис задумался.

- Ну, для начала... стоп. А есть ограничение числа желаний?

- Покуда Солнце горит над землёю, буду выполнять желания твои, если не отпустишь меня по воле своей, - прогремел Шархан. - Ибо давно уже найден путь делать из одного желания два, а посему нет смысла задавать им число!

Борис улыбнулся сам себе. Он ещё ребёнком придумал, чтó попросить у феи, которая исполняет три желания. Оказывается, он не одинок.

- А чем я тебе плачý?

Шархан, бродивший по комнате, вдруг резко повернулся к нему.

- Единственная плата такова, - прогремел голос из-под клобука. - За все последствия твоих желаний отвечаешь только ты. Ты, а не я или кто-то другой. Согласен?

- Наверное, согласен, - сказал Борис. - Это справедливо.

- А придумал ли ты, о вызвавший, хоть одно желание?

- Пожалуй, да. Мне бы от спама избавиться для начала. Опять целый ящик навалили.

- От спама. - Шархан повторил слово, будто бы пробовал его на вкус. - А что ты называешь спамом, о поедатель ромейских лепёшек?

- Так ты же всезнающий, сам должен знать!

- Я знаю, - провозгласил Шархан, - что спамом называют тушёное мясо животных, которое запаивают в железные банки в городе Остин, штат Миннесота. У этого слова множество значений. Своими устами определи, что ты имеешь в виду под ним, а заодно и под словом "избавиться".

Борис покрутил головой, чтобы сосредоточиться. Спам был одной из тех вещей, о которых он мог говорить бесконечно. И говорил. В основном - с самим собой.

- Какие бы фильтры я не ставил - всё время лезут. Разная реклама. Дурацкая, бессмысленная, с множеством ключевых слов, вставленных специально, чтобы обмануть почтовую программу. Предлагают купить что-то, поехать куда-то, курсы какие-то, дипломы, операции... Я никогда не был жестоким, но вот этих людей мне хочется убить. Передушить. Или сделать с ними то, что они предлагают в своих письмах, но в особо крупных размерах. Ты же можешь определить, кто послал какое письмо?

- Могу, конечно.

- Тогда идём. - Борис сделал Шархану знак, чтобы тот следовал за ним, уселся за компьютерный столик и включил экран. Компьютер в доме Бориса не выключался никогда, но экран он погасил на время ритуала.

- Сейчас. - Борис увеличил окно почтовой программы. - Смотри: 328 новых писем. Я абсолютно уверен, что больше трёхсот - спам. А у меня ведь и старые есть, нечитанные. Ну вот, откроем наугад.

- "Увеличьте объём и длину Вашего"... - прочёл Шархан. - Это письмо послал Эдуард Васильевич Смирнов, двадцати шести лет. Город Тверь. Обращался ли ты к нему с просьбой увеличить размеры твоего...

- Конечно, не обращался, - перебил его Борис. - Я такие письма по сорок раз на дню получаю. И каждый раз мне хочется, чтобы у того, кто рассылает, этот... ну в общем, увеличился в столько раз, сколько он мне писем послал.

- Если ты хочешь, это произойдёт с ним сейчас, - спокойно сказал Шархан.

Борис помедлил немного. Затем, набравшись решительности, сказал:

- Хочу!

Шархан сделал руками такое движение, будто бы он выдёргивал морковку из грядки.

- Сделано.

- Что, уже?

- Смирнов Эдуард Васильевич послал один миллион четыреста пятнадцать тысяч копий своего сообщения. Ты получил из них сто шестьдесят три. Это не сорок раз в день, а значительно меньше: ты ошибся. Но только что некая часть Эдуарда Васильевича Смирнова увеличилась в сто шестьдесят три раза. Раньше её длина была семь с половиной сантиметров. Теперь - двенадцать метров с четвертью.

Борис от неожиданности расхохотался.

- Как же он теперь... где он был в это время?

- На улице. Он и сейчас там. Он уже...

Борис неожиданно для себя махнул рукой.

- Ладно, давай к следующему перейдём.

Шархан нажал на кнопку "Delete". Перед ним предстала очередная реклама.

- "Рассылочки!" - прочёл Шархан. - "Базы данных в миллионы адресов, программа"... Вот как! Эта женщина не только рассылает спам сама, но и предлагает тебе заниматься тем же самым.

- Женщина?

- Людмила Теймуразовна Аракелян, тридцать два года, город Тамбов. Организатор и председатель компании "Лямбда".

- Женщина, не женщина... спаммер, он спаммер и есть. Пусть её завалит распечатками всех писем, которые она разослала!

Руки Шархана сошлись, как будто утрамбовывая невидимую кучу.

- Сделано.

- Что именно?

- Я материализовал распечатки всех писем, посланных Людмилой Аракелян. На небольших листочках бумаги двадцать на двадцать сантиметров, толщиною в четверть миллиметра. - Шархан сделал небольшую паузу. - Четыре таких листочка один на другом образуют пачку высотою в один миллиметр. Сорок - в один сантиметр. Четыре тысячи - в один метр. А десять тысяч - пачку высотой в два с половиной метра.

- А почему два с половиной метра?

- Потому что такова высота потолка комнаты, где находится сейчас Людмила Аракелян. Площадь этой пачки составляет по-прежнему четыреста квадратных сантиметров. Но если составить из двадцати пяти таких пачек квадрат пять на пять, то сторона этого квадрата будет пять раз по двадцать сантиметров, иначе метр. В такой колонне будет двести пятьдесят тысяч писем.

- А сколько она послала в общей сложности?

- Одиннадцать миллионов, пятьсот девяносто девять тысяч триста двадцать три электронных письма. Площадь комнаты, в которой находится... находилась Людмила, составляет сорок квадратных метров. Она покрывается десятью миллионами писем. А тут ещё мебель... и Людмила. Надо сказать, что дверь была закрыта, как, впрочем, и оба окна. Там сейчас тесно. Очень тесно. - Шархану явно нравилось развитие событий.

- Да, конечно... Скажи, а как мне проверить, что всё это на самом деле происходит?

- Надо же, какой ты недоверчивый, хозяин! Взгляни на это письмо! - Шархан передвинул курсор мышки и нажал. - "Страхование от пожаров". Виталий Джихангиров, тридцать один год, и Яков Шухман, сорок три года. Контору ты можешь наблюдать из окна там, куда я показываю.

- Чтоб они сгорели! - выпалил Борис. - Тоже знатные спаммеры.

- Твоё слово, хозяин, для меня закон.

Немедленно за окном полыхнуло алым. Завыли сирены.

- Уверовал ли ты?

Борис не ответил. Он смотрел за окно и любовался пламенем. Кулаки его сжимались и разжимались.

- Спаммеры. - Он повторил это слово ещё и ещё. - Спаммеры горят. Горят!!! Горят, проклятые! Наконец-то!!!

Он бросился к компьютеру, едва не врезавшись в Шархана.

- Наконец-то! Ты только посмотри! У меня в папке входящих писем больше двух тысяч! Из них большинство - неразобранный спам! Я работать не успеваю, есть не успеваю, жить не успеваю - спам! Шархан, слушай, ты и без меня справишься, верно? Я пойду посплю полчаса, а ты закончи с ними. Каждому придумай наказание, какое хочешь, вплоть до членовредительства. А я проснусь и полюбуюсь пустым ящиком.

- Ты вручаешь моей заботе только электронный спам?

- Да любой, Шарханчик, я же тебе говорю. Каждый, кто посылает мне что-то, о чём я его не просил, в твоей власти!

- Слушаю и повинуюсь, о хозяин.

- Впервые за несколько лет посплю спокойно, - бормотал Борис сам себе, проходя за шкаф, в угол, где стояла его кровать. Двуспальная, конечно, хотя уже очень давно спал на ней он один. Не снимая брюк, он лёг на неё, укрылся одеялом, снова прошептал "спаммеры горят" и тут же заснул. Он улыбался во сне.

Шархан, не отрываясь, смотрел на экран.

- "Диско-хауз! Танцы всю ночь!" - прочитал он и сделал странное танцующее движение пальцами. - А ещё есть такая вещь - пляска святого Витта, - пробормотал он и нажал на "Delete".

- "Исцеление близорукости без операции!" Ну, тут всё ясно, - сообщил он сам себе. Его правая рука изобразила втыкающуюся куда-то двузубую вилку.

- "Покупаем автомобили!"! - кулаки Шархана стукнулись один о другой. - Лобовое. Отлично! Клянусь шерстью на ногах Блудниц, никогда не было у меня столь замечательного хозяина! Что там дальше?

На экране возникло новое письмо. "Дорогой Боря! Ты меня не знаешь, но я училась в институте с твоей мамой и она дала мне твой электронный адрес. Моя дочка Лина..."

- "Ты меня не знаешь". То-есть письмо прислать не просил. Спам! - радостно сказал Шархан. - Кто она? В ателье работает? Отлично. - Его пальцы изобразили ножницы, отстригающие что-то невидимое. - И дочку... нет. Не велено дочку. Не она ж писала. Ничего, ничего.

С ящиком Шархан справился за десять минут. Из двух с лишним тысяч писем в нём осталось около двадцати - в основном переписка с начальством или письма, которые Борис пересылал сам себе с рабочего адреса.

- "Каждый, кто посылает мне что-то, о чём я его не просил"... спи, спи, хозяин! Мне есть ещё чем послужить тебе! - воскликнул Шархан. Его рука вдруг удлинилась невероятно, прошла сквозь стену и вернулась с огромным ворохом бумаги, добытой из почтового ящика, висевшего у входа в дом.

- "Блюда китайской кухни с доставкой на дом!" - прочёл Шархан. Его руки задвигались, будто мелко рубили что-то.

- "Новая методика лечения опухолей!" Понятно... "Евроремонт квартир". Что бы придумать... ага.

На содержимое почтового ящика ушло ещё три минуты. Шархан в задумчивости кружил по комнате, затем подошёл к окну и не мигая уставился на полуденное солнце. Да и нечем ему было мигать.

- "Каждый, кто посылает мне что-то, о чём я его не просил"... эй, ты! - Шархан высунулся из окна и кричал прямо в лицо солнцу. Кто-то испуганно взвизгнул внизу. - Тебя хозяин просил посылать... ну, вот эти? Световые волны? Не просил. А ты посылаешь. Спаммер ты. Спаммер.

Он протянул руки к небу и задушил солнце руками. Настала тьма.

- Я тут ни при чём, - сказал он, глядя на внезапно выступившие звёзды. - Это всё хозяин приказал. Он и отвечает. Хозяин...

Сказка о Ланцелоте

...Неужели вы не верите мне? - недоуменно прошептал Ланцелот. - Это я, я убил дракона!

- Верим, - отрезал усатый стражник, тот, что помоложе. Второй стражник, седой и худощавый, отдёрнул занавеску с окна кареты, высунул голову и не то чтобы прокричал, а просто бросил молчащей толпе:

- Вот он! Вот убийца!

И сотни тысяч голосов выдохнули:

- Убийца...

...Под тёмными сводами судилища навис кислый запах пота. Из семисот сидений не пустовало ни одно.

- Но ведь он ел ваших дочерей! - хрипло сказал Ланцелот. На скамье подсудимых было жёстко и холодно.

- Клевета, - ответил обвинитель. - Ещё прошлой зимой покойный дракон был оправдан за отсутствием доказательств.

- Но ведь каждый год он отправлял десять юношей в подарок Гидре! - сорвался Ланцелот на крик. - Этого-то доказывать не надо!

- Вы снова топчете светлую память вашей жертвы, - торжественно провозгласил обвинитель. - Не только эти юноши, но и сотни других гибли бы ежегодно в кровопролитных сражениях, если бы великий дракон не прекратил их навсегда, подписав соглашение с лернейцами. А что они должны кормить свою правительницу - так это не наше...

Судья изо всех сил ударила молотком по столу. Кусок фанеры отскочил от стола и оцарапал щёку секретарю суда.

- Суд считает поведение господина государственного обвинителя возмутительным, - воскликнула судья тоном гувернантки, отчитывающей нерадивого младенца. Поникший было головой Ланцелот встрепенулся. Судья между тем продолжила:

- Суд удивлён, что господин государственный обвинитель позволил подсудимому пререкаться с собой. Суд напоминает, что не государство, которое в данный момент представляет господин государственный обвинитель, находится на скамье подсудимых. Нет! На скамье подсудимых - гражданин Ланцелот, совершивший подлое убийство безоружного дракона и признавшийся в этом.

- Безоружного? Но у него же... - пискнул Ланцелот. Усатый стражник коротко ударил его в бок железной перчаткой.

...Под барабанный бой вели Ланцелота к Гибельному Яру, подземной тюрьме, где отбывают своё наказание пожизненно заключённые. Вдруг среди камней, летевших в него, попался букет роз.

- Вечно буду любить тебя, Ланцелот, убивший дракона! Не будь тебя, была бы я принесена ему в жертву! Тебе одному буду хранить верность - запомни меня, моё имя...

Имя заглушил рёв сотен тысяч. Седой стражник ловко выцепил из толпы голосящую девицу и, приподняв ногами вверх, показал народу:

- Глядите! И на убийцу нашлась невеста!

А молодой усмехнулся в усы:

- В жертву, как же! Наш-то костлявых не ел, не дурак был.

Иппокрена

- Давай ещё. - Я отложил колбасу и открыл блокнот. Её губы задвигались, поначалу не издавая никаких звуков. Потом она вдруг произнесла:

- Кармело.

Я записал "Кармело" и потребовал: - Расскажи про него.

Как всегда, было трудно понять, почему она молчит: выдумывает сюжет? Обдумывает формулировку? Просто спит? Левая рука лежала на ободке колеса, правая - на ручке кресла. Веки были неподвижны. Наконец:

- Он умел подражать звукам. Любым. Мог скрипеть, как телега, чирикать, как воробей. Родился в деревне. Любил музыку, были пластинки, пел за все пластинки, даже помехи воспроизводил. Голосом. Потом вырос. Стал умным. Понял, что выше цирка не поднимется, если откроет свой дар. Пошёл в оперный театр. По дороге думал, кем стать: тенор, баритон, бас. Мог бы даже сопрано, ему без разницы. Решил: великих теноров много, великих басов много, великих баритонов меньше. На экзамене спел арию на ура. Стал великим баритоном. Всю жизнь пел, прогремел на весь мир. И так до самой смерти использовал только тысячную долю своего таланта. Всё.

Голос прерывистый, неровный, дыхание тяжёлое, а выражения никакого. Выпалила слова одно за другим. Не понять: приняла ли судьбу придуманного ей певца близко к сердцу, или просто спазм. Как всегда.

Я ждал. Она знала, чего я жду.

- Дарья.

Я записал: "Дарья".

- Кухарка. Управляет государством. Это будет сатира. У неё хорошо получается. Поваренная книга, рецепты. Что делать, если кризис, если война, если инфляция. Очень спокойная Дарья. Идеальный лидер.

- Ну, и?

Идея была хорошая, но чего-то мне не хватало.

- Можешь сделать роман, - отвечает она. - Показать, как она решала разные ситуации. Можешь эссе, если короче. А можешь и настоящую поваренную книгу, это теперь модно.

Не могу понять, откуда она знает, что теперь модно. Сидит в этой комнате весь день в своём кресле на колёсиках и смотрит в окно. Не в окне же она всё это видит. Я говорю:

- Поваренную книгу?

- Да. Возьми несколько хороших рецептов у знакомых, переложи их на политику. Довести до кипения, размешать, добавить сахара, уменьшить огонь. Ты придумаешь. Опубликуй и настоящий рецепт, и политический. И комментарий от имени Дарьи. Всё. Дай колбасу.

Я нарезаю мелкими ломтиками, засовываю ей в рот кусочек за кусочком. Она жуёт, и я знаю, что она будет молчать, пока не дожуёт до конца. Поэтому я говорю сам.

- Ты умница. Наверное, на сегодня хватит ещё одного сюжета, и книжка готова. Я буду работать над ней ещё пару-тройку месяцев, и можно будет нести в издательство. Корректура, то, сё, теперь набирать не надо... а потом я опять приду к тебе. Ты - моя муза.

- Я - не муза.

Дожевала.

- Музы красивые. Они танцуют и поют. Они не разговаривают. Я - Иппокрена.

- Кто?

Я, разумеется, записал: "Иппокрена".

- Посмотришь в энциклопедии. Запиши лучше, тоже греческое: Алгомах.

Я приписал: "Иппокрена - в энцикл.", и в новой строчке: "Алгомах".

- Расскажи про Алгомаха, - попросил я.

- Величайший герой Эллады, - произнесла она ровным голосом. - У него всё болит. Другие герои держат на плечах небо и сражаются с чудовищами, а для этого подвиг - встать с кровати и пойти в туалет. Но он это делает каждый день: стиснув зубы от непомерного усилия, подавляя стон боли, Алгомах медленно передвигает свою правую ногу, пока она не коснётся пола. И боги и богини смотрят на него с Олимпа с изумлением, и превозносят выше Тесея и Геракла. А скованный Прометей звенит цепями, гордо улыбаясь, и шепчет громовым шёпотом: "мой сын! Мой сын!". Всё.

Я по привычке записываю. Натыкаюсь на "всё", робко спрашиваю:

- Как "всё"? Я не понял.

Она молчит.

- Это - сюжет?

Молчит. У неё бывает так. Не то чтобы обиделась: я думаю, что обижаться она не может. Так уж она устроена.

- Ладно, я пошёл.

По-прежнему молчание. Я проверил показания приборов, поменял капельницу и ушёл, пробормотав: - До свидания.

Не знаю, кому я это сказал: скорее всего, себе самому.

Сегодня вечером гости

- Спасибо, Динька, - говорит папа, ставит стакан на столик и вновь поворачивается к зачарованным гостям.

- Так вот, врывается бригадир и кричит: "да что вы спите, вставайте немедленно, аврал" ну и всё такое прочее. Потом до него постепенно доходит, что никто не спит, потому что людей в спальниках нет, самих спальников на полу тоже нет, а посередине огромного пустого помещения сидим мы с Артурчиком и играем в нарды. Тогда он стоит молча, как статуя, где-то две минуты, потом разводит руками и... ой, сынок, прости, я такой неуклюжий, помоги, пожалуйста.

Это папа пытался показать, как бригадир разводил руками, и опрокинул стакан. Динар бежит на кухню за тряпкой. На кухне мама с весной в глазах возится с конфоркой: непослушная зажигалка никак не хочет работать.

- Возьми тряпку в углу, Диник.

- Подожди, мама. - Динар подходит вплотную, чтобы в гостиной не было слышно. - Что мы все делаем?

- В каком смысле? - спрашивает мама. Но она понимает, в каком, потому что весна в её глазах исчезает мгновенно.

- Ведь папа же умер!

- Ты же всё сам знаешь, - говорит мама зимним-зимним голосом. - Зачем ты спрашиваешь?

- А там он... - Динар тянет руку в сторону гостиной, из которой доносится смех гостей. - И они... они же все были на...

- Не надо, Динечка. - Мамин голос февральский, заполярный, с белыми медведями и чёрным небом без светил. - Они тоже всё знают. И я всё знаю. И он тоже.

- Он...?

- Возьми тряпку, папа ждёт, - говорит она. С минуту стоит молча, как бригадир, потом повторяет:

- Папа ждёт.

Когда Динар уходит с кухни, он ещё успевает увидеть, как мама с трудом, будто бы непослушной зажигалкой, зажигает в глазах маленькие искорки апреля.

Рапаничка

Здравствуй, рапан.

Я потом верну тебя на остров, туда, где мы впервые встретились. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Там, на отмели, тебя будет поить добрый солёный прибой, ты наешься вдоволь сладких зеленовато-коричневых водорослей и уснёшь наконец в своей чудной раковине.

Я с тобой об этой раковине и хотел поговорить, рапанчик.

Как это у тебя получается - выставил оттуда свои трогательные крошечные глазки на тоненьких щупальцах и умилительный золотистый хвостик пилочкой. Всё видишь, и даже отмахнуться можешь, а тебя и не тронет никто. Вот деньги у тебя, к примеру, кончились, или на работе неприятности - залезешь в свою ракушку и спокоен. И с личной жизнью хорошо - у твоей рапанихи ведь тоже своя раковина, правда?

Когда-то у нас были монастыри, они и сейчас вроде есть, но монастырь на спине не потащишь, глазки не выставишь. Я вот придумал недавно - хорошо бы, если бы все на свете одновременно решили, что человека в красной накидке нельзя трогать. Такая международная конвенция. Идёт человек, поверх одежды красная накидка - значит, как будто нет никого. С таким человеком не заговаривать ни о чём, не здороваться, не кивать... счетов ему не присылать, претензий не предъявлять, ничего, ты понимаешь, ни-че-го от него не требовать. Пусть проходит, если хочет, если надо ему. В красной накидке - как в раковине, ты понимаешь меня, рапан? Чтобы это вошло в список условностей с детства: как общеизвестно, что нехорошо подсматривать в туалете или читать чужие письма, или... ну ладно, есть люди, которые делают и то и другое, но это же подонки, от подонков и ты не упрячешься, они твою раковину камнем... не будем о них, рапаничка.

Походит, походит человек в красной накидке, полегчает ему, захочет общения - так ведь и сам её скинет, сам вернётся к работе, помирится со всеми, с кем поссорился, найдёт как-нибудь способ добыть недостающие деньги - такие недостающие, мой рапан! - и заживёт своей жизнью, и всё будет в порядке. Давай так и устроим?

Дослушай, дотерпи, милый, твой остров близко, я не могу так быстро плыть, ведь одной рукой я держу тебя. Не колоти меня хвостиком - мне не больно, но ты мешаешь мне договорить. Я не знаю, что ты думаешь о том бреде, который я несу: я даже не уверен, что ты - рапан, что такое слово вообще существует. Я где-то читал, что есть брюхоногий моллюск по имени рапана: ты на него очень похож, там была фотография. Ещё было написано, что он - гермафродит; но я же не мог бы так откровенничать с женщиной, ты понимаешь? Она бы мне всё время отвечала, а мне... мне нужен... я вижу, что ты меня понял, что согласился побыть рапаном. Спасибо тебе.

...Ложись, ложись поскорей в тягучую воду отмели. Укройся, укройся с головой зыбучим песком дна. И молчи, молчи. И прощай, прощай.

Румба негра

Была такая песенка, вот как она начиналась: "а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все поём!". Вот как она продолжалась: "а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все поё-о-ом!". Вот как она заканчивалась: не заканчивалась она вовсе. Мы могли стоять часами, глядеть друг на друга и петь: "а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все поём, да-да, поём!". И снова, и заново, и с самого начала. И совершенно неважно уже, какого такого негра эта непонятная румба - вроде бы, "негра" вообще по-каковски-то прилагательное, чёрная румба, а румба - это танец, а мы все поём - это мы, и нам хорошо. А-а-а!

И тут возникают они с претензиями: отчего вы поёте всякую бессмыслицу? Что это за несерьёзное времяпрепровождение, и почему вы нас не позвали? А мы им говорим сквозь румбу негру: а-а-а вы бы пели, если бы мы вас позвали? Так нет же, они говорят, важен принцип, мы вообще люди принципа, на нашей стороне закон, на нашей стороне мораль, на нашей стороне... А мы: а-а-а, румба негра! А они: ...средства массовой информации, общественное мнение, национальная гвардия, пожарная охрана. А мы: Румба негра, мы все поё-о-ом! Хотим - поём, не хотим - не поём! Не в общественном ведь месте, у себя дома, друг у друга в гостях, частным образом мы все поём, да-да, поём!

Они кричат: заговорщики! Вы Бог знает до чего с этой румбой договоритесь! А мы: мы все поём! Не говорим, поё-о-ом! А они стучат, взламывают, поджигают! А мы: румба не-е-егра! Румба не-е-егра! А они нас! А мы - ру-умба! А они! А мы! А они нас! А мы... мы...

Так нет же. Ваши дети всё поймут, они сделают нашу румбу негру своим национальным гимном, и только попробуйте не подпевать им. Вы будете ходить под неё строем, общественным строем, политическим строем, государственным строем: ать-два! Ать-два! Румба негра, ать-два! Румба негра, мы все - слышите, все, все как один! - поём! Да-да, поём! Да-да, поём!

Осудим Дроздова

Мы, Добровольный антидроздовский комитет, требуем открытого международного суда над массовым УБИЙЦЕЙ Виталием Дроздовым и его сообщниками. Поддержите нас!

Писатель Виталий Витальевич Дроздов (настоящая фамилия Шперлинг), тридцати девяти лет, обвиняется в злоумышленном и жестоком убийстве экипажа космического корабля "Матадор" в количестве 517 человек. В числе жертв - капитан корабля Одиссей Пост, его помощница Марико Накамура, профессор Айнстайн Вульф и многие другие. Подробности преступления обнародованы год назад, но преступник до сих пор не привлечён к суду.

Мы требуем СПРАВЕДЛИВОСТИ!

Ниже следует детальная информация по делу Дроздова.

В прошлом году, в серии "Горизонты фантастики" издательства "Оптимус", вышел роман В.В.Дроздова "Последний бой Матадора". Талант автора (кто говорил, что гений и злодейство несовместимы?) был оценён в равной мере профессиональной критикой и читающей публикой. Патриарх отечественного литературоведения А.Э.Фердинанд написал в своей рецензии: "новый роман Дроздова [...] представляет собой первую опору долгожданного моста между фантастикой и "большой" литературой [...] объёмно, динамически выписаны образы [...] наследника в лице Дроздова обрели одновременно Венедикт Ерофеев, Юлиан Семёнов и братья Стругацкие, а возможно - и Лев Николаевич с Фёдором Михайловичем".

Миллионы читателей на Родине и за рубежом полюбили героев романа с первых его страниц - и содрогнулись от горя, когда в последней главе звездолёт "Матадор" со всем экипажем был поглощён звездой Вульфа, превратившейся в сверхновую.

Виталий Дроздов! Создав капитана Поста и его товарищей, ты принял на себя ответственность за их жизни! Убив их, ты совершил чудовищное преступление. Мы призываем тебя к ответу!

От защитников Дроздова нам приходилось слышать следующие аргументы:

Аргумент 1. Капитан Пост и экипаж "Матадора" - выдуманные персонажи, не существовавшие в действительности. Они - ненастоящие, а, значит, их гибель тоже не имела места.

Мы отвечаем: вздор! Нам твердят о преступлении фашистов, уничтоживших миллионы евреев. Знаем ли мы их лица, их характеры, их дела? Даже их родственники и друзья погибли вместе с ними; теперь их не помнит никто, и они как бы и не существовали. Кто знает имена крестьян, погибших в Поволжье во время великого голода? Были ли они, если ничего не осталось, кроме строчек в скучных отчётах? А ведь коммунистов обвиняют в их смерти!

В то же время капитан Одиссей Пост известен миллионам людей. Все знают и день его рождения (2 августа 2761 года), и его родителей (Германа и Линду Постышевых), и его школьных друзей, ставших впоследствии ключевыми фигурами на "Матадоре". Мы знаем, что завтракал он поздно, что любил классическую музыку двадцать третьего века, что предпочитал светло-голубой цвет всем остальным; нам ведома его потаённая любовь к Марико Накамуре, мы читали его стихи, которые он не показывал никому. Знаем, наконец - к великому сожалению! - и дату его гибели.

В каком же смысле капитан Пост "ненастоящий"? Уж точно он более "настоящий", чем безымянный еврей из Белоруссии или крестьянин из-под Саратова! Если мы осуждаем их убийство - а мы, разумеется, его осуждаем - тем более мы должны требовать наказания за убийство капитана!

Аргумент 2. Космонавтов убил не писатель Дроздов, а физическое явление - взрыв сверхновой звезды.

Мы отвечаем: обратите внимание, как ловко сторонники Дроздова жонглируют словами! Когда им выгодно, они выдвигают аргумент "выдуманности", а сейчас они про него забывают. Но мы напомним!

Будучи автором романа, Дроздов имел ПОЛНУЮ ВЛАСТЬ над всеми событиями в нём. В частности, только от Дроздова зависело, взорвётся ли звезда Вульфа или нет. Если Дроздову нужно было её взорвать, он мог, на худой конец, подождать, пока "Матадор" вырвется из опасной зоны и уйдёт в подпространство.

Но, ПО ВОЛЕ ДРОЗДОВА, звезда взорвалась; ПО ВОЛЕ ДРОЗДОВА, корабль не успел спастись; ПО ВОЛЕ ДРОЗДОВА погибло пятьсот семнадцать человек.

Аргумент 3. Дроздов сотворил своих героев, следовательно, он может распоряжаться ими по своему усмотрению.

Мы отвечаем: в таком случае надо подписаться под варварскими словами Тараса Бульбы "Я тебя породил - я тебя и убью", и не привлекать к суду омерзительнейших нелюдей - отцов и матерей, убивающих своих детей.

Аргумент 4. Заставив путешественников погибнуть мгновенно в пламени звезды, Дроздов, возможно, спас их от более тяжкой участи - например, медленной и мучительной смерти в космосе от неизвестной болезни, на которую намекает доктор Ким в пятнадцатой главе.

Мы отвечаем: недоказуемо! В любом случае, в силах Дроздова было обеспечить им безопасное путешествие и излечение от болезней; "более тяжёлая участь", если и ожидала космонавтов, происходила от злой воли самого Дроздова!

Аргумент 5. Смерть героев - требование литературного жанра.

Мы отвечаем: мифические "законы жанра" не имеют пока юридической силы, в отличие от Уголовного Кодекса. К тому же, "нарушение законов жанра" часто звучит в устах критиков как похвала. Многие писатели нарушили эти "законы", и от этого не пострадали ни они сами, ни их произведения.

Напротив, Виталий Дроздов принёс в жертву "законам жанра" как минимум пятьсот семнадцать невинных душ - а, возможно, и намного больше: на 43-й странице в кают-компании "Матадора" появляется "младший помощник бортинженера Юрий Семецкий - единственный выживший из двух миллионов колонистов Неогеи". Эта невинная фраза заключает в себе намёк на ещё более грандиозную гекатомбу, случившуюся, вне сомнения, по вине Дроздова.

Мы хотим справедливого суда над писателем Дроздовым и его сообщниками - сотрудниками издательства "Оптимус" во главе с редактором серии Ксенией Рогач, которые до сих пор выплачивают убийце гонорар. Они заслужили как минимум тюремное заключение, а Виталий Дроздов - высшую меру наказания.

ОСУДИМ ДРОЗДОВА! СМЕРТЬ ДРОЗДОВУ! Присоединяйтесь.

Лунный витязь Крэлл

У девицы Лады мозги кверх тормашками, она верит, что прискачет лунный витязь Крэлл и утащит её от всяких обстоятельств куда-то в счастье. Вот такая Ассоль местного значения. Меж тем общепринято, что никаких лунных витязей Крэллов не бывает, а если и есть кто, то это блазни, обманки, кикиморы, нечисть разная. Вон один такой на Ладушку и позарился, задумал увести малую в самое пекло; и имя ему, злодею, Балака Балакиревич.

Блазни, они ж мастаки перекидываться: и одёжу поменяют, и саму скорлупку с носом да ногтями, которую глазом видно, и потайные скорлупки, что просто так не разглядишь. Первым делом сменил Балака свою хламиду на доспехи, в руке сообразил железяку; в таком виде к Ладе заявившись, провыл своим голосищем: я-а лунный витязь Крэ-элл! Пришёл забрать твою ду... то-есть тебя, ду-ушенька, забрать пришёл. Ну она ему дура дурой, а говорит: никакой ты не лунный и не Крэлл, катись, мол, не то головой по табуретке загремишь.

Видит Балака, поработать надобно; но блазни - народ ленивый. Сменил наш гороховый скорлупку на что-то благопристойное, как в голливудах показывают. А она ему - шиш с маслом, головой по табуретке, и всё тут. Нет бы присесть Балакиревичу да и поработать как следует, так ведь что блазень, то и дурень - только и сделал, что вторую скорлупку сменил - правда, людям обычным даже она не видна, если они мозгом не ушибленные и тайному бормотанию не обученные. Стал и на глаз пригож, и на обращение учтив, хоть сейчас самым главным метрдотелем назначай. А она ему опять - бабушка-бабушка, никакой ты не Крэлл, а серый волк, пятое-десятое, головой по табуретке.

Что ему делать? Тщательнее и тщательнее работает, третью скорлупку сменил, четвёртую - это сердечную, значит - тоже: чтобы всё было, как у такого Крэлла, который у неё в мечте сидит. А дальше третьей скорлупки и нечистая сила не всегда видит, куда там девчонке. Да и мечта - такое дело, сам обмануться рад будешь, коли похоже. Но ведь есть, есть чуй потайной у некоторых, под свою мечту подделку распознавать! Послала его Лада аккурат в пекло, откуда он заявился. Тут бы ему и понять, что не по молоту подковка, тут бы и отступиться, но блазень-то упрямый попался. Пятую сменил, шестую сменил, а их всего семь, скорлупок, значит. Думает: дай-ка дело до конца доведу, чем недоделанным Ладе показываться. Это он раньше так не соображал, а шестая скорлупка - она мозговая: как он её под Крэлла подделал, так в нём мыслительный процесс случился. Попотел блазень, потужился и седьмую скорлупку изменил; в таком виде к Ладе заявился. А Лада ему объятий полны рученьки распростёрла, алы губки подставляет: ах, лунный витязь Крэлл, суженый мой, заждалась я тебя, а покамест ходят тут всякие, не унёс бы ты меня в счастие подале.

Ну, он её на плечи и, натурально, унёс. Только не в пекло: в пекле ему теперь делать нечего, потому как уже он вовсе не блазень никакой и не Балака. И то дело - какие скорлупки в нём были, все уже Крэлловские: значит, и сам он теперь не кто иной, как лунный витязь Крэлл! Пришлось девицу в счастье тащить и в этом счастье с нею вовеки благоденствовать.

Девица-то всё с самого начала смекнула. Хитра девица, а ты говоришь - Ассоль. Да и кто она, эта твоя Ассоль, не слыхал про такую, расскажи, а то чего это только я разговариваю всё время?

Надикó

- Слетай за йогуртами, - ты говоришь, - на завтрашнее утро уже нету.

Я запихиваю кошелёк в карман. Кошелёк огромный, наполовину рваный, набитый всякими глупостями.

- Прямо в этом?

Это ты про мои шорты. Они похожи на семейные трусы с лопнувшей резинкой. Жуткие шорты, согласен. Зато удобные.

- Одиннадцать ночи, кто на меня будет смотреть?

- Как знаешь.

Я взлетаю к люстре, пригибаю голову, отталкиваюсь ногами от потолка (тьфу, обещал же, что больше не буду, кому потом следы отмывать?) и пулей в окно.

Ветер в ушах. Прохладно. Хорошо, на самом деле. Плыву над городом, а он поворачивается подо мной, кот не кот, гриб не гриб, рыба не рыба, фосфоресцирует освещенными улицами, площадями, большим таинственным парком, в который нельзя заходить никому, на склоне горы.

Нравится мне очень.

Вспоминаю, достаю сотовый из кармана, набираю домашний номер. - Ну? - заспанный голос, а я балда, должен был сообразить. - Ой, лап, я тебя разбудил? - Это ты звонишь, чтобы узнать? Ну да, разбудил. Какая же ты умница, не ругаешь. А я дубина. - Не, лап, я хотел попросить, не закрывай окно, хорошо? - Ты что? Я специально встану и закрою окно, чтобы ты ночевал на улице. Ну хотя бы у одного человека дома должны быть мозги? - Прости, лап, я думал, ты забудешь, спи. - Я не забываю, это ты у нас специалист. Давай, а то последние магазины закроются, спокойной ночи.

Между прочим, магазины уже закрыты. В такое время разве что "Космос", на выезде из города, около недостроенной вышки. Курс на юго-запад. Ну!

Подо мной прямая, как линейка, улица Тамплиеров. Тут полтора века назад селились рыцари тайного ордена. Они жили в этих маленьких домах, и никто теперь не знает, какое задание своего Магистра выполняли они так тщательно, что следов не осталось вообще.

Сейчас здесь живут другие люди. Над черепичной крышей своего дома кружит еще одна любительница ночных полётов, прекрасная Надико; она в джинсах - наверное, голубых, но ночью не разобрать; а футболка у неё белая, и волосы у неё почти белые, вроде как даже светятся. Она замечает меня издали, машет рукой и догоняет в воздухе.

Надико не остановишь. Еще у неё есть рок-группа "Анадырь", мощная группа. Она сама всё пишет, и слова, и музыку. Светорежиссура, хореография - она всё умеет, никто ей не нужен. Есть какие-то невнятные Антоша и Рома в уголках сцены, а в фокусе прожекторов стоит она, подчиняет себе зал легко, ритмом, голосом, уже неважно, какими словами - "где ближайшая аптека? покупаю человека, человека с бородой - принимать перед едой!", да нет, на самом деле и слова, конечно, играют роль: это не стихи, это заклинания такие шаманские, грубые, безотказные - "там город dream! Там город dream! Там город - там город - там город DREAM"... Вот, подлетела. Лифчик под футболкой ощутимо белый. Надико не остановишь.

- Привет, куда летим? Ну не посылать же её. Никого мне, кроме тебя, не надо, это за скобками, но не посылать же мне её. Она же просто хочет пообщаться, а разве таких много, разве таких, чтобы просто так общались, так уж много? - Привет, Надико, в "Космос", за йогуртами. Она задирает голову и отражает луну и звезды голубыми глазами. - В космос? За йогуртами? Главное, оба хохочем, висим в воздухе и корчимся от смеха. Я только и могу, что рукой махнуть в сторону недостроенной вышки, мол, тот "Космос", а она кивает. - Да я уже всё поняла, давай я с тобой. И что, мне говорить ей "не надо, я один" - только из-за того, что...? - Давай.

Мы летим. Приземляемся вдвоем на пустынную стоянку, заходим по-цивильному. Йогурты есть. Она покупает ликёр. - Ты ведь такой любишь, "Эмметс", ирландский, правда? - Ну, конечно. - Вот, закупимся, давай у меня посидим. - А я обещал... - А она у тебя разве не спит ещё? - Спит, но... - Ну вот. Мы поболтаем, она поспит, потом ты к ней. Я же тебя не соблазняю, нравственный ты мой.

Сидим у неё на кровати под крышей - бывший тамплиерский чердак, самое то, - разговариваем. С Надико хорошо разговаривать - и сама поговорит, и меня послушает. И она почему-то любит мои песни, такие КСПшно-лирические, такие непохожие на то, что пишет сама. Снимает со стены гитару - настоящую, не электронную; протягивает мне: давай. Я бормочу, что давно ничего не играл, а она: давай, давай.

Пою. Она говорит: еще. И еще. -А вот у меня послезавтра концерт на "Террасе", давай я тебя туда номером включу? Тут же в голове картинка: как я, да на её сцену, да прямо к фанатам, а они-то разогретые, им-то САМА сказала, что я крутой, они ушки-то пораскрывали, я по гитаре пальцами вот как сейчас, и тихо так, вкрадчиво, в микрофон... Что я им спою, кстати, любимец звезды, молодое дарование? На сколько лет я старше Надико? - У меня репертуар... тихий такой. А у тебя публика... - я встаю с кровати, пробую движениями бёдер ("там город dream") продемонстрировать, какая там у неё публика. - Ничего, - говорит, - им только полезно будет. И улыбается так по-особому, по-женски, не знаю, как объяснить. Как будто вдруг узнала очень личную тайну.

И ведь узнала, оказывается. Чёртовы шорты без резинки с тяжеленным кошельком. А я стою и бёдрами вращаю.

Вот в этот-то момент ты меня и находишь, ты глядишь в свой хрустальный шар и видишь меня таким, какой я есть. Ты не спишь, потому что по радио передали: в "Космосе" взрыв, были пострадавшие; и за твоей спиной в шар глядят и другие лица. И тебе, и лицам Надико улыбается покровительственно: ничего, мол, такого не было...

Я бросаюсь в чердачное окошко, я рассекаю чёрный воздух со скоростью света, быстрее света. Я влетаю в наше окно, обнимаю тебя, не даю сказать ни слова. Я смотрю в твои открытые глаза и не вижу в них ни укора, ни огорчения. Шепчу бессвязно: - Я всё понял. Я выучил этот урок. Я... это измена, я понимаю, всё равно - измена... Ты ведь знаешь, на самом деле всё это - только сон, мой сон? Я проснусь. Обещаю, сейчас проснусь. А там, за сном, Надико вообще нет. Нет и не будет. Никогда. Обещаю...

Обещаешь? Меньше обещай. Лучше подумай, каким красивым ты сам у себя получился, каким раскаявшимся и благостным. Лучше услышь - мы стучимся к тебе, пытаемся докричаться, но ты воздвигаешь стенку за стенкой. Мы говорим с тобой через небо и землю, через сны, через Неё, через газеты, радио и телевизор. А ты не слышишь.

Вот почитай, что у тебя получилось. Как Она тебя, такого талантливого и творческого, только и знает, что пилить: и одеваешься не так, и про следы на потолке придирается, и насчет того, что ты специалист по забыванию, проходится... А Надико-не-остановишь такая яркая, такая красивая, такая бескорыстно ценящая. Вот и будет читатель вздыхать: как это ты с этой Надико только дружишь, а всё великое пламя любви отдаешь Ей, хотя Она наверняка никаких песен не пишет, джинсы на Ней не так откровенно сидят, и остановить её значительно легче, чем этот паровоз в белом лифчике, и разговаривать труднее - не так тобой восхищается. И вообще, какой ты самоотверженный, как много приносишь в жертву, и ещё - ах! - в конце осознаёшь свою вину...

А ведь Она - действительно твой единственный шанс, понимаешь? Все остальные ты давным-давно бездарно растратил. Слушай, болван, слушай Её и благодари Её, небо, судьбу, кого хочешь, за то, что Она терпит тебя, что не сбежала ни в рай, ни в ад...

Ты помнишь, ты спрашивал себя, чем твоя душа отличается от тебя самого, как она выглядит, есть ли она вообще? Так вот тебе ответ. Это ведь Она - твоя душа, твоя жизнь и смерть, Кощеюшка. Мы не прятали Её в яйце под корнями дуба, мы одели Её в домашний халат и поместили Её в твоей квартире, потому что там тебе Eё было труднее всего найти. Мы...

Постой! Куда ты летишь? Дослушай -

...Там город DREAM. Там город DREAM. Там город, там город, там город DREAM.

***

Приложение. Песня Надико:

А вот каждый, кто мечтает, рано или поздно попадёт сюда в чёрном воздухе сияет над белыми снегами тусклая звезда волки серыми носами на кого повыть бы ищут, но нет луны (...луны...) ледяными голосами разговаривают люди у большой стены

а ведь это здесь мы мечтали здесь мы хотели с глазами из стали на огненном теле старая дружба новые мысли всё это нужно, но в этом ли смысле?

а вот - гляди - наша слава, вот наше "смело!", там наше слово, там наше дело - ТАМ ГОРОД DREAM!

(Там город dream. Там город dream. Там город, там город, там город dream.)

Мы, летя за синей птицей, раз - и докатились до борьбы за власть этой сказке не отмыться - найдём себе другую чтобы снова пасть осыпаются легенды - с каждым днём страна Фантазия бедней, бедней: мы ведём эксперименты. А башня за стеной всё выше, и всё видней.

А ведь эта сказка нам - знамя! Мы так ей служили! И те, кто не с нами - недолго прожи́ли! Мы резали горло за слово из текста про верность и гордость и доброе сердце -

и вот построилась башня в холодном металле! нам вовсе не страшно, за то и страдали - ТАМ ГОРОД РИМ!

(Там город dream. Там город Рим. Там город, там город, там город Рим.)

Мы будем жить и трудиться за этой за стеной! Стальные ресницы и голос ледяной! Силой науки вместо души железные руки, очень хороши!

Башня вырастает - всем по этажу. Лёд не растает - я лично прослежу. Не дала природа - сами покорим. Вывеска у входа: ТАНГОРОДРИМ!

(Там город dream. Там город Рим.Там город, там город, Тангородрим.)

Пусть ты найдешь его

Звездолёты падают бесшумно, как снежинки, оттого и порт называется Итьхамен - "падает снег". Как и всему хорошему на свете, ему изготовили эльфийское имя: "Лосселанта"; теперь о порте можно было говорить, как о своем. Не у многих Следопытов хватает средств на космические путешествия, зато удобно назначать свидания у главных ворот.

Теперь по внутренним переходам, между кружевными перегородками, в великом толпище разномастных существ движется юный студентик невзрачной внешности, по документам именуемый Аньджакуйосыт Вайявурул; впрочем, документы-то он, как всегда, забыл дома, и пропущен в порт по чистой случайности.

Вот пробежали, гонясь друг за другом, три маленьких семилапых удья, и чуть не сбили его с ног; вот толпа вынесла его в центральный зал ожидания, где высоченная, под потолок, статуя короля Аньджаколгокогдодыйена сжимает в блестящей ванадиевой руке табло с часами и расписанием; вот, наконец, здоровенный черный ырмат справа, нервно чесавший свою лопатку и поэтому непомерно задравший крыло, успокоился, сжался и позволил ему взглянуть на расписание. Он успел впритык: уже окончил посадку звездолет, но паспортный контроль еще не окончился, и пассажиры тонкой струйкой сочились через створки шлюза.

Не прошло и пяти минут, как он увидел своего пассажира на контрольном экране. Вот он вживую прошел шлюз, мгновенно разглядел старого друга в толпе и бросился ему в объятья, на ходу засовывая в карман паспорт. По паспорту пассажира звали Аньджавуйот, но Следопыту граница - не граница, а паспорт - не паспорт; вот и обнялись они в середине зала, и долгожданные слова прозвучали непонятно для всех:

- Маэ гованнен, Финдегил! - Маэ гованнен, Олорин.

Усталым и больным предстал Олорину Финдегил, первый из Следопытов, отправившийся на Землю, на заветную Терру, на Арду Профессора. Билет ему покупал весь Орден: пошли в ход жалкие студенческие заработки, карманные деньги от зажиточных родителей, редкие премии и стипендии.

Три орбиты назад Олорину и трем друзьям попалась захватанная пальцами, плавниками и щупальцами распечатка: "Дж. Р. Толкыйн: Хозяин Круглых Предметов. Перевод с языка планеты Земля А. Гымараншимун". Он еще не окончил читать, как называл себя Олорином. Через семь оборотов все четверо приняли присягу Следопыта. Поиск по планетарной связи увеличил их число до пятидесяти.

Теперь их было сто двадцать, мужчин и женщин, молодых и зрелых, ултов, шрингов и чавыев (среди них было даже три сытткынга: нельзя ни о ком судить предвзято). Вместе они организовали первую на планете театрально-ролевую игру "Ущелье Хельма"; вместе писали дневник Сэма и мемуары Галадриэли; вместе осаждали приемную посольства Земли, и не угомонились, пока их делегации не назначили аудиенцию. Делегация тогда вернулась довольная и не с пустыми руками: в Олориновой сумке лежала книга на земном языке с леденящим душу названием "Сильмариллион", увенчанная личным автографом посла планеты Земля, госпожи Василисы Змеюк.

Лингвисты Финдегил и Ламбет вооружились мощным процессором, и за сорок оборотов представили Ордену перевод книги, за что были награждены Эльфийским Бериллом. Повесть о Сильмариллах мгновенно была прочитана всеми, и произвела больший эффект, чем можно было предугадать. Если раньше Земля притягивала Следопытов, как Кольцо Всевластья, то теперь они оказались прикованными к ней цепью Ангаинор.

При жеребьевке двойной шанс на выигрыш был у обладателей Берилла - а таковых насчитывалось четырнадцать, не исключая и самого Олорина: ему Берилл достался за идею основать Орден. Выпало лететь Финдегилу, и это было хорошо, ибо знал он язык Земли и был другом Олорина с самого детства. Но в глубине души Олорин сам мечтал дотронуться рукой до камней Арды...

...Вот и стоит, вернувшись из путешествия, мужественный Финдегил и плачет, как детеныш, как вылгра, как голодное какку-дэ в тройное полнолуние. Вот и не отвечает ни на какие вопросы, не смотрит на друга, тихо идет по внутренним переходам, между кружевными перегородками, к выходу. У главных ворот не выдерживает, срывается:

- Это был обман, Аньджакуйосыт! Там города, как у нас, и леса, как у нас. Нет Валинора! Нет Эльдамара! Нет Средиземья, и Мордора нет. Нет и не было Фродо и Кольца Всевластья.

Не больше минуты дает другу, чтобы осмыслить ужас сказанного, и добавляет:

- И эльфов... нету эльфов.

Прислонившись к ограде порта, стоит, исходя плачем, и его прекрасные золотые волосы треплет теплый ветер.