Восьмая тропа

Глава 1

МаксВ

ВОСЬМАЯ ТРОПА

Мистическая повесть

Глава 1

– Что это?

Три человека, оцепенев, стояли возле края галечной насыпи, тянувшейся перед бескрайним, идеально ровным, травяным лугом, и пристально всматривались в мелкую рябь, пульсирующую на небольшом зелёном участке. Это было совершенно невероятно – посреди густой, ярко-изумрудной глади трепыхался довольно большой участок в форме круга. И его трясло словно газетный лист на ветру. Трава дрожала только в одном месте, рядом с проходившей через поле песчаной тропинкой, метрах в десяти от неё. Зрители стояли как раз у начала узенькой дорожки. Внезапно дрожь прекратилась, и успокоившаяся поверхность начала вспучиваться, на глазах превращаясь в подобие заросшего кургана. Один из наблюдателей – невысокий, голубоглазый мужчина в мятом пиджаке и широких, светлых брюках, тревожно заметил, глядя на разворачивающуюся перед ними аномалию:

– Сейчас прорвёт, – и несколько раз подряд пыхнул самокруткой, вставленной в длинный мундштук.

Стоявший рядом человек, одетый в красный мундир, и широкие, синей ткани галифе, заправленные в сверкающие сапоги, – строгим голосом уточнил:

– Чего говоришь?

Поправив указательным пальцем тонкие усики, человек выдохнул облако густого дыма, и сморщившись, ответил:

– Чирей этот, говорю, сейчас лопнет. Надо бы отойти подальше, не то дерьмом каким-нибудь забрызгает.

Лысоватый, с выдающимся вперёд животом третий участник, с интересом наблюдавший происходящее, пробормотал:

– Похоже, мы станем свидетелями прихода ещё одного горожанина.

– Нам это пока неизвестно. Ну хоть объяснительных меньше писать, власть на месте, – утвердительно заявил её представитель, и оттянув вниз красный мундир за «юбку», поправил широкий поясной ремень. В следующий момент, глянув вперёд, он резко присел, удерживая шляпу:

– Ох ты, мать твою, что творится-то!

Вокруг вздыбившейся холмиком поверхности, не видимые из-под высокой травы, метались недюжинной силы существа – они колыхали густую зелёную поросль как дикие кабаны, несущиеся от загонщиков через кусты, при этом травяная поросль распадалась из стороны в сторону, выдавая взору косматые спины, бугристые от мышц. Глухо взрыкивая, звери петлями носились вокруг образовавшегося холма, то приближаясь к небольшой возвышенности, то, столкнувшись с ближними, отскакивали, хрипло клокоча. Один из них высоко подпрыгнул, пытаясь зацепится за повисшие стебли, но сорвался вниз, хрюкнув при этом. На короткое мгновение стал виден его облик – коротконогая собака с мордой, очень похожей на человеческое лицо, заросшей густой, грязно-серой шерстью. Торчавшие строго вверх длинные уши и лапы с длинными, крючковатыми когтями не оставили сомнений у невольных зрителей:

– Да это же кердычи пожаловали! – воскликнул невысокий мужчина, выбивая окурок.

– Сергеич, надо отходить, пока они вонять не начали! – прокричал лысый толстяк, и повернулся к полицейскому, – Олег Михайлович, пойдёмте отсюда, а то надышимся этим пуккачино, потом неделю придётся гадость всякую пить, никакая печень не сдюжит. Побежали, голубчик, прошу вас!

– Всем стоять! – гаркнул красный мундир, всматриваясь в прыжки лохматых тварей, – Хватайте камни, будем сражаться! Кто, если не мы? Надо разобраться, что тут происходит!

Присев, он прихватил пару голышей, и прищурив левый глаз, метнул камень:

– Бей клохтунов, спасай атмосферу!

Его спутники подхватили призыв, и атака усилилась – вокруг кургана начался настоящий камнепад. Скоро хрюки и визги побитых зверей затихли, и возбуждённые победители отметили победу громкими возгласами:

– Убежали, обгадились! Наша взяла, а, Сергеич?

– Да нет, они просто убежали, если бы обгадились, то от нас бы одни кости остались! – возразил толстяку человек по имени Анатолий. Утерев тыльной стороной ладони пот со лба, достал из нагрудного кармашка новую самокрутку, и принялся прилаживать её в мундштук. Раскурив от зажжённой спички, повернулся в сторону красного мундира:

– Ну что, Михалыч, сорвалась наша экспедиция? Что делать-то будем? Двинули домой?

Статный полицейский помаячил ему ладонью: «Тихо», продолжая неотрывно смотреть на выросший перед ними холм. Повернулся, и негромко ответил:

– Толя, какое «домой»? Тут такие дела происходят, а ты собрался уходить.

– Да ничего тут не происходит, с чего ты взял то?

– Внимательнее посмотрите, оба. По-моему, что-то начинается.

Взгляды двоих его компаньонов устремились к недавно появившейся возвышенности – воздух над холмиком задрожал, и от его верхушки вверх потянулись прозрачные, колыхающиеся полосы – скорее всего, в этом неожиданно появившемся микро-вулкане повысилась температура.

– Это что такое там происходит? – обратился ко всем Анатолий, приложив руку ко лбу козырьком.

– А вот сейчас и узнаем, – в тон ему произнёс Олег Михайлович, расстёгивая верхнюю пуговицу мундира.

– Мужики, ну его подальше, пойдёмте до хаты, я уже кушать хочу, всё равно поход сорвался. Чего тут ждать-то? Сейчас какая-нибудь очередная гадость вылезет наружу, да ещё похуже клохтунов, вон они как со страху бесились, – жалобно начал просить Моисей Исакович, вытирая макушку от выступившего пота.

– Лысый, заткнись! – грозно отреагировал Кнадов, продолжая теребить пуговицу, – Надо выяснить, что там за гадость, чтобы знать! Если будет опасно – всем быстро бежать, а я прикрою, у меня вот камень в руке.

– Да что ваш камень-то, поможет, что ли? – опять заныл толстяк, но тут же закрыл рот, глядя на раскрывающуюся верхушку возвышения. Трава с корнями и вываливающимися комьями грунта начала отваливаться и скатываться вниз, и верх небольшого холма превратился в округлый кратер, в котором с хлюпаньем бурлила вязкая жидкость бурого цвета.

– Ничего себе, зевло! – отметил Анатолий, делая шаг назад.

– Стоять на месте! Возьмите по булыжнику – всем приготовиться! – сурово скомандовал полицейский, отведя назад руку с зажатым в ней камнем.

А в открывшемся жерле началось движение – края озерца намокли, округлились по всему кольцу, бурлящая жижа приобрела розовый оттенок, и на поверхности показалась обмазанная слизью и комками неизвестной субстанции человеческая голова. Его руки были прижаты к бокам, а сам он изгибался, и выкручивался как червяк, видимо, пытаясь освободиться от сковывающей его движения толстой верви.

Трое наблюдателей замерли, устремив полные тревоги взоры на разворачивающуюся перед ними драму – человек высунулся из узкой горловины уже по пояс, выкручивая руки, спутанные в локтях. Наконец, ему удалось высвободиться от верёвки, и он скрюченной ладонью смазал с лица налипшую слизь, изо рта тут же запузырилась клейкая гуща, и раздался жуткий крик: «Ы-ы-ы, ы-ы-ы!».

– Что встали, а ну – помогать! Я подстрахую, – отдал распоряжение представитель власти, и нахмурив брови, заозирался по сторонам. Анатолий с Моисеем побежали к холму, где уже вываливающийся из жерла незнакомец, наконец, размотал верёвки, и согнувшись в пояснице, повис на краю воронки, цепляясь скрюченными пальцами за густую траву. Оказавшийся ближе других Кузьмин схватил его за локти, и потянул на себя. Обмазанный слизью страдалец, очевидно, освободившись от последних скреп, сдерживавших его до сих пор, неожиданно выпал весь целиком, сбив с ног спасителя, и уже вдвоём они свалили на землю подбежавшего Моисея Исаковича.

– Хорошо, на мягкое приземлились, – отметил Анатолий, поднимаясь на ноги. И, сморщив брезгливую гримасу, начал стряхивать с пиджака и брюк налипшую с упавшего незнакомца розовую жижу.

– Ну что, ты оказался прав? – придерживая левой рукой шляпу, спросил подошедший к ним Кнадов.

– В чём? – ответил вопросом Шпрейхель, отряхивавший с брюк налипшие после падения кусочки травы с землёй.

– Ну так посмотри – целый человек поступил в наше распоряжение. Сейчас прокашляется, и спрашивать начнёт. А это верные признаки будущего гражданина нашего Городка. Ты, Мося, как догадался, признавайся?

Шпрейхель снял очки, и принялся протирать их вытащенным из кармана носовым платком:

– Да просто так ляпнул, подумать ничего не успел. Мы ведь до сих пор не понимали, откуда горожане берутся. А тут новый феномен на глазах зародился – шишка на земле. Значит, моё подсознание отреагировало ответом на мучавший его долгое время вопрос. Так оно и сработало.

– Странно у тебя подсознание работает, – отозвался Кузьмин, – Холмик на земле вырос, а ты решил, что сейчас человек появится. Вроде всё наоборот должно происходить.

– Моё сознание реагирует вполне адекватно. А странно всё то, что вокруг происходит, – ответил ему Моисей, приспосабливая очки на нос, – вот сам погляди, ещё одна странность начинается, – тут он указал на лежавшего в траве «нового горожанина».

Пока они приводили себя в порядок, человек, очевидно, пришёл в себя, и начал проявлять слабые признаки жизнедеятельности – несколько раз чихнул, и время от времени беспорядочно шевелил конечностями, хотя это больше было похоже на дрожание мышц при переохлаждении. Мутно-розовая слизь, покрывавшая его с головы до пят, к этому времени отвердела, и при совершении очередных конвульсивных подёргиваний ломкими кусочками отваливалась со всей поверхности туловища.

– Глянь, а у него и прикид приличный, – заметил Анатолий, – может, чего интересного ещё скажет.

И в самом деле, из-под облетевшей почти везде корочки проглядывали ярко-синие джинсы и чёрная кожаная куртка, в которые был одет лежавший на боку человек. Молчавший во время их диалога полицейский, обратив внимание, что у лежавшего на траве начинают проявляться признаки жизни, подошёл к нему поближе, и пошевелил его, ухватившись за плечо. Во время этого толчка с одежды, и головы мужчины высохшая корочка почти полностью осыпалась, и Кнадов с удивлением отметил:

– Одежда совсем сухая, и не грязная. Интересно.

Присев на корточки, внимательно осмотрел голову и шею:

– Видимых повреждений нет. По возрасту вроде молодой, – и ухватив его покрепче, с усилием потрепал за куртку, окликнув, – Эй, уважаемый, ты жив?

Неожиданно, человек открыл глаза, обвёл вокруг себя мутным взглядом, а Кнадов настойчиво повторил:

– Жив, нет? Чего молчишь? – и легонько пошлёпал его по щеке. Лежавший издал нечленораздельное мычание, и попытался сесть.

– Подожди, не торопись, давай мы тебе поможем, – сказал ему Кнадов, и помаячил Кузьмину, – Иди сюда, что встал, как быня в стойле? Помогай.

Вместе с подошедшим Анатолием они помогли «новенькому» присесть, и уже все трое принялись задавать ему вопросы:

– Ты откуда взялся, горемыка?

– Может имя есть?

Человек с непонимающим видом озирался, вглядываясь в лица окружавших его людей, но из его открытого рта не вырывалось ни звука. Однако, окончательно привёл его в чувство грозный рык блюстителя закона:

– Ну что, долго молчать будем? Ну-ка поднимайся, сейчас в допросной поговорим за житьё-бытьё! Чё вылупился, новоро́жденный?

И сидевший на траве вдруг заговорил:

– Кортюхов Никита Петрович, э-э.., не помню, э-э.., тоже не помню.

Шпрейхель махнул рукой:

– Да как все, что толку спрашивать. Пошли домой.

Озираясь по сторонам, новенький добавил:

– Я здесь впервые, больше ничего не знаю, честно. А вы кто?

– Хорошо, хоть разговаривать не разучился, – резюмировал Кузьмин, и наклонившись поближе к сидящему, громким голосом спросил:

– Проголодался?

Парень закивал головой:

– Да не мешало бы перекусить. А где это я?

Развернувшись, Кнадов зашагал по широкой грунтовой дороге в сторону леса, бросив через плечо короткое распоряжение:

– Ведите его в столовую, потом в казарму при фабрике. Пускай поест сперва, потом в домик, что пустой стоит. Кузьмин, ты к нему куратором. Остальное после.

Глядя на удаляющийся красный мундир, Моисей Исакович высунул вслед ему язык, и ворчливо заметил:

– Команды раздал, и ушёл, ломоть кормлёный. А чего он вообще, раскомандовался-то, а? Сам бы и нянчился с этим големом из грязи рождённым. Навязался на нашу голову.

Кузьмин уточнил:

– Это ты про кого?

– Да вот, про этого Никитоса-барбоса. Чего делать-то будем?

Анатолий пожал плечами:

– Чего делать, чего делать… Пойдём до фабрики, не сидеть же здесь, – и участливо обратился к новичку:

– Ты как, чудо природы? Идти сможешь?

Стоявший позади него Шпрейхель заметил:

– Не кудахтай, ничего особенного в нём нет. Сейчас встанет и пойдёт. В Городке все такие же. Мы просто не видели, как остальные из земли выпочковываются. А вот с этим повезло. Прямо редкостная удача. Бр-р-р! – тут он брезгливо передёрнул плечами, – Как вспомню, так тошнить начинает. Надо же было так нарваться, теперь не заснёшь – мерещиться будет. Да и поход он нам испортил, никак до скал добраться не можем. Когда теперь соберёмся?

Молча слушавший его болтовню Анатолий тем временем помог встать новичку на ноги, и поддерживая его за локоть, сделал вместе с ним первые шаги. Повернувшись к толстяку, ответил:

– Мося, пойдём уже. По дороге выскажешься, – и обратившись к молодому человеку, боязливо переставлявшему ноги, спросил у него:

– Сам пойдёшь? Я тебя за руку не собираюсь водить. А, Никита?

Тот, не отрывая глаз от тропы, дрожащим голосом ответил:

– Не знаю. А куда мы идём?

– А вон видишь лес впереди? Вот в лес и пойдём. А за ним нас ждёт Городок. Там и поедим. Ты же голодный?

– Да, кушать я хочу, – ответил молодой человек, уже уверенно ступавший по дороге.

Все трое двинулись вперёд. Когда приблизились к густым зарослям, Моисей раздражённо воскликнул:

– Ну вот, опять тропинка в другую сторону идёт! Хоть бы в этот раз не долгая попалась, а то опять до ночи проходим. Сколько ходим через этот лес, она всё по-разному петляет.

Шедший позади всех Кузьмин перебил его:

– А я люблю под этими деревьями пешеходствовать, красиво всегда.

Шпрейхель, озираясь по сторонам, ответил ему:

– Тут ты прав, Толя. Самое главное, чтоб жопырь по пути не попался. Гадостная тварь. Ты хоть палку какую-нибудь подобрал?

А тропинка убегала вдаль, присыпанная пудрой семян. Над головой простирался зелёный шатер – листья клена, тонкие ветки берёз, густая листва дуба. Зеленоватый воздух пронизывали ослепительно яркие стрелы солнечных лучей, пробивающихся сквозь полусумрак шатра. Пока они вот так молча брели под сенью листвы, сквозь лиственный узор вдруг мелькали голубые кусочки неба, а ветерок снова прятал их от глаз. Красиво, разно. Вот прямо возле тропинки, по которой шагали трое человек, показалась светлая полянка, густо заросшая папоротником, посреди ее – поваленный широкий ствол трухлявой сосны. Вроде бы гниль, а тоже глаз притягивает.

Благостную тишину прервал голос новенького. Никита вдруг резко остановился, да так неожиданно, что шедший за ним Кузьмин, не ожидая препятствия, налетел на него. Испугавшись, раздражённо спросил:

– Ты чего, бродяга? Заблудился?

Парень, извиняясь жестом, выставил перед собой раскрытую ладонь, стараясь умалить гнев Анатолия:

– Простите, я беспокоюсь – Мося сказал, тут какой-то жопырь живёт? Кто это?

Шпрейхель, стоявший за ним, важно подбоченился, и тоном наставника изрёк:

– Новенький, не забывай – «Мося», это имя для старых друзей, а для тебя я – Моисей Исакович. Запомни! И не переживай насчёт жопыря, тебе его бояться не надо.

– Почему?

Моисей вытащил из брючного кармана вязаный цветной берет, натянул его на лысину, и принялся объяснять:

– Хороший ты задал вопрос, любопытный Никитос, – и разулыбавшись от удачного каламбура, продолжил, – Жопырь, это такой чудик, который охотится на тех, кто был с ним связан при жизни: друзей, соседей. Он, вообще-то – покойник, который хочет отомстить. Если в Городке кто-то внезапно, без причины умирает, или исчезает, то всем сразу понятно делается, что это жопырские проделки – исчезнувший пал жертвой лысого упыря.

– А как спастись? – дрожащим голосом спросил Никита.

– А тогда все идут на Прибрежный погост, – это как раз та приболотная полоса, с которой мы тебя в траве увидели, – и начинают копать яму. Рыть можно в любом месте, он там обязательно есть, – покойник этот, которого искали. Раскапывают, и если тело ещё клохтуны не сожрали, то тогда нужно ему голову отрубить, и сжечь. А кости закопать на кладбище. Ну, когда чудилы болотные мясо объедят. После жопырь перестаёт на людей нападать. Все городские сказы так и говорят.

– Жечь голову надо?

– Ну конечно, – раздражённо ответил Шпрейхель, – и обязательно тело надо клохтунам оставить, пусть они покушают. Не то оголодают, да и нападут на кого.

– Страшный с виду? – уточнил Никита.

Моисей покачал головой:

– Жопырь? Да совсем нет. Похож на маленького такого дедушку – лысина, щёчки розовенькие. Морщинки под глазами. Ростом очень маленький. Ножки и ручки – кривенькие, и одет в беленькую распашонку. Очень миленько выглядит, охота по голове погладить.

– Моисей Исакович, а почему его Жопырём-то прозвали?

Моисей нахмурился, и объяснил:

– Так он, гад такой, когда нападает, то присасывается к правой ягодице! Ну, или к левой. Смотря как в тот момент ему удобней. Да присасывается так, что не оторвёшь! И так висит на жопе, пока всю кровь не вытянет из страдальца. Вот он такой злодей и есть. А что поделаешь?

В разговор вмешался Кузьмин:

– Да его так зовут из-за формы головы – она у него как из двух половинок сделана.

Молодой человек дрожащим голосом спросил:

– А вы сами его встречали?

Моисей замолчал, отстранённо глядя перед собой, и не поворачиваясь к Никите, проговорил:

– Не вспоминай в лесу лихо, пока не нашёл выход. Пойдёмте.

Глава 2

Глава 2

Цепляясь плечами за хрусткие заросли осин, вытянувших свои лиственные лапки по бокам тропы, путешественники вышли прямо к пахнучему болоту. С края бережка синела полоса воды – небольшая заводь перед уходящим до горизонта зелёным полем. Шагавший впереди Кузьмин остановился, и шлёпнув себя по коленям, выругался:

– Вот же зараза!

– Что там произошло, Толя? – спросил Моисей. Новенький, остановившись, испуганно заозирался по сторонам. Анатолий подал голос:

– Да болото! Опять к нему вышли!

Шпрейхель досадливо проговорил:

– Мы же ушли оттуда! Кто тут нас блудить взялся? – и, кивнув головой, заметил, – Да, это другое место. Тропинка, зараза, завернула, она такая, – затем, повернувшись к Анатолию, развёл руками, – Но мы ведь и не могли по-иному, всё равно по тропе шли. Верно?

Кузьмин посмотрел на него:

– Может, не завернула, а отвела от пакости какой?

Моисей согласился:

– Может и так. Вот только тут соскогычи могут ползать. Самое место для их гнездовища – озерцо с краю. Тропка сейчас с самого краю пойдёт, так вы там озирайтесь почаще, они под корнями могут прятаться.

Анатолий развёл руками:

– Так они ж в воде спят. Какие корни?

Шпрейхель отмахнулся:

– Короче, болото рядом, так что не спорь. А они в воде таятся.

Кузьмин огляделся, и посмотрел на товарища:

– Слушай, Мося, тогда посмотри на обочине горькоту, она тут везде растёт. Увидишь, нарви побольше, натереться надо. А то проказницы эти, если вылезут, так начнут начнут плясать кругами, да гыгыкать, удержу не будет. Трава может немного отпугнёт. Про новенького не забудь – нарви на него тоже.

– Хорошо, тогда минутку постой, посторожи, а я поищу.

Моисей исчез в чащобе. Никита, постояв немного на месте, предпочёл мелкими шажками подобраться поближе к Кузьмину, и приблизившись вплотную, тихо спросил:

– А что ещё за соскогыча?

Анатолий, продолжая внимательно осматриваться вокруг, принялся объяснять:

– Соскогычи, друг мой юный, это души глупых девок, которые пошли погулять по Заболоченным землям. Никто их не просил это делать, а своего ума им Городок не дал. И вот когда они утопли по собственной дурости, то не померли, как положено, а остались в этих болотных затонах. Так места эти велят. Соски эти могут в речку перебраться, она тут тоже есть, а в ночь на День Помытого, дуры эти выбираются на сушу, и заманивают молодых парней, – таких, как ты, например, – тупыми песенками, да плясками голышом, кружат в хороводах, а потом присасываются, сам знаешь к чему, и затягивают человека в любую воду, даже могут утянуть в ведро с водой. Короче, чтобы не нарваться на этих веселушек, нельзя гулять возле Заболотья после заката, – он тут, в лесу, иногда бывает, – а если услышишь зов или пение, то ни в коем случае не оборачивайся и не иди на зов.

Вытаращив от страха глаза, Никита уточнил:

– А палку если взять, да огреть её по хребту?

– Я же тебе объясняю – если услышал ихний хохот, считай всё – пропал. Помочь может только «горькота». Это трава, высокая такая, горечью пахнет. Если уж придётся по необходимости топать до болот, то надо её в карманы напихать, да по рукавам натереться. Тогда ещё шанс есть, они страсть как не любят этот ароматец. Вот так. А, вон и Мося, охапку целую набрал, нам несёт. Сейчас натрёмся, и пойдём, надо поторапливаться – тут ночью темно, в отличие от Городка.

А вокруг и правда начало темнеть. Путники быстро распихали пахучую, сероватого цвета траву по карманам, и заспешили по песчаной тропинке дальше. Новенький уже окончательно пришёл в себя, и двигался вместе со всеми, не замедляясь, с любопытством оглядываясь вокруг. С тревогой он всматривался на болотистую поверхность, – мало ли что может из воды появиться, – болотная жижа сползала по краю бережка, осока, похожая на толстый, зелёный волос, колыхалась под лёгким ветерком. Мутная глазница заводи держала на себе принесённые ветром ломаные сучья, а по рябистой водяной поверхности скользили клопы-водомерки, словно танцоры на воде, объезжая россыпь круглых и гладких листиков кувшинки. В тихой воде отражались облака, сине-серое небо и яркая зелень каймы леса, начинавшегося с другой стороны песчаной дорожки. Этот сказочный покой закончился неожиданно громким возгласом шедшего впереди всех Анатолия:

– Ну вот и дошли! – и оглянувшись на остановившихся за ним, добавил, – А то я уж переживать начал, что морокун нас заведёт в свои логовища.

– Что ещё за морокун? – переспросил Никита, вытряхивая из карманов смятую траву.

– В другой раз расскажу, хватит с тебя на сегодня. Пойдём, нужно ещё успеть на ночь устроится.

Тропинка уходила по увалу вниз, в широкую долину, где и раскинулся Городок. По всему пространству поселения беспечным жестом неведомого застройщика рассыпались кирпичные кубики домов, и тёмным пятном высилась Фабрика. Общее молчание прервал «новенький»:

– А на той стороне, за увалом, что находится?

Моисей недоумённо ответил:

– А тебе не всё равно? Ты ещё тут устройся, с местными знакомства заведи. А то, туда же – что там, за Городком лежит? Многие спрашивали, да кто бы им ответил? Пойдёмте, скоро уже Колокол прозвенит, – и громким голосом обратился уже к Кузьмину, – Толя, тебя градоначальный полицмейстер куратором к новичку назначил, верно?

Кузьмин в этот момент раскуривал самокрутку. Выдохнув облако дыма, ответил:

– Ну, как всегда. Я всем тут адаптер.

Моисей покачал головой:

– Ты тут незнакомыми словами не разбрасывайся, а то парень ничего не поймёт.

Анатолий глубоко затянулся несколько раз подряд, бросил окурок в сторону, и раздражённо спросил:

– Мося, ты чего от меня хочешь? Не темни.

Шпрейхель уже закончил отряхивать с брюк дорожную пыль, и шлёпнув по животу подтяжками, досадливо высказался:

– Толик, вот любишь же ты дурачком прикидываться, а? Дослушай меня спокойно! Сейчас будем спускаться с холма, и по Городку проходить, так ты время зря не теряй, расскажи новенькому о нашем житье-бытье. Чтоб он тут не пугал народ расспросами. Горожане – люди тревожные, ты же знаешь.

Кузьмин усмехнулся:

– А он сам не испугается?

Моисей нахмурился:

– Так не умничай, и всё будет нормально. Ты же у нас начальник музея с архивом, всё знаешь. Вот об этом и расскажи – о Городке, о жителях его. Лучше всего в виде какой-нибудь обзорной лекции, что ли. Помнишь, ты мне как-то свои наброски зачитывал? Вот что-то подобное и выдай.

Анатолий с усмешкой покачал головой:

– Ладно, попробую. Пошли.

И они двинулись вперёд, а куратор уточнил у подопечного:

– Никита, ты меня слышишь?

«Новенький» шагал прямо за его спиной, и негромко ответил:

– Слышу отлично. Анатолий Сергеевич, а если вопросы появятся, можно перебить?

– Ну конечно, спрашивай, что хочешь. Теперь не мешай. Значит так – представь себе, что в это самое время, когда мы шагаем тут вниз по склону, в Городке по улицам растекается тишина. Наступило время отдыха. Те горожане, которые привычны к распорядку, уже стоят навытяжку возле своих кроватей, ожидая колокольного звона, и когда он разойдётся металлической волной в разные стороны, они быстро лягут, натянут на себя одеяло, и моментально уплывут в личные миры покоя. Таких большинство. Но всегда есть те, кто не может подчиниться общим правилам, и такие особи совсем не хотят созерцать хрустальные дворцы сонных грёз, а продолжают цепляться за уходящий день. И места для того, чтобы продлить день, в поселении есть.

При всех ограничениях, существующих в этом странном месте, – и ты постарайся запомнить это, – существует одно, никогда не меняющееся правило – после удара колокола в конце дня, можно было делать всё, что пожелаешь, но ни при каких условиях нельзя выходить на улицу из домов, или общих заведений, будь то магазин, или городская «разливайка». Так зовут между собой жители небольшой домик возле Фабрики, где можно выпить веселящего напитка.

Шедший позади него Никита подал голос:

– А что это за место?

Кузьмин с улыбкой оглянулся на ходу, и ответил:

– Заинтересовался? Объясню – у этого заведения есть вполне официальное название, и оно большими буквами написано прямо над входом. Называется оно – «Пили-ели», хотя все в Городке употребляют слово «Карась». Короче, кто как может, тот так и зовёт.

– А зачем люди его пьют? Я про этот веселящий напиток, – продолжил тему Никита.

– Да этого никто не знает. Наверное, им веселее от этого, или спокойнее. Но там не только они собираются. Есть ещё такие, кто никак наесться не может. Придут после работы в «Карася», и едят. Одну тарелку оближут, и бегут к кастрюле, следующую набирают. И так всю ночь могут бегать.

– Скажите, а бывало, чтоб после колокола кто-нибудь выходил на улицу?

– Бывало, конечно же. Но только всё не так просто – расплата всегда наступала быстро и одинаково для всех – нарушитель бесследно исчезал. И наш доблестный красный мундир начинал розыски пропавшего. И всем в Городке так и объяснял. Но это, просто объявление – оно ничего не значит. Увидеть, что происходит вне дома невозможно, окна в домах после удара колокола горожане закрывают глухими ставнями, – зло может проникнуть внутрь, и тогда Городок может проявить свои чудеса.

– Что значит – «чудеса Городка»? Он разве живой?

Кузьмин замедлил шаг, и по его напряжённой спине Никита понял, что тот задумался над его вопросом, и ждал ответа. И он прозвучал:

– Интересно ты спросил. Даже не знаю, что и ответить. У меня к тебе встречный вопрос – ты почему у Моисея спросил, что там, за горной грядой находится?

– За границей Городка?

– Получается так.

Молодой человек пожал плечами:

– Да даже не знаю.

– Нет, подожди, не торопись. Ты ещё ни одного дня в поселении не прожил, а уже интересуешься, что там дальше, за ним? Тебе это зачем знать? Нам, тут живущим, это неизвестно – никто из горожан не знает на него ответа. Единственное, что могу сказать точно – выбраться из Городка хотят все. Но никто не скажет тебе о причине. Тут слишком много секретов и тайн. Никто из жителей поселения не знает ни истории того места, где они живут, ни причин своего появления здесь, а также своего прошлого. Тут постоянно происходят необъяснимые и загадочные события, над разгадкой которых бьётся местный правоохранитель. Но он не выходит за рамки вопроса «Кто это сделал?», и никогда не интересуется вопросами «Почему?» Так что я не знаю, что лежит за горами. Понимаешь?

– Кажется, начинаю. А чем люди днём занимаются?

– Горожане, – а они сами себя именно так называют, – в большинстве работают на местной фабрике, где изготовляют разные вещицы. Эти работы происходят в просторном помещении, где установлены небольшие металлические столы. Одна группа людей доставляет в цех густую донную грязь из местного болота, которую сама же и добывает, вычерпывая с глубины небольшими ведёрками. Другие привозят выкошенную с Заливных лугов волосистую осоку, и работники смешивают грязь с длинными волокнами травы, и после того, как эта масса достаточно просохнет, лепят из этого различные фигурки – людей, животных, ну и ещё что придумается. Сами рабочие называют их «куколки», или «скульптурки». Значение этих слов никому не известно, но так повелось ещё давным-давно, и разбираться желания ни у кого не возникало. Некоторые предметы после просушки начинают шевелиться, подают признаки жизни, и убегают из цеха.

– Как убегают?

– А вот так – потихоньку озираются по сторонам, и вышагивают к дверям, – при этих словах Кузьмин сгорбился, вытянул скрюченные пальцы вперёд, и зашагал на цыпочках. Рассмеявшись, обернулся на шедшего сзади Никиту:

– Точно так вот и бегают. Мне мужики рассказывали.

– А потом?

На этот вопрос Анатолий ответил сразу, не раздумывая:

– Я думаю, они потом бегут на Заболоченные земли, и прячутся в траве. И через какое-то время превращаются в клохтунов.

– Почему вы так решили?

– Да просто этим вонючкам неоткуда взяться. А их много. Я думаю, что они из этих скульптурок и берутся.

Никита продолжал задавать вопросы:

– А с оставшимися что происходит?

Анатолий уточнил:

– Ты о куколках?

– Ага.

– Один раз в неделю появляются люди, которые перетаскивают готовые скульптурки в деревянные тележки, которые потом куда-то увозят. Грузчиков никто не знает, они не местные. Горожане и работники фабрики называют их «землекопы» – их комбинезоны всегда испачканы засохшей грязью, а ботинки – глиной.

Тем временем троица уже спустилась с холма, и они приближались к объездной улице, которая опоясывала поселение по кругу. Никита огляделся, и с удивлением заметил:

– Как пустынно. Никого нет.

Кузьмин, улыбнувшись, кивнул:

– В Городке все работают.

– А после? Все сразу по домам?

– Нет, не все. Некоторые, например, идут в кинотеатр смотреть фильм. Он называется «Бессмертие в Одеоне». Его всегда там показывают. Очень интересный фильм, обязательно сходи, посмотри. Там про компанию нескольких людей, которые собираются в огромном здании, которое называется «Одеон», и рассказывают друг другу разные истории. Историй ровно семь, как и число людей, которые их рассказывают. Его каждый день «крутят».

– И все ходят смотреть?

Анатолий кивнул:

– Не удивляйся. Со временем сам привыкнешь. Тем более, что при каждом новом просмотре события в фильме меняются. После кино все идут в столовую, кушают, и устраивают обсуждение фильма. Столовая тут же, в подвале кинотеатра.

Шпрейхель, мечтательно разулыбавшись, добавил:

– Это специально так сделано – чтобы люди сперва поглядели хорошее кино, а после вкусно покушали!

Анатолий возмущённо воскликнул:

– Ну и дурак же ты, Мося! Когда это тут показывали хорошее кино в последний раз? Фильм-то всего один!

Задумавшись на мгновение, Моисей, подняв вверх указательный палец, и ответил:

– Ты просто не понимаешь. В кино надо ходить каждый день, тогда интереснее.

Кузьмин покачал головой:

– Ну, не знаю…

Тут его собеседник замер на месте:

– Ага, вот, вспомнил! Для примера, чтобы ты понял – там в конце одной сцены, где Мария лазила по пещере, помнишь? Там ещё момент такой интересный был – как она вылезала из неё задницей вперёд, а потом сразу упала в реку. Вспомнил?

Анатолий покачал головой:

– Нет, не помню, я, наверное, в тот день на болота ходил. Ну, и что там произошло?

Шпрейхель объяснил:

– На прошлой неделе всё пошло по-другому – когда она вылезла, то реки там не было, только степь кругом. И по всей степи скакали ковбои, стреляли в индейцев, а Мария начала петь…

Анатолий помотал головой:

– Нет, Мося, я на том сеансе тоже не был, и ничего сказать не могу. А вообще, если фильм всегда меняется, то можно много чего увидеть. Некоторые каждый день ходят, смотрят. Могут хоть целый день сидеть в кресле, или на диванчике лежать – смотреть.

– Как это «на диванчике»? – не понял Никита.

– Ну вот так – ложишься на диван, и смотришь кино. Они в кинозале стоят, специально для этого.

Парень дотошно интересовался дальше:

– Анатолий Сергеевич, а если колокол прозвонит, но человек ещё в кино? Как он потом домой добирается?

Анатолий остановился, достал из нагрудного кармашка готовую самокрутку, раскурил, и только тогда ответил:

– А вот это один из самых странных моментов – те, кто ходят на просмотр фильма, никогда не опаздывают домой.

– Как это?

– Почему – не знаю, но это факт. Могут смотреть хоть целый день, а потом идут до дому, и как только закрывают дверь, то сразу звенит колокол. И ещё ни с кем не было неприятностей.

– Интересно, – пробормотал молодой человек, и задал ещё вопрос, – А как они смотрят один фильм «целый день»? – тут он изобразил руками жест «кавычки».

Выпустив струю дыма, Анатолий ответил:

– Если в кинозале после титров «Конец фильма» остаются семь или больше, человек, то начинается вторая серия. А потом и третья, и так далее. Проверено, горожане говорили. А я записал. Так что – точно.

– Целый день в кинотеатре просидеть? Как-то не верится.

Кузьмин хмыкнул:

– Да они бы и больше там торчали, да только кушать хотят. А что у тебя лицо испуганное? Чем озаботился?

На Никиту и в самом деле страшно было смотреть – крупные капли пота струились по лбу, губы дрожали.

Глава 3

Глава 3

В этот момент вся троица остановилась на тротуаре, проходившем вдоль объездной дороги, которая опоясывала весь Городок. Фактически это была внешняя граница незнакомого ему странного поселения, к которому приблизились путешественники. «Новенький», очевидно, ощутил некую фатальность предстоящего первого шага в неизвестную вселенную, со страхом оглядывая открывшийся пейзаж. За дорогой начинались жилые постройки – аккуратные кирпичные домики с черепичной крышей. На улицах никого не было. И эта тишина пугала Никиту своей неестественностью – на улице кто-то всё равно должен быть! Справившись с нахлынувшим волнением, он прерывающимся голосом ответил Анатолию:

– Что-то я испугался. Боюсь дальше идти. Вы ещё понарасказывали всякого.

Стоявший рядом Шпрейхель дружелюбно похлопал парня по плечу:

– Ты не переживай так сильно. Займёшься работой, будет повеселее.

Никита повернулся к нему:

– А что мне нужно будет делать?

Кузьмин выудил из кармана очередную самокрутку, и прилаживая её к губам, со смехом приободрил парня:

– Да не бойся ты! На жопыря охотится никто не пошлёт. Будешь помогать мне со сбором данных. Я ведь начальник архива. Что к чему, потом объясню. Ну и Шпрейхелю в магазине помощник нужен. Благо, что в одном крыле находимся – далеко бегать не придётся.

Моисей добавил от себя:

– Скучно станет – всегда найдётся, как весело время провести.

– В смысле? – спросил Никита.

Шпрейхель снял свои круглые очки, и принялся протирать стёкла краем рубашки, который предварительно вытянул из-за пояса:

– Ну, вообще, горожане по-разному развлекаются: можно, например, пойти в столовую, и принять там участие в поглощении благороднейшего напитка под названием «обляпа».

– А что это?

Моисей приспособил почищенные очки назад на переносицу, и поправив их указательным пальцем, принялся важно объяснять:

– Обляпа изготовляется из корней осоки, которые копают на Заболоченных землях. Это опасное дело – можно случайно угодить в «бездонку», и утонуть. Поэтому на добычу всегда ходят компанией не меньше трёх. Собранные корни заливают водой, и толкут специальной колотушкой, затем оставляют на «бродило». Когда пена в чанах становится розовой, сливают. Отлив перегоняют в специальных кубах. Оставшуюся после выпарки массу отжимают, называется «отстой». Этот отстой отвозят в столовую, там из него готовят суп «веселуха». Я ходил смотрел, как это всё делается. Очень интересно. Бродилку тоже можно пить, только после неё пучит сильно.

Слушая лекцию Моисея, Анатолий не смог сдержаться от смеха. Рассказчик возмущённо отреагировал:

– Не фыркай, сопля выскочит! Чё ржёшь – смехуйчик в глаз попал?

Кузьмин, прокашлявшись, ответил:

– Да не сердись ты, Мося. Просто у тебя вид такой серьёзный, что я таки не могу!

– Толя, я стараюсь новому гражданину подробно объяснить про наше любимое времяпрепровождение, а ты ржёшь. Так нельзя. Никита, спрашивай ещё, не обращай внимание на этого умника.

«Новый гражданин» в это время оглядывался по сторонам, пытаясь найти хоть одного прохожего. Но – увы, улицы были пустынны. Вздрогнув от хлопка Моисея по плечу, он встрепенулся, и начал спрашивать про дальнейший ход обляпы по Городку:

– И что потом, после перегонки делают?

Выпустив облако дыма, на этот вопрос поспешил ответить Анатолий:

– Потом этот веселящий напиток разливают по кувшинам, и на тележках привозят в трактир, это такое место куда горожане приходят, чтобы попить обляпы. Называется «Пили-ели», но горожане привыкли называть его просто – «Карась». Вот значит, напиваются они её, и начинают петь песни. Но это редко бывает, в основном начинают разговаривать на всякие разные темы.

– А кому наливают обляпу?

Моисей кивнул:

– Хороший вопрос. Ты – сообразительный парень! Запоминай – ограничений нет. Кто камушек даст, тому и наливают. В Городке всё меняют на один кругляш. Тарелка хлебалки или веселухи, кто как называет, тоже меняется на один камушек. Также и мешочек кэмела. Ну и билет в кино. Всё получаешь за камешек.

Никита озадаченно посмотрел на Шпрейхеля:

– А что это – камушки? Где их можно найти, ну чтобы голодным не остаться?

– Камушки всегда привозят землекопы. Они их ссыпают в чашу, что стоит в цехе на выходе. Это мелкие, размером не больше горошины, ярко-зелёные, прозрачные камни. Люди, когда заканчивают лепку, на выходе берут кому сколько нужно. А уж где их землекопы находят, никто не знает.

Анатолий, затянувшись самокруткой, покрутил ей в воздухе, и добавил:

– Эти же грузчики привозят табак и папиросную бумагу. Табак этот невыносимо вонючий. Самокрутки из него называют «кэмел».

Услышав про значение «зеленушек», Никита с тревогой в голосе уточнил:

– А если кто возьмёт много зелёных камней? Ну вот, в карман ссыплет, и уйдёт.

Моисей пожал плечами:

– А зачем? Кружка обляпы, тарелка веселухи, мешочек кэмела. Да и кэмел не все берут. Три-четыре камешка на день хватает. Но вопрос ты задал интересный. Такие случаи были. И по всей видимости, Городок в этом деле сам наводит порядок – такой человек вскорости исчезал. Я этой проблемой занимался, поэтому знаю. Мне Олег Михайлович задание такое давал.

Слушатель, услышав такую оценку, удовлетворённо кивнул, и продолжил:

– Моисей Исакович, ты сказал самокрутки называют «кэмел», а что это?

Услышав этот вопрос, в этот разговор вклинился Анатолий:

– Я в этом деле лучше разбираюсь. Сейчас объясню – так иногда табак называют. Есть ещё одна городская легенда, как раз в ней и описывается, что где-то далеко, живёт такой зверь, который ест только траву, которая и называется «табак». А зверя этого называют «верблюд», а его какашки почему-то называют «кэмел». Вот такая путаница, но тот, кто разбирается, знает. Короче, эти отходы после сбора измельчают, сушат, и получается «кэмел».

Никита недоумённо посмотрел на Анатолия:

– Подожди, получается, ты вдыхаешь дым от горячего звериного помёта?

Выпустив облако, тот кивнул:

– Ну да. А что такого? Это городская традиция, – и с улыбкой добавил, – Ничего страшного, так вкуснее. Но это легенда, говорю же тебе. Никто ведь не видел этих верблюдов, а тем более, как они гадят. Легенда, что поделаешь, их тут много, – сказав это, вытащил из кармана мешочек, и протянул его Никите, – Угощайся.

Тот помотал головой:

– Нет, спасибо, как-то я не испытываю желания.

И спохватившись, обратился к Шпрейхелю:

– Чуть не забыл спросить, Моисей Исакович, а о чём горожане разговоры ведут? Ну, когда выпьют обляпы? В трактире.

Моисей задумался. Помолчав некоторое время, ответил:

– А-а, вот про что… Ну и вопросик ты задал, Никита, даже не знаю, что и ответить.

После этого он снова замолчал, остановившись взглядом в пространстве перед собой. Задавший вопрос с удивлением смотрел на него – тело у Шпрейхеля не отличалось атлетическим сложением, но в этот момент фигура выглядела подтянутой и напряженной, что было заметно по проявившимся буграм мышц на спине и напряжённым бёдрам. Было видно, что Моисей глубоко погружён в поиски ответа на сложный для него вопрос – глаза были закрыты, а на лбу выступили крупные капли пота. Наконец он расслабился, и растерянно взглянул на Никиту:

– Я не могу знать, о чём они разговаривают. И этого тебе никто не скажет. Могу только подтвердить, что горожане в трактире не молчат. А разговаривают они постоянно, без конца. И всегда один человек. Когда он заканчивает, начинает другой. И всё в разных местах – сперва может начать сидящий за столом у входа, потом в дальнем углу зала, и так далее.

Никита с непониманием в голосе спросил:

– Разговаривает один? И никто не спрашивает о чём он говорит?

Шпрейхель раздосадовано воскликнул:

– Ну да! Я об этом тебе и говорю. Никто не понимает, о чём это он говорит. Вот и не спрашивают. О чём можно спрашивать, если непонятно, о чём можно спросить?

– В каком это смысле «непонятно о чём»?

Моисей досадливо помотал головой:

– Ну что ты такой надоедливый? Смотри – вот мы с тобой сейчас разговариваем. Так?

– Конечно разговариваем.

– Хорошо. Ты задаёшь мне вопросы. Так?

– Конечно задаю. Что не могу понять, о том и спрашиваю.

– Отлично. Ты ведь понял, что есть Городок, в нём – трактир, в трактир приходят люди. Кушают похлёбку, пьют обляпу. Это понял?

– Понял, ага. Моисей, а что ты хочешь объяснить? Я уже путаться начинаю.

Шпрейхель кивнул:

– Слушай внимательно, повторять не буду. Я хочу, чтобы ты понял одну вещь – человек спрашивает о понятных ему вещах, хочет узнать о них больше. А если я, например, начну описывать картинки, которые крутятся у меня в уме, то ты ничего не спросишь, потому что не поймёшь, о чём это я говорю. И не потому, что ты тупой, а просто ничего в этих описаниях для тебя знакомого не найдётся. И ещё потому, что я сам не знаю, что значат эти образы. И не пойму, откуда они у меня в голове взялись. Так понятно объяснил?

Но Никита не успокаивался:

– Тогда откуда у тебя, и у людей в трактире появляются картинки и образы, которые они сами не могут объяснить?

– Да не знаю я! Может, из-за обляпы. Но ведь никто не жалуется. Наверное, горожанам надо сообщить Городку о своих грёзах. Не торопись, скоро сам с этим столкнёшься. Тогда, думаю, понятнее станет.

Стоявший рядом Анатолий решил вступить в разговор. Он раскрыл перед Моисеем ладонь, и тот сразу замолчал. Затем обратился к «новенькому»:

– Послушай, что я тебе скажу. И не забывай, это важно. Ты должен знать, где находишься. Вокруг Городка простираются заболоченные луга, густой лес, за которым высится высокая горная гряда. Забраться на гряду невозможно, она гладкая, и представляет из себя вертикальную каменную плоскость. На этом жизненное пространство заканчивается. Через поле проходит одна тропинка, но её направление меняется каждый день. Самая широкая улица в Городке одна, и она проходит по краю, получается что-то вроде кольца, внутри которого все и живут. В центре – Фабрика, рядом с ней – кинотеатр и столовая. Из этого центра расходятся улочки, вдоль которых и стоят наши жилые дома. Каждый дом – на одного горожанина. У меня за спиной холм, – тут он показал направление правой рукой, – за ним лес. В лесу ты был, всё видел. За лесом – Заболоченные земли. Ну вот, вроде бы всё описал. Может слишком кратко, но вроде бы доступно. Ты запомнил, Никита?

– Запомнил. Спасибо.

– Хорошо. И ещё вот что не забывай – один после работы не гуляй. Не стоит эту тропу искать. Она всегда есть, но постоянно в разные стороны уводит. Вот такая она – подлая. Обязательно заведёт куда не надо. Запомнишь?

– Да вроде да. Благодарю вас, Анатолий Сергеевич.

– Ну, вот и молодец! Пойдём, теперь я тебя до дома провожу-покажу. Мося, ты к себе?

– Да, пошёл уже. До завтра.

– Пока.

Моисей пошёл вперёд, по прямой, а Кузьмин с Никитой двинулись вдоль главной улицы, и свернули на следующем повороте. Новенький постоянно оглядывался, проходя мимо аккуратных строений. Квартал, где были разбросаны домики-коробочки, выглядел уютно, чисто и довольно красиво. Это были небольшие коттеджи на одного человека, тротуары, ведущие от дороги к ним вымощены разноцветной плиткой, палисадники радовали буйством цветов, чистые окошки весело подмигивали прохожим. Наконец, поравнялись с кирпичным домиком, крышу которого покрывала глиняная черепица. Анатолий остановился, и приглашающим жестом вытянул руку:

– Вот этот домик будет твоим.

Никита спросил:

– Там, что, никто не живёт?

– Сейчас никто. А раньше жил один тип.

– Исчез?

Кузьмин усмехнулся:

– Не сразу, но в итоге так и произошло. Да он вообще странный был – на работу не ходил. Да и вообще, никуда не любил выходить. Целыми днями валялся на кровати. А потом исчез. Может, землекопы куда увезли, а может на болотах загиб. Ладно, всё на сегодня. Или, отдыхай. Пока.

Глава 4

ГЛАВА 4

Анатолий удалился. Никита смотрел на его спину, пока его недавний спутник не свернул в сторону, и исчез. А он подошёл к невысокому крыльцу, протянул руку к двери, толкнул её, и зашёл внутрь.

Тут всё оказалось на одного – одно окно, одна кровать, и одна комната. Это было совершенно незатейливое помещение – внутри стоял ещё стол со стулом, приставленным к нему. Рядом, вплотную к стене – платяной шкаф, а возле окна большая плетёная корзина, накрытая клетчатым пледом. Движимый любопытством, Никита подошёл ближе. Тут он насторожился – корзина была не пуста, в ней кто-то прятался. Движение просматривалось сквозь узкие просветы между плетёными прутьями.

Ухватив за угол, сдвинул плед. Из корзины, прямо ему в глаза, смотрел ВЗГЛЯД. Два огромных глаза. Абсолютно белого цвета. И вдобавок, они очень ярко светились. И этот свет притягивал. Он наклонился ниже, и явственно ощутил, как его тело втягивается вниз, внутрь короба.

В следующий момент Никита оказался стоящим на холодном полу в незнакомом помещении. Вокруг – белые стены, вдоль которых установлены полки, на которых он увидел прямоугольные коробки с мигающими огоньками.

Откуда-то со стороны послышались голоса. Разговаривали двое – мужчина и женщина. По мужскому голосу и его интонациям было понятно, что он старший по статусу. Женщина спрашивала его разрешения:

– Останавливать?

Мужчина строго ответил:

– Нет, конечно. Торопиться некуда, ещё ничего не понятно. Пока рано. Всё может пойти по-другому.

Вокруг сгустилась тьма, больше он ничего не видел. Стало невыносимо холодно. Голоса продолжили беседу, говорил мужчина:

– Степень оставляем прежнюю, будем ждать.

– Понятно.

Раздался скрипящий звук, и послышались удаляющиеся шаги. Он остался один. Через некоторое время холод проник в самое нутро. Долго раздумывать было просто невозможно. Мелькнула мысль: «Отсюда надо уходить. Не хватало ещё превратиться в сосульку».

Повернувшись, Никита сделал один шаг, другой, и в следующее мгновение оказался на широкой и пустынной улице Городка. «Пойду в кинотеатр, стоит взглянуть, что за фильм показывают», – решил Никита, и отправился в сторону Фабрики, чьи прокопчённые трубы, казалось, доставали до самого неба.

Когда он проходил мимо ближайшего кирпичного дома с окрашенными в голубой ставнями, то заметил мелькнувший за углом дома силуэт, совсем невысокий, и, как ему показалось, в светлой рубашке.

Послышался грохот и металлический лязг. Не понимая, что происходит, он испуганно оглянулся, а когда повернул голову назад, то увидел, что стоит напротив входа в кинотеатр. Это было приземистое, двухэтажное строение. Окна первого наполовину уходили в землю. «Наверное, старинная постройка», – решил Никита, приближаясь к двустворчатой входной двери. Дверь, как и окна, уходила в землю, но только на треть, и к ней вели ступеньки, начинавшиеся сразу от тротуара. С сомнением оценивая свои перспективы на посещение киносеанса, он наклонился и шагнул вниз.

Легонько толкнув дверь, почувствовал, как створки уходят внутрь. Подумал: «Уже легче», – и нагнувшись, зашёл внутрь. Сразу за дверью начинался круглый коридор, который сразу уходил вправо. Под ногами выстилалась плетёная из грубого шнура дорожка. И она совершенно необъяснимым образом постепенно переходила на боковую сторону. Сделав первый шаг, Никита двинулся дальше, стараясь идти по плетёному настилу. Через несколько шагов он переместился на боковую сторону трубы, не теряя при этом равновесия, а затем и вовсе зашагал вверх ногами, совершенно не испытывая какого-то неудобства, спокойно продолжая двигаться вперёд. Через некоторое время дорожка под ногами вновь оказалась внизу, и спиральный путь закончился – он оказался в просмотровом зале.

Фильм, по всей видимости, уже заканчивался, и несколько зрителей уже встали со своих мест, что-то оживлённо обсуждая друг с другом. На экране начались чёрно-белые титры, и появилась жирная надпись белыми буквами: «КОНЕЦ». Загорелся верхний свет, и кинолюбители медленно двинулись к раскрытой двустворчатой двери, над которой ярко-зелёным горело: «Выход».

К удивлению Никиты, выходили все через ту же самую дверь, что он вошёл, только за дверью сразу начинался тротуар. Рядом проходила широкая дорога. Не успев удивиться столь необычной конструкции здания, он увидел, как с холма, что возвышался напротив, размахивая руками, быстро спускался Олег Михайлович Кнадов. Ошибиться было просто невозможно – ярко красный мундир отметал любые сомнения. Во время спуска он громко выкрикивал:

– Всем сохранять спокойствие, ничего предосудительного не произошло!

Когда страж правопорядка приблизился к остановившимся горожанам, Никита заметил, что в правой руке он держал увесистый сук, сломанный у основания, а на его лице сияла зловещая улыбка. Остановившись, он осмотрелся по сторонам, и громогласно объявил:

– Спокойствие, сейчас разберёмся!

Послышались возгласы:

– Что случилось? Почему столько шума? Нам нужно быстрее идти по домам, скоро колокол прозвенит!

Со стороны, от ближайшего к ним дома, – где стояли ещё люди, – отчётливо послышалось:

– Говорят, ещё восьмерых унесли! Что происходит?

Олег Михайлович, продолжая размахивать своей кривой дубиной, двинулся со своего места, и зайдя за угол кинозала, прокричал:

– Моисей! Где ты? Выходи, нужно срочно поговорить!

Никита огляделся, и увидел Шпрейхеля, который катился, – больше никак нельзя было сказать, – по дороге, в их сторону. На бегу он махал рукой с зажатым в ней своим любимым вязаным беретом. Оказавшись ближе, остановился, и немного отдышавшись, подошёл к Кнадову:

– Олег Михайлович, у нас изъяли восемь горожан. И есть одна жертва.

Полицейский удивлённо воскликнул:

– Кто же это такой отчаянный?

Моисей, всё ещё натужно дыша, развёл руки в стороны, и медленно произнёс:

– Землекопы.

– А как они смогли это сделать?

– Забили своими инструментами. Вот так и смогли.

Кнадов непонимающим тоном уточнил:

– Какими ещё инструментами?

– Ну, вот, Олег Михайлович, у них в руках были такие штуки, – только не знаю, как они их называют, – такой, знаете, деревянный штырь, а к нему прикреплена железная пластина. Вот этими штуками они и били несчастных, пока они на землю не упали. Семерых увезли, а восьмого бросили, но сперва отрубили ему голову, и оставили лежать на дороге. Прямо возле фабрики. И всё это молча, ни одного слова при этом не произнесли. Конечно же – ужас.

Полицейский нахмурился:

– А причина какая-нибудь была? Ну, чтоб такое зверство учинить?

– Да откуда я знаю? Говорю же – ни одного слова не сказали. Известно только, что у одного из семерых из карманов вытрясли много «зеленушек». Про остальных ничего больше неизвестно. Но имена я записал. Люди рядом стояли – вместе работают, они их знали. Надо анализ характеров делать.

– Где у нас Кузьмин?

– Да дома должен быть, где же ещё?

– Тогда пойдём до него, – увидев стоявшего неподалёку Никиту, прищурившись, позвал его, – Ну ка, подойди ближе. Это тебя сегодня на болотах нашли?

– Вроде бы так, – растерянно кивнул парень.

– Пойдёшь с нами. Нужен свежий взгляд. Моисей, а ты найди Анатолия!

– Я ведь уже сказал вам – он дома сидит.

– Ну так иди, и тащи его в архив! – и, обернувшись к стоявшим вокруг них людям, гаркнул, – Всем остальным р-разойтись по норкам! Разберёмся без вас! Спокойного всем сна!

Закончив с необходимыми распоряжениями, увидел стоявшего на прежнем месте Шпрейхеля. Возмутившись его нерасторопностью, громким голосом спросил:

– А ты что ждёшь? Я думал, ты уже убежал. Давай, тащи Анатолия сюда, пойдём в архив!

Моисей округлил глаза:

– Олег Михайлович, ты успокойся, он же в архиве живёт. Пошли уже.

Помещение, где размещался архив Городка, было совсем недалеко, буквально в нескольких шагах от кинотеатра. Синего цвета входная дверь, была встроена в кирпичный забор, окружающий фабричную территорию. Этот же забор служил фасадной стеной. Уже скоро они втроём зашли в довольно обширный зал. Анатолий уже ждал их, показывая рукой на длинный стол со стопами папок на нём:

– Я готов, всё необходимое приготовил. Что так долго? Обляпу будете?

Сняв с головы шляпу, Кнадов пригладил усы, и ответил:

– Обляпу будем пить после, а сейчас – за работу!

Кузьмин заинтересованно спросил:

– Подожди, Михалыч, скажи мне – а ты почему этим делом так заинтересовался?

– Ну как почему, сам подумай – число жертв – восемь. Как интересно совпало. А мы тут все ищем ту самую восьмую тропу. И молчи! Нужно узнать, чем примечательны эти несчастные горожане. Что можешь нам сообщить? Соображения есть?

Анатолий важно ответил:

– К свашему сведению, я раскладываю папки по характеристикам уже почти сто годов.

Моисей удивился:

– Каким таким характеристикам? И почему сто?

– Ну вы же знаете – хотел разобраться, какие свойства этих людей главенствуют в их поведении. В результате у меня набралось семь разделов. А насчёт сотни прошедших годков могу сообщить тебе, умнику, что я не дурак, и определил количество дней по звону колокола, его везде хорошо слышно. Слышу звон – ставлю палочку. Блокнотик у меня всегда с собой.

Шпрейхел ехидно возразил:

– Да откуда тебе знать, что такое год?

Кузьмин пожал плечами:

– Мося, если честно – я не знаю. Но, если мы все тут ничего не помним, то это ещё не значит, что знаний ни у кого нет. Так оно обычно и происходит – ты что-то знаешь, и всё! А если начать об этом рассуждать, то жить будет некогда. Вот, я просто знаю, что значит год, и вся недолга! А по количеству проставленных палочек я высчитал, что с начала моего появления здесь прошло уже почти сто таких годов. Несколько дней до ровного не хватает.

Моисей расхохотался, колыхаясь при этом своим основательным животом:

– Ну что ты гонишь, архиумный наш архивариус! Я раньше тебя тут проявился! А прошло всего-то года два, не больше. Я, знаешь, тоже считать умею!

Анатолий отмахнулся:

– Да ну тебя подальше, время для всякой твари идёт по-разному. Так что не переживай.

Шпрейхель возмущённо приподнялся на своём стуле:

– Это кто тут тварь? Я что ли?

После его выкрика Кнадов смачно шлёпнул ладонью по столешнице:

– Тихо всем! Тихо! Жопырь с ними, годами этими! Кому оно нужно, –спорить ещё будете. Анатолий, давай докладывай уже, что по разделам? Какие свойства ты отыскал?

Кузьмин картинно отвёл руку в сторону стола, на котором ровной стопкой лежали семь тоненьких папок:

– Вот. Прошу вникать.

Моисей с улыбкой спросил:

– И что, это ты всё за сто лет сделал? Нормально поработал. Не сильно устал? А то, может, полежать тебе надо?

Анатолий отмахнулся от сидящего напротив Шпрейхеля:

– Не трать мне нервы, Мося. Объясняю – здесь, в этих тоненьких папочках, находится сумма выводов по глобальной работе, а ты лучше за своими куклами следи, умник. Вон там, на складе, собраны все материалы, которые я использовал при проведении научного анализа. Вся комната завалена. Если хотите, можете проверить. А в папках – результаты.

Раскрыв одну из картонок, Кнадов пробежал глазами несколько строк, и положил её назад, заявив:

– Значит так, читать твою словесную шелуху я не буду. Докладывай – к каким выводам пришёл? Говори внятно.

Анатолий кивнул, разложил приготовленные материалы рядом по одной, и взяв в руки первую, многозначительно произнёс:

– Тогда слушайте, но только – не перебивать! Значит так; папка номер один – тут я выделил в одну группу триста двадцать три исчезнувших. Эти горожане любили много кушать. Заметно больше остальных. Это видно по отданным в столовой зеленушкам. Папка номер два; в общем количестве пять тысяч триста сорок восемь штук пропавших. Эти постоянно выпрашивали у окружающих «хоть что-нибудь». Другими словами, просили всё, на что взгляд упадёт. В третьей папке у меня скопились обобщённые данные на любителей поваляться дома, да и вообще полежать, хоть где-нибудь, лишь бы никуда не идти и ничего не делать. Их вышло целых девятьсот сорок два. В сборнике под номером четыре скопились все те, кто не мог прожить без скандалов. И причём, если всё вокруг было спокойно и нормально, то эти типы начинали толкаться и задирать ближних. Так про них говорили те горожане, что знали их. Этих неспокойных набралось три тысячи семьсот сорок семь единиц. В пятую папку попали злобные молчуны.

Кнадов округлил глаза:

– А это кто ещё?

Кузьмин хлопнул картонкой по столу:

– Ну вот просил же не перебивать! Всё разъясню, молчите только.

– Тебе надо в папке номер четыре находиться, – ехидно заметил Шпрейхель. Никита не выдержал, и прыснул хохотком в ладонь.

– Я уйду, если ещё ржать тут начнёте! – пригрозил Кузьмин.

– Ты не сердись Анатолий, но Мося прав. Давай поспокойнее, – заметил блюститель правопорядка.

Анатолий побагровел, опустил голову, и замолчал. Выждав паузу, прокашлялся, затем ровным голосом продолжил:

– Ну хорошо. Раз вы так считаете, то я сейчас сконцентрируюсь и сосредоточусь. Доклад ведь нужно завершить. Итак – папка под номером пять. Как вы можете заметить, она самая объёмная. В ней собралось сведений на пятнадцать тысяч триста пятьдесят пять исчезнувших горожан. Эти бедолаги были замечены в сокрытии своих чувств от посторонних. Но при этом всячески противодействовали нормальной жизни окружающих. Эти их свойства трудно объяснить, можно только привести примеры. Ну вот, например горожанин по имени Семён постоянно натягивал верёвочку в проходе между столами перед тем, как там должен будет пройти смотрящий по цеху. Смотрящий зацепится, и упадёт, а придурок этот – хохочет. Весело ему! А другой человек, по имени Юрий, постоянно мазал жидкой грязью стул горожанина Михаила, а он постоянно носил были белые штаны. Тоже весельчак. Ну и так далее. Теперь папочка шестая. Тут у нас собрались восемь тысяч семьсот тридцать два участника. Эти особи постоянно доставали соседей после работы рассказами о своих достижениях на фабрике, а на фабрике без конца рассказывали, как их соседи приглашают после работы забор покрасить. Говорили, что лучше всех умеют красить. А насчёт фабричной деятельности лично я никак не мог понять, чем там можно гордиться – лепи семь фигурок в день, и всё! Все лепят одинаково. Ну, и последняя папка. В ней собраны свойства, замеченные у двенадцати тысяч трёхсот шестидесяти семи горожан. Это те, про которых все, кто их знал, говорили: «Этот, как послушаешь его, умнее всех! Всегда говорил, что лучше других знает, как правильно надо тут проживать. И уверял, что ему одному известен главный секрет Городка».

Положив последнюю папку на стол, Кузьмин обвёл взглядом присутствующих, и с гордым видом подытожил:

– Вот всё, что я и хотел вам сообщить.

Кнадов поднял брови:

– Как это всё? А выводы?

– Какие ещё выводы? Ты про что говоришь, Олег Михайлович? – с непониманием ответил Кузьмин.

– Ну как какие? А анализ событий? А причины исчезновений? Ты ведь перечислил события последнего столетия! Сто двадцать шесть тысяч восемьсот четырнадцать горожан исчезли из Городка, а ты не понял почему? – взревел Кнадов.

– Слушай, господин королевский конный полицай – выводы делать, это твоя задача. Ты вон сколько зеленушек за это на фабрике берёшь. А я тебе для этого информацию из архива предоставляю. Так что, задницу от лавочки отрывай, и вперёд! – сердитым голосом отпарировал Анатолий, – А тебе я могу только анализ своей мочи предъявить!

– А ты почему меня так назвал, – конный полицай, да ещё и королевский? – недоумённо спросил его Кнадов.

– Да даже не знаю, у меня это с языка сорвалось. Одежда у тебя больно красивая, и шляпа вон какая – ни у кого в Городке такой нету, – ответил Кузьмин, и добавил, – Такой ответ тебя устроит?

Но блюститель порядка пропустил его слова мимо ушей, и вместо ответа продолжил высказывать свои претензии:

– И вообще, ты чего так со мной разговариваешь, полудурок! Я побольше тебя знаю, кому и чего тут делать надо! Я эти выводы давным-давно определил, только хотелось бы и твоё мнение услышать.

– А твою речь нужно в последнюю папку надо разместить, – вполголоса заметил Шпрейхель.

– Помалкивай, ещё один умник сыскался! – и посмотрев в сторону Никиты, Кнадов грозно свёл брови на переносице, – А ты чего глазки вылупил? Мнение появилось?

Никита расерянно ответил:

– Да нет, я вас слушаю. Мне откуда знать, я ведь недавно только из болота вылупился.

– Вылупился он, – смотри назад не залупись. Ну и что всё-таки скажешь, Анатолий Сергеевич? – снова обратился к Кузьмину Кнадов.

Архивариус поднялся со своего места, и сухим казарменным тоном принялся отчитываться:

– Хорошо. Тогда выскажу свои личные соображения, к коим пришёл после многочасовых мучительных раздумий. Эти горожане, цифры по свойствам которых озвучены в моём отчёте, люди достаточно известные. И каждого из них видели после исчезновения. Конечно же, в печальном виде. Некоторых из них свидетели видели в момент происшествия, вот как с этими последними семью, которых сегодня забрали землекопы. Остальных засвидетельствовали под грязью болотной, после трапезы жопырей на отмели. Кости третьих отыскивались в болотине. Там тоже было понятно, что их либо соскогычи в тину утянули, либо клохтуны напали, когда отдельный пытливый горожанин в одиночку тропинку искал. Короче, все оказались так или иначе на своём пути. И каждого найденного на кладбище закапывали. У меня записи по всем есть. Всё за сто лет нашлось.

Кузьмин остановился, перевёл дух, и многозначительным тоном выделил в своём отчёте финальный пассаж:

– А теперь послушайте самое главное – я, как главный архивариус Городка, провёл сверку выбывших, и оставшихся в наличии. И обнаружилось следующее – отсутствуют данные по четырём единицам. Их никто в песках болотных не искал, то есть – жопыри тут ни при чём. Костей их тоже не находили, значит, и соскогычи не виноваты. Ну и землекопы к ним не притрагивались. Я знаю всех горожан, – если что, мне бы сказали. Но вот известно только то, что известно. И про остальных я всем присутствующим доложил. Теперь всё.

Кузьмин закончил. Все молчали, переваривая в уме его отчёт. Первым заговорил Шпрейхель:

– Ну ты даёшь, Сергеич. Почему мы только сейчас слышим про этих четверых? С остальными понятно, это уже, считай – рутина. А вот эти четверо, с ними-то как быть? Они куда подевались? И ты молчал?

Кузьмин сощурился, глядя через щёлочки век на Моисея, и медленно ответил:

– Вот ты сейчас услышал про них, и что-то понял? Какие ко мне претензии? Я только озвучил факт, а причины их исчезновения мне также, как и всем здесь – неизвестны.

Их диалог прервал бас Кнадова:

– Теперь слушай мою команду все, кто тут есть; сегодняшнюю встречу архивариус не конспектирует, и никак не записывает. Объявляю все объявленные тут цифры, мнения, и сам факт собрания секретными данными. А это значит, что говорить об этом – запрещено. Отныне, и навсегда! Всем понятно? За нарушение накажу сам. Даже объявлю, как – свяжу верёвкой, и отнесу на болота. Там аккуратно положу на тропинку, и спокойно уйду обляпу выпивать. А нарушителя кердычи сами найдут. Что они с ним сделают – знаете. Теперь расходимся. Всё.

Глава 5

ГЛАВА 5

Выйдя из архива, все принялись прощаться – направления до дома у всех расходились в разные стороны, как вдруг, неожиданно, Никита обратился с просьбой. Он спрашивал у Анатолия, но взгляд переходил с одного на другого, и получилось, что новенький попросил всех об услуге:

– Может проводите меня до столовой? Я там ни разу не был, а тут что-то кушать так захотелось. Заодно расскажете мне, что да как там происходит. Есть время?

Красный мундир озадаченно посмотрел на него, и тут же повернувшись к Кузьмину, принялся строго отчитывать его:

– Анатолий Сергеевич, а ты что, мышей уже совсем ловить перестал? Я же велел тебе присмотреть на новеньким! А он у тебя голодным ходит? Так? Ты как посмел?

Растерявшийся Кузьмин молчал, некоторое время пытаясь собраться с мыслями, затем сорвал с головы свою соломенную шляпу, и прижав её к груди, надрывно заголосил:

– Виноват, вашбродь! Как есть – недоглядел. Сей момент исправлю! Всем ужин за мой счёт.

Кнадов одобрительно выставил большой палец:

– Ну, вот это дело. Пойдём.

Шпрейхель, довольно улыбаясь, погладил себя по животу:

– Дело самое то. Вперёд!

Полицейский указал на него пальцем:

– Кстати, насчёт платы, – Мося, ты перед столовой своди новоприбывшего гражданина на фабрику, и возьми на выходе зеленушек для него. Пусть будут – мало ли что. Теперь пошли.

Столовая, или как некоторые называли – «трактир», под названием «Пили-ели», находилась недалеко. По пути завязался разговор.

Никита обратился с вопросом к Шпрейхелю:

– Моисей Исакович, а вы как думаете – восьмого горожанина землекопы почему убили? И на месте бросили, не стали забирать?

Шпрейхель отмахнулся:

– Да ты сильно голову над этим не ломай. Я слышал, что никого там не убили. Это похоже, враньё.

Анатолий, шедший позади, но, тем не менее, слышавший всё до последнего слова, возмущённо спросил:

– Кто тебе так сказал?

Моисей повернул голову в его сторону:

– А ты сам, что – лично видел?

– Нет. Не видел. Свидетели сообщили.

Шпрейхель отпарировал:

– А в Городке всегда свидетели есть. Только почему-то толком ничего не понятно. Сам посуди – свежих мертвецов из горожан ещё никто не видел, а только лишь выкопанных на болотах, да и то в разной степени сохранности. Но при этом все откуда-то уверены, что произошло. Вот прям точно знают, что это те, кого жопыри крови лишили. А может их клохтуны «подъели»?

Шедший немного впереди всех Кнадов резко повернулся:

– Мося, ты что, сомневаешься в мнениях горожан? Если сказали, что жопыри кровь выпили, значит так и есть. Если кердычи загрызли, то, стало быть, и это правда.

Моисей, остановившись, поклонился в сторону красного мундира:

– Как скажете, господин хороший, так истинно и есть. Как скажете.

Кнадов остановился, уставившись на Шпрейхеля:

– Это что ты сейчас сказал?

– Да вроде ничего противозаконного. А вы чего сразу за саблю хватаетесь?

Полицейский гаркнул:

– Заткнись, умник! Отвечай; кто такой «господин хороший»? И что такое сабля? Это ты так называешь то место, что я почесал только что?

Моисей принялся разглагольствовать, с усмешкой поглядывая на правоохранителя, грозно нависшего над ним:

– Я толком не знаю, но уверен, что «господин», это кого отмутузить все хотят, а «сабля», это не то, что ты почесал, а что-то вроде присоски у жопыря. Конечно, не совсем правильно, но думаю, явно чтобы кровь выпустить. Так вот мне думается. А вы что так громко раскричались, Олег Михайлович? Ведёте себя, как клохтун новой формации.

Анатолий урезонил спорщиков:

– Давайте потише, вы что разорались? Мы ведь по улице идём, а тут горожане гуляют, отдыхают после работы. Не кричите давайте. А не то землекопы понаедут, да и увезут всех, – и добавил вполголоса, – Неизвестно куда.

Все тронулись дальше, а Кнадов согласился с Кузьминым:

– Это ты верно заметил, землекопы явно по каким-то причинам выбор делают. А нам надо это понять, чтобы избежать лишних потерь.

Анатолий пожал плечами:

– А что тебе эти потери? Болото новых выплюнет, вот как Никиту сегодня.

Олег Михайлович, покручивая пуговицу на мундире, задумчиво ответил:

– Да кто их знает, вдруг сразу много заберут? Кто тогда скульптурки на Фабрике будет делать?

Так, с разговорами, все четверо дошли уже почти до самой Фабрики. Стали видны закопчённые кирпичные стены зданий, бетонный забор с колючей проволокой, навитой поверху. Остановившись, Кнадов командным тоном сказал Моисею:

– Мося, ты не забыл?

– Вы о чём?

– Ну ты и бестолочь! Иди с новеньким на Фабрику за зеленушками, да потом в столовую идите. Мы вас там дождёмся.

Когда Никита оказался внутри фабричного здания, его поразили размеры помещения и полная, абсолютная тишина. Пока он стоял в огромном помещении, и оглядывался вокруг, ему показалось, что вокруг нет абсолютно ничего – сознание восприняло этот момент, как состояние нахождения организма в невесомости, и вакууме. Он даже специально вдохнул воздуха полную грудь, чтобы убедиться в обратном. Беспокоило ещё одно – несоответствие внутренних размеров внешним габаритам цеха. Парень с первого взгляда обратил внимание – ему казалось, что внутри здание выглядит намного больше, чем с улицы, и самое малое – в несколько раз. Не удержавшись, он спросил об этом своего спутника:

– Моисей Исакович, мне кажется, что внутри фабрика выглядит шире и выше, чем снаружи, это что – такая отделка стен и потолка?

Шпрейхель помотал головой:

– Отделка тут ни при чём. Так на самом деле и есть – тут, в цехе, половина домиков со всего Городка войдёт. И в высоту тут три размера от внешнего. Ты просто ещё не привык. Но я точно знаю – занимался первое время сравнениями. Почти год пометки всякие делал, верёвку к балке цеплял. Да эти несуразицы тут везде. Ты же в кинотеатре был?

Никита кивнул:

– Ага. Там вход странный. Дорожка по спирали идёт, коридор сам круглый и длинный. Я даже вверх ногами немного прошёл. Думал упаду. Но нет, вроде обошлось.

– Повезло. Я так вообще через бассейн переплываю.

– Как через бассейн? С водой?

– Ну конечно! Хорошо ещё, что вода чистая. Могло и похуже быть. Выхожу, правда, вполне себе сухой, но всё равно – долго привыкал. Ну, осмотрелся?

Новенький покивал:

– Вроде бы. Сколько столов много, – ответил он и указал на столы для лепки.

– Ну так считай, весь Городок тут работает.

Недалеко от входной двери стояла тумба с коробом сверху. Моисей кивнул головой в её сторону:

– Давай, бери, я не могу за тебя. Ты сам должен взять. Тебе ведь и поужинать надо, да и обляпы маленько принять. Сейчас в столовку пойдём, а там за тарелку да кружку надо по камешку отдать. Завтра после работы сам возьмёшь. Сегодня за участие в секретном совещании всем премия положена, и тебе в том числе. Вот тут бери, только сильно не хапай.

Никита недоумённо посмотрел на него:

– Да я пару штук возьму. Поесть хватит?

Шпрейшель покачал головой:

– Тут всё стоит ровно одну зеленушку. В столовой поесть – одна. В кино сходить – тоже. Возьми штуки три, вдруг не наешься.

– Ну хорошо, понял.

Новенький протянул руку, вытащил ровно три зелёных камушка, и показал их сопровождающему:

– Вот, взял, посмотри.

Моисей досадливо отмахнулся, и тоже взял немного из короба.

Никита с удивлением глянул на него:

– А что ты больше не взял? Тут никого нет, никто и не узнает. Ты ведь тут старожил.

Моисей хмуро ответил:

– Не пройдёт. Давай не умничай, а послушай получше, что тебе добрый дядя скажет – в Городке никому не скрыться. Всё известно про каждого – где был, что делал. Как это происходит – никто не знает, но факт такой есть. И хватит фантазировать, пошли в столовку.

Развернувшись, они зашагали из цеха наружу. Когда Никита выходил, то обернулся, чтобы немного придержать дверь, и ему показалось, что между столами мелькнул невысокий, в светлой одёжке силуэт человека. Плотно притворив створ, он спросил у своего спутника:

– А в цехе после работы кто-нибудь остаётся?

Шпрейхель помотал головой:

– Не, никто. Там делать нечего. А что?

– Да показалось, что увидел кого-то.

– Именно, что показалось. Ты устал просто. Сейчас поедим, и иди домой, спать ложись.

Внутри огромного зала столовой, где каждый новый день ужинали жители всего Городка, определённо существовала собственная атмосфера, настроение и характер. Личную ауру этого банкетного зала Никита ощутил в первый же момент, когда он, вслед за Моисеем перешагнул через порог ощегородского заведения. В помещении царил уютный полумрак, высокие окна перегораживали тяжёлые бархатные шторы тёмно-зелёного цвета. В воздухе ощущался сладковатый запах единственного блюда – веселухи, которое здесь можно было получить за одну зеленушку. Миску с этой похлёбкой, приготовленной из сладких кореньев болотной осоки, выдавали за длинной стойкой, начинавшейся сразу после входной двери. Ложка прилагалась. А ещё тут наливали огромную кружку «обляпы». Кружка имела внушительные размеры, и с налитой обляпой становилась просто неподъёмной. Очевидно, по этой причине у неё и было две ручки – чтоб удобнее и легче переносить, да и пользоваться. Внутренние габариты столовой, как и у многих других зданий Городка, заметно разнились с внешними. Но на это новенький уже не обратил внимания – очевидно, начинал привыкать к местным архитектурным особенностям. Обеденный зал уходил далеко вперёд, а сводчатый потолок, сложенный из гранитных блоков, больше напоминал загадочное подземелье, чем фабричную столовую. Столы, за которыми располагались горожане во время ужина, упирались торцами в кирпичные стены, оставляя свободным широкий проход. И этот путь вглубь зала устилала роскошная ковровая дорожка, искусно вытканная затейливыми узорами.

Моисей, очевидно, знал, за каким столом расположились их компаньоны, и уверенным шагом двинулся вперёд. Это место находилось довольно далеко, но, к большому удивлению Никиты, дошли они до него довольно быстро. Анатолий и Кнадов дожидались их, заняв стол, чтоб было где поесть всем вместе. Никита огляделся вокруг – за столиками сидели горожане, хлебали ложками «веселуху», и оживлённо разговаривали. Некоторые из них курили «кэмел». Несмотря на то, что беседы велись за каждым столом, в зале стояла абсолютная тишина. Новенького это заинтересовало, и он решил спросить об этом у Кравцова:

– Анатолий Сергеевич, а почему тут так тихо?

Кузьмин пожал плечами:

– В городке вообще тихо. В любом уголке. Я, если честно, не задумывался, – и, сменив тему, обратился к Моисею:

– Мося, а вы что, веселухи не взяли?

Шпрейхель встрепенулся, и заводил взглядом по сторонам:

– Отвлёкся. Да сейчас Никита сходит.

Вытащив из кармана горсть зелёных камушков, отсчитал несколько штук, и протянул их «новенькому»:

– Милейший, сбегай до стойки, возьми нам по одной веселухи и по кружечке обляпы. Тут хватит, а свои в другой раз поменяешь.

Никита подставил горсть, взял у Моисея камушки, и растерянно спросил:

– А как я всё принесу?

Кнадов посоветовал:

– А ты двигайся пошустрее, и всё получится!

Новенький огляделся – зал одинаково и бесконечно простирался в обе стороны, а стойки, где можно было взять еду, не просматривалось вообще. Увидев, что он вертит головой по сторонам, Кузьмин показал рукой, куда ему следует отправиться:

– Там возьмёшь.

Никита поднялся, и обречённо отправился за ужином. Но путь к стойке, который, как ему казалось, он не преодолеет и за целую вечность, оказался неожиданно краткосрочным – уже через пару шагов он оказался возле раздачи. Удивляться этим несоответствиям у него уже не было сил, и он решил махнуть рукой – нужно привыкать, потом обдумаю.

Отсыпав восемь зеленушек, и взяв в одну руку миску с веселухой, а в другую увесистую кружку с обляпой, он моментально вернулся к столу, и повторил этот заход ещё три раза. Наконец, все могли приступить к долгожданному ужину. Веселуха придала сил, а обляпа привела сознание в умиротворённый покой. Покончив с едой, все четверо блаженно развалились за столом, а Кузьмин с наслаждением затянулся самокруткой. Молчание прервал Кнадов, расстегнувший свой красный мундир на верхние пуговицы:

– Никита, как твои впечатления от Городка?

– Да не знаю, что и сказать, Олег Михайлович, – ответил новенький, и обвёл взглядом остальных участников беседы, – Может, когда пойму о своём назначении здесь, тогда что-то прояснится в уме, а пока слишком много нового.

– А ты поменьше задумывайся, всё одно тебе никто ничего толкового не скажет, – вступил в разговор Моисей, и повернувшись к Анатолию, обратился к нему, – Может ты что скажешь, архивариус?

– Конечно, – кивнул Кузьмин, и повернул голову в сторону Никиты, – Ты пока уясни самое главное – никогда не выходи из дому после звона колокола. И вообще старайся в одиночку не передвигаться. Если что-нибудь покажется тебе опасным или хотя бы тревожным, сразу спрашивай.

– Сущностей тут много. И все добротой не блещут, – заключил полицейский, – А самый милый из них – жопырь. Если встретишь его в одиночестве, всё – прыгай в болото, лучше побыстрее утонуть, – сделав это заявление, он поднялся со своего места, и застёгивая мундир, обратился уже ко всем:

– Пора. Я ухожу. Кто со мной?

Моисей с Анатолием тоже поднялись, а Никита помотал головой:

– Я не наелся. Возьму веселухи ещё. Как закончу, сразу уйду. Это не запрещено?

– Кушай спокойно, – с этими словами Кнадов протянул ему несколько камешков, – Это от меня лично. Ешь сколько нужно, только без дела не сиди – как поешь, сразу выдвигайся отсюда – опасность подстерегает везде, – посоветовал он, и трое приятелей ушли.

Глава 6

Глава 6

Взяв ещё одну миску, Никита расположился за столом, собираясь спокойно насытится, и только после отправляться домой отдыхать – торопиться было некуда. Зачерпнув ложку волокнистого варева, огляделся вокруг. И сразу же наткнулся на чей-то взгляд. В первое мгновение он даже не увидел того, кто так изучающе смотрел на него – глубокий взор затмевал всё находящееся рядом, даже собственную личность. Не в силах перенести своё внимание на какой-либо другой объект, Никита перестал есть. И тут неведомая сущность двинулась в его сторону. Внимание привлекал странный феномен, который возник при движении этого человека – прямо за его спиной появился тёмный фон в виде полуокружности, и он, казалось, являлся некой принадлежностью его тела – при движении эта тень подрагивала соответственно шагам.

Только когда обладатель гипнотического взгляда оказался рядом, появилась возможность рассмотреть его. Это был невысокий старик в длиннополом плаще и с непокрытой, седой головой. А тень за его спиной затуманила обзор происходящего вокруг.

Никита с недоумением, граничащем со страхом, вопросительно посмотрел на него. Старик, сев напротив, – при этом стол, и сидящие за ним, оказались накрыты темноватым, полупрозрачным колпаком, – сразу спросил:

– Наелся, что ли?

– Ага. Больше не хочу.

– Как тебя именовать можно?

– С утра Никитой все звали.

– Понятно, а меня Алтрэг, я вот люблю поесть. Знаешь – поем, и ещё хочу. Вижу, ты тут новенький?

– Да, вот недавно поступил.

– Обляпу пробовал?

– Нет ещё. Думаете стоит?

– Да вон люди помногу пьют. Видать вкусная. Так ты веселуху доёдывать не будешь?

– Хотите из моей тарелки?

– Ага. Ты не против?

Никита помотал головой:

– Да нет, конечно, хлебайте на здоровье.

Старик удовлетворённо кивнул, и протянув руку через стол, взял его ложку:

– Премного благодарствую!

Пододвинув миску ближе, незнакомец, назвавшийся Алтрэгом, начал жадно есть, издавая при этом громкое и смачное чавканье, и в какой-то момент чуть не подавился. Прокашлявшись, быстро доскрёб со дна остатки, и осмотрелся вокруг. Увидев, сидевшего неподалеку одинокого человека, поднялся с места, обратившись к собеседнику:

– Ну всё, дай тебе болото здоровьечка! Теперь пойду вон к тому доброму страннику, узнаю, может у него в тарелке осталось чего.

Никита удивился:

– Подождите, куда вы так скоро собрались?

Старик пожал плечами:

– А чего тут рассиживаться-то ещё – я кушать хочу, а у тебя вон, миска пустая.

Никита настаивал:

– Посидите со мной. Я вам ещё веселухи возьму.

Собеседник сел назад, и тень позади него вновь накрыла обоих серым туманом:

– А, ну так-то оно другое дело. Хорошо, только давай быстрее.

Никита, взяв на входе в столовую ещё одну миску веселухи, вернулся за стол. А поставив еду перед стариком, решил начать беседу. Ему по какой-то причине показалось, что Алтрэг лучше других сможет объяснить многие странности, происходящие в Городке. Подумал: «Начну с начала», и задал первый вопрос:

– А вы давно тут живёте?

Прожевав раздавленный корень, старик хмыкнул:

– Да я, вообще-то, всегда тут был, ещё и Городка-то не было в помине!

Собеседник удивлённо поднял брови:

– Ого. Давно видать, это было. Вы, наверное, всё про Городок знаете.

Тот в ответ кивнул:

– Да. Если интересно что, так спрашивай. Я уж по тебе вижу, что хочешь что-то узнать. Верно?

– Ну да, теперь ведь живу здесь.

Старик с усмешкой в голосе ответил:

– Это ты верно подметил, хоть и не совсем правильно. Ну давай, спрашивай, а то я доем скоро, да пойду ещё искать.

Никита радушно ответил:

– Про это не переживайте, если нужно, я вам веселухи ещё возьму.

Седой, пережёвывая, выдавил из себя:

– Ты – добрый человек, это сразу видно. Думаю, у тебя должно всё хорошо сложиться. Ну, тогда начинай спрашивать.

– Расскажите пожалуйста, что за легенда ходит среди горожан о тропе, по которой можно покинуть Городок?

Оторвавшись от миски, Алтрэг взлохматил волосы, и начал говорить:

– Хм, понял. Это вот о чём – говорят, что из Городка можно «смотаться» в Едрит-Мандрит.

– Что за место такое?

– Говорят, место хорошее, там люди пьют вкусную красную воду, и веселятся потом. Добраться туда можно, но при условии, если удастся найти правильную тропинку через Заболоченные земли. Выходить на поиски тропы нужно сразу, как проснёшься, и категорически нельзя забывать, что на первую тропинку ступать не надо, она подлючая, и обязательно заведёт в подхвостье – это такое особое место среди болота, где с распростёртыми когтями сидит и ждёт жопырь. А если он встретился, то всё – шансов нет.

– Кровь высосет?

Старик покачал головой:

– Эта байка для дураков, но их надо обязательно слушать, чтоб не делать так, как они советуют. Так вот – жопырь, конечно, всю кровь выпьет, присоска для этого у него точно есть. Но кровь пьёт только после того, как человека на клочья порвёт.

Алтрэг замолчал, сосредоточившись на похлёбке. После проглоченных нескольких ложек сладкого варева, утёр рукавом губы, и продолжил жуткую байку:

– И ещё он присасывается, чтоб на человеке в какое-нибудь место проникнуть – туда, где люди есть. У него в присоске выделяется яд, который дурманит голову, и укушенный этого задницеголового не замечает. А присасывается гадёныш прямо к ягодице. Когда попадает в помещение, где много людей, то всех на части кромсает, до последнего. А вот потом ползает, и кровь с пола пьёт.

Никита испуганно переспросил:

– Что, правда?

– А зачем мне врать-то? Ты вон, веселухи целую миску подогнал, чего же мне обман затевать? Всё правда. Или не устраивает?

– Да это тут причём? Куда-ж мне деваться-то? Теперь я тут, надо знать местные правила. Ну, так что дальше? Расскажите, раз уж начали.

– Хорошо. Тогда не перебивай, а то в ухо получишь. Слушай дальше: нужно искать вторую, а лучше – третью тропу, так вернее будет. А как найдёшь, постоянно трогай её рукой – если тропинка не менее половины пути будет сухая, то считай, что повезло – болотину пройдёшь. Но всё равно нельзя терять бдительность, – всё равно нужно очковать, и продолжать бояться. На болотах, да и в лесу – очень много опасностей. Если интересно, могу и о них рассказать.

Никита заинтересованно уточнил:

– Скажите, а она может закончится?

– Кто?

– Да не «кто», а «что» – тропинка!

Седой разозлился:

– Ты сильно-то не умничай, а то не стану объяснять. Так и останешься без нужных знаний. Тут, кроме меня, тебе больше никто такого не расскажет. Я – истина в последней истации!

– Инстанции.

Рассказчик махнул рукой:

– Да ну пусть так, как скажешь. Обляпы возьми мне ещё кружечку.

– Как скажешь, конечно, возьму.

Никита сходил к раздаче, взял кружку напитка, и ещё одну миску с веселухой. Вернувшись, поставил всё на стол перед рассказчиком. Сразу же задал следующий вопрос:

– Расскажите, кого ещё в этих местах нужно бояться?

Старик медленно прожевал толчёный корень, и важно продолжил:

– Есть в Городке одна хитрая сущность, а имя ей – Срукис. Это очень злые существа, и хитрые. У них на уме один вред. И они вечно голодные. А вообще, это те самые фигурки, которые горожане лепят на Фабрике. Они потом перерождаются.

Собеседник удивлённо спросил:

– Как, сами же и лепят?

– Ага, только не знают об этом. Да людям это без разницы, фигурки всё равно землекопы отсюда увозят. Здесь они не пакостят. А если ещё точнее, то землекопы это и есть срукисы. Никто об этом не догадывается, хотя они почти каждый день на Фабрику приезжают, а иногда и горожан некоторых забирают с собой.

– И для чего?

– Они их пожирают. Живьём. А кости в прибрежной болотине закапывают.

Никита от ужаса округлил глаза:

– Не может быть! Живьём? А я слышал, что это соскогычи их закапывают после того, как до костей обгрызут.

– Нет. Это срукисы.

Никита решил уточнить:

– А где они обитают?

Старик ухмыльнулся, и ответил:

– Под горами, за болотами.

– Где это? Я не знаю.

Собеседник махнул рукой:

– Да знаешь, не прикидывайся. Говорю же – те самые, которые за болотами. Ну, где никто проход не может найти.

– А зачем ищут? Что там находится?

– Где?

– Ну, за проходом.

– Это неизвестно никому – там ведь никто не был. Горожане просто хотят найти выход отсюда. А сочиняют про это разные байки – кто во что горазд. Все желают выбраться из этого поселения, – разговаривают об этом, делятся мыслями, – мечтают, конечно. Ну и сочиняют легенды и мифы о тех, кто смог это сделать. Походы через болото и дальше, называются – «двинуть на хотьбу». Некоторые пробуют идти через поле напрямую. Но это ошибка, там всё заросло густой травой – настоящий ковёр из толстых, зелёных волосин. Не пройти. Те, кто добирался до Тощего леса, и пробовал идти дальше, через чащобу, в итоге упирался в высокую гору. Но туда мало кто доходил. Я, по крайней мере, ни одного такого ходока не встречал. И к тому же – по пути все, кто шёл, исчезают. Это жопырей проделки, можно даже не сомневаться. Эти улыбчивые кровососы подбирают всех, кто из Городка выходит. Кроме них на болотах водятся клохтуны.

– А это ещё кто?

– Клохтун-кердыча – самый многочисленный из всех болотных поселенцев. Эти бесы кочуют по топям в поисках новой жертвы.

– Знаете, как он выглядит?

– Ну конечно, видел не раз. У кердычи заросшее густой шерстью человеческое лицо, но при этом черты узнаваемы, руки, превратившиеся в лапы с длинными острыми когтями, и уши, стоящие торчком на голове. Сила у них неимоверная, и полное отсутствие какого-либо разума. При нападении они будут бить, рвать когтями и зубами людское племя, а также крушить все, что попадется на пути. Сами не нападают, силу используют только при обороне. Но самое страшное – их запах. Вонь клохтуна буквально сбивает человека с ног. Вонять он начинает перед нападением. И задача кердычи в другом – сейчас расскажу; когда волна его «ароматов» доходит до жертвы, тот останавливается, зажимает нос рукой, и падает на землю в надежде, что вонь кердычи пойдёт поверху. Но вонища эта действует предательски на сознание жертвы – если человек хотя бы пару раз её дохнул, то уже подчиняется ему полностью. Клохтун, когда видит такое дело, – ну что человек спёкся уже, – он сильно уменьшается в размерах, вытягивается в подобие червяка, и вползает в него, чтобы навсегда там поселиться. После обретения такого соседа человек становится раздражённым, быстро устаёт, и сам начинает испускать такие «ароматы», что находиться рядом с ним становилось просто опасно для самочувствия.

– А как он в человека вползает?

– Ну вот так вот берёт, и вползает. Чего уставился? Не понял ещё?

Никита с недоумением спросил:

– Прямо «туда» вползает?

Старик ухмыльнулся:

– Ну а как ещё он может душу человека покорить?

– Не знаю, может быть, э-э-э…, в голову надо попасть? Человек же ей думает, так её и надо захватить.

Собеседник зашёлся от смеха:

– Что? Да где-ж ты видел, мил дурачок, в нашем Городке хоть одного человека, который бы головой думал? Ты чего собираешь-то? Тут каждый силён за́довым умом, все только ей и думают! Потому и город наш живёт и здравствует благополучно. Ты сам-то много ей, башкой своей, думал?

– Да я даже и не знаю…

– Чего тут знать-то? Раз здесь оказался, значит и у тебя мозги ниже пояса со спины находятся. Вот поэтому Кердыча туда и селится.

Вдруг, сидевший за соседним столом человек с багровым лицом вдруг подошёл к ним вплотную, и сдавленным голосом зашипел:

– Заткнись, болтун старый! Всем тут головы заморочал уже! Понапридумаешь вечно, умник больноголовый. Всё идёт, как должно – ходишь на работу, лепишь скульптурки, потом идёшь домой. Чего тебе ещё надо? В выходной можно в подвал сходить, постановку посмотреть. Там фильм показывают. Если часто ходить, то новые кадры можно увидеть. Показывают фильму раз в день, но зато без выходных. А не хочешь в подвал, то трактир есть. Он прямо рядом с клубом, на задах. Называется «Караси».

Алтрэг покачал пальцем перед его лицом:

– Да совсем и не «Караси», а «Пили-ели»!

Незнакомец возмущённо воскликнул:

– Да ты когда там ел-то? Там все только пьют! Карась ведь каждый день пьёт, и всю жизнь, вот и там также все, кто пришёл, так и делают. Ну значит все они и есть караси! Не спорь со мной, ты всё равно дурак! Ты что, решил, если работаешь на втором этаже на Фабрике, так ты умный что-ли?

Никита удивлённо спросил:

– О чём он говорит?

– Да не слушай, он сам этого не знает, – ответил седой, и развернулся спиной к подошедшему. И тут Никита увидел, как подошедший скрылся за полукруглой дымчатой стеной. После это начал растерянно озираться, и махнув рукой, отошёл назад, к своему столу.

– Как же эти придурки достали! – вполголоса проговорил старик, и подняв глаза на собеседника, спросил его:

– Так о чём мы говорили?

Скривившись, Никита помотал головой:

– Я уже ничего не могу сообразить, что в этом Городке происходит. Ты про кердычей мне рассказывал, верно? А что с человеком происходит после того, как эта жуткая тварь в него поселится?

– В козла превращается.

– Как?

– Да так – становиться противным и вонючим. Вот этот придурок, что сейчас подходил, такой козёл и есть. Но куда страшнее – морокун.

– А это ещё кто?

– А вот представь себе – ты идёшь по лесной тропинке и не знаешь, что ожидает за следующим деревом. Вот огромный дуб, а за ним – старая сосна. Скрипит стволом, а звук похож на звук разворачивающейся избушки на сваях. Вот дальше отозвались скрипом и другие сосны. А может, это не сосны? Ни в чем нельзя быть уверенным в этом лесу. А вот кто-то выглянул из-за дерева. Тут нужно идти потише, на ветки не наступать. Вдруг морокун рядом? Он шума не любит.

Никита с тревогой в голосе спросил:

– Да кто это?

Седой поднял двумя руками миску, с хлюпаньем выпил остатки веселухи, потом утёрся рукавом, и продолжил:

– Морокун – дух леса за болотами, и это жестокий шутник. Если кто-то зашел в лес и заблудился, считай, что его «морокун водит». Выход из чащи может быть рядом, но человек под оморочкой будет кружить вокруг, пока он его не отпустит. Никто толком не знает, как он выглядит, он ведь постоянно морочает голову путнику.

Старик отхлебнул из кружки, посмотрел собеседнику в глаза, и наклонившись поближе, шёпотом рассказал целую историю:

– Однажды был у меня на болотах такой случай; шёл я, значит, как-то раз по тропинке, шёл, шёл, а выхода на берег, – там настилы из стволов деревьев всегда лежали, – не вижу. Вскоре, смотрю – мужик какой-то навстречу идёт. А когда он прямо ко мне приблизился, я его и спросил: "До брёвен далеко?" Он сказал: "Иди вперёд, не ошибёшься". Ну я и пошёл. Голову поднял – вижу холм с тремя ёлками. Думаю: "Что за ерунда? Я же шёл прямо, по краю болота и не сворачивал". Ничего не понял, но пошёл дальше. Вижу, мужик этот опять мне навстречу идёт. Тот же самый! Поравнялись мы с ним, а он и говорит:

– О, душа живая. Я уж думал не встречу никого.

Я ему молча кивнул, – мол, виделись уже, – и двинул дальше. И так повторилось ещё несколько раз. На четвёртый, когда мы снова встретились, у меня уже изрядно кончилось терпение.

– Добрый день, – начал он опять, – и разулыбался весь, ну прям – лучший друг. А я его неожиданно спросил:

– Здравствуй, здравствуй, дружок. К добру или к худу?

И тут он начал так, знаешь, – противно кривляться, будто запляшет сейчас, одежда с него лоскутами сползла вместе с кожей и просочилась в землю, прямо под мох. Тут же, вместо обычного человека предо мной предстало существо, покрытое короткой шерстью, с жёлтыми большими глазами и загнутыми в кольцо рогами. На руках крючковатые когти, а морда имела звериный оскал.

– К худу-у-у-у-у! – крикнул он и резко умчался в сторону болота, а на бережке подпрыгнул, и повис над болотиной где-то на высоте роста человека. А сам смотрит на меня. Я развернулся, да как дунул подальше! Ох, вспоминать даже противно. Ну и страшно, само собой. Повезло, конечно, тогда. Еле живой до Городка добежал, иду по тротуару, а на улице – никого! Я побегал по лицам, постучал в двери – никого! И так мне противно и жутко стало, что я развернулся, и потихоньку пошёл назад, на косогор. А на душе – страх. И страх этот как живой был – какой-то ядовитой струйкой проникал напрямую в голову. Я даже чувствовал этот переток.

Дошёл назад, ступил на тропинку, и сделалось вдруг темно, чёрные тени встали вдоль моего пути, и в свете звёзд да вспыхнувшей вдруг луны мне показалось, что я стою среди неизвестных мне существ и жутких чудовищ. И тут я понял, что никуда с болота не уходил, а по-прежнему стою на том месте, где мне морокун и встретился! Огляделся, а вокруг, прямо в воздухе, плавают алые огоньки, и вокруг завыли неведомые твари! Пригляделся, и вижу – прямо посреди болота, на каменном уступе, стоит высокая, чёрная башня из огромных каменных плит, и вздымается над лужами гнилой воды страшным, острым перстом. Что-то сверкнуло в небе, и тут я увидел, что на тропе, прямо передо мной, стоит тот самый морокун в образе зверской твари! Ко мне не приближается, а начинает звериным рыком говорить человеческие слова: «Смотри – башня эта стоит здесь давно, вот уже целую вечность». Приблизился, обдал духом стухшего мяса, и торжественно заявил: «А называется она – Чёрный замок! И он стоял там всегда! Живёт в нём древний колдун. Замок этот он построил ещё раньше, чем появилось это болото, и в самые тёмные ночи можно увидеть свет, переплетённый знаком «вечность», который мерцает на её вершине! Запомни! И передай это кому должно знать»

После этих слов сознание покинуло меня, а очнулся уже на улице Городка. Никому этой истории я не рассказывал. Тебе первому, хоть и не собирался. Наверное, ты и есть «кому должно знать».

После сказанного старик замолчал, глядя перед собой – очевидно, вспоминал пережитое. Никита также не сказал ни слова – молча переваривал в уме услышанное. Увидев, что Алтрэг сидит, разглядывая пустую миску, предложил ему:

– Может ещё веселухи принести?

Седой поднял на него потухший взгляд:

– Нет, не нужно. Больше не хочу ничего брать из твоих рук. Спрошу у кого-нибудь другого.

Никита, решив, что собеседник просто-напросто уже наелся до отвала, а потому и вредничает, понял, что на сегодня игра в «вопросы-ответы» закончена, и решил задать последний вопрос. Дело в том, что он давно уже обратил внимание на компанию горожан, сидевших за столом, который отделялся от них широким проходом. Все, кто там занимал лавочки, негромко общались между собой, а один из них, причём стоя, громогласно о чём-то говорил. Вот об этом и хотел узнать Никита. Он мотнул головой на соседний стол:

– Алтрэг, последний вопрос, – посмотри туда, скажи, почему этот человек один говорит, а все молчат. Я никак не могу понять. Что там происходит?

Глянув в том направлении, старик с улыбкой ответил:

– А что они могут сказать? Сам посмотри – он же говорит. Ну раз хочет, то пусть себе. Никому до этого дела нет.

– Но мы с тобой ведь разговариваем.

Седой прищурился, с усмешкой глядя на собеседника:

– Да это тебе только кажется, что ты со мной разговариваешь. А на самом деле ты сам с собой беседу ведёшь.

Никита, повернув голову, ещё раз глянул на говорившего человека. Пожав плечами, обратился к собеседнику:

– Ты чего ерунду какую-то собираешь?

– Да ты погляди на людей – они беседуют, просто их не слышно. Они не молчат. Ты невнимательно смотришь.

Присмотревшись внимательно, Никита увидел, что да, действительно – соседи говорившего шевелили губами, но это происходило беззвучно, а вот слова этого человека звучали громко, хоть и совершенно непонятно для него. Он покивал головой, соглашаясь:

– Да, верно – разговаривают. Я сразу как-то и не заметил. А почему тогда я этого человека слышу, который стоя говорит?

Алтрэг развёл руки:

– А человек этот говорит о себе. Поэтому ты его и слышишь. Это всегда так – когда говоришь только о самом себе, это слышно всем, а если люди просто так беседу ведут, то это никого не интересует.

Никита не согласился с ним:

– Всегда считал, что всё наоборот происходит.

– Может и так. Но только возникает вопрос – ты про какое место проживания говоришь? Здесь, в этом Городке всё по-другому идёт. Это – город мёртвых. Скоро сам увидишь.

Сказав это, старик поднялся – давая понять, что разговор окончен. Но у его собеседника оставался ещё один вопрос, и Никита, приподнявшись со своей лавки, успел его задать:

– Подожди, Алтэг, ты сказал, что я сам с собой разговариваю? Но я ведь обращаюсь к тебе, а ты мне отвечаешь. Я разговариваю именно с тобой. Верно?

Седой покачал головой:

– Это тебе так кажется. Только сейчас объяснить всё равно невозможно. Когда придёт время, ты поймёшь. А сейчас нет. Не переживай, тут все горожане такие – только себя слышат, хотя все их разговоры между собой похожи на воду в ступе – хоть сколько толки, ничего не меняется. А теперь прощай – больше мы с тобой не увидимся.

Собеседник с умоляющим выражением протянул руку:

– Уважаемый. А ещё скажите...

Выйдя из-за стола, старик обернулся к нему, помотал головой: «нет», и зашагал по плетёной узорчатой дорожке в глубину зала. Уже скоро Никита не мог его разглядеть…

Глава 7

Глава 7

С той встречи со стариком прошло много времени. Поначалу, помня рассказ Кузьмина, Никита пробовал ставить на бумаге отметки после каждого удара колокола, но, когда таких, заполненных начерченными палочками листов набралось несколько штук, он понял, что это ничего ему не даёт, и выкинул листы в мусорный бак возле Фабрики. Да и зачем это нужно? Он просто вставал с постели, одевался, и шёл на работу. С давних пор Никита работал в архиве, помогал Анатолию сортировать бумаги. Занятие это было несложное – каждое утро он ему указывал, по каким данным сегодня нужно подбирать разные группы документов. И Никита вполне с этим справлялся, постоянно высказывая своё удивление – откуда в Городке образуется столь объёмный документооборот? Но Кузьмин никогда не объяснял этого. Только отмахивался, отвечая: «Отстань, тебе ещё рано об этом знать», хотя Никита подозревал, что на самом деле он просто сам не знает этого, а может боится потерять своё место. В этом странном Городке всякое возможно.

Время от времени слышен громкий призыв Шпрейхеля: «Никитос-барбос, иди ко мне на помощь!» – магазин под названием «Мемория» находился за стеной, в одном здании с архивом. Моисей Исакович был в магазине полным хозяином, хотя и представлял весь персонал оного в единственном лице. Каждый день происходило одно и то же – когда Никита заходил в магазин, тот занимался расстановкой новых предметов на полки. Обернувшись, звал его к себе:

– Никитос, давай, помогай, а то я уже запарился.

Парень подходил ближе, глядя на предмет, который нужно было поднять с пола:

– А что это?

Предмет представлял собой деревянный ящик, к нему подсоединялась огромная металлическая кишка, которая расширялась к концу, напоминая собой огромный металлический цветок. Сверху ящик накрывался толстым круглым «блином», который мягко вращался, стоило задеть его пальцем. Моисей развёл руками:

– Пока не знаю. Вот когда выясню, тогда запомню, и тебе сообщу. А пока, это просто «вещица».

– Здесь много всяких вещей. Ты их продаёшь?

Шпрейхель помотал головой:

– Нет, в «Мемории» ничего не продаётся. Тут я только скупаю разные «вещицы». А горожане могут в любой день прийти и разглядывать эти предметы. Ну и конечно, спрашивают, как они называются. А я отвечаю. Если знаю, конечно.

– А если не знаешь, как называется?

– Тогда говорю: «Это просто вещица, рассматривайте на здоровье». А они смотрят. Что-то думают при этом. А мне почему-то становится их жалко.

Никита не успокаивался:

– А где они берут их? Ну, когда сюда приносят.

Моисей покачал головой:

– А всякий раз по-разному. У кого что случилось. Иногда находят у себя в доме. Что это нашлось, им всегда неизвестно. А находятся «вещицы» постоянно. Вот, к примеру, пришёл два дня назад один человек, и принёс замотанный в полотенце предмет. Говорит мне: «Вот, вещицу у себя обнаружил. Случайно на глаза попала. Раньше как-то не обращал внимания, а тут увидел, и подумал – на кой она мне дома-то нужна? Я ведь, что с ней делать, совсем даже не знаю. Вот, возьмите, поставьте у себя». Я забираю у него этот предмет, и вручаю ему одну зеленушку. И тот вполне себе довольный уходит.

А бывает, что человек не знает, откуда у него в руках вещица взялась. Он приходит сюда, и говорит: «Вспомнил вот нечаянно. Возьмите себе». Некоторые даже камушки не берут – отдают вещицу, и уходят сразу. Вижу, что с такими что-то происходит, только не знаю, что именно. Мне их всех жалко.

Моисей даже рассказывал эти истории жалостливо. Никита в такие моменты начинал переживать за него, и чтобы отвлечь, переводил разговор в другое русло:

– Ну а названия никто из них не подсказывал?

Шпрейхель тяжко вздыхал, и качал головой:

– Ни разу такого не было. Названия я сам потом жду. Как в голове появится, так и называю. Знаешь, как я делаю – ставлю вещицу на табурет, сам сажусь напротив в кресло, и долго смотрю. В конце этого созерцания, как я это сам называю – в голове появляется слово. Вот просто всплывает, и всё! Я даже не знаю смысла этого слова, но называю стоящий передо мной предмет именно так. И если кто спрашивает после: «Мося, а что это у тебя тут стоит?», я и говорю то самое, что в голову перед этим пришло. Ну, к примеру – «помойное ведро». И говорю всегда важно так – мол, я-то знаю, ну и ты приобщись. И горожанин после моего ответа с видом умного знатока качает головой, цокает языком, и повторяет услышанное, как бы пробуя языком и ухом новое определение «на вкус». Ну а потом всем знакомым рассказывает, подбоченясь при этом: «Был я вчера у Шпрейхеля, в «Мемории», рассматривал у него на полке помойное ведро. Честно признаюсь – просто изумительнейшая вещь! Обязательно сходите, убедитесь сами».

Моисей снял очки, и принялся протирать салфеткой стёкла, продолжая при этом свой рассказ:

– Представляю эту сцену – слушатели, что стоят возле этого человека, внимательно кивают, соглашаясь: «Обязательно схожу, это же надо – помойное ведро!» Но, в итоге, конечно, никто никуда не пойдёт. Ведь никто не знает, что это такое, а беспокоить Моисея им не хочется. Это ведь можно несколько дней ходить, и спрашивать про то, что на полках стоит: «А это что? А вот это?» Кому охота дураком-то выглядеть? У Шпрейхеля можно спросить только один раз, и повезёт, если это попадётся именно то самое «помойное ведро».

Моисей обвёл взглядом полки, и задумчиво заговорил:

– Смотрю вот на эти «ржавые замки», «велосипедные цепи», и ещё какой-то хлам… А вот стоят «клетки для птиц и мелких грызунов»… Даже не знаю, что это такое. Какая-то старуха принесла в прошлом году «фарфоровую куклу». Я её вон туда на полку поставил. А потом однажды появилась молодая женщина с бледным, словно измождённым болезнью лицом, увидела её, и замерла на месте. Так и стояла, глядя на эту облупленную мордашку, и долго плакала… А я даже и не знаю почему. Иногда мне начинает казаться, что все вокруг пытаются что-то вспомнить, воскресить в сознании, догнать ускользающую мысль, но что-то этому постоянно противится – то ли сам магазин, то ли весь городок вокруг него. Даже погода! Здание все время окутано туманом, вещицы по ночам кто-то сбрасывает с полок, я тебя поэтому и зову каждый новый день. Чтобы ты помог поставить предметы на место. Бывают дни, когда некоторые приходят сюда, и умоляюще смотрят на предметы, будто просят их о чём-то. В кинотеатре в такие дни в фильме начинаются чудовищные сцены каких-то побоищ и жертвоприношений.

Моисей снял очки и близоруким взором посмотрел на Никиту:

– Может ты поймёшь, о чём я говорю? А, Никитос? Погляди вокруг – ничего не скажешь? Показывай пальцем на предметы, а я буду говорить тебе их название. А? Попробуй…

Никита обвёл взглядом просторный зал со стеллажами в середине и полками на стенах: перед глазами пробегали многочисленные и разные по форме «подсвечники», «старинные настенные, настольные и карманные часы», «курительные трубки», изящные, покрытые перламутром «шкатулки» и «тумбочки из красного дерева», всевозможные «столовые и чайные сервизы» с позолотой и рисунками, резные и чеканные «табакерки» и «серебряные портсигары» тиснением. Были здесь «картины известных мастеров» и «книги прошлых времен» в красивых переплетах из «телячьей или свиной кожи». Никита разглядывал, время от времени протягивая руку с вытянутым вперёд пальцем, а Мося терпеливо произносил трудновыговариваемые названия той или иной «вещицы».

Через некоторое время молодой человек с извиняющимся видом посмотрел на него, и бессильно пожал плечами: «Прости, Моисей, ничего не могу сказать. К большому моему сожалению». И вдруг у него вырвалось:

– Им страшно, что когда их не станет, новые горожане бездумно выбросят все это на помойку…

Никита замолчал, опустил глаза и через секунду уже открывал «шкатулку», рассматривая изящный замок и латунные петли. Он уже не глядел на удивлённого Шпрейхеля, и тут же перевел свой взгляд дальше на резное «кресло с матерчатыми подлокотниками». Глаза разбегались от множества «подносов», огромных и малых «блюд,» высоких диковинных «чайников», «кальянов», «канделябров», «кувшинов», «ковшей», «турок». Рядом на виду лежали «курительных трубки», «мундштуки» и множество «холодного оружия»: «сабли, шпаги, клинки» и простые «ножи». Очередная полка уже была наполнена шкатулками, с насыпанными в них «перстнями», «серьгами», «бусами», «ожерельями» и прочими вещицами. Закончив осмотр, парень вздохнул:

– Спокойно у тебя в Мемории, Моисей.

А тот уже усаживался в своё любимое кресло, и разочарованно смотрел на него:

– Может после следующего колокольного звона что-нибудь скажешь, Никитос?

Такие разговоры происходили между ними каждый новый рабочий день, но Никита так ничего и не смог сообщить.

Проходя однажды утром в архив через торговый зал «Мемории», он заметил боковым зрением движение в конце стеллажей. Остановившись, вернулся, и прошёл до конца ряда, желая выяснить, кто это. А в углу вдруг заметил закрытую дверь. Точнее – дверку. Она была заметно меньше размером, чем обычно – высотой примерно до пояса. Удивившись, что никогда раньше не замечал выхода в этой части помещения, тем более что вне торгового зала в этом месте была уличная сторона, Никита решил заглянуть, проверить, что там может быть. Подойдя ближе, повернул ручку – и она легко сделала четверть оборота! Дверь открылась.

В проёме он увидел ровную, тёмную поверхность, которая слегка колыхалась изнутри. Не представляя, что на самом деле это может быть, протянул руку вперёд и прикоснулся к ней. Это оказалась жидкость, обычная вода! Отдёрнув назад ладонь, Никита быстро захлопнул дверной створ.

Развернувшись, он заспешил к Шпрейхелю с известием. Рассказ его произвёл впечатление на Моисея. Тот переполошился, позвал Анатолия, и они втроём спешно отправились в тот самый угол. А оказавшись там, обнаружили, что угол тот пуст – никакой двери нет и в помине. Хозяин магазина в свойственной ему манере, ехидно спросил у Никиты:

– А ты вчера не много обляпы принял, дружок?

Обидевшийся на вопрос, помощник двух начальников, опустив в пол голову, пробормотал:

– Я до «Карася» вообще не хожу. Показывай, где помочь нужно. Давайте работать.

Остаток дня прошёл в тягостном молчании, и увидев в окно идущих с фабрики горожан, Никита, не говоря ни слова, накинул куртку, и вышел на улицу.

На следующий день, уже приближаясь к зданию «Мемории», Никита опять увидел мелькнувший возле входной двери невысокий силуэт. Тень эта была похожа на вчерашнее видение в зале магазина, хотя он не был точно уверен. Во всяком случае этот человек, или какое-то иное существо, ростом показался ему не выше, чем вчерашний гость. Зайдя в помещение архива, он решил ещё раз заглянуть в тот самый угол, но в одиночку. Завернув за стеллажи, быстро поднял взгляд, и – дверка была на прежнем месте! Почувствовав волнение, он подошёл ближе. В голове крутилась мысль: «Позвать Моисея с Кравцовым? Или не стоит? Если позову, вдруг она опять исчезнет?»

Рука сама, без особой команды, выдвинулась вперёд, и повернула ручку – дверь открылась, и его взгляду предстала, как и вчера, тёмная, мутно-зелёная поверхность. Также, как и вчера, вода слегка колыхалась. Наклонившись, Никита сделал шаг вперёд, и сразу оказался в мутном пространстве, похожем на густой и тёмный туман. Но сознание подсказывало, что он находится под толщей воды, хотя ничто не стесняло дыхание, только лишь движения рук и ног встречали плотное сопротивление. Оглядываясь по сторонам, заметил, что пространство вокруг него не просматривается дальше вытянутой руки, но вверху становится светлее. Оттолкнувшись ногами, он медленно поднялся вверх, и всплыл на поверхности воды. Вокруг была ночь и темнота.

Никита огляделся вокруг, и с облегчением понял, – это Заболоченные земли! – «Значит я нашёл тропу!» Выбравшись на прибрежный песок, перешёл через заросли волосистой осоки, и оказался на тропинке, которая вела в заросший, тёмный лес. Осматриваясь по сторонам, он мало что мог разглядеть в окружающем мраке – лишь мрачные стволы высоких деревьев черными тенями вздымались вдоль тропки, змеящейся по кочкам и меж кривых корней, огибая видневшиеся там и сям озерца болотных омутов. Вот на полотне неба, не скрытом ни одним облачком, проклюнулись мигающие звёзды, но их свет с трудом проникал под густые кроны деревьев, наполняя сумрак серыми тенями.

Тропинка все дальше и дальше убегала в ночь. Стало немного жутко. Под ногами путника то и дело раздавался треск сухих веток и шорох старой листвы. Но он продолжал идти, не обращая ни на что внимания, лишь иногда тревожно оглядывался, прислушивался и просил неведомых богов, чтобы они не отвернулись от него, и это долгое путешествие закончилось благополучно.

Но возможно, у богов сегодня были совсем другие дела, или просто не было времени, чтоб отвлекаться на одинокого человека, блуждающего по зловещему лесу на краю гиблого болота. Вдруг впереди что-то жутко заухало, а позади послышался топот маленьких ножек.

Никита продолжал упрямо идти вперёд, петляя среди высоких деревьев. Мрачные мысли, такие же гнетущие, как окружающая атмосфера, роились в голове. Страх ядовитой струйкой проникал в голову. Чёрные тени вставали вдоль тропинки, и в призрачном свете звёзд и вспыхнувшей вдруг луны они обретали образы кошмарных существ и жутких чудовищ.

Сразу вспомнились рассказы седого старика об этих страшных местах, и о том самом случае, когда за одну ночь исчезли все жители Городка, не оставив после себя ни единого следа. А ещё старик рассказывал о странных алых огоньках, плавающих в воздухе над трясиной, и пробирающем до костей протяжном вое неведомых тварей. И о стоящей посреди болот на каменном уступе высокой, чёрной башне из огромных каменных плит, которая вздымалась над лужами гнилой воды вот уже долгое всегда, или вечность. Обдавая слушающего духом стухшего мяса, он торжественно заявил: «Так и называется – Чёрный замок! И он стоял там всегда! Древний колдун обитал там раньше, чем появилось вокруг него болото, – говорил он, – и в самые тёмные ночи там можно увидеть свет, переплетённый знаком «вечность», который мерцает на её вершине!» И ещё он ядовитым шёпотом поведал ему в тот вечер о жутких соскогычах, сладострастно извивающихся под поверхностью воды в илистом, гниющем дне болотины, что опоясывает ту башню.

Никита за время, которое он провёл в Городке, ни разу не видел ни соскогычей, ни клохтунов, и никогда не встречал морокуна, и поэтому не верил в его рассказы, считая, что старик просто перебрал обляпы. Но это было там, в бесконечной столовой, он после того горячечного бреда старого болтуна лёг спать в своей кровати, где рядом горели поленья камина, дающего тепло и защиту. Но в этом пугающем месте он ощутил всевозрастающий страх, и многие из услышанных тогда историй сейчас уже не казались ему такими уж глупыми и фантастичными.

Под ногой вдруг оказалась глубокая ямка, скрытая травой и сгнившими листьями, он оступился, оказавшись почти по колено в ней, и едва не упал. Выругавшись, замер на месте, тяжело дыша и облизывая сухие, потрескавшиеся губы. Сердце бешено колотилось в груди. Громкий плеск потревоженной воды разнёсся далеко вокруг, пугая и без того дрожавшего от страха путника.

– Да чтоб тебя, болотина вонючая, – прохрипел Никита, и осторожно двинулся дальше, стараясь внимательно осматривать, куда ставить ногу, но это было довольно трудно сделать в окружающем мраке.

Вдалеке внезапно раздался чей-то крик, он расслышал ещё шлепки чьих-то ладоней, звук которых все удалялся, пока не растаял вдали. Он остановился, обернулся и в этот момент почувствовал, как словно сильный поток воздуха скользнул по его затылку, взъерошив волосы. Никита в удивлении отшатнулся, шагнул неуклюже в сторону и оперся рукой о ствол ближайшего дерева, почувствовав, как под ладонью сминается гнилая кора. Он нервно заозирался.

Проведя рукой по голове, нащупал застрявший в волосах лист дерева, хрупкий и покрытый чем-то влажным, и с отвращением отбросил его. Внезапно какое-то внутреннее чутьё подсказало ему, что он уже не один здесь, на этой тропинке посреди мрачного леса. Замерев, словно статуя, начал внимательно осматривался вокруг, пытаясь проникнуть за тени, таящиеся у корней кривых деревьев. Он явственно чувствовал чужое присутствие, но не мог понять, где скрывается опасность. Пот выступил на лбу и начал стекать вниз, оседая на бровях. Сердце бешено колотилось в груди, ему даже казалось, что его оглушительный стук разносится вокруг гулким боем, хотя на самом деле вокруг царила полная тишина.

Спустя несколько мгновений он всё же сумел взять себя в руки, и, подобрав с тропинки упавший сук, срывающимся голосом выдавил:

– Кто здесь прячется? Выходи, не то получишь по башке!

Пару мгновений ничего не происходило, а потом из тьмы кустов зазвучал благостный голос:

Глава 8

Глава 8

Пару мгновений ничего не происходило, а потом из тьмы кустов зазвучал благостный голос:

– Прости родной, не хотел тебя напугать. Я тут просто гуляю, мирно и тихо. Решил отдохнуть и, видать, задремал. Твоя оплошность с ямкой разбудила меня. Но я не хотел устрашить тебя своим криком, совсем не хотел, поверь мне. Я ведь тоже боюсь. Здесь по ночам может быть опасно. Очень опасно. Говорят, что злые духи ходят по этим землям. Хотя всё это вранье. Тут только лишь один я на многие взгляды вокруг. А испуганный человек порой становится опаснее любого демона.

Тут густая тень зарослей пошевелилась, а посреди неё, ближе к земле, блеснули чьи-то глаза. На тропинку, кряхтя и переваливаясь, шагнул, или точнее сказать – выкатился, кто-то маленький и округлый. В этот момент тёмные облака на небе разошлись, и в ярком, лунном свете Никита увидел неведомое существо, похожее на маленького человечка. Ростом он оказался не выше полуметра, – едва достал бы ему до колена, – с круглой и гладкой лысиной, отсвечивающей лунные блики. На голове был виден глубокий шрам, который начинался между глаз и прочерчивал всю поверхность, уходя после затылка в спину. На круглом лице светились маленькие глазки, обрамлённые светлыми, пушистыми ресницами. Пухлые, розовые щёчки существа начинались сразу под глазами, и мило нависали над грудью. Шеи у него не было вовсе, круглая голова сразу переходила в невидные плечи, из которых вырастали коротенькие ручки, заканчивающиеся растопыренными в разные стороны толстенькими пальчиками. Человечек застенчиво смотрел в лицо Никите, и время от времени одёргивал одетую на нём коротенькую распашонку.

При виде появившегося из кустов существа, Никита сперва отшатнулся, но не осмелился шагнуть ещё дальше назад – там уже начиналась трясина.

– Кто ты? – спросил Никита.

Человечек умильно похлопал густыми ресницами, и тихо сказал:

– У меня имени нету. Совсем. Я ведь всегда один. А одному имя не нужно.

– А отчего же ты один? – сбивающимся от ещё не утихшего волнения голосом спросил Никита.

Собеседник потупил взор:

– Да я прячусь всегда. Люди – злые, обидеть могут. Я же маленький. Не люблю я их, дураки они все до одного.

У него задрожала нижняя губёнка, он покраснел от гнева, и с волнением в голосе воскликнул:

– Это ж надо такую глупость выдумать – если кто в Городке исчез, то жопырь виноват! А такое имечко как тебе? Злые они, ох и злые, ещё и прозвали – жопырь. Ну какой же я жопырь? Посмотри на меня, я ведь всего лишь – Попун. Если тебе нужно меня как-то называть, то так и обращайся, ладно уж. А кто ты, добрый человек? И что забыл на этих гиблых болотах? По говору твоему слышу, что ты из Городка пришёл, верно? Там все так говорят, как ты. Тебя самого-то как зовут?

Никита огляделся, потрогал ногой траву возле тропы, и нащупав небольшую кочку, присел на неё, – так ему показалось удобнее вести беседу с новым знакомым, по крайней мере не унизительно для собеседника, – почти на одном уровне, – лицом к лицу:

– Меня Никита зовут. Я иду из Городка, ищу проход на другую сторону, хочу уйти. Люди говорили, что он где-то в скалах есть. Ты ничего об этом не знаешь?

Попун, переминаясь с ноги на ногу, развёл свои ручки в разные стороны:

– Насчёт прохода ничего не знаю, а если тебе к горам нужно попасть, то ты немного сбился с пути. В паре переходов назад, – но это для меня, конечно, – ты может и быстрее ходишь, – должна быть развилка, там тебе надо было сворачивать, сейчас бы уже добрался до скал. Тут недалеко совсем, за недолгим разговором можно быстро дошагать. А там, от развилки, до каменной стены будет уже почти рукой подать, – сказав это, он вытянул в сторону тропинки свою коротенькую ручку, и радушно улыбнулся, – вот столько по прямой!

Никита разочарованно вздохнул – о развилке он ничего не знал, и даже не мог сейчас вспомнить, видел ли он это на пути:

– Что ж, придётся возвращаться. Только я не помню, где этот поворот был. Говоришь, можно быстро дойти?

– Да, Никитушка. А я могу проводить тебя, если ты не прочь, эта дорога мне хорошо знакома. Тропинка тут узенькая, и часто теряется среди кочек да зарослей, всё-таки болото вокруг.

– Ну и хорошо, тогда если тебя не затруднит, пойдём?

– Конечно, только захвачу свои вещички, – и, взяв из травы почти пустой мешок за горловину, стянутую верёвкой, Попун двинулся впереди, волоча свою незамысловатую ношу по тропе. Никита направился следом.

«Странное существо» – мелькнуло в мозгу Никиты, – «Но не более странное, чем я сам, блуждающий во тьме по болотам в поисках неведомой тропы».

Пухляш, неуклюже покачивающийся, шёл впереди по тропинке, и говорил почти беспрерывно, и едва давая Никите вставить в разговор пару слов. Болотная вода иной раз хлюпала под их ногами, но теперь парень не чувствовал того страха, что охватил его некоторое время назад. Сейчас он был не один посреди этой мясистой, тёмно-зелёной травы, могучих стволов древних деревьев, иной раз появляющихся возле тропинки, и густой темноты вокруг. Голос, и лёгкий настрой Попуна успокоили его. Этот пухлый коротыш словно почувствовал, что обрёл в лице Никиты невольного слушателя, и трещал без умолку.

Он поведал ему все сказки и сплетни таинственного Городка – как горожане находили на прибрежной полосе закопанных там неизвестно кем покойников, а неведомые духи оживляли вылепленные фигурки на фабрике, со смехом говорил о том, как все без исключения горожане время от времени начинали розыски таинственной тропы… И всё остальное в таком же духе, – о делах и проблемах жителей, о странных случаях, приключившихся с ними, о местных мифах и легендах. Рассказывал о глухих лесах вокруг домиков, и забредавших на улицы морокунов, поведал, как они уводят замороченных ими людей в чащобу, о болотных клохтунах-кердычей, которые загрызли на болотах не одного бедолагу. Рассказал несколько сплетен и баек про соскогыч, которые однажды утопили в ведре с водой двоих здоровенных мужиков, и как горожане шептались потом о призраках и крадущейся среди теней нечисти, а в итоге во всём обвинили бедных маленьких попунов…

Никита слушал его в пол уха, стараясь не отставать – несмотря на свои коротенькие ножки, попун шёл вперёд довольно быстро, не умолкая при этом ни на минуту. Внезапно тёмная чащоба расступилась, и тропинка вынырнула на большую поляну, окружённую с одной стороны болотом, а с другой – рощицей молодых деревьев, за которой вновь мрачной стеной вздымался старый лес. Призрачная луна висела над горизонтом, роняя свой таинственный свет на топь, усыпанную кочками и чахлыми пучками камыша.

– Давай присядем тут, отдохнём немного, идти осталось недолго. Посмотри вокруг – самая серёдка местной болотины, – сказал Попун, – А вон там, – указав коротеньким пальчиком в глубину леса, – Высится странного вида скала. Видишь?

Глядя в ту сторону, что указал Попун, Никите показалось, что он в самом деле видит тёмный, стоявший вертикально палец, и он согласно кивнул головой. А собеседник продолжал:

– Говорят, что это и есть тот самый Чёрный замок, где обитают жуткие призраки! Но это только разговоры.

– Так он всё-таки есть, или нет, на самом деле? – спросил Никита.

– Да нет, конечно же! Это просто одинокая скала. Но это не говорит о том, что в этих местах нет древних обиталищ. Всё тут есть, вот только они сокрыты. Мёртвые поселения, покинутые многие годы назад, уже давно опустились в сырую землю, покрылись густым мхом, и гниют посреди болот. Топь с каждым годом расширяется, захватывая всё больше и больше места. Даже демоны и призраки уходят отсюда, ведь для их существования нужны люди… Я сам очень долго жил тут один, но потом ушёл в Городок. Как-то знаешь, пугает, что тут даже кладбища никакого нет.

Никита возразил:

– Так ведь и в Городке нету своего кладбища.

Попун, насколько это у него получилось, помотал головой, колыхаясь при этом всем своим маленьким, округлым тельцем, и негромко возразил:

– Не верно. Кладбище там есть, оно и заборчиком огорожено. Только в нём могила всего одна. Горожане её каждый раз раскапывают, и нового покойника туда кладут. А предыдущего там уже нету. И каждого следующего в неё же и закапывают. Вот так вот странно всё устроено.

Никита удивлённо вскинул брови:

– Вот этого я не знал, интересно, почему мне никто про такое кладбище не рассказывал? Я вообще-то со многими горожанами разговаривал. Они мне про всякое объясняли, но про кладбище с одной могилой – никогда. С чего бы им утаивать от меня?

Попун покачал перед его лицом толстым пальчиком:

– А ты не думай, что там всё так просто. В Городке житуха гораздо сложнее устроена, – при этих словах Попун погладил свой круглый живот обоими руками.

Собеседник тут же спросил:

– О чём это ты?

Попун поднялся на ноги, и приблизил своё круглое лицо к сидевшему рядом собеседнику:

– Ну хорошо, раз ты настаиваешь, тогда я объясню, но только ты не пугайся. На самом деле все горожане – покойники. И ты тоже. Вас всех сюда для проверки отправили.

Никита оторопело округлил глаза:

– О чём это ты говоришь, Попун? Какая ещё проверка? Чего несёшь, сам подумай! Какой я тебе мертвец? Посмотри на меня!

Рассказчик растопырил перед собой ладошку, как бы защищаясь:

– Успокойся, Никита, дослушай сперва. Я маленечко перегнул, согласен. Точнее сказать – люди тут не совсем покойники, но почти. Ну, не до конца умерли, то есть. Вы там, в той своей жизни ещё не умерли, но уже почти «боты загнули». Я тут давно живу, ещё когда тут никого не было. Думаю о себе, да о всех, кто вокруг, чего мне ещё делать то? Сижу тут вот на камешке, и думаю. Погуляю, поем, чего найду, и снова думать начинаю. И вот что я понял после долгих и многих раздумий – вас сюда отправили, чтобы, ну как тебе сказать, – посмотреть на вас получше, стоит таким жить «там» дальше, или уж всё, пора…

Никита недоумённо посмотрел на говорившего:

– Я ничего не знаю ни о какой «той своей жизни», даже не представляю, о чём ты сейчас говоришь. Интересные дела. Кто же отправил? И как проверяют?

Попун поскрёб гладкую половинку головы пальцами, и попробовал объяснить:

– Ну, знаешь, их глаза смотрят, какой человек по натуре, ну внутри, какой он на самом деле. Здесь-то кривляться не надо. Какой ты есть, то и видно.

– Всё равно не пойму. Говори проще, не темни!

Пухляш кивнул:

– Понял, ага. Ну вот смотри – один человек, например, кушает и кушает без конца. Объедается, но всё равно снова кушает. Сильно толстеет, становиться уже как попун, только большой – попунище, а не человек. Но всё равно продолжает объедаться! Вот зачем такой в жизни нужен, у него ведь в голове одни котлеты с конфетами крутятся? Зачем его спасать, если он оживёт, и опять продолжит пятерых объедать?

Никита пожал плечами, пока что не понимая, что хочет ему объяснить пухлый коротышка, а тот продолжал:

– А другой, например, пуговичку какую найдёт, да так сразу и спрячет её куда подальше, ну чтобы никто не увидел, что она у него есть. Пуговица эта ему совсем без надобности, но он её всё равно спрячет. А если близкий кто спросит у него, например; что ему пуговица на рубашку нужна, но вот нигде не может найти, – может, у тебя есть? Так он ни за что ему эту пуговичку не даст. И так во всём остальном – что-то прячет, зачем-то копит. И никогда и никому не даст ничего из своих «богатств», – тут попун скривил ехидную улыбочку, – Даже если ему они совсем не надобны. Ещё и выпросит у этого человека что-нибудь себе. Знаешь, есть такие, кто спать не будет, пока не выпросит хоть что-нибудь. Тут, в Городке таких полно.

Собеседник согласился:

– Да, есть такие. Ну, а ещё какие категории выделишь?

Попун, преисполненный чувством собственной важности от проявленного внимания к его познаниям о природе горожан, выпятил грудь, и важно констатировал:

– А ещё есть «послабленные».

Никита непонимающе взглянул ему в лицо:

– Это как?

– Ну, знаешь, такой человек делать ничего не будет – лучше полежит. С дороги камешек не уберёт. Всегда махнёт рукой, на любое дело, да и скажет при этом: «Сделаю завтра».

Тут он потёр ладошкой гладкую голову, и важно продолжил:

– Ещё есть такая категория, как очень сердитые, и вспыльчивые. Это, которые злятся постоянно, кричат на других, и ничего таким не впрок. Шибко гневные.

Собеседник согласно покивал:

– Это точно. Вот Олег Михайлович, что в красном мундире всегда по Городку расхаживает, такой и есть. Всегда чем-то недовольный.

Попун согласно покивал:

– Это да.

– Ты его знаешь? – спросил Никита.

– Я за всеми наблюдаю, – важно ответил Попун, и продолжил, – Ещё замечал, что есть такие граждане, которые постоянно беспокоятся, что у близких есть что-нибудь, чего у них нету. Да ещё и злятся при этом.

– Это ты о чём?

– Ну знаешь, вот, например, увидит такой человек, что у новенького ботинки хорошие, и начинает мучаться, спать не может спокойно. С разговорами пристаёт: «Ах, какие хорошие у тебя ботинки! Где ты их взял?». А сам при этом готов лицо ему расцарапать, и ботинки эти в болоте утопить, лишь бы не видеть их на нём.

Сказав это, попун задумался, и поймав вопросительный взгляд собеседника, кивнул; – мол, продолжаю, извини, задумался:

– Ещё тропинки на болотах ни за что не пропустят шибко важного да тщеславного горожанина. Знаешь, такого, который идёт по улице, и не видит вокруг никого, да и ничего тоже, а сам думает при этом: «Наплевать мне на всех. Зачем они мне нужны – я богат! У меня вон, камушков полный карман».

С таким определением Никита также согласился:

– Да, есть в Городке и такие, тут ты прав. А ещё бывают граждане, которые всех вокруг себя считают дураками и недоумками. Я встречал таких.

Попун обрадованно закивал:

– Верно-верно! Такой индивид уверен, что он один знает, как правильно жить.

Посмотрев Никите в глаза, Попун подвёл итог своим объяснениям:

– Вот, пожалуй, и всё, что я хотел тебе про горожан объяснить. Такие их особенности не позволят выбраться из Городка. Никакая тропинка не поможет.

– Почему?

– А потому, что любого приведёт в нужное место. Каждому – своя тропа. Так всё и устроено.

Никита поднял на него взгляд:

– Попун, слушай, а ведь я что-то похожее уже слышал.

– Что ты слышал?

– Да про тропинки на болотах.

– А что именно?

– Был такой недавно разговор у меня. В столовой. Старый пьяница толковал, что на самом деле тропинок, которые идут через Заболоченные земли, несколько. И каждый, кто ищет путь, сможет встать только на свою.

Попун приподнялся:

– Вот это я и пытаюсь тебе объяснить.

Никита спросил:

– Получается, что тропинка не одна, как все считают?

Попун развёл руки:

– Конечно же нет! Я ведь тебе только что про это говорил! Их ровно семь. И человек может пойти только по одной из них – по своей. Никакой другой тропинки он ни за что не найдёт. А точнее, никакая другая ему не откроется. Поэтому и разговоры ходят, что тропинка одна, и каждый раз по новому маршруту. Ведь каждый человек про свой путь говорит. Та тропа, которая ему открывается, подходит только его собственному, особому устройству.

Собеседник усомнился:

– А кто это всё проверяет, Попун? Слишком сложно получается. И вообще, ты мне так и не сказал, кто отправляет в Городок поселенцев?

Пухляш подобрал с земли сухую веточку, и принялся вычерчивать вензеля на земле, бормоча при этом вполголоса:

– Вопросы, вопросы… Кто проверяет, кто отправляет…

Затем поднял голову, и сердито произнёс:

– Спрашиваешь – кто? Да кто ж его знает… Я вот не знаю, как сам тут оказался, а ты у меня спрашиваешь, кто тут всё проверяет, да кто отправляет! Ты сам-то про себя много помнишь?

Никита помотал головой:

– Да ничего не помню, я уже говорил тебе. Имя только знаю, да и всё.

Тут он наклонил вбок голову, и прищурившись, посмотрел на Попуна внимательно:

– Слушай, ты же вообще-то в Городке обитаешь, верно?

Собеседник согласно закивал гладкой головой:

– Да, так и есть. Скучновато там, конечно, да прятаться нужно постоянно, но деваться-то некуда.

Человек пристально посмотрел ему в глаза, и отчётливо произнося слова, спросил:

– А как же ты тогда здесь оказался? В этом месте, за дверью? Ты же мне сказал, что не знаешь. Соврал? Так что ли, Попун?

Круглоголовый пухляш скосил в сторону мохнатые ресницы, и тихим голосом заговорил:

– Никитушка, ты не сердись. Ну подумаешь, немножко слукавил. Это ведь не запрещено. Ну, в общем, я за тобой следил. Давно уже присматривал. Очень хотелось с тобой поиграть, да поболтать. Ты – особенный. Я ведь всегда в Городке живу. Всех знаю. Но я ведь – попун. А попуны все хотят выбраться оттуда – скушно там. И мы знаем, что если попадёт туда какой-нибудь особенный человек, то надо поближе к нему держаться, и когда он ту самую тропинку найдёт, – а он её обязательно найдёт, – и если не зевать, то можно за ним успеть пробраться. То есть – проскочить.

Но Никита не останавливался:

– Ты мне много толковал об «особенностях» горожан, о том, что они из «другой жизни» сюда попали. Скажи, откуда ты знаешь о «той жизни»?

Попун заёрзал на своём месте, потом поправил своё одеяние, подёргав его за край, и негромко ответил:

– Да особо и ниоткуда. Так, между собой болтаем – среди попунов ходят свои, попунские легенды, да рассказы всякие.

Никита покачал головой:

– Ты много знаешь, приятель. И о чём в ваших сказках говорится? Расскажи.

Собеседник важно поднял подбородок, и объяснил:

– В легендах говорится, что среди нас есть Главный Попун. Он самый большой, самый сильный, и он всем распоряжается.

– И что он может сделать?

Попун приподнялся, и пафосно продолжил:

– Слушай же. В легенде говорится, что Главный Попун сидит возле торной дороги, и наблюдает. А по ней идут люди. И это их последний путь. Но кое-кто может и остаться ещё. Он смотрит на идущих, и выбирает, кого ещё можно задержать на этом пути. И того, кто ему приглянулся, он цепляет своим когтем, и зашвыривает далеко в болото. Вот в это самое, где мы с тобой сейчас сидим. А с другой стороны болота, если его перевернуть, находится этот самый Городок. И вокруг него – тоже болото, но другое. Человек карабкается из трясины, и идёт туда жить.

– Интересно как устроено. Получается такой двусторонний блин.

Пухляш поднял бровки:

– Что такое «блин»?

Никита пожал плечами:

– Да не помню я. С языка просто слетело. Слушай, дружок, я насчёт Главного Попуна хочу уточнить. Как-то не очень понятно – почему тогда он сразу не вернёт этого человека в «ту жизнь»? Раз уж он такой сильный?

Попун развёл ручками:

– Так ведь ему же не видно, какая природа у этого человека! Надо же к нему ещё присмотреться, а потом уже решить. Не всё так просто. Ты не перебивай меня, а то я запутаюсь. Вот про что я сейчас говорил?

– Ты толковал, что человек выбирается из трясины, и топает прямо в Городок. Вспомнил?

Собеседник кивнул:

– А, верно. Так вот, он там поселяется, и начинает проявлять себя. Ну, то есть, показывает, какой он на самом деле. Я уже говорил про это.

Никита перебил его:

– Как-то путано ты рассказываешь, Попун. Ты хочешь сказать – человек, оказавшись в Городке, покажет своё главное свойство?

Пухляш даже подпрыгнул на месте от радости:

– Ну наконец ты понял! Я уже измучился с тобой, объясняешь, объясняешь, а ты всё одно талдычишь – что, да почему.

– У меня ещё вопросы остались, Попун.

Тот кивнул:

– Говори, раз остались.

– А как Главный Попун за всеми следит? Он же не может всех сразу видеть.

Пухляш раздосадовано покачал головой:

– Ну ты, Никита, и бестолковый же! Главный, он на то и главный, что у него подручники есть.

– Хочешь сказать – помощники?

– Да разницы нету, хоть как назови. За всеми, конечно, есть кому смотреть. Мы и смотрим.

– Значит, ты за мной был приставлен?

– Да я за всеми приставлен, всех вижу.

– Это как?

– Слушай, Никита, ты уже утомил меня. Откуда я знаю, что тут происходит. Я просто однажды начинаю знать, за кем мне надо подглядывать. Знаешь, вроде как меня делается много. То я один, вот как сейчас с тобой, а то меня делается сразу в разных местах несколько.

– Так это я значит, тебя в разных местах замечал?

Попун пожал плечиками:

– Наверное. Тебе виднее.

Никита, нахмурившись, скептически заявил:

– Что-то ты недоговариваешь мне. Чересчур загадочный. И зачем за мной увязался, я так и не могу понять. Про это тоже ничего не знаешь?

– Ну я же тебе говорил, ты особенный – не жадный, не злой, никому не завидуешь. Кушаешь только для сытости. Зеленушки не копишь.

Никита ухмыльнулся:

– Что? Вот из-за этой ерунды мне открылся проход? Ты меня совсем за дурачка принял?

Глава 9

Глава 9

Пока эти двое беседовали сидя на траве возле неширокой песчаной тропинки, белёсые облака на небе разошлись, оголив яркую луну и густо насыпанные вокруг неё светлячки звёзд. Голова коротыша влажно отблёскивала ледяными бликами ночного светила, а короткие движения ночного ветерка шевелили иной раз траву за его спиной. Отвечая, он старался не смотреть человеку прямо в лицо, то и дело рисуя непонятные вензеля на земле перед собой, или поворачивался взглядом вдоль тропинки, вынуждая собеседника разглядывать его свисающую круглую щёку. Но отвечать пришлось:

– Ну вот, и я про то же. Ты напрасно хочешь обидеться на меня, но учти, что сам много не знаешь. Я и сам иной раз не понимаю, что со мной иногда начинает происходить. Этот Городок место странное, а я за всеми присматриваю. Ну, или мне кажется, что присматриваю. Но только присматриваю, больше ничего, да и то не всегда, а когда кушать начинаю сильно хотеть. Я, в отличие ото всех, кто тут живёт, помню про себя много. К большому сожалению, не всё могу сказать. За это не сердись. И не потому, что не хочу секреты выбалтывать, а только по той причине, что мысли мои мне лично не принадлежат.

Никита затряс головой, и с возмущением воскликнул:

– Ты давай не темни, пухлый пирожок! Уже пол ночи болтаем с тобой, и всё ни о чём. Мне нужно понять, в каком направлении дальше идти, а ты мне тут лысину свою показываешь! Давай, рассказывай быстрее – куда мне двигаться дальше?

Попун, услышав сердитые нотки в голосе человека, тревожно посмотрел на него, затем соскочил со своего места, и принялся с волнением говорить:

– Так я тебе уже битый день про это толкую, а ты никак не хочешь понимать! Вы вообще все тут, в Городке вашем бестолочи полные. Из-за обляпы, что ли? Слушай внимательно, и всё поймёшь.

Он хотел наклониться, но не смог этого сделать, и тогда снова присел на траву. Прутиком, который он так и продолжал держать в руке, попун начертил перед собой несколько вертикальных линий, и поднял взгляд на собеседника:

– Смотри – на самом деле тропинок, которые идут через Заболоченные земли, несколько. И их ровно семь. Каждый, кто ищет тропу, сможет встать только на свою. Понимаешь?

– Почему?

– Да потому что никакой другой он не найдёт! А точнее, никакая другая тропа ему не откроется. Поэтому и разговоры глупые идут, что тропинка одна, и каждый раз по новому маршруту. Каждый человек в Городке свой путь ищет. И та тропа, которая ему открывается, ведёт только его одного. Какой человек – такая и тропа.

– Интересно получается. Мы с тобой обсуждали семь особенностей, и тропинок тоже семь. Тогда один только вопрос остался, Попун.

– Ох, устал я уже с тобой, Никита. Но раз уж вопрос последний, то давай.

– А на какую тропинку я через ту дверь вышел?

Маленький пухляш потёр щёки ладошками, и похлопав несколько раз пушистыми ресничками, развёл руками:

– Что ж, настало время рассказать тебе о самом главном. Да, есть ещё одна тропа – восьмая по счёту. Но она открывается только тому, кто не подходит для остальных. И ты нашёл именно её. А может, это она тебя нашла. Не всё так просто, а тем более, в таком месте, как Городок – устал уже повторять. Тут постоянно что-то происходит, хотя, может и незаметно для горожан. Я сам иной раз удивляюсь. Вот как сейчас, например. Ты чувствуешь, что всё вокруг изменилось? Чувствуешь?

Тут Никите показалось, что Попун стал другим – на его милом личике обозначились строгие вертикальные морщины, отвислые щёки исчезли, и даже говорить начал по-иному – более твёрдым, и даже жёстким голосом, чем в начале беседы. Что-то тревожное сгустилось в пространстве вокруг этого маленького существа в просторной рубашке. А он, тем временем, продолжал:

– Я не один на болотах живу, нас тут целая компания, если можно так сказать, только мы не любим вместе собираться, сердимся друг на друга. Отчего сердимся, никто не знает, да видать, лучше и не надо этого знать. В одном только можно быть уверенным – есть вокруг сила, которая не даёт нам покоя! Это – злоба наша! И месть за страдания!

Голос его креп, и с каждой фразой поднимался всё выше и выше:

– Нас, попунов маленьких, люди всегда обижали. Просто для развлечения, да веселья. Слабого можно пнуть, и по земле ногами покатать. Это же смешно. А голова у нас гладкая, потому что мы ногтями своими да острыми камушками содрали с неё колпачки красненькие, которые нам злые люди надели, чтобы все вокруг видели издалека, кого можно обижать! Нас ведь так этими колпачками отметили, чтоб мы спрятаться не могли! Но то, что должно летать, под землю жить не загонишь!

Он сделал глубокий вдох, и ещё сильнее воодушевился:

– Мы ведь такие страшные страдания приняли, что поверить трудно – злодеи колпачки гвоздиками нам к голове приколотили! Что побледнел, представил? А каково было попунам? Приколотили, да! И только для того, чтоб они не потерялись! А когда злыдни увидели, что мы их соскребли, то решили топором насечку на голове сделать! Чтобы навечно отметина осталась. Но не получилось у них – головы у попунов треснули пополам! Как арбуз спелый лопается от ножа! И решили тогда люди, что маленький народец – всё, закончился, сдох. Собрали всех вилами, и покидали в болото. Так мы и попали в это место. Выбрались из болота с другой стороны. Тут нас Главный Попун и нашёл. Он нас вылечил. Траву с болота жевал, а после жовками этими головушки натирал. И заросла таки рана глубокая! Вот после этого голова наша так и выглядит!

Попун утёр ладошкой слёзы со щёк, продолжив:

– Злые люди хотели нас убить. Думали – справились, мы ведь росточком-то не вышли! Но они даже предположить не могли, что мы вернёмся, и всех злодеев найдём, и досуха кровь из них высосем! Хоть клыков у нас нет, но мы можем всё из человека вытянуть!

Тут Попун соскочил со своего камня, затряс в воздухе маленькими кулачками, и принялся выкрикивать, при этом из его рта вместе со словами вылетала белёсая пена:

– Души наши не нашли покоя! И мы отыскали людишек. Здесь, в Городке. И не было с тех пор людям никакого житья. Потому, что давным-давно мучили они нас совсем несправедливо, и теперь мы сами убиваем всех, кого встретим! А колпачки кровавые напоминали об этом!

Произнеся эти слова, он мелко задрожал, кожа на голове сморщилась, и начала темнеть, заметно наливаясь тёмной кровью. Милая улыбка сошла с лица, а алые губки покрылись коричневой коростой. И наконец, из нутра раздалось клокотание, пошла пена, и когда попун вытер губы рукавом распашонки, Никита увидел, что рот у него превратился в большую, круглую присоску, которая, выдвинувшись вперёд на кожистом хоботе, стала похожа на жуткую, шевелящуюся трубу, глаза его потемнели, и он страшно протрубил:

– Бу-бу-бу! И никакой я не Попун! Я – жопырь! – и сразу же бросился на него.

Не успевая подняться на ноги, Никита, цепляясь за землю всеми четырьмя конечностями, что было сил рванул от жуткого монстра в сторону Чёрной башни, выбрав ориентиром светлое пятно, проявившееся у её основания, там, где должен быть вход.

И это было не обычное округлое пятно, – по форме оно напоминало восьмёрку – знак бесконечности, который перевернули в вертикальное положение. Но беглец не раздумывал об этом, он торопился как можно дальше убежать от смертельного ужаса, который по-прежнему издавал грозное рычание позади него, и несмотря на мелкие шажки, которые мог делать, по всей видимости не передумал нападать.

Тёмная башня становилась ближе. Продираясь через кусты, Никита увидел, как впереди появились обломки камней от каких-то развалин, и на бегу ударился коленом об один из них. Дикая боль пронзила всё тело, он захромал, но не остановился – сзади раздавался неутихающий вой жопыря, который не отставал. Хромая на раненную ногу, человек продолжал пробираться вперёд, разглядывая причудливые камни, покрытые влажными мхами и странными блестящими потёками.

Вдруг он остановился – прямо перед ним был круг земли, лишённый камней, и трава здесь росла странная – тонкая, сочная, ровная, словно аккуратно подрезанная рукой тщательного садовника. А немного дальше высилась башня Чёрного замка. Его стены отблёскивали от лунного света перебегающими яркими вспышками. Привлечённый этими сполохами, Никита пошёл прямо через эту поляну, пока странное видение не вернуло его с небес на землю. Он вдруг заметил, что там, где только что наступал, примятая трава начинала гореть ярким огнём.

Изумлённый, остановился, и оглянулся назад – уходящая к краю цепочка его следов мерцала позади, медленно затухая. И тут до его сознания дошло, что жуткого коротышки нет рядом, а поискав глазами, увидел – тот стоит у самого края ограждения из камней, и прижав ладошки к своему круглому лицу, что-то жарко шепчет себе под нос, беспрерывно кланяясь при этом. Камни, окружавшие поляну, налились зелёным светом, этот свет замигал, и с поверхности травяного покрова густым облаком поднялись белые испарения, вмиг закрыв одинокую луну в небесах.

Испуганный Никита с криком ужаса бросился в сторону Чёрного замка, стремясь скрыться от своего преследователя в руинах, но внезапно, зелёные лучи пролились из камней, опоясывающих полуразрушенное строение, и перекинулись на поляну. Свет зазмеился от одного обломка к другому, окружив кольцом огня стоявшего на самом краю этого светящегося круга и обезумевшего от ужаса человека. Он словно столкнулся с невидимой и нерушимой стеной, вздымающейся высоко вверх, насколько мог достать рукой.

Ядовитые испарения вызвали резь в глазах, наполнившихся жгучими слезами; вдохнув, он почувствовал боль в горле, кожа на руках и лице жутко зачесалась. Не выдержав, он воскликнул:

– Чтоб тебя разорвало, Попун, что ты делаешь?!

Никита корчился внутри каменного кольца, а тот, кто называл себя Попуном, не обращая на него никакого внимания, стоял у другого края поляны, и склонив лысую голову, продолжал что-то нашёптывать.

В этот момент Никита почувствовал дрожь под ногами и странный гул за спиной. Он обернулся, и ужас окончательно сковал его сердце – из недр башни пробивался яркий свет. Это было что-то огромное и сияющее. Оно походило на огромный ком сверкавшего в лучах луны металла, начищенного до блеска, но в то же время живого, и это нечто извивалось, дрожало, перетекая из одного положения в другое.

Никита замер с открытым ртом и даже ядовитые испарения и слёзы не смогли привести его в чувство. Он смотрел не отрываясь. Смотрел на то, как гигантский жопырь выбирается из мягкой влажной почвы, отбрасывая в стороны расщеплённые стволы деревьев, пучки сухих веток и камни. И вот эта жуть поднялась над болотами, достигнув высоты в рост нескольких взрослых человек, отливая влажным блеском в призрачном сиянии луны. Состоявший из двух полушарий купол его головы особенно зловеще выглядел на фоне ночного светила. Чёрная клубящаяся туча возникла над ним. Красные искры посыпались вниз, окружая неведомое существо облаком мелких вспышек.

Неожиданно монстр с раздвоенной головой открыл свои глаза – две ослепительно белые сферы выплыли наружу из мерцающей плоти, и взгляд существа впился в оцепеневшего перед ним человека.

От невероятного ужаса в голове Никиты помутилось, он едва держался на ногах. Мысли путались, всё тело было словно охвачено огнём. Но то, что началось дальше, было ещё хуже.

По плоти монстра заскользили голубые молнии, они срывались вниз, впиваясь в землю снопами. Жуткий треск разорвал тишину болот. Вот одна из молний достигла Никиты – ещё миг, и она пронзит его, изжарив словно тушку над огнём – уклониться он уже не успевал.

Но, к удивлению перепуганного насмерть человека, разряд не причинил ему вреда, поток прокалывающей сознание энергии прошёл сквозь его тело, затем ещё один, и ещё. Никита с удивлением уставился на свои руки. Его кожа начала светиться голубым светом, и он не мог понять, что с ним происходит.

Человек поднял взгляд на существо, возвышавшееся перед ним, и услышал громкий, протяжный неземной смех. В то же мгновение целая сеть искрящихся разрядов окружила его, словно поймав в ловушку. Никита почувствовал обжигающую боль в груди, и странное отрешение от всего мира. Казалось, он погружается в некое наполненное потоками энергий пространство, где все его чувства тонули в невероятном покое, а разум растворился в сияющей пучине.

Резкая, обжигающая боль за грудной клеткой привела его в чувство, и Никита обратил свой взгляд вперёд – вход в чёрную башню ослепительно сиял, других путей беглец не видел, и тогда из последних сил, цепляясь за чёрные камни уже содранными до мяса ногтями, он одним рывком бросил тело в сияющий, яркий свет…

Глава 10

Глава 10

Моисей занимался в подсобном помещении «Мемории» привычным делом – поставил на деревянный табурет очередную «вещицу», и пристально рассматривал, надеясь на появление в уме названия для неё, но в этот раз что-то пошло не так, и уже долго в голову ничего не приходило. Он установил этот предмет сразу, как только появился сегодня в магазине, но до сих пор не знал, каким словом его называть. А предмет казался ему очень и очень интересным. Пока нёс его из общего зала, где оставил под прилавком сразу после появления, то сразу же почувствовал, как он тяжёл. Вставка в центре «вещицы» сверкала белизной, а непонятные символы, бегущие по её внутреннему краю, завораживали, мешая сознанию расслабиться, и поискать в тёмных уголках сознания название этого предмета. Белая вставка обрамлялась снаружи мелкими кудряшками и некими ликами с открытым ртом. Что это такое, Шпрейхель даже не пытался догадаться. Ему в первую очередь было необходимо узнать обобщённое название предмета, а уж до деталей дело пока не доходило. В уме внезапно всплыло слово «украшение». «Так вот как эти штучки называются – украшения!» Но мысли мешали, ему даже пришло в голову, что те фигурки, которые пытались охватить центральную вставку, чем-то похожи на кердычей, которые пытались атаковать на болоте появившегося в этот день Никиту. Эту идею он усиленно отгонял от себя. Почему-то в глубине души возникла боязнь, что этим сравнением он вызовет клохтунов сюда, в магазин. И ещё Моисея беспокоило, что Никита не явился сегодня поздороваться с ним, как делал это обычно при каждом начале наступающего дня. «Где его носит? Может, Мундир на какое-нибудь очередное глупое дело его отправил? Этот может».

А в голову так ничего и не приходило. Пришлось даже отлучиться, чтобы добежать до «Карася» похлебать веселухи. Но и после сытного варева ничего особого в голове не произошло. Моисей молча смотрел на предмет, стоявший на табурете. Смотрел снова и снова. Устав от этого бессмысленного занятия, поднялся с кресла, подошёл к окну, и увидел, как к «Мемории» приближается Кузьмин в своей неизменной соломенной шляпе. «Может Анатолий что подскажет», – обрадованно подумал он, и в этот момент за спиной раздался тихий металлический щелчок, будто нечто лёгонькое и сделанное из железа освободилось, и отправилось на прогулку. И в этот момент в голове всплыло определение «вещицы» – «Каминные часы», и уже вслух он громко воскликнул:

– Ого! Вот оно как – каминные часы! – тут же повернувшись всем корпусом к предмету. Дверь за ним открылась, и раздался голос Кузьмина:

– Мося, ты чего крик поднял?

Моисей, повернув голову в сторону пришедшего приятеля, с воодушевлением позвал его подойти поближе:

– Анатолий, подойди сюда, глянь – эта вещица имя получила! Пол дня с ней мучился, и вот свершилось!

– И как?

Картинно отставив правую руку в сторону предмета, стоявшего на табурете, Шпрейхель торжественно объявил:

– Знакомься – каминные часы!

– А что это за звук?

– Какой звук?

Кузьмин покачал головой:

– Да ты Мося, похоже – глуховат. Ну вот сам послушай, только помолчи.

Моисей замолк, прислушиваясь. И действительно – в комнате раздавалось ритмичное постукивание, казалось, мелкого молоточка по приглушенной струне. Кузьмин, навострив слух в сторону каминных часов, негромко произнёс:

– Это в них что-то тукает.

– В них? – переспросил Шпрейхель, и тоже обратил внимание в сторону стоявшего на подставке предмета, – С чего бы это?

Анатолий поискал глазами по комнате, и увидев стул со спинкой, пододвинул его к креслу Моисея. Присев, вперил взгляд на центральную вставку в каминных часах. Через некоторое время спросил:

– Мося, а что это за палочки тут приделаны?

Шпрейхель пожал плечами:

– Толя, да я откуда знаю? Я только что этой вещице имя нашёл, а ты про палочки какие-то спрашиваешь.

Кузьмин, не отвечая на его реплику, указал пальцем на «вещицу», и произнёс:

– Посмотри, она двигается.

– Кто?

– Да не кто, а «что» – палочка вот эта! Ну которая длиннее. Что, не заметил?

Моисей всмотрелся внимательнее, и через некоторое время шёпотом произнёс:

– Слушай, точно двинулась.

И тут оба вздрогнули от неожиданно прозвучавшего командного гласа красномундирного усача:

– А вы чего это тут, как морокуном спутанные замерли? Чем заняты?

Анатолий с Моисеем настолько увлеклись наблюдением за каминными часами, что не заметили, как в комнату вошёл Кнадов. Растерявшийся Шпрейхель поднялся со своего кресла, и ответил:

– Да мы вот тут с Анатолием проводим научные исследования недавно обнаруженной вещицы…

– Ты вот про эти каминные часы говоришь? – указывая пальцем на «вещицу», стоявшую перед «исследователями», спросил полицейский.

– Ага… Ну да… А вы знаете их название? А откуда… Я совсем недавно только…

– Не знаю. Как увидел, сразу в уме появилось. И что наблюдаете?

Моисей стоял молча, и ему на помощь пришёл Анатолий:

– Да вот пытаемся понять, что эта штука из себя представляет. Что это в них ту́кает, и зачем палочки двигаются. Гляньте, может у вас какие соображения будут?

Кнадов подошёл поближе, и ткнул Кузьмина пальцем в плечо:

– Ну-ка, дай я присяду.

Анатолий поднялся, и уступил стул гостю. Тот сел, и замер, пристально вглядываясь на стоящие перед ним часы. Кузьмин со Шпрейхелем замерли, стараясь не шуметь. Так, в полной тишине прошло довольно длительное время. В конце концов, первым не выдержал Моисей. Он робко кашлянул, и вопросительно посмотрел на Анатолия. И тогда тот, – приняв невербальный сигнал от хозяина «Мемории», – собрался потревожить человека в красном мундире. Но Кнадов сам подал признаки жизни:

– Мося, ты бы чихнул ещё, умник. Слушайте, исследователи, а вы в самом начале своих гляделок заметили, где была маленькая палочка?

Моисей гордо ответил:

– Само собой, она указывала вот сюда, – и нагнувшись вперёд с кресла, показал то самое место, и посмотрев на полицейского, спросил, – А что вас в этом заинтересовало?

– Я думаю, скоро обе эти палочки сойдутся вместе. И это будет как раз, когда они будут в самом верху этого круга.

Анатолий пожал плечами:

– И что такого? Ну да, похоже. Думаешь, что это может что-нибудь значить?

Моисей присоединился к обсуждению:

– Да ерунда – ничего это не может значить! Что тут придумывать? Просто палочки двигаются, и всё!

Кузьмин посмотрел на него, и задумчиво произнёс:

– А может, Олег Михайлович и прав – тут ничего просто так не двигается. А в этой вещице есть что-то необычное.

Шпрейхель заспорил:

– И что ты хочешь сказать?

Грозный окрик Кнадова пресёк дальнейшую дискуссию:

– А ну-ка, тихо! Всем смотреть сюда! Они сходятся. Что-то должно произойти.

Все трое замерли, затаив дыхание. Прошло совсем немного времени, и вот большая и маленькая палочки сошлись в одну линию в верхней точке диска.

Внезапно, все отметки на центральной вставке вещицы, также, как и двигающиеся по окружности элементы исчезли. Белый цвет вставки помутнел, затем стал прозрачным, и все трое изумлённо переглянулись друг с другом.

Тишину прервал тихий голос Кузьмина:

– Это что, вода?

Моисей добавил:

– Да ещё и мутная какая-то. Грязная, что ли?

Он протянул руку, и притронулся к поверхности:

– Ну точно – вода. Болотная.

Кнадов вполголоса предостерёг его:

– Не трогай ничего, тут что-то начинается.

Все обвели комнату взглядами – стены комнаты, и предметы, стоявшие в ней, поблёкли, и потеряли чёткость очертаний. Окружающее людей пространство буквально таяло на глазах.

Кузьмин отодвинулся на шаг в сторону от загадочной «вещицы», и посмотрел на своих товарищей. Всё вокруг заметно уменьшилось, оставаясь на прежнем месте. Моисей и Кнадов сделались маленькими фигурками в пространстве, больше уже не похожие на живых людей. Стены комнаты завибрировали, и исчезли. Окружавшее его пространство показалось Анатолию сплошной темью, усеянной пятнами светлых окон. Но вот всё пришло в движение, и принялось вращаться вокруг него безумным хороводом. Мелькали окна – большие и маленькие, они светились внизу, стояли где-то высоко в небе. Окна вспыхивали и угасали, наконец, целые ряды окон пролетели мимо, и в них мелькали, проносились и исчезали чьи-то фигуры, головы, едва видные лица… Странный мир, возникший из перебаламученных между собой тысяч сознаний, явленный в реальности ещё мгновение назад, шевельнулся, раздался оглушительный хлопок, и Городок, вместе со всеми его обитателями, исчез. А в этом месте появилась Пустота.

*****

Молодой человек, лежавший на реанимационной койке, почувствовал острую боль за грудиной. Откуда-то сверху послышались голоса:

«…так, Марина, посмотри, что там с приборами? Изменения есть?

– Да, Александр Семёнович, пульс появился, давление поднялось.

– Значит не показалось. Отключи дифибрилятор, и потолочную лампу. Если он в себя начнёт приходить, то слепить не стоит.

– Поняла, сейчас. А что сейчас с ним происходит?

– Похоже, страдалец наш передумал уходить отсюда. Мне даже показалось, что он губами пошевелил, да под веками яблоко глазное вроде двинулось. Может, и поживёт ещё. Как сейчас данные? Что-нибудь изменилось?

– Да, пульс теперь уверенный, и нормализуется.

– Верно-верно, вот и грудь зашевелилась. Слегка обожгло, кожа покраснела, но это пройдёт. Подождём минут тридцать, может и ИВЛ снимем. О! Глазки открылись. Ну как ты, парень, оживаешь?

– Александр Семёнович, да что вы его спрашиваете, у него же трубка в гортани! Он говорить не может.

– Так, сейчас уберём. Та-а-к, вытаскиваю. Ну, спросить что-то хотел, а, Никита?»

Он хотел крикнуть, но горло сдавила сухая, пронзительная боль, и тогда он зашептал. Пригнувшись ближе, почти вплотную к самым губам лежавшего на спине пациента, реаниматолог замер. Медсестра, стоявшая за его спиной, нетерпеливо потрогала за спину пальчиком в перчатке:

– Александр Семёнович, что он говорит? Я не слышу. Вам слышно?

Повернувшись к ней, доктор пожал плечами:

– Да нет, что-то невразумительное. Речевой аппарат ещё не пришёл в норму. Ну, наркоз есть наркоз, что поделать – ему бог весть какие галлюцинации могут видеться. Клиническая смерть, а после этого – кома, штука сложная. Тем более с его травмами – на нём ведь места живого нет. Считай, почти сутки на том свете пробыл. Ладно, ты пока тут покарауль, а я бумажками займусь.

Человек, лежавший на койке, едва заметно пошевелил рукой, и что-то пробормотал. Доктор повернул голову, оторвавшись от записей в журнале:

– Марина, он что-то произнёс? Вроде бы какие-то слова слышались, нет?

– Александр Семёнович, кажется, он что-то спрашивает, но какую-то ерунду, даже говорить неудобно.

Доктор махнул ладонью:

– Да ладно, говорите!

– Спрашивает: «Жопырь не проскочил?» Мне как-то так послышалось. Смешное слово, правда?

– Да, странно звучит. Но повторюсь – галлюцинации при наркозе непредсказуемы.

Медсестра с заинтересованностью в голосе спросила:

– Александр Семёнович, а что это у него рядом с бедром лежит, кислородный баллон?

– Где-где? Ты о чём, вообще?

– Да вот же, под простынёй!

Доктор покачал головой, усмехнувшись:

– Милочка, кислород устанавливается в реанимационной палате там, где ему и положено – в отдельном шкафу, запертом на ключ. А ты почему спрашиваешь такую ерунду? Где ты баллон увидела?

– Да ну вот, сами подойдите, гляньте – с левой стороны бедра. Мне неудобно заглядывать.

– Марина, ты – медицинский работник, а не продавец в магазине, и тут нет ни мужчин, ни женщин, есть только пациенты. У тебя не должно возникать чувства неловкости при осмотре больных. И что ты там придумала, какой ещё баллон? Посмотри сама, мне сейчас некогда, я тут с данными разбираюсь.

– Да, конечно, поняла, сейчас гляну.

Приподняв край простыни, женщина замерла, с недоумением разглядывая увиденное. Доктор обернулся, спросил:

– Ну, что там? Чего молчишь, Марина?

Не опуская покрывало, медсестра замерла, вглядываясь, и тихо промолвила:

– Александр Семёнович, что это?… А-а-а!!!

КОНЕЦ