Восхождение со дна

Глава 1

Глава 1: «Крылья Рассвета» и Первый Разрыв

Каин первым шагнул в пролом, оставляя Поляну за спиной. На мгновение его тень легла на бледное, раздувшееся лицо одного из мертвецов. Он не видел этого. За ним, стараясь не смотреть под ноги, пошли остальные.

Шуршание сапог по древней каменной пыли было единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину Башни. Пять фигур, пятна цвета на бесконечном фоне серого камня, медленно, но упрямо двигались вверх по спирали. Лестница была широка, как городской проспект, но пустота слева, где вместо перил зияла бездна, сжимала сердце каждому, кто решался бросить туда взгляд.

«Держись правее, Гром! Не смотри вниз!» — голос Лианы, чистый и звонкий, разрезал гнетущую атмосферу. Она шла сразу за молчаливым гигантом, её рука время от времени касалась его набитого снаряжением рюкзака, как бы проверяя, что он ещё тут.

Гром, чья спина была шире, чем у двух обычных людей, лишь хрипло крякнул в ответ и ещё плотнее прижался к холодной стене. В его руке, похожей на кувалду, сжималось древко тяжелого алебарда — больше для ощущения опоры, чем для боя.

«Не бойся высоты, бойся стоять на месте!» — Каин, шедший первым, обернулся и улыбнулся. Его лицо, испачканное пылью, светилось азартом. Он нес на себе не меньше Грома, но двигался с легкостью горного козла. На его поясе, помимо скального молотка и карабинов, болталась фляга с водой, которую он уже дважды предлагал другим. — «Ещё пара витков, и будет площадка для привала. Я чувствую!»

«Чувствуешь носом, как гончая?» — пошутил Леон, идущий следом за Каином. Лидер «Крыльев Рассвета» не выделялся богатырским сложением, но в его спокойной, экономичной походке и ясном взгляде чувствовалась непоколебимая уверенность. Он был их компасом. — «Но, пожалуй, твой нос нас ещё ни разу не подводил, Каин».

«Только когда ты пытался сварить похлебку из лишайника, Леон. Вот тогда мой нос взбунтовался», — рассмеялся Каин.

Их смех, эхом отразившийся в каменном ущелье Башни, на мгновение прогнал тень одиночества. Так они и шли: Каин-первопроходец, Леон-стратег, Гром-стена, Лиана-хранительница духа. И пятый — юный Марк, «летописец», как он сам себя называл. Паренек лет шестнадцати, задыхаясь, тащился последним, но в его глазах горел восторг первооткрывателя. Он то и дело останавливался, чтобы нацарапать что-то на вощеной дощечке.

«Записываешь, как я потею?» — добродушно окликнул его Каин.

«Записываю… обстановку… и настроение!» — выдохнул Марк. — ««Крылья Рассвета». День третий подъема. Дух команды высок. Каин, как всегда, впереди…»

Внезапно Каин замер, подняв руку. Смех стих. Все насторожились. Впереди лестница не обрывалась, но… менялась. Широкие, уверенные ступени кончались. Дальше шла узкая, почти разрушенная серпантинная тропка, вьющаяся по отвесной стене. А между ними — разрыв. Метра в четыре в длину. Пустота под ним гудела тихим, леденящим душу ветром.

«Первый серьезный разрыв», — констатировал Леон, подойдя к краю. Он бросил в пропасть осколок камня. Звука падения они не услышали. — «Каин?»

Тот уже сбросил с плеч часть груза. Его глаза оценивали расстояние, текстуру камня на той стороне.

«Просто прыжок», — сказал он, слишком бодро. — «Но с грузом рискованно. Нужно протянуть перила. Кто самый легкий?»

Все взгляды обратились к Марку. Тот побледнел.

«Я… я не уверен, что смогу…»

«Не сможешь — не надо», — тут же сказал Каин, не теряя улыбки. — «Тогда план Б. Я переправлюсь первым, закреплюсь, натяну трос. Леон, дай мне самый длинный крюк и канат».

Он двигался быстро, без суеты. Обвязался, забил крюк в трещину у самого края обрыва, отдал конец веревки Грому.

«Держи, друг. Если сорвусь — не дашь улететь».

Гром молча кивнул, обмотал трос вокруг своей талии и уперся ногами в камень, превратившись в живой якорь.

Каин отошел на несколько шагов назад, глубоко вдохнул, разбежался и оттолкнулся от края. На мгновение его тело повисло в пустоте, над бесконечным падением. Лиана ахнула, зажмурившись. Но сильный толчок пружинистых ног, отточенное движение — и он грузно приземлился на ту сторону, скатившись на одно колено, но удержав равновесие. Он обернулся, и его улыбка, широкая и победоносная, была лучшим сигналом.

«Есть контакт! Гром, трос!»

Переброшенный трос стал их нитью жизни. С его помощью и уверенных руках Каина на той стороне, они переправили сначала снаряжение, потом Марка (дрожавшего, но сжавшего зубы), затем Лиану. Леон перешел ловко, почти изящно. Последним шел Гром. Когда его тяжелая туша оторвалась от камня, трос натянулся, как струна, и заскрипел. Но Каин и Леон, вцепившись в него, выдержали. Гром ввалился на площадку, тяжело дыша.

Напряжение спало. Они были целы. Все пятеро. На новом, еще нехоженом участке пути.

«Вот… вот это да…» — прошептал Марк, глядя, как Каин уже снова навешивает на себя рюкзаки. — «Ты просто… полетел».

«Не летел, — поправил Каин, похлопывая его по плечу. — Просто оттолкнулся сильнее. Вместе мы такие разрывы — ерунда. Правда, Леон?»

Леон смотрел не на Каина, а вниз, в только что преодоленную пропасть. В его глазах была не радость, а холодная, расчетливая оценка.

«Правда, — наконец сказал он, и его лицо вновь осветила обычная теплая улыбка. — Отличная работа. Но это был лишь первый. Их будет больше. И сложнее».

«Тем интереснее!» — беззаботно бросил Каин. — «А сейчас, как и обещал, привал! Вон там, видите? Уступ и какая-то ниша. Защита от ветра и сверху».

Они добрались до уступа. Это было небольшое, но уютное углубление в стене Башни. Отсюда не было видно ни верха, ни низа, только серая каменная спираль, уходящая в туман в обе стороны. Было почти уютно.

Развели скудный, почти бездымный огонь от сухих волокон, найденных в расщелинах. Лиана раздала пайки — жесткие лепешки и вяленое мясо. Гром устроился у входа в нишу, как страж. Марк, придя в себя, снова склонился над дощечкой.

«Так, — бормотал он. — «Преодолен Первый Разрыв. Команда действовала слаженно. Особо отличился Каин, проявив…»

«Проявив безрассудство?» — вставил Леон, отламывая кусок лепешки.

«Храбрость!» — парировал Марк.

Каин, отпивая воду, смотрел на своих друзей, освещенных дрожащим пламенем костра. Его лицо было спокойно и светло. Он видел усталость, но не видел страха. Видел сплоченность.

«Знаете, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Когда-нибудь мы дойдем до самого верха. Увидим, что там. И когда мы вернемся, мы расскажем всем, что самое главное в Башне — не сила ног, а то, на кого можно положиться, когда под ними пустота».

Лиана улыбнулась ему. Гром кивнул, жуя. Леон поднял свою флягу в немом тосте. Марк торопливо записывал.

Ветер в разрыве завыл чуть громче, но здесь, у огня, в круге своих, они его почти не слышали. У них были «Крылья Рассвета». И первый день настоящего восхождения был позади.

Глава 2: Два корня одного дерева

Дым от очага в нише рассеялся, сменившись другим — призрачным и сладковатым, дымом воспоминаний. Пока другие спали, укутавшись в плащи, Каин сидел, прислонившись к камню, и смотрел в тлеющие угольки. Огонь рисовал на стене тени, похожие на далекие горные пики. На пики дома.

Деревня Цепь цеплялась за склон горы, как стойкий лишайник. Дома из серого камня, крыши из тяжелого сланца. Отсюда, из самого высокого пастбища, где Каин-мальчишка пас овец, была видна вся долина и то, что лежало за ней. На самом краю света, стираясь с дымкой горизонта, стояла она. Тонкая, как игла, серая линия, упирающаяся в небо. Башня. Для всех в деревне она была просто ориентиром, частью пейзажа, как солнце или тучи. Ни больше, ни меньше.

Отцу Каина, широкоплечему и молчаливому пастуху, хватало забот с отарой да с тем, чтобы семья не голодала долгими зимами. «Верх — там, где горный орёл гнездится, а не в каких-то сказках», — говаривал он, указывая своим посохом на скалы над деревней.

Но был в деревне другой дом — самый большой, с резными ставнями. Дом старейшины. И был у старейшины сын — Леон.

Их дружба началась с драки, как это часто бывает. Десятилетний Каин, крепкий и диковатый, как горный козлёнок, защищал от насмешек сверстников щенка, которого те хотели столкнуть в ручей. Леон, чисто одетый и всегда казавшийся старше своих лет, наблюдал со стороны. А потом, когда Каин, уже победив, отряхивал порванную рубаху, подошёл и сказал без всяких предисловий:

—Ты неправильно держал кулак. Распустил пальцы — мог сломать.

—А ты что понимаешь? — огрызнулся Каин, готовый к новой схватке.

—Мой отец заставляет меня учиться фехтованию на палках. Принцип тот же.

Он показал. Каин, сквозь обиду, увидел логику в его движениях. Так они и разговорились. Леон оказался не зазнайкой, каким казался со стороны. Он был скучающим. Ему было тесно в деревне, в её простых заботах и бесконечных разговорах об урожае и погоде.

Они стали неразлучны. Каин таскал Леона в горы, показывал тропы орлов и пещеры, где зимовали медведи. Леон таскал Каина в дом своего отца, в комнату, полную книг — невероятная роскошь для деревни. Там пахло старой бумагой, воском и мудростью, которой Каин не понимал, но ощущал благоговейно.

—Смотри, — Леон, тогда ещё двенадцатилетний, разворачивал перед ним потрёпанный фолиант с выцветшими рисунками. — Это карта долины. А это… — его тонкий палец скользнул дальше, к той самой игле на горизонте. — Это — Всё.

—Башня? — Каин пожал плечами. — Её все видят.

—Все видят, но не все знают, — глаза Леона загорелись странным, недетским огнём. Он начал читать отрывки, пересказывать легенды. О том, что наверху — источник силы, знаний, власти над миром. О том, что тот, кто достигнет вершины, станет повелителем всего сущего. Голос его был тих, но в нём звенела сталь.

Каин слушал, широко раскрыв глаза. Для него, сына пастуха, мир был прост: семья, овцы, горы, небо. А тут — целые миры на бумаге, судьбы, запертые в каменном столпе. Это было волнующе. Заманчиво. Но где-то в глубине души — и пугающе.

С годами пустота в голосе Леона, когда он говорил о «власти» и «вершине», не исчезла. Она крепла. Он уже не просто читал — он планировал. В пятнадцать лет, сидя на их любимой скале над деревней, он сказал, глядя на Башню, окрашенную закатом в кровавые тона:

—Мы пойдём туда. Мы с тобой.

—Пойдём? Зачем? — спросил Каин. Для него Башня стала скорее мечтой о приключении, о том, чтобы увидеть мир с её вершины. Не более.

—Потому что мир — это пирамида, — отчеканил Леон, не отводя взгляда. — А мы рождены у её основания. В грязи и в навозе овец твоего отца. Но вершина… вершина свободна. Она ничья. Или будет нашей.

«Нашей». Это слово звучало притягательно. Каин верил в «мы». В их дружбу. В то, что они — команда. Леон был умнее, он видел на десять шагов вперёд. Каин был сильнее, выносливее, он мог проложить путь там, где другие спотыкались. Вместе они и правда были неудержимы.

Маниакальный блеск в глазах Леона Каин списывал на юношеский максимализм, на жажду славы, понятную каждому парнишке. Он заглушал тихий голосок тревоги шумом своих собственных фантазий: они вдвоём, покорители неведомого, братья по оружию, возвращаются героями…

Идея собрать группу родилась у Леона естественно, как следующий этап плана. Нужны были специалисты. Сила — ими стал угрюмый, но невероятно мощный Гром, прибившийся к ним из соседней деревни после какой-то тёмной истории. Целитель и «душа» — Лиана, дочь травницы, чья доброта была столь же безгранична, сколь и наивна. Летописец — восторженный Марк, племянник деревенского учителя, горевший жаждой великих историй.

Каин стал их ядром, их двигателем. Тем, кто мог увлечь за собой одним своим энтузиазмом, кто нёс на себе лишний груз, кто первым лез в любую щель. Он верил, что ведёт их к приключению, к славе, к чему-то светлому.

Леон же вёл их к вершине. К той самой, единственной точке на вершине пирамиды мира.

Перед самым их уходом, ночью, Каин застал Леона в той самой комнате с книгами. Тот стоял у окна, глядя в темноту, где угадывался призрачный контур Башни.

—Ты всё ещё уверен? — спросил Каин, больше для порядка.

Леон обернулся. В его глазах не было ни сомнений, ни юношеского задора. Была лишь холодная, отточенная решимость.

—Я уверен, что иного пути нет. Ты же со мной, брат?

И Каин, глядя в эти знакомые, но вдруг ставшие бесконечно далёкими глаза, как и всегда, ответил:

—До конца.

Угольки в нише Башни догорели, осыпаясь пеплом. Каин вздрогнул, вернувшись в настоящее. Он посмотрел на спящего Леона, на его спокойное, благородное лицо в свете угасающих углей. Он вспомнил ту ночь, тот взгляд.

И впервые за всё время совместного пути холодная струйка сомнения, тонкая, как лезвие бритвы, прорезала его душу. Он отогнал её. Это же Леон. Его брат. Его друг.

Он потушил последний уголёк ногой, укутался в плащ и закрыл глаза, стараясь увидеть во сне не каменную спираль, а зелёные склоны родных гор. Где всё было просто. Где не было пирамид. И где слово «мы» значило то, что должно было значить.

Глава 3: Первая кровь и чужие крылья

Сон в Башне был поверхностным и тревожным. Любой шорох, любой скрежет камня на лестнице заставлял сердце биться чаще. На рассвете, а точнее, когда слабый серый свет начал пробиваться сквозь вечный полумрак шахты, их разбудил странный звук.

Не крик, не рык. А тихое, мерзкое, слизкое шуршание по камню. Как будто кто-то огромный и мокрый волочил брюхо по шершавым ступеням.

Каин вскочил первым, уже сжимая в руке свой скальный молоток. Гром с грохотом поднялся на ноги, держа алебарду наперевес. Леон и Лиана мгновенно пришли в готовность, а Марк замер, широко раскрыв глаза от страха.

«Стена. Справа», — прошептал Леон.

Из тени, где лестница уходила вверх, выползло оно. Существо, напоминающее исполинскую, слепую саламандру. Кожа — серая, влажная и бугристая, как старая кора. Лапы короткие, с цепкими когтями, идеальными для ползания по вертикальным поверхностям. Пасть безглазой головы была распахнута, обнажая ряды конических, жемчужно-белых зубов. От него пахло сыростью и плесенью.

«Ползун», — беззвучно произнёс Каин, вспоминая байки у костра в низовьях. Первая настоящая тварь Башни.

Леон молча кивнул, делая стремительный, точный жест рукой: Гром — вперёд, Каин — прикрывает фланг, Лиана и Марк — назад.

Существо, почуяв движение, издало булькающий звук и рванулось вперёд, удивительно быстро для своей неуклюжей туши.

«Гром!» — крикнул Каин.

Гигант не закричал. Он просто шагнул навстречу, поставил древко алебарды, как копьё, и всей своей массой вдавил его в раскрытую пасть чудовища. Костяной хруст был оглушительным. Ползун завизжал, затрепыхался, но Гром, рыча от напряжения, навалился всем весом, пригвоздив тварь к полу. В тот же миг Каин, как тень, метнулся сбоку. Его молоток со всего размаха обрушился на основание черепа твари с глухим, сочным звуком. Движения прекратились.

Бой длился меньше минуты.

Марк выдохнул, прислонившись к стене. Лиана уже подбежала к Грому, проверяя, не брызнула ли на него едкая слюна или кровь. Каин вытер молоток о шкуру существа.

«Слаженно», — констатировал Леон, и в его голосе звучало удовлетворение. Он подошёл и пнул мёртвого Ползуна ногой. — «Примитивно. Инстинкт, а не разум. Башня проверяет нашу решимость грубой силой. Мы выдержали».

Он был прав. После первой крови, пусть и не человеческой, что-то в группе изменилось. Скованность ушла, сменившись уверенностью. Они были сильны. Они были едины. Они — «Крылья Рассвета».

Дни сливались в однообразный марш. Лестница, плато, разрывы, которые они преодолевали всё более изощрённо. Встречались и другие Ползуны, иногда по двое. С ними справлялись так же эффективно. Гром и Каин стали идеальным тандемом силы и скорости. Леон руководил, как шахматист, предугадывая каждый манёвр твари. Они были машиной для восхождения.

Чувство избранности начало потихоньку опьянять. Они шутили громче, смеялись свободнее. Даже Гром иногда позволял себе подобие улыбки. Они уже представляли себе, как будут рассказывать об этом внизу.

Иллюзию разбило плато под названием «Кандалы».

Это была огромная, почти плоская площадка, где лестница расширялась на сотню метров. И здесь кипела жизнь. Жалкая, грязная, отчаянная. Это был лагерь тех, кто сдался. Сломленных альпинистов, беглых преступников, целых семей, отчаявшихся спуститься вниз. Они построили лачуги из обломков, добывали скудный мох и воду из конденсата. От них несло безнадёжностью и немытой плотью.

«Крылья» проходили через этот трущобный базар, стараясь не смотреть по сторонам. Их чистые, крепкие фигуры и добротное снаряжение вызывали жадные, полные ненависти взгляды.

И тут случилось.

Впереди, у самого края плато, где лестница вновь сужалась, собралась другая группа. Их было человек семь. Они не выглядели измождёнными. Их доспехи, хоть и поцарапанные, сверкали в слабом свете. Это были не деревенские парни, а, судя по всему, наёмники или аристократы-авантюристы из какого-то крупного города. Они что-то требовали у тощей женщины с двумя детьми, прижимавшимися к её ногам. Женщина, рыдая, протягивала какой-то крошечный амулет — всё, что у неё было.

Один из наёмников, высокий блондин с надменным лицом, со скукой принял амулет, покрутил в пальцах и бросил в пропасть.

«Слишком дешёвая плата за проход, мышиная норка», — сказал он громко, и его товарищи засмеялись.

Леон замедлил шаг. Его лицо оставалось непроницаемым, но Каин, знавший его как себя, уловил лёгкое напряжение в уголке рта.

В этот момент из толпы отверженных выскочил подросток, лицо которого исказила ярость. Он бросился на обидчика с зажатым в кулаке острым осколком. Это было жалко и страшно.

Наёмник даже не обернулся. Он лишь лениво щёлкнул пальцами. В воздухе сверкнул бледно-голубой свет, и подростка, словно невидимой рукой, швырнуло обратно в толпу, где он грузно ударился о камень и затих.

Магия. Настоящая, лёгкая, как дыхание. Не ритуальная возня деревенских знахарей, а оружие аристократов.

«Бедняцкая наглость», — пренебрежительно бросил блондин. Потом он посмотрел на своих спутников. — «Надоело тут. Пора выше».

Двое других магов в его группе кивнули. Они встали в круг, что-то запели на странном, режущем слух языке. Воздух вокруг них заколебался, загудел. А затем… они оторвались от земли. Медленно, но неуклонно, всей группой, они поплыли вверх, вдоль стены Башни, мимо лестницы, к следующему, недоступному с этого плато уступу. Они улетали, как будто лестница — удел черни.

Леон замер. Он смотрел на удаляющиеся фигуры, и Каин впервые увидел на его лице не холодную расчётливость, а чистую, неподдельную ярость. Ярость от того, что его обошли. Что его «Крылья», его идеально отлаженная машина, его упорный шаг по ступеням — всё это оказалось смешным, убогим ползанием по сравнению с этой небрежной магией полёта.

Лёгкая, насмешливая улыбка блондина, брошенная им вниз, в толпу неудачников, повисла в воздухе, как пощёчина.

Группа исчезла в вышине. На плато воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдержанными всхлипами женщины.

«Пошли», — голос Леона прозвучал тихо, но в нём звенел лёд. Он даже не оглянулся на пострадавших. Просто резко развернулся и зашагал вперёд, в сторону обычной, скучной, «червячьей» лестницы.

Они шли молча. Предыдущая бодрость испарилась. Давление Башни, которое они раньше не замечали, вдруг стало физически ощутимым. Они были не избранными. Они были одними из многих. И, возможно, далеко не самыми сильными.

Весь следующий этап Леон шёл в напряжённом, почти злом молчании. Он отмахивался от вопросов Марка, игнорировал тихие слова Лианы. Его взгляд был прикован к стене, уходящей вверх, туда, где исчезли те, у кого были настоящие крылья.

У костра в тот вечер он не делился планами и не говорил о великом будущем. Он сидел, насупившись, точа свой кинжал о камень с таким остервенением, что искры летели во тьму. Скрежет стали по камню был единственным звуком, заглушавшим тихий вой ветра в «Кандалах», оставшихся далеко внизу.

Каин смотрел на друга и впервые подумал, что пламя костра отражается в его глазах не светом надежды, а холодным, чужим огнём обиды и зависти. Башня только что показала им свою истинную иерархию. И Леону это не понравилось. Совсем.

Глава 4: «Сначала жертва, потом остальные»

Башня после истории с «Кандалами» будто сжалась, стала враждебнее. Воздух был гуще, ступени уже. Леон вёл их почти бесшумно, не как лидер, а как загнанный зверь, у которого отняли добычу. Его молчание было тяжелее любой ноши. Каин шёл следом, чувствуя, как трещина, наметившаяся у костра, растёт с каждым шагом. Леон не мог простить Башне её несправедливости. Но больше всего, как чуял Каин, он не мог простить им — своей же группе — того, что они были свидетелями его унижения.

Путь преградила стена. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая. Спираль лестницы упиралась в гладкую, отполированную до блеска каменную плиту, уходящую вверх и вниз дальше, чем хватало глаз. Ни щели, ни уступа. Только в самом центре, на уровне пола, зияло квадратное отверстие. И из него торчала конструкция.

Это была клетка. Грубая, сварганенная из толстых, покрытых ржавчиной и вековой грязью прутьев. В ней поместились бы три-четыре человека. От её потолка в черноту шахты над головой уходила массивная цепь, толще человеческой руки, звенья которой терялись в высоте. Рядом с клеткой, на стене, были высечены слова. Не на их языке, но смысл прочитывался в самой форме букв, в их безжалостной геометрии:

«Сначала жертва, потом остальные».

Группа замерла, разглядывая это мрачное устройство.

«Лифт», — пробормотал Марк, и в его голосе не было восторга, только леденящий ужас.

Лиана невольно прижала руку к груди. Гром лишь сглотнул, его пальцы белели на древке алебарды.

Леон подошёл первым. Он осмотрел механизм, потрогал прутья, потянул на себя массивную решётчатую дверь. Она открылась с тихим скрежетом. Внутри клетки на полу лежало несколько костей, обглоданных дочиста.

«Очередное испытание», — сказал Леон. Голос его был ровен, но в глазах вспыхнул тот самый холодный огонь. Он смотрел не на надпись, а на цепь, уходящую вверх. — «Он поднимет нас. Быстро. Мимо десятков, сотен этажей лестницы. Туда, где летают на заклинаниях».

«Леон, подожди», — Каин шагнул вперёд. — «Ты же читал. «Сначала жертва». Это не просто слова. Это правило. Кто-то должен…»

«Должен что?» — Леон резко обернулся. — «Остаться? Отдать свою жизнь? Мы не знаем, как это работает! Может, это просто древняя шутка. Или нужно положить что-то ценное внутрь».

«Посмотри на кости!» — Каин указал на пол клетки. — «Это чья-то шутка?»

«Может, их бросили туда уже мёртвыми!» — голос Леона зазвенел. В нём прорвалось наружу всё накопленное за дни раздражение. — «Мы торчим здесь, как последние нищие, ползаем по ступенькам, пока другие летают! Этот лифт — наш шанс! Шанс догнать их! Понял, Каин? Догнать!»

«Догнать, чтобы что? Чтобы тоже стать такими же, как они?» — Каин не отступал. Он видел эту маниакальную спешку, эту слепоту. — «Мы не знаем правил. Это ловушка! Нужно искать обход, продолжать по лестнице!»

«Обход?» — Леон фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Каин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — «Ты хочешь, чтобы мы ещё недели, месяцы ползали тут внизу? Я собрал эту группу не для того, чтобы плестись в хвосте! Я веду вас на вершину! А ты, сын пастуха, учишь меня осторожности?»

Слова повисли в воздухе, острые и отравленные. «Сын пастуха». Их не произносили вслух с тех пор, как они покинули деревню. Это был удар ниже пояса, выстрел в самое сердце их старой дружбы.

Каин не помнил, как его рука сжалась в кулак. Он не помнил, как шагнул. Он только почувствовал отдачу в костяшках и увидел, как голова Леона дёрнулась в сторону от удара. Несильного, но оскорбительного до глубины души.

Наступила мёртвая тишина. Лиана вскрикнула. Марк отпрянул. Леон медленно выпрямился, прижимая ладонь к покрасневшей щеке. В его глазах не было ни боли, ни удивления. Там бушевала чистейшая, первобытная ярость. Ярость вождя, которому бросил вызов тот, кого он считал подчинённым. Сыном пастуха.

Всё произошло за секунды.

Леон не стал драться. Он даже не повысил голос. Он просто холодно, отчётливо, как отдавая приказ на утреннем построении, сказал, глядя не на Каина, а на Грома:

«Гром. Утихомирь его. Посади в клетку. Пусть остынет. А мы подумаем, как это работает».

Гром замер. Его туповатое, преданное лицо исказила гримаса растерянности. Он посмотрел на Каина, потом на Леона.

«Но, капитан… он же…»

«Он ударил своего лидера, — голос Леона был стальным. — Он поставил под угрозу миссию. Исполняй приказ».

В глазах Грома что-то надломилось. Долг, привычка повиноваться, страх перед Леоновым гневом перевесили дружбу. Он бросил алебарду, шагнул к Каину.

«Прости, брат», — прохрипел он, и его медвежьи лапы обхватили Каина сзади.

Каин, опомнившись от шока, рванулся, но против грубой силы Грома его ловкость была бесполева. «Леон! Одумайся! Это безумие!» — кричал он, но его уже волокли к чёрному квадрату клетки. Лиана пыталась броситься между ними, но Леон резко отстранил её.

«Не мешай!»

Гром, кряхтя, втолкнул Каина в клетку. Тот ударился о прутья, развернулся, но дверь с грохотом захлопнулась. Рычаг на внешней стороне щёлкнул, запирая её намертво.

Каин вцепился в прутья, его лицо было искажено негодованием и предательством. «Выпустите меня! Это же я, Каин!»

Леон подошёл к самой решётке. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Ярость ушла внутрь, превратившись в ледяную решимость.

«Побудь тут. Остынь. Подумай о своём месте. Мы разберёмся с механизмом и вызволим тебя».

И он отвернулся, изучая стену, ища рычаги, надписи.

В этот момент раздался глухой щелчок, исходивший, казалось, из самой глубины Башни. Клетка дёрнулась.

«Работает!» — воскликнул Марк, но в его голосе был страх, а не радость.

Все замерли в ожидании. Леон обернулся к клетке, на его лице промелькнуло что-то вроде торжества. Сейчас они увидят…

Но цепь не потянула клетку вверх.

Вместо этого раздался утробный скрежет камня о камень. Плита, на которой стояла клетка, под её дном, внезапно ушла в сторону. Под ногами Каина образовалась дыра в ту же самую чёрную бездну, откуда они поднялись.

На миг воцарилась абсолютная тишина. Каин, не понимая, посмотрел вниз, на зияющую пустоту у своих ног. Потом поднял глаза. Он увидел лица.

Лиану — с искажённым ужасом, с рукой, протянутой впустую.

Марка — плачущего, закрывшего лицо руками.

Грома — с тупым, непроницаемым шоком.

И Леона. На лице Леона в тот миг не было ни торжества, ни ужаса. Было лишь понимание. Холодное, безжалостное, абсолютное понимание правил игры. «Сначала жертва». Так оно и работает.

Плита ушла полностью.

И Каин полетел вниз.

Он не закричал сразу. Шок был слишком велик. Он видел, как клетка с решётчатым полом, эта абсурдная тюрьма, остаётся наверху, а он сам, оттолкнувшись от неё ногами в последнем, отчаянном инстинктивном движении, летит в чёрную, холодную пустоту. Потом крик вырвался сам — нечеловеческий, полный боли, предательства и падения, которое не имело конца.

Его крик быстро съёжился, затерялся в грохоте скользящих механизмов. А наверху, у клетки, раздался новый звук — тяжёлый, мерный лязг. Цепь наконец-то пришла в движение. Теперь она потащила опустевшую клетку вверх, плавно и неотвратимо.

Леон стоял и смотрел на исчезающую вверху клетку. В его глазах не было сожалений. Были лишь расчёты.

«Жертва принесена, — тихо сказал он. — Механизм активирован. Дверь должна открыться».

И правда, с противоположной стороны площадки часть стены с глухим стухом отъехала, открывая продолжение лестницы. Путь был свободен.

Гром, тяжело дыша, опустился на колени. Лиана беззвучно рыдала, уткнувшись лицом в ладони. Марк смотрел на Леона, как на призрака.

Леон подошёл к краю, где только что была плита, и посмотрел вниз, в ту тьму, где исчез Каин. Ни звука. Ни крика. Только ветер.

«Он был хорошим человеком, — произнёс Леон, и в его голосе звучала странная, почти искренняя грусть. — Но он не понимал цены вершины. Его жертва… не пропадёт даром. Пошли».

Он первым шагнул к открывшемуся проходу, не оглядываясь. За ним, понурив головы, как автоматы, поплелись остальные. Клетка с грохотом поднималась где-то высоко над ними, унося с собой лишь призрак их товарища и неписаный закон Башни: чтобы подняться, нужно кого-то сбросить вниз.

Глава 5: Низ

Боль была вселенной. Она не приходила волнами — она была постоянным, белым, оглушительным шумом, выжигающим сознание. Он не был жив и не был мёртв. Он был пригвождён к кресту собственных раздробленных нервов.

Сначала был только холод. Холод и вязкая, липкая сырость под спиной. Потом — запах. Не просто запах сырости или камня, а тяжёлый, сладковато-гнилостный, въедливый смрад, знакомый каждому, кто проводил лето у скотобойни. Запах давно протухшего мяса.

Каин попытался открыть глаза. Веки, залепленные чем-то, с трудом подчинились. Он лежал на спине. Над ним — не потолок Башни, а бесконечная, угрожающая чернота. Ни огней, ни просветов. Просто чернота. И в ней — тихое, мерзкое шуршание.

Он попытался пошевелиться. Левая нога отозвалась тупым, далёким гулом боли. Правая… правая не отозвалась вовсе. Вместо этого откуда-то снизу донёсся мокрый, хрустящий звук. Как будто кто-то старательно пережёвывает хрящи.

Каин, превозмогая боль, поднял голову. То, что он увидел, на мгновение вытеснило даже агонию.

Он лежал не на камне. Он лежал на телах. На груде человеческих останков, костей, обрывков одежды, склеенных черной запекшейся кровью и разложением. Это была гора. Скопление всех, кого Башня сбросила вниз, всех неудачников, жертв и «платы за проход». Его тело погрузилось в этот ужас почти по пояс.

И по его ногам, по раздробленной правой руке, беспорядочно лежавшей рядом, ползали они. Обгрызуны. Меньшие родственники Ползунов, размером с крупную крысу, с той же слепой, жемчужной пастью. Их десятки шуршали по горе трупов, выскребая последние кусочки плоти с костей. Две особи с особенным рвением работали над окровавленными обрубками его ног. Он видел, как одна из них, оторвавшись, потащила в темноту бледный, окровавленный обрывок сухожилия.

Он хотел закричать. Но из его горла вырвался лишь хриплый, пузырящийся выдох. Боль и видение перекрыли воздух. Сознание поплыло, окрашиваясь в багровые и черные пятна. Он умирал. Здесь, на этой помойке Башни, съедаемый падальщиками заживо. Это был его конец. Конец сына пастуха, который поверил другу.

Вдруг шуршание вокруг него стало суетливее, испуганнее. Обгрызуны стали сползать с него, скрываясь в щелях между телами. В черноте сверкнул свет. Желтый, живой, тёплый свет факела.

Свет ударил Каину в лицо, и он зажмурился. Но даже сквозь веки он видел его оранжевые круги.

Шаги. Неуверенные, шаркающие по костям.

—…ну и денёк. Ничего путного. Кости да тряпьё. Анни, не отходи далеко.

Голос был старческий, хриплый, но спокойный, как будто он разговаривал не на горе мертвецов, а на огороде.

Каин силился открыть глаза. В свете факела он видел фигуру. Старик. Одетый в лохмотья, сгорбленный. В одной руке факел, в другой — длинную, заострённую палку, которой он ворошил груду, как мусор.

—Дед, тут! — звонкий, молодой голос отозвался чуть поодаль. — Кажется, свежий!

—Сейчас, Клэр, сейчас… — старик повернулся, и его взгляд упал на Каина.

Они смотрели друг на друга. Каин — мутными, полными немой агонии глазами. Старик — внимательными, усталыми, но живыми. В них не было ни ужаса, ни даже особого удивления. Была лишь оценка. Как крестьянин оценивает раненого волка, найденного в капкане.

—Ох ты, батюшки… — тихо протянул старик. Он подошёл ближе, не спуская глаз. — Живой. Совсем свежий. Ну и ну… Клэр! Неси бинты! Силиция, готовь место у костра! Быстро!

Он говорил не Каину, а кому-то в темноте. Каин не слышал ответов. Он только видел, как из мрака вынырнула сначала одна фигура — высокая, худая девушка с суровым лицом и огромным узлом на спине. Потом ещё — женщина средних лет, с испуганными глазами, но быстрыми движениями. И маленькая тень, прильнувшая к её подолу.

Старик, не теряя времени, воткнул факел в щель между трупами и, кряхтя, опустился на колени рядом с Каином.

—Ну-ка, дружок, погоди умирать, — пробормотал он, осматривая раздробленную руку. Его пальцы, кривые и узловатые, двигались с неожиданной нежностью. — Клэр, нож.

Высокая девушка подала ему короткий, острый как бритва нож. Старик даже не взглянул на него. Он смотрел Каину прямо в глаза.

—Сейчас будет больно. Терпи.

Боль. Он говорил о боли. Каин хотел рассмеяться, но вместо этого мир поглотила новая волна огня. Старик что-то делал с его рукой, резал, срезал что-то. Каин видел, как что-то тёмное и мокрое отлетало в сторону, и слышал довольное повизгивание подбежавших Обгрызунов. Потом было жгучее прикосновение какого-то зелья, дым и запах горьких трав. Затем — тугая, удушающая повязка.

Потом всё поплыло. Свет факела, лица, шёпот — всё смешалось в кашу. Его куда-то потащили, волокли по костям. Боль стала далёкой, как бы не его. Он провалился в чёрную яму, но на этот раз яма была тихой, и в ней не было шуршания зубов.

Он очнулся от тепла. Сухого, ровного тепла костра. Запах тления сменился запахом дыма, варёной крупы и… жизни.

Каин медленно открыл глаза. Он лежал на чём-то мягком — на груде тряпья и старой кожи. Над ним был не полный мрак, а низкий, неровный каменный свод. Пещера или ниша. В центре, на небольшом очаге из камней, потрескивая, горел костёр. Вокруг него сидели они.

Старик — Освальд, как он позже узнает. Он сидел на обрубке дерева, чинил какую-то ловушку из проволоки и кости, его лицо в свете пламени было похоже на старую, потрескавшуюся карту.

Женщина — Силиция. Дочь Освальда. Она помешивала в горшке над огнём что-то жидкое, её движения были резкими, нервными. Она то и дело бросала быстрые, полные тревоги взгляды на Каина.

Две девочки. Вернее, девушка и девочка. Клэр, та самая высокая, сидела, прислонившись к стене, и наточенным осколком камня придавала форму какому-то костяному наконечнику. Её лицо было закрыто падающими чёрными волосами, но в осанке чувствовалась напряжённая, как тетива лука, сила. Она не смотрела на Каина. Совсем. Как будто его не существовало.

И маленькая Энни, лет семи. Она сидела, обняв колени, и смотрела на Каина широко раскрытыми, не по-детски серьёзными глазами. В них не было страха. Было любопытство и какая-то глубокая, неподдельная жалость.

Каин попытался пошевелить языком. Выдавить хоть звук. Спросить, где он, кто они. Но из его горла вышло лишь хриплое, бессмысленное шипение. Боль, теперь притуплённая, но всё ещё чудовищная, сидела в нём глубоко, парализуя даже голос.

Освальд поднял глаза от ловушки.

—О, живой. И молчит. Пока — к лучшему, — он кивнул в его сторону. — Сила, загляни-ка к нему. Дай глоток бульона.

Силиция, вздрогнув, налила в грубую деревянную чашку немного жидкости из горшка и, не поднимая глаз, поднесла её Каину к губам. Бульон был пресным, тёплым. Каин сделал глоток. Потом ещё. Жидкость обожгла пустой желудок, но принесла облегчение.

—Свалился, значит, — сказал Освальд, не обращаясь ни к кому конкретно, как бы констатируя факт. — С большой высоты. Ноги почти нет. Рука — в щепки. А выжил. Крепкий орешек. Или просто очень, очень несчастливый.

Клэр на мгновение подняла глаза. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по забинтованным культям Каина. Потом она снова опустила глаза к своему наконечнику.

—Мёртвый груз, — тихо, но отчётливо сказала она.

—Клэр! — шикнула Силиция.

—А что? Правда. Кормить его, поить, перевязки менять. А толк? Ходить он не сможет. Охотиться — тем более. Лишний рот на дне Башни.

Освальд вздохнул, но не стал её одёргивать.

—Она не злая, парень. Просто… правдивая. На дне Башни роскошь лжи не по карману. Ты для нас сейчас — проблема.

Каин слушал и понимал каждое слово. Понимал, что девушка права. Он был обузой. Тряпкой, выброшенной на помойку. И эти люди, сами живущие на этой помойке, были слишком бедны, чтобы содержать бесполезного калеку.

В его глазах, сухих от шока и боли, не появилось слёз. Появилось только одно. Глухая, бездонная, невысказанная ярость. Не на них. На себя. На свою беспомощность. На ту клетку, и на лицо Леона в последнюю секунду. Он был жив. Но это было хуже смерти. Он был живым трупом на груде мёртвых, и единственное, что он мог сделать — это молча смотреть на потолок пещеры и чувствовать, как боль и ненависть медленно, капля за каплей, начинают замещать в его жилах кровь.

Глава 6: Железная Клятва

Дни на дне Башни текли, как густая смола. Их меряли не солнцем, а сменами дежурств у костра и редкими вылазками на «Поляну» — так они называли ту самую гору трупов, свой мрачный огород и охотничьи угодья.

Каин, которого все теперь знали только по имени, медленно возвращался из царства боли. Боль стала фоновым гулом, терпимым, если не двигаться. Силиция меняла ему повязки, пропитанные едким, пахнущем грибами и ржавчиной отваром. Энни, преодолев робость, иногда присаживалась рядом и тихо рассказывала о том, как сегодня дед поймал двух «шуршунчиков» (так они звали Обгрызунов) на проволоку, а Клэр нашла в груде старый медный таз.

Клэр же игнорировала его. Она видела в нём пустое место, дыру в скудных запасах семьи. Каин ловил её тяжёлый, неодобрительный взгляд, когда Силиция отливала ему из общего горшка лишнюю ложку похлёбки.

Через несколько дней, когда язык наконец перестал быть ватным и непослушным, он заговорил. Его первый за долгое время звук был тихим и хриплым:

—Вода.

Силиция вздрогнула, но поднесла чашку. Выпив, он посмотрел на сидевшего у огня Освальда.

—Спасибо. Меня… зовут Каин.

Старик кивнул, не отрываясь от выделки шкурки.

—Знаем. Ты бредил.

Каин замолчал, собираясь с мыслями. Правда о предательстве, о Леоне, о «Крыльях Рассвета» жгла ему губы. Но он сглотнул её. Эти люди спасли его из милосердия, но милосердие на дне Башни — товар конечный. История о мести и предательстве звучала бы как безумие. Им нужна была надежда, а не ещё больше горечи.

—Я… споткнулся. Наверху. Сорвался. — Голос его звучал плоско, безжизненно. Он даже сам почти поверил в эту жалкую ложь.

Клэр, сидевшая в углу и чинившая сеть из жил, фыркнула. Громко и выразительно.

—И упал прямо сюда? Чудо. Такое везение нужно в лотерею играть.

—Клэр! — снова одёрнула её Силиция, но в её голосе уже не было прежней силы. Усталость и безнадёжность сквозили в каждом слове.

Каин закрыл глаза, собирая остатки воли. Потом открыл их и посмотрел прямо на Освальда.

—Я не останусь вашим должником. И не буду мёртвым грузом. — Он перевёл взгляд на свои забинтованные культи, торчащие из-под грубого одеяла. — Помогите мне снова встать. Сделайте так, чтобы я мог ходить, держать оружие. И я подниму вас отсюда. Всю вашу семью. К самой вершине Башни.

В пещере повисло напряжённое молчание. Даже костёр будто потрескивал тише. Потом Клэр засмеялась. Коротко, резко, без капли веселья.

—Вершину? Ты? На культях? Ты с ума сошёл от боли, Каин. Мы на дне. Мы не поднимемся даже на первый этаж лестницы. Мы — мусор. Отходы Башни. Здесь мы выживаем. Там — умрём.

—Дочь… — тихо сказал Освальд, но не стал продолжать. Он смотрел на Каина. Не на его культи, а в глаза. И видел там то, чего не было даже у самых отчаянных искателей приключений, падавших иногда вниз. Там не было отчаяния. Там было холодное, выжженное дотла решение. Обещание, высеченное в камне собственной боли. Это была не мальчишеская бравада. Это была клятва, данная самому себе в ту секунду, когда плита ушла из-под ног.

—Тебе нужны ноги и рука, — наконец сказал Освальд, его старый голос звучал глухо. — Настоящие. Из плоти их не сделать. Нужно железо. И мастер. А за железо и работу мастера на нижних плато нужно платить. У нас нет ничего, кроме шкурок шуршунчиков и старого хлама.

—Тогда я ничего не стою, — отрезал Каин. — И моё обещание — тоже. Оставьте меня здесь и идите.

Силиция ахнула. Энни прижалась к матери. Клэр смотрела на него с новым, непонятным выражением — смесью злобы и чего-то, похожего на уважение.

Освальд долго молчал. Потом медленно поднялся, кряхтя.

—У меня есть кое-что, — сказал он так тихо, что слова едва долетели до Каина. — Последнее. От жены. На самый чёрный день. — Он посмотрел на дочь и внучек. — Похоже, этот день настал.

Клэр вскочила.

—Дед, нет! Это же всё, что у нас есть от бабушки! Для Энни! На лекарства, если…

—Если мы все умрём от голода или от клыков ползуна в следующую вылазку, — перебил её Освальд спокойно. — Я принимаю решение, Клэр. Он… — старик махнул рукой в сторону Каина, — он — ставка. Безумная. Но иного шанса у нас всё равно нет.

На следующее утро Освальд ушёл. Он взял с собой маленький, зашитый в кожу свёрток — фамильную драгоценность, уцелевшую чудом. Он ушёл вверх по едва заметной, опасной тропе, которая вела к самым нижним, самым бедным поселениям на стенах Башни, где ещё теплилась жалкая торговля.

День прошёл в тягостном ожидании. Клэр не сказала Каину ни слова, только бросала на него взгляды, полные немого обвинения. Силиция молилась шепотом. Энни пряталась в дальнем углу.

Освальд вернулся только через сутки. Он спустился по той же тропе, бледный, измождённый, но в его руках был не свёрток, а грубая холщовая сумка. Он молча опустил её на землю перед Каином. Внутри, зловеще поблёскивая в свете костра, лежали три протеза.

Это не было оружием. Это было чудом отчаяния и ремесла. Ноги — две жутковатые конструкции из чёрного, лёгкого металла (какой-то древний сплав, добытый в недрах Башни), кожи и пружинных механизмов. На концах — усиленные пластины, чтобы не скользить по камню. Рука — ещё более странное устройство: каркас с шарнирами, на конце вместо кисти — подобие клешни из двух подвижных, зазубренных пластин, приводимых в действие системой тросов и рычагов.

—Мастер… был пьян и сентиментален. Увидел безделушку, вспомнил свою мать, — хрипло объяснил Освальд, опускаясь у огня. — Сделал из того, что было. Говорит, пружины от старых ловушек для горных козлов. Металл… не знаю. Лёгкий, но крепкий. — Он посмотрел на Каина. — Теперь твоя очередь, парень. Твоя клятва.

Каин смотрел на железные конечности, которые должны были заменить ему плоть и кость. В груди не было благодарности. Была лишь холодная, всепоглощающая тяжесть долга. Он медленно, преодолевая боль, приподнялся на локте.

—Поднимите меня, — попросил он.

Клэр, скрипя зубами, и Силиция помогли ему сесть. Освальд начал примеривать протезы, прилаживая крюки и ремни к культям. Кожа под железом жгла, но Каин не издал ни звука. Он смотрел на свою новую, уродливую руку, сжимая и разжимая клешню. Механизм щёлкал и шипел.

Когда последний ремень был затянут, Освальд и Силиция встали по бокам, чтобы поддержать его. Каин глубоко вдохнул. Весь мир сузился до точки на полу перед ним. Он оттолкнулся.

И упал. Жестоко, всей своей массой, с грохотом железа о камень.

Клэр отвернулась. Энни заплакала.

Каин лежал, чувствуя, как стыд горит у него на щеках жарче любой боли. Он услышал над собой спокойный голос Освальда:

—В первый раз упал — не беда. Вопрос в том, встанешь ли во второй.

Каин упёрся своей новой, железной клешнёй в пол. Металл заскрипел, но выдержал. Он подтянул тело, задействовав мышцы спины и живота, которые ещё помнили силу. Потом поставил одну металлическую ногу, потом другую. Силиция попыталась помочь, но он отстранил её жестом.

Он стоял. Шатко, криво, весь в напряжении, но стоял. На своих новых, чужих ногах. Он посмотрел на эту маленькую семью, на их грязные, полные страха и слабой надежды лица. На старика, отдавшего последнее. На девушку, ненавидящую его за эту надежду. На ребёнка, смотрящего на него как на чудо.

—Я клянусь, — сказал Каин, и его голос, низкий и хриплый, заполнил пещеру. — Клянусь своей болью, своей прежней кровью и этим железом. Я стану вашей стеной. Вашим мечом. Я научусь ходить, бегать, драться. И я подниму вас отсюда. На самый верх. Или умру, пытаясь. Это мой долг.

Он не сказал, что наверху его ждут те, кому он даст этот долг сполна. Он просто стоял, дрожа от усилия, существо из плоти, боли и металла, давшее самое страшное обещание на свете — обещание надежды там, где её быть не может. А вокруг, за стенами пещеры, шуршала вечная помойка Башни, на которой его клятва звучала как вызов самому мирозданию.

Глава 7: Первая кровь железа

Чудо протезов было относительным. Каин не ходил — он ковылял. Каждый шаг отдавался в мозг щелчком, скрипом и тупым ударом боли в культях. Подъём по грубой каменной лестнице, ведущей от их пещеры к «Поляне», был пыткой. Он взбирался медленно, цепляясь железной клешнёй за выступы, его дыхание свистело, как у кузнечных мехов. Но он поднимался. Сам.

Освальд наблюдал за ним с каменным лицом, лишь изредка давая короткие указания: «Не переноси весь вес на пятку, пружина сорвётся», «Рукой цепляйся выше, там надёжнее». Клэр игнорировала его упражнения, но Каин ловил на себе её украдкой брошенные взгляды — уже не столько полные ненависти, сколько пристально-оценивающие. Она меряла его цену как инструмент.

Они сидели у костра, ели безвкусную похлёбку из перемолотых грибов и сушёного мяса «шуршунчиков». Каин уже мог держать деревянную ложку своей клешнёй, движения были неуклюжими, но точными. Он сосредоточенно молчал, вся энергия уходила на контроль над чужим телом.

Внезапно в пещеру ворвалась Силиция. Её обычно бледное лицо было белым как мел, глаза дикими, полными слёз. Она не кричала. Она просто выдохнула, задыхаясь:

—Энни… Большой… утащил… в гнездо…

Слов не потребовалось. «Большой» — это мог быть только взрослый Ползун. И гнездо — глубины груды тел, куда даже Освальд с Клэр ходили с крайней осторожностью.

Мир для Каина сузился до точки. Клятва, данная у этого же костра, вспыхнула в нём ярче пламени. Он даже не подумал. Металлические ноги с глухим стуком ударили по камню, поднимая его. Он схватил ближайшее оружие — тяжелую, обитую железом дубину, которую Освальд использовал для добивания.

—Где? — его голос был тихим и плоским.

Силиция, рыдая, указала рукой в сторону дальнего склона «Поляны». Клэр уже была на ногах, хватала своё копьё с костяным наконечником. Её лицо было искажено не страхом, а холодной яростью.

—Дедушка, оставайся! — бросила она через плечо и выбежала из пещеры. Каин, прихрамывая, но с неожиданной скоростью, двинулся за ней.

Они мчались по знакомому, отвратительному ландшафту, перепрыгивая (а Каин — переступая) через ямы и кости. Клэр бежала легко и быстро, как лань, но Каин, к своему удивлению, не отставал. Его новые ноги, хоть и негибкие, делали огромные, пружинистые шаги.

Они нашли место быстро. След борьбы был очевиден: сметённая куча костей, борозда на вязкой поверхности, ведущая к темному провалу между двумя массивными грудками тел. И… тихое всхлипывание.

Не из провала. Сверху. На вершине одной из груд сидела Энни. Она была перепачкана грязью и кровью, но цела. А вокруг неё, медленно, словно охраняя, ползал Он.

Взрослый Ползун. Вдвое больше того, с которым бились «Крылья». Его серая, бугристая шкура была покрыта шрамами и наростами. Он ворочался у подножия «трона» из трупов, его слепая пасть была приоткрыта, будто он прислушивался.

Клэр, не раздумывая, с диким криком бросилась вперёд. Её копьё блеснуло в тусклом свете. Ползун, почувствовав вибрацию, отреагировал с пугающей скоростью. Он не стал уворачиваться. Его мощный, мускулистый хвост, толщиной в ногу человека, взметнулся и со смачным шлепком ударил Клэр в грудь. Хруст костей не раздался, но воздуха из неё вышло сразу. Её отбросило назад, как тряпичную куклу, и она грузно шлёпнулась на кости, потеряв копьё.

Каин же не побежал. Он стал подниматься. Медленно. Тяжело. Каждый шаг его железных ног вонзался в гнилую плоть и скользкие кости, но он не падал. Его взгляд был прикован не к чудовищу, а к сидящей выше Энни. Девочка затихла, смотря на него огромными глазами.

Ползун почуял новую вибрацию и развернулся к Каину. Он издал булькающее, угрожающее урчание и пополз навстречу, его тело переваливалось с боку на бок.

Каин остановился. Он поднял свою железную клешню. И щёлкнул ею. Резкий, металлический звук, непривычный для этого мира гнили и шёпота, звонко разнёсся в пространстве. Ползун замедлился, «глядя» на него слепой пастью.

В этот момент Каин понял главное. Он не может сражаться как прежде. Он не может уворачиваться, прыгать, фехтовать. Он — тяжёлый, неуклюжий, прикованный к земле. Но у него есть ярость. И три куска железа.

Ползун рванулся вперёд, его пасть распахнулась, готовая отхватить кусок. Каин не стал отскакивать. Он шагнул навстречу.

Он пропустил укус мимо уха, почувствовав ветер от челюстей и запах падали. И в тот же миг он воткнул свою клешню в бок твари. Пластины со скрежетом вонзились в плотную, чешуйчатую кожу. Ползун завизжал от боли и ярости и рванулся в сторону, пытаясь стряхнуть этого железного паразита. Каин не отпустил хватку. Наоборот, он подтянулся, его металлические ноги нашли опору на боку чудовища.

И они покатились. Сцепившись в неестественных объятиях, человек-машина и тварь-плоть, они сорвались с груды тел и полетели вниз, в тёмный, заваленный обломками овраг. Клэр, придя в себя, услышала лишь нарастающий грохот и одинокий, нечеловеческий вопль Ползуна, который внезапно оборвался.

Она, превозмогая боль, вскочила и полезла на кучу. Энни сидела на месте, плача, но невредимая. Освальд и Силиция уже подбегали снизу.

—Каин! — закричала Клэр в темноту оврага. Ответа не было. Только тишина, нарушаемая её собственным тяжёлым дыханием.

Они осторожно спустились вниз, в самую глубину, где царила вечная сырость. И увидели картину, которая навсегда впечаталась им в память.

Каин стоял. Опираясь на свою дубину, которая теперь была сломана пополам. Он был с головы до ног покрыт чёрной, вонючей кровью Ползуна. Рядом с ним лежала туша чудовища. Она была не просто убита. Она была разобрана. Голова почти отделена от туловища ударами, которые могли нанести только стальные прутья. Бок распорот и вывернут, будто там поработал гигантский консервный нож. Рядом валялась его железная клешня, тоже в крови и кусках плоти.

Каин медленно повернулся к ним. Его лицо было непроницаемой каменной маской, только глаза горели холодным, животным огнём, который ещё не успел потухнуть после боя. Он тяжело дышал.

—С ним всё в порядке? — спросил он хрипло, кивнув в сторону Энни.

Силиция, рыдая от облегчения, кивнула, прижимая дочь к себе.

Каин кивнул в ответ. Потом посмотрел на свои окровавленные протезы, на развороченный бок Ползуна, на испуганные, но полные нового чувства лица этой семьи. Он не почувствовал триумфа. Он почувствовал только тяжесть железа и вкус крови на губах. Это был не героизм. Это была бойня, которую он устроил, потому что иного выбора не было.

Он поднял свою клешню, медленно сжал и разжал её. Механизм щёлкнул, выдавливая последние капли чёрной жижи.

—Встал, — просто сказал он, отвечая на невысказанный вопрос Освальда. И начал медленно, прихрамывая, подниматься обратно к их пещере, оставляя за собой кровавый след и труп первого, но далеко не последнего врага, павшего перед его железной клятвой.

Клэр смотрела ему вслед. Ненависть в её глазах окончательно угасла, сменившись чем-то другим. Чем-то вроде признания. И страха. Не за себя, а перед той силой, которую они разбудили на дне своей ямы.

Глава 8: Ультиматум и ответ железа

Первый плато после вечного «дна» казался им раем. Здесь был воздух, не отравленный запахом гнили, а просто холодный и влажный. Здесь рос чахлый, но зелёный мох, и даже бежал ручей — грязный поток, сочащийся по стене, но все же вода, которую не нужно было выжимать из грибов. Здесь были люди.

«Деревня» представляла собой жалкий лагерь: десяток полуразрушенных каменных хижин, прилепившихся к стене, и сколоченных из обломков навесов. Тут жили те, кто сдался или застрял: старые альпинисты, чьи тела или дух сломала Башня, беглые рабы, больные, потерявшие надежду. Они выменивали друг у друга хлам, ловили слепых рыб в ручье и молились, чтобы их не заметили те, кто сильнее.

Сильнее в этой «деревне» была банда из пяти наёмников. Не благородных рыцарей, а отбросов, которые не смогли подняться выше, но были достаточно жестоки, чтобы терроризировать тех, кто был слабее. Их главарь, здоровенный детина с лицом, изуродованным шрамом от когтя Ползуна, по имени Грак, объявил себя «старостой». Плата за «защиту» и право ночевать под его условной охраной была проста: еда, найденные ценности и… услуги.

Каин, Освальд и Клэр поставили свою потрёпанную палатку на самом краю поселения, стараясь быть незаметными. Каин, чья фигура на железных ногах и с металлической рукой-клешнёй не могла не привлекать внимания, сразу же отправился «на рынок» — кучу хлама у ручья — попытаться выменять крепкие ремни для протезов и сведения о пути дальше.

Он оставил семью под присмотром старика. Это была его первая ошибка.

Грак и его люди приметили их сразу. Новые лица. Женские. И не измождённые до состояния скелетов, как большинство обитателей дна. Силиция, несмотря на тяготы, сохранила женственные, мягкие черты. А Клэр… Клэр была дичкой, худой и жилистой, но в её движениях была природная сила и упругость молодости, которую не скроешь под грубыми тряпками.

Бандиты подошли к палатке неспешно, с наглой ухмылкой. Освальд вышел навстречу, стараясь казаться спокойным.

—Доброго дня, соседи. Чем можем служить?

Грак, не утруждая себя приветствиями, заглянул за его плечо, прямо в палатку, где сидели Силиция, прижимавшая к себе Энни, и настороженно смотрела Клэр.

—Новенькие. Понятно. Правила тут простые, — буркнул Грак, плюнув себе под ноги. — Место под стеной — моё. Защита от шныряющих по ночам тварей — моя. Плата — тоже моя. С вас… — он снова оценивающе посмотрел на женщин, — будет особая плата.

Клэр встала, её рука потянулась к ножу за поясом.

—Какая? — спросила она ледяным тоном.

Грак усмехнулся, обнажив кривые желтые зубы.

—А вот какая. Живёте тут сколько хотите. Кушайте, что найдёте. А мы к вам… будем заходить. Когда захотим. Скрашивать ваш досуг. Обеих. — Он кивнул на Силицию и Клэр. — Старику будет что посмотреть, а малышке… подрастёт — присоединится.

Тишина, повисшая после этих слов, была громче любого крика. Силиция побледнела так, что, казалось, вот-вот упадёт. Энни притихла, не понимая до конца, но чувствуя леденящий ужас. Клэр замерла, её пальцы белели на рукояти ножа.

Освальд выпрямился. В его старой, сгорбленной спине появилась прямая, как пика, осанка. Его голос, обычно тихий, прозвучал чётко и твёрдо:

—Нет.

Грак на секунду опешил. Потом рассмеялся.

—Что «нет», старый хрыч? Я не спрашиваю.

—Я сказал нет, — повторил Освальд, глядя ему прямо в глаза. — Мы уйдём. Сейчас.

—Уже не уйдёте, — спокойно констатировал Грак и кивнул своим головорезам. — Старика — проучить. Девок — в палатку. Аккуратненько. Потом разберёмся, кто первая.

Удары посыпались на Освальда тупо и методично. Он не кричал. Он только хрипел, падая на колени, прикрывая голову руками. Клэр с рыком бросилась на ближайшего бандита, но её легко отшвырнули, пригвоздив к земле. Силиция заслонила собой Энни, её тихие рыдания смешивались с хрипами деда.

Именно в этот момент вернулся Каин. Он шёл, сосредоточенно прилаживая новый кожаный ремень на бедре протеза, и поднял глаза только тогда, когда услышал сдавленный стон и знакомый плач Энни.

Он увидел сцену: избиваемого Освальда, прижатую к земле Клэр, плачущих Силицию и Энни, и пятерых ухмыляющихся мужчин вокруг.

Всё внутри Каина — и боль прошлого, и клятва у костра, и холодная ярость, копившаяся с того дня, когда его сбросили, — схлопнулось в одну точку. Белую, горящую, абсолютно тихую.

Он не закричал. Не бросился сразу. Он просто остановился. И опустил свою сумку с припасами на землю. Звук падения мешочка с сушёным мясом был громче грома.

Грак обернулся, заметив его. Увидел странного калеку на железных ногах и усмехнулся ещё шире.

—А, железный человек вернулся! Не мешай, браток, иди погуляй. Твоим бабам сейчас будет…

Он не договорил. Каин уже двинулся. Не побежал — его ноги не могли бегать. Он зашагал. Тяжело, мерно, как движущаяся крепость. Его глаза, пустые и бездонные, были прикованы к Граку. Бандиты перестали избивать Освальда, развернулись к новой угрозе, смешки слетели с их лиц. В движениях железного человека было что-то… нечеловеческое.

Один из головорезов, самый нетерпеливый, выхватил зазубренный нож и бросился на Каина сбоку. Каин даже не повернул головы. Его железная клешня взметнулась вверх и в сторону — коротко, резко, с сухим щелчком. Раздался хруст, и бандит с визгом отпрыгнул, держась за раздробленное запястье.

Это было началом. Но не боя. А приговора.

Каин дождался ночи. Грак и его люди, решив, что «железный урод» испугался и сбежал, устроили попойку в своей самой большой хибаре, хвастаясь будущими «утехами». Они были уверены в своей безнаказанности. Кто посмеет? Жалкие бедняки? Калека?

Каин посмел.

Он вошёл без стука. Дверь — грубая деревянная плаха — просто отлетела в сторону от удара его плеча. Внутри, в дымном свете жирной лампы, пятеро пьяных мужчин обернулись на грохот.

На пороге стояло Оно. Существо из теней и тусклого отблеска металла. На его железных руке и ногах уже не было ремней — только голые, страшные конструкции. Его глаза отражали пламя лампы, как у волка.

—Ты… — начал Грак, хватаясь за топор у пояса.

Каин не дал ему договорить. Он ринулся вперёд. Это не был бой. Это была экзекуция.

Он не использовал оружия. Только железо и ярость. Его клешня впивалась в горло, сминая кадык. Металлическая нога со всей силы била в коленную чашечку, превращая её в осколки. Он ломал кости ударами, которые были не быстрыми, но неотвратимыми, как падение скалы. Он глушил крики, вдавливая лица в грязный земляной пол.

Один из бандитов сумел всадить ему нож в бок. Каин даже не вздрогнул. Он просто повернул голову, посмотрел на залитый ужасом face нападавшего, и своей клешнёй вырвал у него из руки нож вместе с несколькими пальцами. Потом всадил этот же нож ему в глаз.

Это была баня. Тихая, страшная, методичная. Звуки — хруст, хлюпанье, хрипы — были ужаснее любых воплей. Через несколько минут в хижине стояла кромешная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, ровным дыханием Каина. Он стоял посреди комнаты, с ног до головы забрызганный кровью и более тёмными субстанциями. Пять тел лежали вокруг в неестественных, сломанных позах.

Ярость ушла так же внезапно, как и пришла. Оставив только пустоту и леденящую усталость. Он шагнул к бочке с водой, сунул в неё свою окровавленную клешню, будто машинально смывая грязь. Потом развернулся и вышел в ночь, оставив за собой открытую дверь в ад.

Утром первая старуха-водоноша, подошедшая к ручью, увидела это. Её крик собрал всю деревню.

Они нашли Каина возле своей палатки. Он сидел на камне, спиной к стене, и смотрел в пустоту. Протезы были чисто вымыты, но на его одежде и руках ещё виднелись бурые подтёки. Он был без сознания, тело наконец сдалось под грузом дикого напряжения и потери крови.

Рядом сидела Клэр. Она не плакала. Она смотрела на Каина тем же взглядом, что и на убитого им Ползуна. Со страхом, уважением и каким-то странным, тёплым пониманием. Она прикрыла его своим плащом.

Жители деревни, ошеломлённые и освобождённые, не стали задавать вопросов. Женщины-знахарки обработали рану Каина на боку (неглубокую, но грязную) и залатали его. Они же выходили Освальда. Они приносили семье лучшую из своей скудной еды. Они смотрели на спящего железного человека с благоговейным ужасом.

Он был монстром. Но он был их монстром. Он пришёл с самого дна, дал им кровавый, но однозначный ответ на их унижение и теперь спал, как мстительный дух, которого они не смели будить.

Когда Каин очнулся через сутки, первое, что он увидел, была Клэр, сидевшую на корточках рядом и что-то затачивающую. Она встретила его взгляд.

—Они все? — спросила она тихо.

Он кивнул. Один раз.

—Все.

Она кивнула в ответ, в её глазах что-то окончательно улеглось.

—Тогда хорошо. Отдыхай. Потом… потом идём дальше.

И она протянула ему чашку с горячим, крепким бульоном. Не как должнику или инструменту. А как человеку, который сдержал слово, данное у огня на дне мира. Ценой, которую никто, кроме него, не смог бы заплатить.

Эпилог главы 8: Эхо снизу

Прощание было невесёлым, но полным неожиданного тепла. Жители «деревни» смотрели на Каина и его семью не как на чужаков, а как на уходящих героев, или, вернее, на грозовую тучу, что очистила их небо, но теперь движется дальше, неся с собой и бури, и живительную влагу. Они навьючили их сумками с едой, перешитой одеждой и даже дали несколько наконечников для стрел, выменянных у проходивших торговцев.

—Возвращайтесь, если что, — сказала старуха-знахарка, крепко пожимая мозолистую руку Освальда. — Место у стены ваше.

Но возвращаться они не собирались.

Собравшись у самого края плато, где лестница вновь начинала свой бесконечный спиральный подъем, маленькая группа приготовилась к пути. Вокруг столпились почти все обитатели поселения. И тут, из толпы вышла древняя, сгорбленная почти вдвое старуха, та самая, что первой нашла хижину с телами бандитов. Её глаза, мутные от возраста, светились странной смесью страха и доброты.

—Перед долгой дорогой, путники, есть у нас одно поверье, — проскрипела она, и толпа затихла. — Говорят, голос с дна Башни… долетает до самого верха. Если крикнуть своё желание в бездну… Башня его услышит. Может, не исполнит… но услышит точно. Так провожали самых отчаянных. Кричите. Пусть знают наверху, что вы идёте.

Первой, после неловкой паузы, шагнула вперёд Энни. Она сжала кулачки, сделала глубокий вдох и тоненьким, но чистым голоском крикнула в черноту под ногами:

—Хочу, чтобы мама и Клэр больше никогда не плакали!

Силиция, услышав это, не смогла сдержать слёз, но это были слёзы не горя, а умиления. Она сама подошла к краю и, глядя вниз, туда, где лежал их старый «дом», сказала твёрдо:

—Хочу, чтобы мои девочки были в безопасности.

Клэр стояла, скрестив руки. Её желание было короче, жёстче и практичнее. Она крикнула, глядя не вниз, а вверх, по лестнице:

—Силы! Дай мне сил защитить их!

Все взгляды перешли на Освальда. Старик кашлянул, поправил котомку и произнёс негромко, но так, что слова упали в пропасть чёткими и ясными:

—Хочу дожить, чтобы увидеть, как они будут счастливы. Хотя бы раз.

Настала очередь Каина. Он стоял чуть в стороне, его металлические протезы неподвижно упирались в камень. Он смотрел не на бездну под ногами, а куда-то внутрь себя, туда, где тлели угли старой боли и зрели новые планы. Жители смотрели на него с благоговейным трепетом. Они ждали слова надежды, молитвы о удаче, может, клятвы верности спутникам.

Каин медленно подошёл к самому краю. Не к тому, что над их старой пещерой, а к противоположному, что смотрел в центральную, бесконечную шахту Башни. Он поднял голову. Вверх. Туда, где терялась в тумане высот спираль лестницы. Туда, где, как он знал, шла сейчас другая группа. Его старые «друзья».

Он вдохнул. Не грудью, а всем телом, будто набирая в лёгкие не воздух, а саму тьму, холод и ярость дна. И когда он закричал, это был не человеческий крик. Это был рёв раненого зверя, скрежет железа и обет, высеченный в камне.

«ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, УБЛЮДОК, ЗНАЙ, Я ИДУ ЗА ТОБОЙ!!!»

Слова, тяжёлые, как обломки скал, полетели вверх. Они не просили. Они не желали. Они предупреждали. В них была вся сконцентрированная ненависть, вся холодная решимость и обещание расплаты.

Эхо покатилось по каменному ущелью Башни, множась и отражаясь, становясь страшнее с каждым повтором: «…ИДУ ЗА ТОБОЙ… ЗА ТОБОЙ… ТОБОЙ…»

Толпа отшатнулась. Даже Клэр вздрогнула. В этом крике не было ничего от того парня, которого они спасли. Это был голос самой Башни, её мстительного духа.

Каин опустил голову. Его дыхание было ровным. Он обернулся к своей семье — к Освальду, Силиции, Клэр и Энни. В его глазах не было ни смущения, ни раскаяния. Была только та же непоколебимая твёрдость.

—Пошли, — сказал он просто. И сделал первый шаг вверх по лестнице. Его металлические ноги застучали по камню, отбивая новый, неумолимый ритм их восхождения.

Где-то на сотнях этажей выше, на узкой лестничной площадке, остановилась на привал группа «Крылья Рассвета». Они были другими. Одежда поношена, но добротна, в глазах — усталость, но и закалённая гордыня. Они уже не были наивными деревенскими ребятами. Они были ветеранами восхождения.

Лиана раздавала пайки. Гром, как всегда, молчал. Марк что-то записывал в новую, кожаную книжицу. Леон стоял у края, глядя вниз, в простирающуюся под ними бездну. Его лицо было спокойным, уверенным. Они преодолели множество испытаний, пожертвовали многим (не собой, разумеется), но шли вперёд. Он почти забыл о том, что осталось внизу. Почти.

Внезапно, откуда-то снизу, сквозь вечный гул ветра в шахте, донёсся звук. Сначала неразборчивый, далёкий. Потом он стал чётче. Это был не просто крик. Это было… эхо имени. Нет, не имени. Сути.

«…УБЛЮДОК…»

Леон замер. Его спина выпрямилась. Он прислушался.

«…Я ИДУ ЗА ТОБОЙ…»

Эхо докатилось до них, уже почти рассеянное расстоянием, но в его интонации, в его ледяной, нечеловеческой ярости было что-то неуловимо… знакомое. Что-то, что впилось в память когтями.

Лиана застыла с флягой в руке. Марк уронил перо. Гром медленно поднял голову, его тупые глаза сузились.

Леон обернулся к ним. И они впервые за всё время путешествия увидели на его лице не расчёт, не вдохновение, не холодную решимость. Они увидели страх. Настоящий, первобытный, леденящий страх. Он длился лишь долю секунды, прежде чем его привычная маска контроля вернулась на место. Но они увидели. Все.

—Это… ветер, — сказал Леон, но его голос звучал чуть выше обычного. — Игра акустики. Ничего больше.

Он отвернулся и сделал глоток воды, но его рука дрожала. Он смотрел вниз, в ту черноту, откуда донёсся крик. Он знал. Он знал, чей это голос. Тот, кого он сбросил, кто должен был стать костями на дне, не просто выжил. Он поднимался. И он не просил. Он объявлял войну.

Леон с силой сжал флягу, так что костяшки побелели.

—Отдых окончен, — резко сказал он. — Идём. Быстрее.

«Крылья Рассвета», сбитые с толку, но послушные, стали собираться. Но тень уже легла на их путь. Тень с самого дна. Тень с железными ногами и клятвой, выкрикнутой в бездну. Игру в избранных и жертв только что объявили оконченной. Теперь начиналась охота.

Глава 9: Цена доброты и клинок ярости

После кровавого эха, оставленного внизу, их путь стал тише. Стук металлических ног Каина был единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину высот. Воздух стал разреженным и холодным. Даже свет, пробивавшийся откуда-то сверху, был тусклым и не грел.

Через несколько часов утомительного подъёма они наткнулись на привал. На широком витке лестницы, у самой стены, сидели пятеро людей в тёмных, поношенных, но целых плащах с капюшонами. Рядом тлел почти бездымный костёр, и запах варёной крупы и вяленого мяса показался им божественным ароматом.

При виде поднимающейся группы, один из сидящих, мужчина с бледным, улыбчивым лицом, поднял руку в мирном жесте.

—Приветствуем, путники! Выглядите утомлёнными. Места хватит всем, — его голос звучал приятно и тепло, столь неожиданно в этом каменном аду.

Освальд, наученный горьким опытом, насторожился, но усталость и голод брали своё. Энни смотрела на котелок голодными глазами. Клэр молча оценивала незнакомцев, её рука не уходила далеко от рукояти ножа.

—Мы не хотим беспокоить, — осторожно сказал Освальд.

—Какое беспокойство! — воскликнул другой культист, женщина с седыми прядями, выбивающимися из-под капюшона. — Подниматься в одиночку — верная смерть. А вместе… вместе мы сильнее. Присоединяйтесь, поешьте.

Их гостеприимство было навязчивым, но искренним. Они уступили лучшее место у стены, поделились густой похлёбкой и даже дали Энни кусочек засахаренного сухофрукта — неслыханная роскошь. Каин принял пищу молча, сидя чуть в стороне, его протезы сложены перед ним. Он не ел, а изучал. Его взгляд, тяжёлый и недоверчивый, скользил по фигурам незнакомцев.

Именно Клэр первой заметила странность. Когда женщина потянулась передать чашку, из-под рукава её плаща на мгновение мелькнул амулет на кожаном шнурке. Это была не просто костяная безделушка. Это была миниатюрная, тщательно обработанная фаланга человеческого пальца, покрытая мелкими резными знаками. Клэр встретилась взглядом с Каином и едва заметно кивнула.

Каин присмотрелся. Теперь он видел их у всех: у одного — зуб, подвешенный на цепочке, у другого — что-то похожее на сухожилие, сплетённое в узор. Это были не трофеи с тварей. Это были человеческие останки. Но их хозяева улыбались так дружелюбно, их речи были полны мудрости и советов о дороге впереди.

—Вы идёте к вершине? — спросил улыбчивый мужчина, его имя, как он представился, было Элиас. — Смелая цель. Нам туда же. Но мы верим, что истинная сила Башни — не наверху, а внутри. В жертве. В отказе от мирского. — Он посмотрел на Каина, на его протезы. — Я вижу, вы уже заплатили свою цену. И продолжите платить. У меня для вас есть дар. В знак нашего уважения к вашей стойкости.

Он вытащил из складок плаща клинок. Не длинный, а короткий, похожий на тяжёлый боек или кинжал с прямым, матовым лезвием из тёмного металла. Рукоять была обмотана чёрной кожей.

—Этот клинок… особенный, — сказал Элиас, протягивая его Каину. — Он не требует заточки. Он питается не кровью врага… а эмоциями своего хозяина. Чем сильнее ваша страсть, ваша ярость, ваша боль… тем острее и прочнее он становится. Возьмите. Пусть он служит вам.

Каин медленно взял клинок. Он был тяжёлым, холодным. В нём не чувствовалось никакой магии, только мертвый вес. Но что-то в словах Элиаса отозвалось в самой глубине его души, где тлели угли ненависти. Он молча кивнул и прикрепил ножны к поясу.

—Мы должны идти, — наконец сказал Освальд, чувствуя, как гостеприимство культистов начинает давить. — Спасибо за пищу и дар.

—Конечно, конечно! — Элиас поднялся, его улыбка не слетела с лица. — Пусть ваша дорога будет светлой. — Он и его товарищи встали, пропуская группу мимо себя на лестницу.

Каин пропустил вперёд Освальда, Силицию с Энни, затем Клэр. Он шёл последним, чувствуя на своей спине пристальные взгляды. Они уже прошли несколько ступеней выше, когда сзади раздался голос Элиаса, всё такой же дружелюбный:

—О, чуть не забыли! Вы заплатили за еду и подарок, конечно. Но наша вера требует… баланса. Вы можете идти дальше. Взамен… мы возьмём девочку.

Его рука, быстрая и цепкая, как лапа паука, схватила Энни за запястье. Девочка вскрикнула от неожиданности и боли.

Мир остановился. Силиция закричала. Освальд рванулся назад, но двое культистов тут же преградили ему путь, их улыбки наконец исчезли, сменившись пустыми, сосредоточенными масками.

Каин обернулся. Медленно. Он увидел, как Энни пытается вырваться, как Элиас тянет её к краю пропасти, где его товарищи уже готовы принять «дар». Лестница была узкой. Бой здесь означал риск для всех. Но альтернативы не было.

Каин не закричал. Он просто двинулся вниз. Его металлические ноги застучали по камню, как молоток судьбы. Он выхватил подаренный клинок.

Элиас лишь усмехнулся.

—Неблагодарность. Подарок уже жаждет крови, да? Вяжи его.

Один из культистов, стоявший ближе к Каину, выбросил вперёд руку с резким жестом и прошипел странное, гортанное слово. Воздух вокруг Каина сжался. Он почувствовал, как невидимые тиски сдавили его грудь. Воздух перестал поступать в лёгкие. Из его глаз и носа брызнула алая струйка крови. Это было заклятие удушья и внутреннего давления.

Боль. Знакомая, всепоглощающая. Но теперь с ней пришло нечто новое. Клинок в его руке… загудел. Тупой, низкий звук, вибрация, которая прошла по его костям. Матовое лезвие покрылось сеткой тонких, алых прожилок, будто в него вдохнули жизнь. И эта жизнь питалась его паникой, его яростью, его бессильным гневом.

Каин, с лицом, залитым кровью, с легкими, готовыми лопнуть, шагнул вперёд. Его протезы выдержали. Клинок в его руке вспыхнул тусклым багровым светом. Он не рубил — он кромсал. Заклинание, встретившее этот сгусток овеществлённой ярости, развеялось, как дым. Клинок, движимый чистой ненавистью Каина к тем, кто посягнул на его семью, прошёл через плоть и кость культиста как через масло. Тот даже не успел вскрикнуть.

Началась свалка. Узкое пространство превратилось в ад. Клэр с диким криком вцепилась в одного из бандитов, пытаясь отвлечь его. Освальд бил посохом. Но главным кошмаром был Каин. Он был неуклюж, но неостановим. Каждый его удар, пропитанный воспоминанием о предательстве, о боли в культях, о клятве у костра, был смертелен. Клинок в его руке светился всё ярче, становясь частью его ярости.

Элиас, видя, как его людей буквально разрывают на куски, отбросил на мгновение свою маску спокойствия. В его глазах вспыхнул бешеный, фанатичный гнев.

—Если не нам, то Башне! — завопил он и, прежде чем Каин успел до него добраться, швырнул Энни через край лестницы в чёрную бездну.

Крик Силиции был леденящим душу.

Каин не думал. Он действовал. Он увидел мелькнувшее в воздухе маленькое платьице, увидел ужас в глазах девочки. И прыгнул. Не ногами — его ноги не могли прыгать так далеко. Он прыгнул телом, оттолкнувшись от края с такой силой, что камень под ним крошился. Он летел в пропасть, вытянув вперёд свою единственную, живую руку.

Он поймал Энни в воздухе, прижал её к груди, и всем телом развернулся, подставив спину бесконечному падению. Его железная клешня взметнулась вверх, в слепой, отчаянной надежде. Металл с визгом впился в неровный край одной из каменных ступенек, нависавших над пропастью. Удар вывернул плечо, но хватка не ослабла.

Они повисли. Каин — держась одной железной клешнёй за выступ, другой рукой вцепясь в одежду Энни. Девочка рыдала, прижавшись к нему лицом.

Сверху доносились звуки последней схватки и затем — тишина. Через мгновение над краем показалось перекошенное от ужаса и надежды лицо Клэр. За ним — Освальд. Без слов, действуя как одно целое, они схватили Каина за одежду, за ремни протезов и втащили их обоих на твердый камень.

Они лежали, не в силах пошевелиться, дыша разреженным воздухом сквозь рыдания и хрипы. Энни не отпускала Каина. Силиция, вся в слезах, обнимала их обоих.

Клинок, выпавший из руки Каина во время прыжка, лежал рядом. Багровый свет с него ушёл. Он снова был просто тёмным, матовым куском металла. Но теперь они все знали его истинную цену. Это было не оружие. Это был громоотвод для души Каина, преобразователь его внутреннего ада в режущую силу.

Каин поднялся на колени, отстраняя Энни, чтобы осмотреть её. Ни царапины.

—Всё… всё в порядке? — хрипло спросил он.

Девочка кивнула, всхлипывая. Он тяжело кивнул в ответ и поднял взгляд наверх, по лестнице, туда, куда они должны были идти. Там, среди тел культистов, валялся и Элиас. Их «доброта» была оплачена их же кровью.

Он взял клинок, ощущая его холод. Он не чувствовал благодарности за подарок. Он чувствовал только тяжёлое понимание: эта штука была частью его теперь. Так же, как и ярость, что спасла им всем жизнь и едва не стоила им всего.

—Больше никаких привалов с незнакомцами, — хрипло сказал Освальд, и в его голосе не было вопросительной интонации. Это был приказ, выстраданный до последней капли.

Каин встал, помог подняться Энни и посмотрел на свою семью — испуганную, измотанную, но живую.

—Пошли, — сказал он тем же ровным, неумолимым тоном. — Мы и так потеряли много времени.

И снова застучали его железные ноги, отбивая шаг вверх, унося их от места, где доброта оказалась маской, а подарок — договором с демоном их собственной ярости.

Глава 10: Ночные тени и полуправды

Усталость была тяжёлым, липким одеялом, которое окутало всех, кроме одного. Каин сидел на корточках у входа в нишу, его спина прямая, взгляд неподвижно устремлён в темноту лестницы. Металл протезов холодно поблёскивал в свете тлеющих углей. Он не чувствовал утомления в мышцах — они горели знакомым, почти привычным огнём. Усталость, которую он нёс, была иного рода. Она сидела глубоко внутри, в той самой пустоте, куда ушла его прежняя жизнь, и которую теперь заполняла только ледяная решимость.

Подъём этого дня был особенно крутым. Силиция, в конце концов, взмолилась, неся на руках уснувшую Энни, её голос дрожал от изнеможения:

—Каин… пожалуйста. Я… я больше не могу. Энни как плеть.

Освальд и Клэр, опираясь друг на друга, тоже были на пределе. Их шаги стали заплетаться, дыхание — свистящим. Каин, обернувшись, увидел их бледные, осунувшиеся лица в тусклом свете. Он хотел идти дальше. Каждая остановка казалась ему предательством его собственной клятвы скорости, преследования. Но клятва защитить их была сильнее. Он тяжело вздохнул, и этот звук был похож на скрежет камня.

—Ладно. Ищем место.

Ниша была неглубокой, но достаточной, чтобы укрыться от вечного ледяного ветра, гулявшего по шахте. Они развели крошечный, экономичный костёр, съели скудный ужин почти без слов и повалились спать, словно подкошенные. Силиция обняла Энни, Освальд устроился у стены, сразу погрузившись в тяжёлый, хрипящий сон.

Каин остался на страже. Он не спал уже вторые сутки, но его сознание было ясным, заточенным, как тот самый клинок на поясе. Он слушал: завывание ветра, редкий скрежет камня где-то вверху, равномерное дыхание спящих. Он был их стражем. Их железным щитом. И этим он оправдывал своё существование.

Часы текли. Угли потускнели до багрового свечения. И вдруг он услышал лёгкий шорох. Не снаружи. Изнутри ниши.

Клэр села. Она не потянулась, не зевнула. Она просто села и уставилась на него через догорающий костёр. В её глазах, отражавших огонь, не было сонной мути. Была привычная, жёсткая настороженность, смешанная с чем-то новым — с неотвязным вопросом.

Они сидели молча. Каин не оборачивался, продолжая смотреть в темноту, но чувствовал её взгляд на своей спине, будто физическое давление.

—Ты не спишь, — наконец сказала она. Не вопрос. Констатация.

—Кто-то должен, — так же просто ответил он.

Она не стала это оспаривать. Вместо этого она подтянула колени к груди и обхватила их руками.

—В деревне… с теми наёмниками, — начала она, и её голос был тихим, но чётким в ночной тишине. — Ты был… другим. Как механизм. Бездушный. Я думала, ты просто чудовище. Потом ты прыгнул за Энни. — Она сделала паузу. — Чудовища не прыгают в пропасть за чужих детей.

Каин молчал. Он знал, к чём она ведёт.

—А потом был твой крик, — продолжила Клэр, и в её голосе впервые прозвучала не злоба, а жгучее любопытство. — «Ублюдок». Ты знал, что тебя услышат. Ты хотел, чтобы услышали. Кто он? За кем ты идёшь на самом деле, Каин?

Вопрос повис в воздухе, тяжелее любого груза. Каин закрыл глаза. Перед ним встали лица: Леон, Лиана, Гром, Марк. Смех у костра. И затем — холодный взгляд Леона, уходящая плита, бесконечное падение. Правда жгла ему горло, горькая и ядовитая. Но выложить её всю — значит обнажить перед ними свою старую, глупую, доверчивую натуру. Ту, что привела его на дно. А они должны видеть в нём скалу. Не жертву. Не дурака.

Он открыл глаза и медленно обернулся, чтобы встретить её взгляд.

—Я был в группе, — начал он, его голос был низким и монотонным, как будто он читал отчёт. — Мы поднимались. Было нас пятеро. Мы… думали, что мы семья. Братья. — Он снова сделал паузу, подбирая слова, которые были бы правдой, но не всей правдой. — Потом мы нашли препятствие. Механизм. Для активации нужна была… большая цена. Жертва весом. Они решили, что я — самый подходящий кандидат. Потому что я был самым сильным. Потому что они думали, что я вынесу. — Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Мой… друг. Лидер. Он сказал, что это необходимо для великой цели. Что моя жертва пойдёт на благо всех. И они столкнули меня.

Он умолчал о деревне, о детской дружбе, о книгах и мечтах о коронах. Умолчал о названии группы, о том, как он верил каждому слову Леона. Он представил себя просто одним из многих алчных авантюристов, которых Башня свела вместе и развела кровью.

Клэр слушала, не двигаясь. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то менялось. Презрение таяло, уступая место чему-то вроде понимания. Жёсткого, безжалостного понимания законов Башни.

—Предали из-за алчности, — резюмировала она. Не спрашивая, констатируя. — Из-за возможности подняться выше.

Каин кивнул, глядя в огонь.

—Да.

—И ты хочешь мести.

—Я хочу найти их, — поправил он. — А что будет дальше… я решу, когда увижу их лица.

Он не солгал. Но и не сказал всей правды. Он не рассказал о той маниакальной искре в глазах Леона, о жажде власти, что была сильнее любой алчности. Не рассказал о своей собственной, слепой вере, которая и привела его к краю.

Клэр долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.

—Понятно. — Она откинулась назад, к стене. — Тогда мы идём не просто наверх. Мы идём на твою войну.

—Вы можете остаться, — быстро сказал Каин. — На следующем плато. Я поднимусь один.

—Не смеши, — отрезала Клэр, и в её голосе снова зазвучал стальной лязг. — Дед тебе поверил. Мать тебе поверила. Энни… она тебе верит, как отцу. А я… — она запнулась, подбирая слова. — Я верю твоей ярости. И твоему железу. Без нас ты сорвёшься в первую же пропасть, потому что будешь смотреть только вверх, на них. А мы — твои глаза по сторонам. Так что веди свою войну. А мы… мы будем твоим тылом. Пока не кончатся силы. Или пока ты не сдержишь своё слово и не поднимешь нас всех к этой чёртовой вершине.

Она сказала это без пафоса, как простой факт. И встала, чтобы занять своё место для сна, оставив Каина одного с его полуправдой и тлеющими углями.

Он снова повернулся к темноте, но теперь его мысли были не только о Леоне где-то в вышине. Они были и об этой хрупкой, упрямой семье, что прицепилась к нему, как альпинисты к одной верёвке. Он поклялся их защитить. Но куда ведёт его месть? Не станет ли он для них таким же камнем на шее, каким стал когда-то для «Крыльев»?

Ветер в шахте завыл чуть громче, словно насмехаясь над его сомнениями. Башня не давала ответов. Только ступени. И выбор: смотреть вверх, на цель своей ненависти, или оглядываться на тех, кто пошёл за ним в самое пекло. Пока что он должен был делать и то, и другое. Ценой собственного сна, собственного покоя, собственной души. Он был их стражем. И их оружием. И в этой двойной роли не было места слабости или полноценному сну. Только бесконечное бдение в ночи, под аккомпанемент скрежета его собственного железа и тихого дыхания тех, кому он теперь был должен больше, чем просто месть.

Интерлюдия: Трещины в «Крыльях»

Плато «Звонкая Скала» было не деревней в привычном смысле. Это была стоянка, форпост для серьёзных групп. Здесь торговали не тряпьём и костями, а информацией, зачарованными снарядами и услугами проводников, знавших ходы на следующие этажи. Воздух пахёл дымом, металлом и деньгами. «Крылья Рассвета» уже не были здесь новичками. Их знали. С ними считались. Их снаряжение говорило о богатой добыче, их уверенность — о пройденных испытаниях.

Леон снял для группы лучшую палатку на краю плато, под нависающим скальным козырьком. Отсюда открывался вид в бездну — напоминание и предупреждение.

Внутри палатки, в густом полумраке, пахло кожей, потом и сексом. Леон лежал на спине, глядя в потолок из плотной ткани, его дыхание уже выровнялось. Лиана лежала рядом, её голова покоилась на его плече. Её пальцы водили по старому шраму на его груди — напоминание о схватке с кристаллическим скорпионом три этажа назад.

Тишина между ними была привычной, но сегодня в ней висело нечто тяжёлое, невысказанное. Лиана, обычно молчаливая и покорная после таких моментов, на этот раз нарушила её.

—Ты сегодня… далёкий, — прошептала она, не поднимая глаз. — Даже сейчас. О чём думаешь?

Леон не ответил сразу. Его рука, лежавшая у неё на талии, оставалась неподвижной.

—О пути. О следующих воротах. Говорят, чтобы их открыть, нужен не просто заряд, а «крик души». Интересно, что это значит.

—Ты врёшь, — тихо, но твёрдо сказала Лиана. Она приподнялась, опершись на локоть, чтобы видеть его лицо. В свете, пробивавшемся сквозь щели в пологе, оно казалось вырезанным из тёмного дерева — красивым, но лишённым тепла. — Это из-за того крика. Из-за… Каина.

Имя, произнесённое вслух, ударило по воздуху, как хлопок бича. Мускулы на лице Леона дёрнулись, веки сузились. В его глазах вспыхнуло то, чего Лиана раньше не видела: не злоба, не расчёт, а быстрая, дикая искра страха, тут же задавленная железной волей.

—Не произноси это имя, — его голос прозвучал тише обычного, но в нём была сталь. — Он был. Его нет. Эхо в шахте — не более чем совпадение.

—Ты его боишься, — констатировала Лиана, и в её собственном голосе прозвучало изумление. Она видела, как Леон не моргнув глазом отдавал приказы, ведущие к гибели других групп-конкурентов. Видела, как он холодно торговался с демоническими сущностями у магических алтарей. Но страх? Никогда.

Леон резко сел, отстраняя её. Его лицо исказила гримаса раздражения и той самой, плохо скрываемой тревоги.

—Я не боюсь призраков, Лиана. Я руковожу группой, которая должна достичь вершины. Мои мысли должны быть чисты. А ты… ты начала загрязнять их сентиментальным хламом.

—Сентиментальным? — её голос дрогнул. — Леон, мы убили его. Мы… ты… приказал. Я видела его лицо, когда он падал. Он не понимал, что происходит. Он верил тебе до последнего!

—И именно поэтому он был слабым звеном! — Леон вскочил, накидывая штаны. Его фигура в полумраке казалась больше, угрожающей. — Вера слепа. Она мешает видеть реальную цену величия! Его вера в «дружбу» сделала его грузом в тот решающий момент! Я не жалею ни о чём, Лиана. Ни о чём! Его жертва дала нам этот рывок, эти ресурсы, это уважение! — Он ткнул пальцем в сторону шума плато за стеной палатки. — Мы здесь благодаря этому!

Лиана отпрянула, прикрываясь простынёй. В её глазах стояли слёзы — не от страха перед ним, а от того, что она наконец ясно увидела.

—А если… если он правда выжил? — прошептала она. — Если он идёт за нами?

Леон замер. Весь его гнев схлопнулся внутрь, оставив лишь ледяное, сосредоточенное напряжение. Он подошёл к выходу из палатки, откинул полог и смотрел в чёрную пустоту шахты, туда, откуда донёсся тот крик.

—Если он выжил… — Леон говорил тихо, будто самому себе. — Если этот упрямый, тупой бык выжил после такого падения… то это уже не человек. Это что-то иное. Что-то, что Башня выплюнула обратно. — Он обернулся к Лиане, и его лицо снова было маской лидера, но теперь в глазах читалась не просто решимость, а нечто фанатичное, почти безумное. — И если он поднимется сюда, думая о мести… мы встретим его. И на этот раз я лично прослежу, чтобы от него не осталось даже костей для эха.

Он говорил с убеждённостью, но Лиана, знавшая его так же хорошо, как и Каин когда-то, уловила подспудную ноту. Сомнение. Леон не мог понять как. Как можно выжить в таком падении? Эта нестыковка, этот вызов законам физики и вероятности, подтачивала его уверенность, как кислота.

—А если… — Лиана собралась с духом, — если кто-то из нас не захочет «встречать» его? Если Марк… или Гром… или я…

Она не закончила. Леон взглянул на неё, и в этом взгляде не осталось ничего от любовника, ничего от старого друга. Был только холодный расчёт хозяина, оценивающего бунтующую собственность.

—Тогда ты знаешь, где край плато, — сказал он абсолютно ровным, бесстрастным тоном. — Ты можешь последовать за своим совестью. И за ним. Вниз.

Лиана почувствовала, как холод пробирается к её сердцу. Она молча отвернулась, стала быстро одеваться. Её руки дрожали.

Леон не стал её удерживать. Он снова повернулся к пропасти, скрестив руки на груди. В его голове крутился один и тот же вопрос, на который не было ответа: Как?

Палатка опустела. Остался лишь запах их близости, теперь горький и отталкивающий. Леон стоял неподвижно, слушая, как ветер гуляет по «Звонкой Скале», и пытался заглушить им другой звук — отдалённое эхо крика из бездны, который нёс не просьбу и не мольбу, а обещание. Обещание, что рано или поздно за всё придётся платить. И цена, как он начинал подозревать, могла оказаться куда выше, чем просто жизнь одного наивного силача. Она могла стоить ему всего, что он построил на костях своего лучшего друга.

Глава 11: Король Ползунов и Новые Лапы

Опорный пункт «Усталые Камни» был точной копией их первого пристанища — скопище грязи, отчаяния и жалких надежд под каменным сводом. Урок с культистами впитался в кости: они не стали искать компанию. Каин, его протезы отчётливо стучавшие по щебню, подошёл к первому же дежурившему у входа и спросил одним тоном:

—Кто здесь главный?

Их проводили к старейшине — сухонькому старику с глазами, словно выцарапанными из обсидиана. Взамен на несколько замызганных, но всё ещё ценных монет с нижних плато им разрешили поставить палатку на самом краю поселения, впритык к скале. Никаких гостеприимств, никаких подарков. Чистая сделка. Так и безопаснее.

Ночь на «Усталых Камнях» была тревожной. Даже сквозь сон они слышали приглушённые шорохи, не принадлежавшие ни людям, ни ветру. А потом, глубоко за полночь, раздался рёв. Не визг Ползуна, не шёпот ветра, а низкий, утробный, яростный рёв, от которого задрожала земля под ногами и зазвенели котелки в палатках. Он шёл снизу, из самой черноты под плато, и нёс в себе обещание разорванной плоти.

Утром их встретила тихая истерика. Жители столпились вокруг груды растерзанного брезента и сломанных кольев. То, что было палаткой, теперь напоминало место бойни. А то, что было человеком… Каин отвернулся, закрывая глаза Энни. Даже он, видавший горы трупов, содрогнулся. Это было не убийство. Это было уничтожение.

Освальд, пользуясь своей старческой неприметностью и парой оставшихся монет, выпытал у старейшины правду. Старик говорил шёпотом, бросая взгляды в пропасть:

—Король. Он приходит раз в несколько лун. Мы платим ему… кого-нибудь. Старика, больного, того, на кого укажет жребий. Оставляем у края. И он уходит. Но в этот раз… жребий выпал на молодого. А тот спрятался. Вот Король и показал, кто здесь хозяин.

—Что это за тварь? — спросил Освальд.

—Ползун. Но… другой. Размером с хижину. Чешуя — как каменная плита, не пробить. На лбу — рог, костяной, острый как пика. Он не просто ползает… он чует страх. И мстит за непослушание.

Весь день в поселении стояла гробовая тишина. Страх витал в воздухе плотнее тумана. Каин молча осматривал свой клинок, проверял крепления протезов. Решение созрело в нём без слов. Эта тварь угрожала месту, где они ночевали. Угрожала его семье. Этого было достаточно.

Следующей ночью Каин не лёг. Он уселся на самом краю плато, спиной к спящему лагерю, лицом к бездне. Клинок лежал на коленях. Он не двигался, слившись с тенью скалы, лишь его глаза, привыкшие к темноте, сканировали черноту. Силиция, Клэр и Освальд спали чутко, оружие под рукой.

И Король пришёл. Не снизу, по лестнице. Сбоку. Он вынырнул из глубокой вертикальной расщелины в стене Башни, движением стремительным и бесшумным для своей массы. Его чешуя в тусклом свете звёзд (или того, что их заменяло в Башне) отливала тусклым, как увлажнённый базальт, блеском. Костяной рог на лбу был похож на обломок копья древнего исполина. Его слепая пасть была приоткрыта, улавливая вибрации страха.

Каин его не увидел. Он услышал. Лёгкий скрежет когтей по камню справа. Он начал поворачиваться, но было поздно.

Из темноты метнулась тень. Чудовище, двигаясь с грацией и скоростью ящерицы, вцепилось зубами Каину в бок, ниже рёбер. Бронебойные клыки скользнули по металлу протеза, но один пробил кожу, мясо, зацепился за что-то внутри. Боль, острая и жгучая, пронзила Каина. И прежде чем он успел вскрикнуть или ударить, чудовище рвануло его в сторону, срывая с края плато.

Силиция, проснувшаяся от звука, увидела лишь мелькнувшую в темноте тень и исчезающую в пропасти фигуру Каина в пасти монстра.

—КАИН! — её крик разорвал ночную тишину, полный такого отчаяния, что проснулись все.

Они подбежали к краю, но внизу была только непроглядная тьма. Ни звука. Ни борьбы. Казалось, Король Ползунов просто растворился в ней, унеся свою добычу. Силиция рыдала, Клэр сжала свой нож так, что пальцы побелели, Освальд молча смотрел вниз, его лицое было каменным. Они думали, что всё кончено. Что их железный щит сломан и сброшен в ту же бездну, из которой они его когда-то вытащили.

И тут снизу донёсся рёв. Но на этот раз это был не победный клич, а вопль ярости и боли. Чудовищный, леденящий душу звук.

И затем они увидели. Из черноты, прямо по вертикальной стене Башни, со страшной скоростью поползло вверх огромное тело Короля. Но что-то было не так. Он двигался судорожно, отрывисто, словно в конвульсиях. И на его спине, у самого основания черепа, сидела фигура. Каин. Весь в крови, одной рукой вцепившись в чешую, другой — своей железной клешнёй — он вгрызался в шею твари, раздирая плоть и пытаясь добраться до чего-то жизненно важного. В его другой, живой руке, клинок пылал багровым светом такой интенсивности, что отбрасывал зловещие тени на скалу. Каждый удар ножа был коротким, яростным, точным. Он не пытался убить — он пытался управлять.

Король, обезумев от боли, метался по стене, пытаясь сбросить со своей спины этот горящий, режущий шип. Он бился о выступы, скребся брюхом о камень, но Каин держался, вонзая клешню всё глубже, как якорь. Его лицо, искажённое гримасой нечеловеческого усилия и боли от раны в боку, было похоже на лик демона возмездия.

Это было не сражение. Это была демонстрация чистой, нерассуждающей воли. Воли, которая отказалась умирать, будучи утащенной вниз. Воли, которая превратила падение в атаку, а собственное тело — в оружие возмездия.

С последним, хриплым рёвом, Король Ползунов, истекая чёрной кровью, сорвался со стены и рухнул в бездну, унося с собой своё царствование ужаса. Каин в последний момент оттолкнулся от его спины и, описав короткую дугу, тяжело рухнул на край плато, в нескольких шагах от оцепеневших зрителей.

Он лежал без сознания, его одежда была пропитана кровью — и своей, и чудовищной. Клинок, выпавший из ослабевшей руки, догорал рядом тусклым багровым угольком.

Наступила тишина. Потом её нарушили всхлипы Силиции, облегчённые и испуганные одновременно. Жители «Усталых Камней», сначала боязливо, а потом всё смелее, стали выходить из укрытий. Они смотрели на окровавленного калеку, сбросившего в пропасть их ночной кошмар, с благоговейным ужасом.

Старейшина первым бросился помогать. Знахари поселения (такие же, как в прошлой деревне) работали всю ночь, останавливая кровь, зашивая рваную рану, вытаскивая обломки зуба. Каин выжил. Снова.

Когда он очнулся через два дня, то увидел над собой не только лица своей семьи, но и толпу благодарных, спасённых им людей. Старейшина, низко кланяясь, сыпал благодарности Освальду, как главе «отряда».

—Он спас нас всех, — говорил старик, и в его голосе дрожали неподдельные слёзы. — Король не вернётся. Вы… вы герои.

А потом, когда Каин, всё ещё слабый, но уже на ногах, собрался уходить, жители преподнесли ему дар. Не еду и не монеты. Они вынесли протезы.

Новые. Совсем не похожие на старые. Это были не ступни и не подобия ног. Это были две мощные, изогнутые пружины из тёмного, упругого металла, найденного в глубоких залежах Башни. Крепления были искусно подогнаны под его культи.

—Наш лучший кузнец работал, пока ты спал, — объяснил старейшина. — Мы видели, как ты сражался. Тебе нужно не ходить, тебе нужно… прыгать. Атаковать. Эти лапы… они дадут тебе скорость. Силу толчка. Они не для бега по ровному месту. Они для войны на этих стенах.

Каин примерил их. Когда он встал, то почувствовал разницу сразу. Он был выше. Неустойчивее на ровном месте, но… легче. Он сделал пробный, осторожный шаг. Пружина мягко амортизировала удар, запасая энергию. Он представил прыжок. И впервые за долгое время на его измученном лице промелькнуло что-то, кроме боли или ярости. Что-то вроде понимания. Это был инструмент. Совершенно новый инструмент для его восхождения и его мести.

Он кивнул старейшине, коротко и твёрдо:

—Спасибо.

И, опираясь на Клэр, он сделал первые шаги на своих новых, пружинящих лапах. Они ступали по камню с глухим, упругим стуком, обещая не просто ходьбу, а возможность броска. Возможность догнать. Возможность настичь.

Группа снова тронулась в путь, оставляя позади спасённую деревню и ещё одну легенду о железном человеке с дна, который пришёл, убил их демона и ушёл дальше вверх, унося с собой обещание ещё большей бури для тех, кто ждал его наверху. А в его походке теперь была не только неустрашимость, но и новая, опасная упругость, готовность в любой момент оттолкнуться от камня и ринуться в бой или в погоню.

Глава 12: Паутина и павший

Привал на этот раз был вынужденным. Силиция, обычно такая тихая и покорная, вдруг проявила инициативу. Её глаза блеснули хитрым, почти девичьим огоньком, когда она достала из своей котомки клубок прочных, тонких волокон, выменянных в прошлой деревне.

—Бабушки с «Усталых Камней» научили, — сказала она, принимаясь ловко вязать узлы. — Говорят, на таких высотах часто ветром сдувает вещи с верхних плато. Или… — она запнулась, — или кто-то роняет. Сделаем сеть. Поставим у края на ночь. Авось, что поймаем. Может, тряпьё, может, инструмент. А там и выменять можно.

Идея была настолько простой и приземлённой, так отличающейся от постоянного смертельного напряжения, что даже Каин не стал возражать. Он лишь кивнул, занявшись проверкой креплений своих новых, пружинящих протезов. Сеть получилась большой, прочной, с ячеёй, способной удержать что-то размером с котелок или свёрток.

Установив её на краю плато, закрепив кольями, они уснули с необычным чувством — не страха, а почти детского ожидания удачи.

Утром Силиция подошла к сети первой. То, что она увидела, заставило её ахнуть. Это был не свёрток. Это был человек.

Молодой парень, худой, тщедушный, весь в ссадинах и синяках. Он безуспешно барахтался в сетях, как пойманная птица. Рядом валялась потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. Увидев Силицию, он замер, его глаза, полные панического ужаса, вдруг наполнились слезами.

—С-спасите… — прохрипел он. — Пожалуйста… я выпал… зацепился за выступ… а потом сорвался… а тут ваша сеть… это чудо… — Он разрыдался, истерически, бесконтрольно.

Силиция, сердце её дрогнуло от жалости, быстро распутала узлы и помогла ему выбраться. Парень был лёгким, как пушинка. Она подвела его к их ещё тлеющему костру, усадила, дала глоток воды.

—Сейчас, сейчас, успокойся. Ты в безопасности. Как тебя зовут?

—М-марк, — всхлипнул парень, вытирая лицо грязным рукавом. — Марк. Я… я был с группой… Мы поднимались… — Он вдруг замолчал, его взгляд скользнул по спящим фигурам у костра: Освальду, Клэр, маленькой Энни… и остановился на огромной, неподвижной фигуре Каина, спавшего у стены, закутанного в плащ, с торчащими из-под него странными пружинящими конструкциями вместо ног.

Всё лицо Марка исказилось. Весь цвет с него сбежал, оставив мертвенную, восковую бледность. Его глаза расширились до предела, наполнившись таким чистым, животным ужасом, что Силиция отпрянула. От него резко, неприятно запахло мочой. Он сидел, парализованный, не в силах вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевеля губами.

—Что с тобой? — испуганно спросила Силиция. — Марк? Ты ранен?

Он не отвечал. Просто смотрел на спящего Каина, как на призрак из самых страшных кошмаров. Силиция, не понимая, в чём дело, разбудила Освальда и Клэр, указав на странного парня. Те поднялись, насторожившись.

—Кто это? — хрипло спросила Клэр, её рука уже лежала на рукояти ножа.

—Спасла его. Выпал. Говорит, его Марк зовут. Но он… он чего-то дико испугался.

В этот момент Каин, разбуженный шёпотом, пошевелился. Он сбросил плащ, сел, потянулся, и его взгляд, ещё мутный от сна, упал на новое лицо у их костра.

Мир остановился.

Каин узнал его мгновенно. Тот самый восторженный мальчишка, «летописец», который записывал каждый их шаг, каждую шутку. Который с восхищением смотрел на него, Каина, когда тот перепрыгивал пропасти. Который… который отвернулся в тот миг, когда Леон отдавал приказ.

Всё, что было в Каине — и боль падения, и ярость выживания, и холодная ненависть месяцев подъёма — вспыхнуло белым, неконтролируемым пламенем. Он вскочил так резко, что его новые протезы издали громкий, угрожающий спру-и-инг! Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса первобытной ярости. Глаза горели, как угли.

—ТЫ… — его голос был не криком, а низким, скрежещущим рёвом, от которого задрожал воздух.

Марк вскрикнул и попытался отползти, но его тело не слушалось.

Клэр и Освальд, действуя на инстинктах, бросились вперёд и схватили Каина с двух сторон. Он был силён, ярость делала его ещё сильнее, но они держали.

—Каин! Что с тобой?! — крикнул Освальд.

—Это он! — вырвалось у Каина, он вырывался, как тигр в капкане, его палец с металлической клешнёй был направлен на Марка, как копьё. — Один из них! Один из тех, кто сбросил меня! Летописец! Подонок! Трус!

Марк, рыдая, забился в комочек.

—Я не хотел… я просто записывал… Леон сказал… я боялся…

—Ты смотрел! Ты всё видел! И ты НИЧЕГО не сделал! — Каин рванулся вперёд, и Освальд с Клэр едва удержали его. — Ты мог крикнуть! Мог ударить Грома! Мог что-то сделать! Но ты просто ЗАПИСЫВАЛ!

—Каин, успокойся! — кричала Клэр, впиваясь в него. — Он один! Он безоружный!

—Он такой же виновный, как и они! — Каин вырвался, сделав шаг к Марку. Тот зажмурился, ожидая удара. Но Каин не ударил. Он просто стоял над ним, тяжело дыша, вся его фигура излучала такую концентрацию ненависти, что было страшно. — Ты… ты падаешь сюда. К моим ногам. Это Башня смеётся надо мной? Или это шанс?

Постепенно ярость стала отступать, сменяясь леденящим, расчетливым холодом. Каин отступил на шаг, его протезы глухо стукнули о камень. Он всё ещё дрожал, но уже от напряжения, а не от слепого гнева.

—Говори, — прошипел он. — Всё. Почему ты здесь. Где они.

Марк, всхлипывая, начал рассказывать. Он говорил сбивчиво, путано, но картина вырисовывалась ясная. О том, как после… «инцидента» с Каином группа «Крыльев» стала ещё более сплочённой и жестокой. Как они шли вверх, используя любые средства. Как Марк, некогда восторженный летописец, всё больше боялся. Боялся Леона, его холодных решений. Боялся Грома, слепо выполнявшего приказы. Даже Лиана стала замкнутой и пугающей.

—Они… они изменились, — плакал Марк. — Всё для вершины. Всё. Вчера… мы встретили другую группу у врат. Нужна была жертва с «чистым сердцем» для активации… Леон посмотрел на меня. Я увидел этот взгляд… тот же, что и тогда, на тебя… Я… я побежал. Не раздумывая. Просто побежал и прыгнул с обрыва, в первую попавшуюся расщелину… Я думал, умру… а потом эта сеть…

Он рассказал, где примерно они оставили «Крыльев» — на плато с «Вратами Плача», в двух, максимум в трёх днях пути выше, если идти без остановок.

Когда он закончил, в тишине зазвучал новый, яростный голос. Это была Клэр. Она слушала всё это время, её лицо было каменным. А теперь она встала, и её глаза горели не холодным огнём Каина, а чистым, простым праведным гневом.

—Так это твои дружки сбросили его? — её голос дрожал. — Сделали его… этим? — Она указала на протезы Каина. — Из-за вашей алчности? Из-за вашего страха?

—Клэр, — предостерегающе сказал Освальд, но было поздно.

—А ты, — она шагнула к Марку, и тот снова съёжился, — ты записывал? Как это было? «Сегодня принесли в жертву самого сильного, потому что он верил нам. Все довольны, идём дальше»?!

—Держи её! — скомандовал Освальд Силиции, и они вдвоём едва удержали Клэр, которая рвалась к Марку с явным намерением отправить его в ту же пропасть, откуда он выпал.

Каин же стоял и смотрел на Марка. На этого жалкого, перепуганного мальчишку, который когда-то записывал его «подвиги». В его душе не было жалости. Было только удовлетворение. Удовлетворение от того, что один из них уже сломлен. Что страх, который он посеял своим криком, уже дал плоды. Марк был не целью. Он был… доказательством. Первой трещиной в стене, которую он собирался разрушить.

—Что будем делать с ним? — хрипло спросил Освальд, всё ещё удерживая бьющуюся Клэр.

Каин посмотрел на Марка, потом на свою семью, на разъярённую Клэр, на испуганную Силицию, на старика.

—Он идёт с нами, — сказал Каин ровным тоном.

—ЧТО?! — выкрикнула Клэр.

—Он знает их. Знает их тактику. Знает слабые места Леона. Он — наша карта и наша отмычка. — Каин подошёл к Марку и наклонился над ним. — Ты хочешь жить, писец?

Марк, плача, кивнул.

—Тогда ты поведешь нас к ним. Покажешь всё. Каждую ловушку, каждую их хитрость. И если ты хоть раз солжёшь или попытаешься предупредить их… — Каин не закончил. Он просто щёлкнул своей металлической клешнёй в сантиметре от лица Марка. Звук был красноречивее любых угроз. — Понял?

Марк снова кивнул, судорожно глотая воздух.

Каин выпрямился. В его глазах горел новый огонь — не слепая ярость, а холодный, стратегический расчёт. Охота только что получила нового проводника. И жертва, сама того не желая, сделала первый шаг к тому, чтобы привести охотника прямо к своим бывшим товарищам. Башня снова сыграла свою зловещую шутку: пойманный в сеть оказался не добычей, а приманкой для куда более крупной рыбы.

Глава 13: Послание и Посылка

В наступившем после бури ярости молчании стоял лишь тяжёлый звук дыхания Каина и тихие всхлипы Марка. Все смотрели на Каина, ожидая решения — расправы или изгнания. Но Каин думал о другом. О рычагах. Об оружии. И этот жалкий, перепуганный летописец был не целью, а инструментом.

—Встань, — резко приказал Каин Марку. Тот, дрожа, подчинился.

Каин начал раздеваться. Он сбросил свой потрёпанный плащ, прочную, но грязную рубаху, грубые штаны. Остался лишь в коротких, поношенных шортах. Его тело предстало перед всеми — не тело воина, а карта катастрофы.

Старые шрамы от пастушеских драк и горных ссадин. Свежий, страшный шрам на боку от клыка Короля Ползунов, с аккуратными стежками, сделанными рукой деревенской знахарки. Но главное — культи. Уродливые, затянутые кожей и покрытые рубцами останки ног ниже колен и правой руки ниже локтя. Места, где начиналось железо, были красными, раздражёнными от постоянного трения, с мозолями и ссадинами. Это было тело не героя, а выжившего. Живое свидетельство предательства и падения.

—Рисуй, — бросил Каин, тыча пальцем в блокнот, который все ещё лежал у ног Марка. — Рисуй меня. Каждую деталь. Каждый шрам. Каждый обрубок. И подпиши.

Марк замер, не понимая.

—Я… я…

—РИСУЙ! — рёв Каина заставил его вздрогнуть и схватиться за карандаш.

Рука Марка дрожала, но навык был отработан годами. Линии ложились на бумагу быстрые, точные, пугающе реалистичные. Он рисовал не просто человека — он рисовал памятник своему собственному предательству. Он изобразил впалые щёки Каина, тень в глазах, жесткие линии рта. Детально вывел страшные культи, шов на боку. Под рисунком, по приказу, дрожащей рукой вывел: «Каин. Тот, кого вы сбросили. Тот, кто идёт».

Когда рисунок был закончен, Каин вырвал лист из блокнота. Он долго смотрел на своё изображение, на эту холодную, безжалостную иллюстрацию того, во что они его превратили. Потом аккуратно сложил бумагу в несколько раз, пока не получился плотный, небольшой квадратик.

—Теперь слушай все, — сказал он, обращаясь уже к своей группе. — Мы меняем тактику.

Он объяснил план. Лестница Башни — это не только путь для альпинистов. Это ещё и кровеносная система, по которой движется информация и мелкие грузы. На этих высотах иногда встречались курьеры — отчаянные, часто обдолбанные стимуляторами одиночки, которые за огромные деньги или из долга доставляли сообщения и мелкие вещи между плато. Их узнавали по лёгким ранцам и неестественной, лихорадочной скорости, которую давали зелья выносливости.

Они поднялись ещё на несколько витков и встали лагерем на оживлённом узле — месте, где сходились три лестничных пролёта. Каин выследил такого курьера — тощего, с горящими глазами парнишку, который, делая глоток из бурлящей склянки, готовился рвануть вверх.

Каин преградил ему путь. Не угрозой, а звонкой монетой и грубой, холодной уверенностью.

—Есть работа. Нужно доставить посылку. На плато «Врата Плача». Группе «Крылья Рассвета». Лично в руки лидеру, Леону. Повтори.

Курьер, быстро оценив плату (Каин отдал почти все оставшиеся монеты), кивнул и повторил маршрут и имя.

—А это что? — спросил он, глядя на простой, грубо сколоченный из досок и верёвок рюкзачок, который Клэр по приказу Каина наскоро соорудила.

—Часть оплаты. Доставишь и его. Там внутри… ценный груз. Не вскрывай. — Каин сунул в рюкзак свернутую бумагу, а потом обернулся к Марку. — Залезай.

Марк понял. Его глаза снова наполнились ужасом, но теперь это был ужас перед возвращением.

—Нет… пожалуйста… они убьют меня…

—Они убьют тебя, если ты останешься здесь, — холодно констатировал Каин. — А так у тебя есть шанс. Скажешь, что сбежал, что тебя поймали, но ты вырвался. Что принёс им предупреждение. Или молчи. Мне всё равно. Ты — послание. Живое и бумажное.

Курьер, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, уже пил вторую склянку. Силы, бьющие через край, требовали выхода. Он грубо втащил Марка в рюкзак (тот был маленьким и лёгким), закинул его за спину, закрепил ремни.

—Эй, полегче там, груз! — крикнул он и, не дожидаясь дальнейших инструкций, рванул вверх по лестнице. Его ноги двигались с неестественной, пугающей скоростью, отталкиваясь от ступеней так, что казалось, он вот-вот сорвётся. Но он нёсся вверх, растворяясь в высоте, унося с собой дрожащего в деревянном ящике предателя и сложенный листок бумаги.

Группа смотрела ему вслед.

—И что это даст? — спросила Клэр, всё ещё кипя от злости. — Запугает их? Они же ещё больше разозлятся.

—Это не для запугивания, — сказал Каин, глядя в точку, где исчез курьер. — Это для деморализации. Леон построил свою группу на лжи, что мой конец был «неизбежной жертвой». Что я исчез навсегда. Этот рисунок… и Марк… они — доказательство, что прошлое не похоронено. Оно поднимается следом. И оно уродливо. — Он повернулся к ним. — А мы теперь идём не спеша. Дадим посланию дойти. Дадим им понервничать. Пусть гадают, где мы, как мы близко. Страх — лучший союзник. Он разъедает изнутри.

Он был прав. Теперь они поднимались не как преследуемые, а как преследователи, диктующие темп. Каждый их шаг вперёд был теперь отмерян не только физическим расстоянием, но и ядовитым семенем сомнения, которое Каин отправил наверх. Охота вступила в новую фазу — психологическую. И первой жертвой в ней стал не Леон, а его собственная, железная уверенность.

Интерлюдия: «Врата Плача» и Ложные Слёзы

Плато «Врата Плача» оправдывало своё название. Здесь, у гигантских, покрытых рунами каменных створок, замерла не одна группа. Активация механизма требовала не крови или силы, а «искреннего раскаяния» — ещё одна чудовищная насмешка Башни над теми, кто дошёл сюда по трупам. Две группы, «Крылья Рассвета» и отряд наёмников «Стальной Коготь», стояли в тупике, наблюдая друг за другом с подозрительным перемирием.

Леон вёл переговоры с лидером наёмников, женщиной с лицом, изборождённым боевыми шрамами. Они говорили о вершине, о восьми оставшихся гигантских плато, о двухстах километрах вертикального отчаяния, которые отделяли их от мифической цели.

—Совместными усилиями, — говорила женщина по имени Валькира, — мы можем пройти дальше. Но «раскаяние»… его нельзя подделать. Нужно, чтобы кто-то один искренне…

Она не договорила. Их прервал стремительный, сбивчивый топот.

К ним, как призрак, подбежал курьер. Его глаза были стеклянными от зелий, пена застыла в уголках рта. Он, не глядя ни на кого, швырнул на землю перед Леоном грубый деревянный рюкзак.

—Для Леона… «Крылья»… — выдохнул он и, развернувшись, рванул обратно вниз, словно за ним гнались фурии.

Все замерли в недоумении. Леон нахмурился, осторожно ткнул рюкзак ногой. Из него раздался слабый стон.

Сердце Леона упало. Он инстинктивно узнал этот звук. Словно проклятие, сбывающееся наяву. Он расстегнул ремни, и из рюкзака, как новорождённый, неуклюже вывалился Марк. Грязный, испуганный, живой.

—М-марк? — прошептала Лиана, её рука сама потянулась к нему, но она замерла, увидев лицо Леона.

На лице Леона в течение нескольких секунд сменилось несколько эмоций: шок, неверие, панический страх, который он тут же попытался заглушить гневом. Он схватил Марка за грудки и приподнял.

—Как?! — прошипел он так, чтобы слышали только свои. — Как ты, червяк, выжил?! Ты же упал!

Марк, рыдая, выпалил свою историю: сеть, Каин, его новая группа, его протезы, его ярость… и рисунок. Он судорожно вытащил из-за пазухи сложенный листок и протянул Леону.

Леон развернул бумагу. И увидел. Увидел себя — своё творение. Не героя, а монстра, выкованного его предательством. Этот рисунок, этот ужасающий, детализированный портрет страдания, был сильнее любых слов. Это было доказательство, что Каин не просто выжил. Он запомнил. И он заставил Марка, своего предателя, запечатлеть это.

Страх, холодный и липкий, обволок Леона с головы до ног. Его рука задрожала. А потом страх переродился в ярость. Ярость на Марка, на этого ничтожного свидетеля, на саму Башню, на Каина, который не имел права быть живым!

—Ты… ты принёс это СЮДА?! — закричал Леон и ударил Марка. Раз. Другой. Он избивал его кулаками, вымещая весь свой накопившийся ужас. — Ты осмелился показать это мне?! Ты привёл его след сюда?!

Гром, наблюдавший за этим, нахмурился. Даже его туповатое сознание уловило что-то не то. Несправедливое. Марк был слаб, он был трус, но он был их трус. Он двинулся вперёд и своей лапищей схватил Леона за руку, готовую для очередного удара.

—Капитан. Хватит. Все смотрят.

Леон замер. Он обвёл взглядом своих: Грома с непроницаемым лицом, Лиану с ужасом в глазах. И группу наёмников, наблюдавших за этой семейной сценой с циничным любопытством. Репутация. Всё рушилось. Надо было спасать ситуацию. Надо было сыграть.

И Леон сыграл. Его ярость схлопнулась, сменившись театральной, надрывной скорбью. Он отпустил Марка, упал на колени перед ним, его плечи затряслись.

—Прости… прости, брат… я… я не знаю, что на меня нашло! — он зарыдал, и слёзы текли по его щекам, такие искренние на вид. — Я так боялся за тебя! Думал, ты погиб! А потом этот ужас, этот рисунок… он свел меня с ума! — Он обнял ошеломлённого, окровавленного Марка. — Прости меня. Вернись к нам. Ты часть семьи. Мы исправим это. Вместе.

Это была виртуозная ложь. Лиана, жаждущая хоть какой-то капли прежнего Леона, поверила ей, её глаза наполнились слезами облегчения. Гром отпустил его руку, удовлетворённо хмыкнув. Наёмники пожали плечами — драма в чужой группе, не их дело.

Ночью, когда все спали, Леон вышел к самому краю «Врат Плача». В его руках был смятый рисунок. Он смотрел на изображение Каина, на эти культи, на этот взгляд, полный немой обречённости и обещания. И его собственная маска раскаяния спала. Остался только голый, дикий страх и бессильная злоба.

—Нет, — прошептал он в темноту. — Ты не должен был выжить. Ты портишь всё. Всё!

И он начал рвать рисунок. Медленно, с яростью, в клочья. Сначала пополам, потом на четыре части, потом на мелкие кусочки. Он швырял их в бездну, как будто пытаясь избавиться от самого факта существования Каина.

—Исчезни… исчезни… исчезни…

Но клочки бумаги, подхваченные ветром, не падали вниз. Они кружили в восходящем потоке у плато, поднимаясь вверх, словно пародия на снег или пепел. Они не исчезали. Они оставались в поле зрения, напоминая, что от прошлого нельзя избавиться, просто разорвав его на куски. Его страх, его «раскаяние», его ложь — всё это теперь витало в воздухе вокруг него, невидимое, но осязаемое. И где-то ниже, неспешно, но неотвратимо, поднималась по лестнице причина всех его кошмаров — железный призрак с дна, который только что доказал, что может наносить удары, даже не приближаясь.

Глава 14: Умиление на краю бездны

Путь стал рутиной, пусть и рутиной, высеченной на отвесной скале над вечной пропастью. Они миновали десятки плато — одни были мёртвыми каменными пустырями, другие кипели жалкой, жестокой жизнью. Каин научился отличать опасность от фонового шума Башни. Наскоки мелких ползунов он отрабатывал быстро, почти механически — точный удар клешни, короткий взмах зачарованным клинком. Более серьёзные угрозы — засады мародёров, коварные природные ловушки — требовали больше усилий, но и они не могли остановить их теперь.

Каин стал не просто защитником. Он стал проводником. Его новые, пружинящие протезы позволяли делать невероятные для калеки вещи: короткие, мощные прыжки через трещины, стремительные рывки по почти отвесным участкам. Он первым шёл вперёд, проверяя путь, и последним покидал лагерь, убедившись, что никто не отстал. Его молчаливая, сосредоточенная эффективность была гипнотической.

И эта самая эффективность, это превращение в идеальную машину для выживания, стало причиной для тихого, но жаркого спора на одном из привалов.

Они устроились в небольшой, но уютной нише, защищённой от ветра. Каин, как обычно, проверял снаряжение у входа, а потом, не сказав ни слова, улёгся спать, оставив первую вахту Освальду. Энни, уставшая от долгого перехода, тут же прикорнула рядом с ним, бессознательно ища защиту самого большого и надёжного тепла.

Освальд, Силиция и Клэр сидели у тлеющего костра, не в силах сразу заснуть.

—Никогда не думал, что доживу до такого, — тихо начал Освальд, поглядывая на спящего Каина. — Чтобы наше выживание зависело от… железа и воли одного человека. Упрям, как скала. Несгибаем.

—Упрям? — Силиция обняла колени, её голос дрогнул. — Он чудовище, дед. Ты видел, что он сделал с теми бандитами. С культистами. Он… он резал их, как мясо. Без звука. Без эмоций. Иногда я смотрю на него и вижу не человека, а ту же тварь, что на нас нападает, только на нашей стороне.

Клэр, точившая свой нож о камень, резко провела лезвием, издав шипящий звук.

—А я вижу зверя, — сказала она отрывисто. — Раненого зверя, которого загнали в угол. Он не нападает первым. Он защищает свою стаю. Территорию. И у него только два варианта: убить или быть убитым. И он выбрал убивать. Чем он отличается от того ползуна-короля? Тем, что у него есть те, за кого он готов умереть. Или убить. — Она кивнула в сторону спящих. — Посмотрите.

Они обернулись.

Каин лежал на спине, его мощный торс неподвижен, металлические протезы странно выпирали из-под одеяла. Его лицо в состоянии покоя было суровым, даже жёстким, с глубокой складкой между бровей. И к этой каменной глыбе прижалась Энни. Маленькая девочка уткнулась лицом ему в плечо, одна рука доверчиво лежала на его груди. Она спала глубоко, с безмятежным выражением на лице, которого не было у неё с тех пор, как их жизнь превратилась в бесконечный подъём.

А рука Каина — его единственная живая, человеческая рука — небрежно, но твёрдо лежала на спине девочки, прикрывая её. Это был не жест сознательной нежности. Это был инстинкт. Инстинкт охраны. Страж, даже во сне, не выпускающий из-под защиты самое хрупкое звено своей стаи.

Три пары глаз смотрели на эту картину. И в этот миг все их споры, все определения разбились о простую, неопровержимую реальность.

Освальд первый нарушил тишину, и в его старческом голосе прозвучала глубокая, неожиданная теплота:

—Самое упрямое, самое несгибаемое, что я видел в этой проклятой Башне… это его желание сдержать слово. Данное нам. Ублюдкам с самого дна. Он мог бы уйти. С его силой… он мог бы рваться наверх один, свести счёты и забыть. Но он тащит нас. Потому что пообещал.

Силиция медленно выдохнула. Слёзы, но уже не от страха, выступили у неё на глазах.

—Чудовище… которое стало нашим чудовищем. Которое рычит на наших врагов и позволяет моей дочери спать на своём плече. Разве можно просить большего? В этом аду?

Клэр убрала нож. Её суровое лицо смягчилось на мгновение.

—Зверь, который не съел нас, когда был слаб. А теперь кормит и защищает. Самый надёжный зверь, какого только можно представить. — Она посмотрела на Каина, и в её взгляде не осталось ни капли прежнего презрения или недоверия. Был только холодный, железный расчёт союзника и… что-то ещё. Что-то вроде уважения, граничащего с преклонением перед этой абсолютной, нерассуждающей силой. — Он — лучшее, что случилось с нами с тех пор, как мы застряли в этой каменной мясорубке.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер поёт свою вечную песню в шахте, как потрескивают угли, и как ровно, глубоко дышит во сне их железный страж и его маленькая подопечная.

В этом жесте, в этой нечаянной, инстинктивной нежности, они увидели не слабость Каина, а его суть. Он не был ни упрямым стариком, ни бесчувственным чудовищем, ни просто зверем. Он был их Каином. Живым воплощением клятвы, выкованной из боли и железа. Он нёс на своих плечах не только груз мести, но и груз ответственности за этих людей, которые из случайных спасителей превратились в его единственную, хрупкую, но несгибаемую семью.

А Каин в это время спал. Не видел снов о мести или падении. Его измождённое сознание, наконец, позволило себе отдохнуть в редком, глубочайшем сне, где единственным ощущением было лёгкое, тёплое дыхание ребёнка у него на груди и тихая, непоколебимая уверенность: пока он дышит, с ними ничего не случится. Это было не счастье. Это было исполнение долга. И для Каина, сына пастуха, преданного друга и железного защитника, этого было более чем достаточно, чтобы продолжать идти вверх, к своей кровавой развязке и их смутной, почти невозможной надежде.

Глава 15: Обещанный покой и последний подъём

Плато, носившее громкое название «Последний Приют», и правда было похоже на город. Не на прекрасный, а на стихийно выросший, грязный, шумный и невероятно живой. Каменные здания в несколько этажей, прилепившиеся к стене Башни, деревянные настилы, лавки, таверны, где торговали не только едой и оружием, но и картами (сомнительной точности), слухами и магическими услугами. Здесь были те, кто поднялся достаточно высоко, чтобы гордиться этим, и те, кто смирился, что дальше — участь немногих избранных или безумцев.

Они сняли небольшую комнату в одном из домов — не хижину, не палатку, а настоящую комнату с каменными стенами, запертой дверью и двумя кроватями. Для Энни это было чудом. Она осторожно прикоснулась к грубому, но чистому одеялу, а потом, получив разрешение, запрыгнула на тюфяк и засмеялась, впервые за многие месяцы издав звук чистой, детской радости.

Каин сидел на краю второй кровати, его пружинящие протезы стояли рядом, прислонённые к стене. Он смотрел на свою семью — на Освальда, разминающего старые кости на стуле, на Силицию, поправляющую простыни, на Клэр, стоявшую у окна и смотревшую на суету улицы, на смеющуюся Энни. В его груди бушевал странный вихрь. Это было то, ради чего он клялся. Безопасность. Крыша. Отсутствие страха в глазах Энни. И одновременно — ледяная пустота. Цель, которая вела его все эти месяцы, была ещё впереди. Где-то там, наверху, на последних, смертельно опасных участках.

Он вдохнул, собираясь с мыслями. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но привычно твёрдым:

—Мы на месте. На «Последнем Приюте». Дальше… всё серьёзно. — Он обвёл взглядом их лица. — Выше идут только сильнейшие группы. Не бандиты, не фанатики. Профессионалы. Маги, воины. Те, для кого вершина — не мечта, а работа. Конкуренция жёсткая. Никто до вершины не дошёл, но все хотят быть первыми. — Он посмотрел на свои руки — одну живую, другую железную. — Нам нужно будет быть осторожнее, чем когда-либо. Координировать каждый шаг. Я буду…

—Каин.

Его прервала Силиция. Она повернулась к нему, и в её глазах, обычно таких мягких и испуганных, была неожиданная, стальная твёрдость. Она стояла прямо, её руки были сжаты в кулаки.

—Мы не идём дальше.

Слова повисли в воздухе, непонятные и нелепые. Каин моргнул, будто не расслышал.

—Что?

—Мы остаёмся здесь, — повторила Силиция. Голос её не дрожал. — На этом плато. В этом доме. Ты привёл нас сюда. Ты дал нам то, о чём мы даже боялись мечтать: безопасность, крышу, сообщество. — Она махнула рукой в сторону окна, за которым слышались голоса торговцев. — Здесь есть жизнь. Здесь мы можем… просто жить. Энни может вырасти не в страхе.

Каин уставился на неё, затем на Освальда. Старик медленно кивнул, его мудрые, усталые глаза были полны понимания и… решимости.

—Она права, сынок. Мы — балласт на той высоте, о которой ты говоришь. Мы будем тебе мешать. Заставлять тебя оглядываться, рисковать собой ради нас. А твоя дорога… твоя дорога ведёт к твоим демонам. Не к нашей вершине.

Каин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не физически — его протезы стояли твёрдо. Но всё, ради чего он боролся, его единственный якорь в этом безумном восхождении… отказывался плыть дальше.

—Но я обещал… — вырвалось у него, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а растерянность, почти детская. — Я клялся поднять вас к самой вершине!

—Ты и поднял, — тихо сказал Освальд. — До места, где мы можем быть людьми, а не добычей. Остальное… это твой путь, Каин. Не наш.

Каин перевёл взгляд на Клэр. Та всё ещё смотрела в окно, но её плечи были напряжены. Она обернулась. В её глазах не было прежней суровости. Была глубокая, невысказанная грусть и та же самая стальная решимость.

—Они правы, — сказала она просто. — Наша война закончилась. Твоя — нет.

Она сделала несколько шагов к нему. Каин замер, не понимая. Клэр остановилась прямо перед ним, посмотрела ему в глаза — прямо, без страха, без снисхождения. Потом, наклонившись, быстро, почти неловко, поцеловала его. Не в щёку. В губы. Коротко, сухо, но с такой силой чувства, что Каин почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

—Иди, — прошептала она, отстраняясь. Её лицо горело румянцем, но взгляд не дрогнул. — Разберись с ними. С теми, кто сделал из тебя это. — Она кивнула на его протезы. — А потом… если захочешь… возвращайся. Мы будем ждать. Здесь.

Что-то в Каине надломилось. Не клятва. Не решимость. Та стена, которую он выстроил вокруг себя из боли, ярости и долга, дала трещину. Из его глаз, сухих, казалось, навсегда, потекли слёзы. Тихие, неконтролируемые. Они катились по его покрытым пылью и шрамам щекам, оставляя чистые борозды. Это были не слёзы слабости. Это были слёзы благодарности. Освобождения. Признания, что его миссия — защитить этих людей — выполнена. И что они, в своей бесконечной мудрости и любви, отпускают его на его последнюю, самую личную битву. Не как груз, а как союзники, оставшиеся на базе.

Он не смог ничего сказать. Просто кивнул. Потом поднялся, и они все — Освальд, Силиция, Клэр и подбежавшая Энни — обняли его. Это был не прощальный объятия отчаявшихся. Это был крепкий, тёплый, молчаливый обет: ты — часть нас. Иди и возвращайся.

Через час Каин вышел из дома «Последнего Приюта». На нём было то же самое потрёпанное снаряжение, на поясе висел зачарованный клинок, на спине — лёгкий рюкзак с припасами. Но на ногах были его пружинящие протезы, а в душе — не всепоглощающая ярость, а холодная, ясная целеустремлённость. Он оглянулся на маленькое окно своей комнаты. Там, прижавшись к стеклу, стояли они все и махали ему.

Он кивнул им в последний раз, развернулся и зашагал к началу лестницы, ведущей в самый верхний, самый опасный ярус Башни. Он шёл один. Но впервые за долгое время он шёл не потому, что его предали, а потому, что его отпустили с любовью. И это придавало его шагу не просто силу, а лёгкость. Месть ждала. Но теперь, после неё, его ждало и кое-что ещё. Дом.

Глава 16: Сквозь бывших друзей

Каин не шёл — он надвигался. Словно атмосферное явление, порождённое самой Башней: тихая, холодная гроза из плоти, ярости и железа. Вести о его стремительном, безостановочном подъёме летели впереди него, разносясь паникой по узким лестницам последних плато. Одни группы авантюристов, заслышав мерный, пружинящий стук его протезов, предпочитали молча отойти к стене, пропуская эту одинокую фигуру с пустыми глазами. В его взгляде читалось нечто, что отбивало всякую охоту к конфронтации: абсолютная, безразличная к последствиям решимость.

Другие, более самонадеянные или жадные до славы, пытались преградить путь. Они не понимали, с чем имеют дело. Это не был бой. Это была зачистка. Каин не фехтовал. Он применял силу. Его пружинящие ноги выстреливали, отправляя его тело в короткие, убийственные рывки. Клинок в его руке, подпитываемый концентрированной ненавистью к тем, кто ждал наверху, светился стабильным багровым заревом, прорезая доспехи как бумагу. Железная клешня ломала кости, хватала за горло, впивалась в лица. Он не тратил времени. Он не брал пленных. Он оставлял за собой лишь тишину, нарушаемую предсмертными хрипами, и окровавленные следы на камне.

И этот звук — не крики, а именно нарастающая, зловещая тишина, опускавшаяся вслед за ним, — долетал наверх. До «Крыльев Рассвета».

Леон слышал это. Стоя на краю последнего перед финальным рывком плато, он слышал, как стихают голоса внизу. Как обрываются внезапные вопли. Он чувствовал, как с каждым этажом воздух сгущается от приближающейся угрозы. Его расчётливая холодность треснула, обнажив нервную, лихорадочную энергию. Страх, который он пытался подавить, превратился в отчаянную азартность.

Он собрал оставшихся: Лиану, Грома и дрожащего Марка. Его речь была короткой, как удар ножа:

—Он близко. Он прёт через всех. Мы не устоим, если будем драться вместе на этой лестнице. — Он посмотрел на них, и в его глазах горел странный, нездоровый огонь. — Я иду вперёд. Один. На самый верх. К самой вершине. Там… там должна быть сила. Сила изменить всё. Я достану её и вернусь за вами. Вытащу вас к самому пику. Это клятва.

Это была ложь. Отчаянная, прозрачная ложь бегства. Но сказанная с такой фанатичной убеждённостью, что даже Гром, на мгновение, кивнул. Леон бросил на них последний взгляд — не прощания, а скорее, сбрасывания балласта — и рванул вверх по узкой, почти вертикальной тропе, ведущей к последним, заветным этажам.

Оставшиеся трое замерли в тягостном молчании. Потом Леон, уже почти скрывшись из виду, крикнул вниз:

—Задержать его! Любой ценой!

Этот приказ, брошенный через плечо, был единственной правдой за весь день.

Каин поднялся на плато. Оно было пустынным, если не считать одинокой фигуры, стоящей посреди него. Марк.

Его оставили. Как расходный материал. Как возможный шанс на жалость. Марк стоял, сжимая в дрожащих руках короткий кинжал, лицо его было залито слезами, но в глазах читалась не только паника. Было что-то вроде обречённого решения. Он не хотел этого. Не хотел умирать здесь, брошенный, как когда-то бросили Каина. Но у него не было выбора.

Каин даже не замедлил шага. Его взгляд скользнул по Марку без тени узнавания или ненависти. Просто как на очередное препятствие.

—Стой! — выкрикнул Марк, его голос сорвался на визг. — Каин, пожалуйста… я…

Он не успел договорить. Каин рванул с места. Его пружинящие протезы выстрелили, и он покрыл расстояние между ними за долю секунды. Марк инстинктивно вскинул кинжал, но Каин просто парировал удар предплечьем, обитой металлом клешнёй, и кинжал со звоном отлетел в сторону. В следующее мгновение железные пальцы обхватили горло Марка.

Хрип, один единственный. Звук ломающейся шеи был негромким, сухим.

Каин отпустил тело, и оно безжизненно сползло на камни. Он даже не взглянул на него. Просто шагнул через него, как через камень на дороге. Ни жалости, ни триумфа. Просто конец одной мелкой, ненужной помехи.

Следующий виток лестницы был шире. И на нём стояла Лиана.

Она не держала оружия. Руки её были опущены по швам. Она стояла прямо, её лицо было бледным, но спокойным. В её глазах не было страха. Была лишь бесконечная, всепоглощающая скорбь. Скорбь по всему: по погибшей дружбе, по сломанным жизням, по тому, во что превратился Леон, и по тому, во что превратился Каин. Она смотрела на него, на это железное воплощение их коллективного греха, и, казалось, видела сквозь него того весёлого, сильного парня из деревни.

Каин остановился. Впервые за весь подъём. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то более сложное. Признание той, кто когда-то была частью его мира. Частью того, что было уничтожено.

Он медленно подошёл. Она не отступила. Не подняла рук в защиту.

—Каин… — её голос был тихим, как шёпот. — Прости нас. Прости… меня.

Он был уже рядом. Клинок в его руке всё ещё светился, но свет был неровным, будто ярость конфликтовала с чем-то иным внутри него. Он посмотрел ей в глаза. И увидел там не просьбу о пощаде, а готовность принять расплату.

Он вонзил клинок ей в живот. Не быстро, не резко. Почти ритуально. Лезвие вошло беззвучно.

Лиана ахнула, её глаза расширились от боли, но она не упала. Её пальцы обхватили его руку, держащую клинок.

—Спасибо… — выдохнула она. — За то, что… положил конец. Он… Леон… дал мне зелье. Сказал, дать тебе. Исцеляющее… — она слабой рукой сунула маленькую склянку ему в свободную руку. — Но… это яд… Не пей…

Каин посмотрел на склянку с мутной жидкостью. Он знал. Чувствовал ложь в самом её виде. Леон всегда был слишком умён для простого убийства. Ему нужна была хитрость, предательство до конца.

Ярость, холодная и чистая, снова накрыла Каина с головой. Он вырвал клинок, и Лиана, наконец, рухнула на колени, хватая ртом воздух. Каин отшвырнул склянку с ядом в пропасть, даже не взглянув на неё. Потом, с коротким, животным рыком, обрушил на Лиану всю свою мощь, не оставив от неё и намёка на жизнь. Это было не убийство. Это было уничтожение свидетельства, стирание последнего призрака прошлого, которое могло его ослабить.

Когда он закончил, он стоял, тяжело дыша, над тем, что осталось. Ничего. Ничего, кроме пустоты и звенящей в ушах тишины.

И вот он поднялся на последнее перед штурмом вершины плато. И там его ждал Гром.

Гигант стоял, прислонившись к своей алебарде, как к посоху. Его туповатое лицо было серьёзным. Он смотрел на Каина не со страхом, не с ненавистью. С каким-то странным, простым пониманием.

—Каин, — произнёс Гром своим низким, гулким голосом. — Ты жив. И силён. — Он помолчал. — Мне жаль. За то, что было. Не я решил. Но я сделал. — Он поднял алебарду, принял боевую стойку. Движение было медленным, но излучающим непреодолимую мощь, как сдвигающаяся гора. — Леон сказал, задержать. Иди отсюда. Если не хочешь умереть.

Каин смотрел на него. На этого бессловесного исполина, который был орудием в чужих руках. В нём не было личной ненависти к Грому. Но Гром стоял на его пути. И за ним был Леон.

Каин медленно снял свой рюкзак, отложил его в сторону. Вынул клинок. Щёлкнул клешнёй. Пружины в его протезах напряглись, издав тихое, готовое к бою шипение.

Он ничего не сказал в ответ. Просто кивнул, принимая вызов.

Два титана, выкованных одной и той же трагедией, сошлись в последний раз на узком каменном пятачке под самым небом Башни. Один — олицетворение слепой силы и долга. Другой — воплощение ярости, боли и железной воли.

Их тени, отброшенные каким-то далёким, призрачным светом с вершины, сплелись в единое, чудовищное целое на стене, предвещая бой, который должен был разнести в клочья последние остатки того, что когда-то называлось «Крыльями Рассвета».

Глава 17: Верх и Низ

Бой был грохочущим падением скал, лязгом металла и хрустом ломающихся костей. Гром, несмотря на свою медлительность, был ураганом в круге радиусом в длину его алебарды. Каждое его движение, каждый замах рождал ветер, способный сбить с ног. Каин же был молнией — короткой, рвущейся из тучи, невероятно быстрой.

Он прыгнул первым, пружины выстрелили, отправив его вперёд, словно из катапульты. Клинок, ведомый яростью, метнулся к горлу Грома. Но Гром был готов. Алебарда, казавшаяся неповоротливой, описала в воздухе короткую, смертельную дугу, отбросив клинок и со всего размаха рубанув Каина по плечу. Раздался чудовищный хруст — не металла, а кости и сухожилий. Правое плечо Каина раздробилось, рука повисла плетью.

Боль, острая и ослепляющая, пронзила мозг. Каин взревел — не человеческим голосом, а рёвом загнанного зверя. И эта боль, эта ярость стали топливом. Он не отступил. Наоборот, воспользовавшись тем, что Гром на мгновение занес алебарду для нового удара, Каин рванулся вперёд, в зону, где огромное оружие было бесполезно. Его пружинящая нога со всей силы ударила по колену Грома, потом по второму. Раздался двойной, сочный хруст — сухожилия и связки не выдержали. Исполин с глухим стоном рухнул на колени, алебарда выпала из ослабевших пальцев.

Но Гром не сдавался. Даже на коленях он был громаден. Он схватил Каина за грудки, пытаясь раздавить в объятиях. Каин молотил его по лицу своей единственной рабочей рукой, сжимая в ней клинок, который уже почти не светился — ярость сменилась холодным, расчётливым желанием выжить. Его железная клешня сжимала и разжимала воздух, пытаясь дотянуться до горла, до глаз.

Гром, истекая кровью из разбитого носа, сделал последнее, отчаянное движение. Он рванулся вперёд, всем своим весом. Каин, с раздробленным плечом, не смог увернуться. Массивный лоб Грома с размаху ударил его в лицо. Звёзды вспыхнули перед глазами. А потом Гром, собрав последние силы, одной рукой поднял упавшую рядом алебарду и, не целясь, ткнул её вперёд.

Острый наконечник вошёл в левый глаз Каина.

Мир взорвался агонией и тьмой. Каин выл, отрываясь от Грома, с алебардой, торчащей из глазницы. Гром, выпустив оружие, тяжело рухнул навзничь, его массивная грудь больше не поднималась. Он умер, как и жил — молча, исполнив приказ до конца.

Каин стоял на коленях, хватая ртом воздух. Он вырвал алебарду из глаза с хлюпающим, отвратительным звуком. Боль была запредельной. Он видел только одним глазом, и то расплывчато, сквозь пелену крови и слёз. Но он был жив. А Гром — нет.

Он поднялся. Шатко, криво, держась за окровавленную глазницу. Он оставил позади тела всех, кого когда-то считал друзьями. Марка, Лиану, Грома. Остался только один. И он был наверху.

Подъём последних метров был кошмаром. Каждый шаг отдавался в раздробленном плече и в пустой, пылающей глазнице. Он полз почти на одних пружинящих протезах, цепляясь клешнёй за выступы. Свет становился ярче. Непривычный, резкий, не тусклое свечение мхов или кристаллов Башни.

И тогда он выполз наверх.

Не на очередное плато. На самый верх.

Поверхность была плоской, отполированной до зеркального блеска неведомым материалом. И над ней — небо. Настоящее, бескрайнее, ослепительно синее небо и яркое, горячее солнце, которого он не видел, кажется, целую вечность. Свет ударил в его единственный глаз, заставив зажмуриться от боли и восторга.

И в центре этой площадки, в воздухе, в позе лотоса, парил старик. Не просто старик — существо из плоти и мощи. Его длинные седые волосы и борода развевались в несуществующем здесь ветру, простые одежды сияли чистым, немыслимым в Башне белым цветом. Это был Архимаг, Страж Вершины, или, возможно, сама Башня, принявшая облик человека. Его глаза, мудрые и бездонные, смотрели на Каина без осуждения, без удивления. Просто наблюдали.

Архимаг молча кивнул головой в сторону края площадки.

Каин, превозмогая головокружение, повернулся.

И увидел его.

Леон. Он стоял у самого края вершины, спиной к пропасти, лицом к Каину. На нём не было доспехов штурмовика, только простая, изодранная одежда. В его руках не было оружия. В его глазах не было былой уверенности, харизмы, холодного расчёта. Там был страх. Голый, животный, всепоглощающий страх. И под ним — кипящая, бессильная злоба.

Они смотрели друг на друга. Каин — окровавленный, однорукий, одноглазый, стоящий на железных пружинах вместо ног, живое воплощение падения и вознесения. Леон — целый, но сломленный изнутри, достигший вершины и обнаруживший там лишь пустоту и своего личного демона.

И Каин рассмеялся. Хриплый, надрывный, полный горькой иронии и торжества звук вырвался из его пересохшего горла. Он смеялся, глядя своим одним глазом на человека, с которым мечтал в детстве «стать королями мира».

—Ну что, Леон? — прохрипел Каин, и его голос был похож на скрежет камней. — Добрались. Как и мечтали. Оба. На самой вершине. — Он сделал шаг вперёд, его протез глухо стукнул о полированный пол. — Королями мира стали?

Леон отшатнулся, край пятки уже нависал над пустотой.

—Каин… слушай… это всё было… необходимо… — он задыхался, слова путались. — Жертва… цена величия… ты же понимаешь…

—Я понял только одно, — перебил его Каин, продолжая медленно приближаться. — Ты боялся. Тогда. И боишься сейчас. Боишься того, во что превратил меня. Боишься, что твоя «великая цель» оказалась пустым местом. — Он кивнул в сторону безмолвно парящего Архимага. — Он тебе что, корону обещал? Или просто смотрел, как ты ползешь сюда по нашим костям?

Леон затрясся. Его страх перешел в истерику.

—Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Я вёл нас к силе! К власти! А ты… ты был камнем на шее! С твоей глупой верой в дружбу!

—И что, — Каин остановился в двух шагах от него. — Нашёл свою силу? Где она, Леон? Покажи. Сделай со мной то, что сделал тогда. Сбрось. — Он широко раскинул руки, демонстрируя свои увечья. — Я же снова на краю. Только в этот раз ты не прячешься за Грома. Только ты и я. На вершине всего.

Леон посмотрел на него. На этого изуродованного, но не сломленного монстра, которого он создал. Посмотрел на свою дрожащую, пустую руку. На бездну за спиной. И на безразличное лицо Архимага, для которого их драма была лишь пылинкой в вечности.

В его глазах что-то надломилось. Весь его фасад, вся его ложь о величии рухнула, обнажив маленького, испуганного мальчика из горной деревни, который так боялся быть никем, что стал чудовищем.

—Я… я не хотел… — прошептал он, и слёзы потекли по его щекам. Настоящие, на этот раз.

Но для Каина это уже не имело значения. Путь был пройден. Месть была перед ним. Не в убийстве. В этом окончательном, полном крушении мифа о Леоне. Он видел его унижение. Его ничто. И этого было достаточно.

Каин опустил руки. Ярость в нём угасла, сменившись ледяной, всепоглощающей усталостью.

—Знаешь что? — сказал он тихо. — Я нашёл кое-что получше твоей вершины. У подножия. И теперь я пойду обратно. К ним.

Он повернулся к Леону спиной и медленно, прихрамывая, пошёл к центру площадки, к парящему Архимагу, оставляя своего бывшего друга одного на краю — не физической пропасти, а той, что была внутри него, и которая оказалась куда страшнее.

Леон смотрел ему вслед, и в его рыданиях уже не было ни страха, ни злобы. Было лишь осознание полного, абсолютного поражения. Он достиг вершины мира и обнаружил, что там нет ничего. Кроме него самого. И того, кого он потерял и предал, уходя наверх.

Эпилог: Трава под ногами

Крик Леона был полным отчаяния, не ярости, а последней, безумной попытки хоть что-то изменить, хоть как-то придать смысл своему падению. Он бросился на Каина со спины, как загнанный зверь, не думая о последствиях.

Каин почувствовал движение, инстинктивно развернулся на пружинящей ноге и отшатнулся в сторону, как его когда-то учил Леон фехтовать на палках в детстве. Леон пролетел мимо, его инерция понесла его прямо к краю. В последний миг, в животном ужасе перед падением, он судорожно ухватился — не за Каина, а за холодный металл его протеза.

И повис. Над вечной бездной, держась за железную конструкцию, прикреплённую к культе того, кого он предал.

Каин, потеряв равновесие от рывка, тяжело опустился на колено, но удержался. Он смотрел вниз, в лицо Леона, искажённое паникой и немым воплем.

—Брат! — захлёбываясь, выкрикнул Леон, слёзы катились по его лицу, смешиваясь с потом. — Ты… ты спас меня! Даже после всего… ты не дал мне упасть! Я идиот! Прости меня, прости! Спасибо… спасибо, брат!

В его голосе звучала истерическая, искренняя надежда. Он видел в этом жесте спасение. Искупление. Шанс.

Каин смотрел на него. Его единственный глаз был пуст. В нём не было ни ненависти, ни триумфа. Была лишь усталость. Бесконечная, вселенская усталость. Он улыбнулся. Тонко, почти незаметно.

—Знаешь, Леон, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только висящий внизу. — Этот протез… он очень крепкий. Когда я падал тогда, после тебя, мне раздробило руку вдребезги. Кости, мясо — всё в кашу. Её пришлось отрезать. — Он сделал паузу, глядя, как в глазах Леона надежда медленно сменяется леденящим пониманием. — Но этот протез… он не рука. Он всего лишь инструмент. Ремешок, крюк и металл.

И медленно, одной своей живой, целой рукой, он потянулся к сложным ремням и застёжкам, крепившим протез к культе. Его пальцы, сильные и точные, нашли главную защёлку.

—Нет… — прошептал Леон, его пальцы побелели, вцепившись в металл. — КАИН, НЕТ!

Щёлк.

Ремни расстегнулись. Протез, вместе с вцепившимся в него Леоном, отделился от тела Каина и исчез в бездонной глубине под ними. Крик Леона, полный последнего осознания и ужаса, быстро затих, поглощённый вечной тишиной Башни.

Каин сидел на коленях на краю вершины, глядя в пустоту, где только что исчезла последняя тень его прошлого. Боль, ярость, сама необходимость мести — всё утекло из него вместе с этим криком. Осталась только пустота и тишина, громче любого рёва.

Он услышал шаги. Лёгкие, едва касающиеся пола. Архимаг стоял над ним. Его древнее лицо не выражало ни одобрения, ни порицания.

—Всё кончено? — спросил старик, и его голос звучал как шелест страниц в гигантской, безмолвной библиотеке.

Каин кивнул, не в силах вымолвить слово.

—Тогда загадай желание, — сказал Архимаг. — Одно. За всё восхождение. За всю боль. За ту цену, что заплатила Башня и ты сам.

Каин закрыл свой единственный глаз. Он не видел перед собой сокровищ, безграничной силы, власти над миром. Он видел только одно. Траву. Зелёную, мягкую траву под ногами, а не камень. Тёплое солнце на лице, а не вечный полумрак. И лица. Освальда, Силиции, Клэр, Энни. Не в страхе, не в ожидании защиты. В покое. В безопасности. Вместе.

—Хочу быть счастливым, — прошептал он, и голос его сорвался. — И больше никогда не видеть этого ада.

Он почувствовал, как сознание уплывает. Не в боль, а в тёплую, мягкую тьму. Он подумал, что умирает. И это было… спокойно.

Что-то щекотало щёку. Нежно, навязчиво. Запах. Не смрад гнили, сырости и крови. Сладкий, свежий, пьянящий запах… травы. И земли. И цветов.

Каин открыл глаза. И замер.

Над ним было синее, чистое небо с пушистыми облаками. Яркое, тёплое солнце светило ему прямо в лицо. Он лежал на спине. И под ним была не каменная плита вершины, а густой, изумрудный ковёр травы и полевых цветов.

Он судорожно сел. Посмотрел на свои руки. Обе. Целые, живые, с пальцами, которые он мог чувствовать. Он потрогал своё лицо. Оба глаза видели. Он рванулся встать и чуть не упал от головокружения и неожиданности. Он посмотрел вниз, на свои ноги. Его ноги. Из плоти и крови, в простых штанах, стоящие на твёрдой, доброй земле.

Это был не сон. Это было… чудо. Невозможное, немыслимое чудо.

—Каин?

Он услышал голос. Дрожащий, неверующий. Он обернулся.

На опушке небольшой рощицы, у чистого ручья, стояли они. Они все. Освальд, с открытым от изумления ртом, опирающийся на посох из настоящего дерева. Силиция, прижимающая руки к груди, слёзы уже текли по её лицу. Клэр, её обычно суровое лицое было искажено смесью шока и надежды. И Энни, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом вдруг сорвалась с места.

—КАИН! — закричала она и бросилась к нему.

Он успел лишь встать на колени, прежде чем она врезалась в него, обвивая руками его шею. Он обнял её, чувствуя тёплое, живое, маленькое тело, запах её волос — не грязи и страха, а просто ребёнка.

Потом подбежали остальные. Они окружили его, все говоря разом, плача, смеясь, трогая его лицо, его руки, убеждаясь, что это не мираж. Освальд хрипло смеялся, Силиция рыдала, прижимаясь к его плечу, Клэр стояла рядом, её рука лежала на его плече, крепко, по-хозяйски, и в её глазах светилось что-то такое тёплое и беззащитное, что он никогда раньше не видел.

Каин не сдерживался. Он плакал. Громко, без стыда, всхлипывая, как ребёнок. Он плакал от счастья, от облегчения, от того, что кошмар закончился. Он плакал за всю боль, за все потерянные конечности, за всю пролитую кровь, которая теперь казалась страшным, далёким сном.

Они все обняли его — этот странный, новый, целый Каин, и старого, израненного душевно Каина, который наконец-то был дома. Не в Башне. Не на вершине или у её подножия. А здесь. На зелёной траве, под солнцем, в кругу тех, кто стал его семьёй не по крови, а по выбору, выстраданному в самом аду.

Архимаг с вершины, Башня, Леон, месть — всё это растворилось, как дым. Осталась только эта поляна, этот ручей, это небо и эти люди. И счастье, простое, немыслимое, травянистое счастье, ради которого, как оказалось, и стоило пройти весь этот адский путь. Чтобы в конце понять, что самое великое чудо — не взобраться наверх, а найти место, где можно просто стоять на своих двоих, чувствуя под ними твёрдую, добрую землю.

Эпилог: Легенда и Правда

Настоящее.

На самой вершине Бесконечной Башни, там, где камень уступал место странному, холодному металлу, а ветра пели леденящие песни пустоты, лежало тело. Оно было скрючено, как упавшая птица. Одна рука отсутствовала ниже локтя, на её месте — лишь оборванные ремни. В пустой глазнице застыло отражение далёкого, безразличного солнца. Ноги были странной, нечеловеческой формы. Это был Каин. Единственный, кто покорил Башню. Ценой всего.

Архимаг давно исчез, выполнив свою последнюю функцию — даровать иллюзию. Рай, сотканный из желания, был совершенен. Трава под ногами, солнце, смех семьи — всё, о чём мог мечтать дух, истерзанный падением и восхождением. Там, в этом карманном мироздании, созданном магией непостижимой силы, Каин был счастлив. Его сознание, его душа — всё, что составляло его суть, — купалось в свете, которого он был достоин. А пустая оболочка, разбитый сосуд, осталась лежать на камне как вечное свидетельство и вечная плата.

На «Последнем Приюте», теперь уже просто большом, шумном городе у стены Башни, текла жизнь. Не легкая, но устойчивая. Люди рождались, любили, торговали, умирали своей смертью — неслыханная роскошь для обитателей вертикального мира.

Освальд умер тихо, во сне, сидя в своём кресле на веранде дома с видом на бесконечную лестницу. Его похоронили не на свалке трупов, а на маленьком, ухоженном кладбище, что появилось на плато. Он умер в кругу семьи, держа за руку Силицию, видел, как растёт его правнучка, и успел передать Клэр свою самую ценную безделушку — старую зажигалку. Он ушёл, думая о Каине с тихой благодарностью и надеждой, что тот нашёл свой покой где-то там, наверху.

Энни выросла. Не в испуганную, замкнутую девочку, а в добрую, улыбчивую девушку с твёрдым характером. Она не пошла путем авантюристов. Вместо этого она стала целительницей. Она собирала травы (те, что росли в расщелинах на средних этажах), училась у старых знахарок, а потом открыла небольшую лечебницу. Она помогала всем: покалеченным альпинистам, сиротам, которых Башня щедро рождала и так же щедро отнимала родителей. В её глазах светилась та же доброта, что была у её матери, но подкреплённая силой, которую дало выживание.

А Клэр… Клэр изменилась больше всех. Она не могла просто жить. В её крови, закалённой в подъёме с самого дна, бродила жажда движения, граничащая с одержимостью. Она тренировалась. Неистово. Сначала в одиночку, потом собрав вокруг себя таких же неугомонных — сирот «Приюта», молодых авантюристов, уставших от гнёта старых банд. Она стала их лидером. Не такой, как Леон — манипулятором и стратегом. Она была их ядром, их стеной, их самым острым клинком. Её группа, «Корни», быстро стала известной. Они не рвались на самый верх слепо. Они расчищали тропы, наводили порядок на средних плато, их уважали и боялись.

И однажды, когда Клэр почувствовала, что готова, она повела «Корни» в последний, решительный подъём. Не за славой. Не за могуществом. За ответом.

Их восхождение было долгим, кровавым, но дисциплинированным. Они теряли людей, но шли вперёд. И наконец, пробившись сквозь завалы, миновав «Врата Плача» и прочие ловушки, они вышли на вершину.

Ту самую.

И увидели его. Одинокую, высохшую фигуру, лежащую на камне. Солнце и ветер десятилетий сделали своё дело, но черты были узнаваемы. Железо протезов покрылось благородной патиной, одежда истлела, но поза, этот окончательный, вечный покой — были теми же.

Клэр подошла и долго смотрела на него. Никто из её группы не осмелился нарушить тишину. Она увидела не легенду. Не Железного Мстителя, о котором слагали песни в тавернах. Она увидела того самого уставшего, израненного человека, который позволил её маленькой сестре спать у себя на плече. Она увидела конец пути.

Она не плакала. Она кивнула, как будто получив долгожданный ответ. Потом развернулась к своей группе, её голос прозвучал чётко и громко в разреженном воздухе вершины:

—Здесь нечего искать. Ни силы, ни ответов. Только смерть и пустота. Приказ: запечатать выход сюда навсегда. Взорвать лестницу на последних ста метрах. Пусть эта дурная сказка закончится.

Они выполнили приказ. Грохот взрывов, последний, который услышала вершина Башни, отозвался далёким эхом внизу. Путь наверх был прерван. Намеренно и навсегда.

Вернувшись в город, Клэр пришла в дом, где жила уже седая, но всё ещё живая Силиция. Она села напротив матери, взяла её старые, дрожащие руки в свои сильные, покрытые шрамами ладони.

—Мама. Я была там. Наверху.

Силиция посмотрела на неё, и в её глазах не было страха, только тихая грусть.

—И… он?

—Он там. Спит. — Клэр крепче сжала её руки. — Но это не конец. Это… как закрытая книга. Мы написали свою историю. Здесь.

Об Каине слагали легенды. Чем дальше, тем невероятнее. Говорили, он стал духом Башни, что его железная рука до сих пор карает предателей. Что он слился с Архимагом и сторожит вершину. Для Энни он был старшим братом, который подарил им шанс. Для Клэр — самым сильным человеком, которого она знала, и самым слабым — потому что позволил себе быть счастливым только в иллюзии. Для Силиции — чудовищем, которое оказалось самым человечным из всех.

А на вершине, под вечным солнцем и в объятиях искусственного рая, созданного из его последнего желания, Каин был счастлив. Он чувствовал траву под ногами, слышал смех Энни, чувствовал твёрдое пожатие руки Освальда и тёплые губы Клэр. Он больше никогда не видел ада. Его Башня закончилась. И началась жизнь. Та самая, простая, зелёная и бесконечно дорогая, которую он выиграл ценою всего, что у него было, и чего у него никогда не будет.

Конец.