Восемь дней до Вавилона

Глава 1

Восемь дней до Вавилона

В восьми днях пути от Вавилона находится город Ис.

Геродот, «История»

Где же был этот город Кэр-Ис?

Александр Блок

Когда-то ее звали Тиамат.

Это имя она до сих пор слышит в грохоте прибоя, в шуме бури, в раскатах грома – когда всплывает из глубины, выбирается на черные скалы. Но теперь она смутно помнит, что значит это имя. Помнит лишь то, что тогда все было правильно. Ибо не было в мире тверди, только бурное море, и она сама была морем. Это было прекрасно и чудовищно одновременно. Единственно, что способно позволить познать полноту бытия. Потому прекрасное и чудовищное разделились, и чудовище, дракон, зверь морской – стало одним из ее воплощений. Тогда появись другие боги. Но прежде всех была она, Тиамат. Досотворенная, праматерь сущего.

Как это можно сравнивать с тем, что стало теперь?

Но море осталось.

– Дахут, Дахут, моя радость, – шепчет она из глубины, – Дахут, открой дверь.

Голос ее слышен в шорохе волн, что накатываются на холодный морской берег. И юная жрица посреди храма в городе, огражденном плотиной, закрывает уши ладонями.

Когда-то ее звали Нюйва. Это тоже было правильно. В тех краях еще помнят, что она была женщиной, и была драконом, и жила до сотворения, и сотворила все вещи в мире.

Она создала людей, вылепив их из глины, и научила размножаться. А когда небосвод рухнул на землю, убила огромную черепаху, отрубила ее ноги и поставила их подпорками для небосвода. Еще Нюйва убила черного дракона, причинявшего зло людям, и преградила путь потопу, что должен был смести людей с лица земли. Потом Нюйва умерла, и тело ее превратилось в различные вещи и живые существа.

Из этой путаницы видно, как коротка память людей. Ибо драконом тоже была она, и потопом была она. Впрочем, в этой части мира хотя бы помнили, что она могла совершать в день до семидесяти перерождений. Теперь сила ее уменьшилась.

– Дахут, – повторяет она, – открой дверь.

И жрица, дочь короля, застывает с золотым серпом в руке.

Да, ее звали Тиамат, и дракон, зверь морской, покорно следовал за ней на цепи. Она владела таблицами законов, по которым жил мир. А мир был населен детьми, которых она родила супругу своему Апсу, и детьми их детей. И прислужница ее Дамгальнуна оглашала законы, что были написаны на таблицах. Эпоха сменяла эпоху, и казалось, так будет вечно.

А потом один из младших богов, Эйя было его имя, убил Апсу, а Дамгальнуна помогала ему. И на трупе своего прародителя возлегли они и зачали сына.

Мардуком он звался, и объявил себя верховным богом и судией, господином всех благ. Основал он город, первый из городов, где чтили его, и назвался тот город Врата Бога, Баб-Илу.

Вышла из моря Тиамат, чтобы отомстить за Апсу, и вела с собой дракона, или драконом была Тиамат. Но Мардук вырвал у ней таблицы законов, и лишилась Тиамат своих сил. А Мардук разрубил ее тело на части, и создал из них твердь земную.

А жители Баб-Илу, узрев, что морская стихия далеко отступила, ликовали, танцевали и пели: «И моря уж нет!» А потом возвели башню, превыше всех башен, чтобы чтить Мардука.

Они забыли, что даже лишившись сил, и прежнего тела, и имени, она способна к перерождению.

Не только она.

– Дамгальнуна… Дамкина…Дагю… Дахут, – шепчет нежный ветерок, шелестит песок, когда дочь короля гуляет по взморью.

Они все возвращаются, но не все об этом помнят.

Когда-то ее звали Андромеда. В те времена верили, что дракон выходит из моря, чтоб пожрать ее, не для того, чтоб покорно исполнить приказы. И что цепь, на которой она ведет дракона, на самом деле сковывает ее. Ничего нелепей нельзя и придумать. Но люди верили и повторяли нелепицу раз за разом, ожидая героя – Мардука, Персея, Георгия, который убьет дракона.

И он приходил и убивал. И силы ее уменьшались.

Однажды герой не пришел. И дракон, выходя из воды, без преград пожирал людей. В то время ее звали Марта, она заботилась и суетилась о многом, и приплыла на корабле из знакомых ей краев. Узнав о драконе, опустошавшем окрестности, она без колебаний пошла ему навстречу, и запела песню, прекрасней которой не слышал мир. И дракон устремился к ней, как дитя к потерянной и найденной матери, и склонился перед ней. Она накинула на шею дракона свой пояс и привела его в призвавший ее город. И сказала: Отныне он кроток как ягненок, и не тронет вас. Не троньте же и вы его.

Жители города поклялись ей в этом. Но стоило ей отлучиться, как они забили дракона камнями.

С тех пор не приходит и дракон.

Теперь ее зовут Моргана, и она нашла своих врагов.

Город, где они обитают, расположен в восьми днях пути от Вавилона, если передвигаться напрямую, во глубине моря. Здешнего Мардука зовут Градлон, сын Конана, некогда он был героем, соперником, а потом соратником Максена Вледига, Максима Магна.

Ей ничего не говорят эти имена.

Город зовется Ис, и говорят, это прекраснейший город на земле. Градлон хочет сделать его подобным древним Вратам Бога, приглашает купцов со всех стран, и строит дворцы и храмы. Но моря он боится, и отгородился от него стеной, мощной плотиной. Так Ис спасается от приливов и наводнений. Но в плотине есть потайная дверь.

Дамгальнуна в этом перерождении не мать Мардука, а дочь. Одни говорят, что ее родила ему фея, другие – что святая, пришедшая из-за моря.

Моргана не понимает разницы.

Дахут – так зовут дочь короля, обучалась у друидов, познала их премудрости, стала улетой – женщиной-друидом. Ей доверена высшая честь в этом городе, она приносит жертвы богам. Подобно тому как храмовые девы в древних Вратах Бога, она служит на ложе избранникам, а на другой день на алтаре перерезает им глотки серпом. Белой Дахут называют ее, Красной принцессой.

Та, что в глубине, за тысячи лет утратила силы, зато освоила силу слабости. Она научилась быть ласковой и убедительной, она воркует, лепечет и льстит. И жрица, дочь короля, внимает ей с жадностью, с какой не слушала наставников-друидов, и любовников-жертв.

– Я не могу, – жалобно отвечает она голосу из глубины. – Ключ от той двери только один, он у короля, моего отца, и король никому его не доверяет, всегда носит на шее.

Море в ответ дышит туманом, окутывает млечной пеленой. Оттуда выступает женщина, лица ее в тумане не разобрать.

– О, тут все просто, – говорит она. – Сделай так, чтоб король уснул. Ведь ты знаешь, как это сделать, радость моя?

Белая Дахут с готовностью кивает. Конечно, это ей известно, наставники научили ее.

Иногда жертва в последний миг забывает, что согласилась взойти на алтарь добровольно, и начинает кричать и вырываться. Дабы избежать подобного неприличия, жертву следует напоить маковым отваром, навевающим сладкие сны, а наяву насылающим прекрасные видения. Дахут умеет готовить такой отвар.

Когда Красная принцесса подносит отцу кубок вина с пряностями, он выпивает до дна. И засыпает на троне. Голова его свешивается на грудь, ключ поблескивает золотом под прядями бороды.

Дахут подкрадывается, осторожно снимет через склоненную голову цепь с ключом, и бежит. Бежит по переходам дворца, по мощеным улицам города, по плотине. Обувь она потеряла, ноги ее босы, платье и волосы развевает ветер.

Она смеется, пробегая по стене, и спускаясь по потайной лестнице, смеется, отпирая дверь золотым ключом. И смехом отвечает ей вода, которую впустили внутрь.

Когда Дахут возвращается во дворец, море обрушивается на город. Удар так внезапен и мощен, что вскорости под водой оказываются и дома, и башни, и храмы. И все жители города: и те, кто приносил жертвы, и те, кто глазел на это – на дне, на дне морском.

Все, кроме короля и его дочери.

Градлон не зря боялся моря, и на случай, если море придет, самый быстрый из скакунов стоял в его конюшне. Когда грохот вод прогнал его сон, король схватил обезумевшую дочь, поднял ее на коня, и поскакал прочь, вглубь материка, по старой имперской дороге.

Море гналось за ними. Моргане не нужен был конь, хотя келпи ей подвластны – она скользила по гребням волн. Оттуда она и увидела, как преградил дорогу королю старец с посохом, служитель бога, которого не пускали в Ис.

Сквозь шум вол и вой ветра Моргана слышала, как старик требовал, чтоб Градлон сбросил в воду проклятую ведьму, виновницу всех бед. Только тогда он обретет спасение. Градлон медлил, но затем поднял дочь на руки. Она и не думала вырываться. И когда король швырнул ее, она смеялась, смеялась, пока не исчезла под волнами. Дахут Белая, Красная принцесса, вернулась к праматери.

И море отступило.

Король Градлон сполз с седла, преклонил колени перед старцем с посохом.

Моргана больше не преследовала его. Ей достаточно было того, что король не стал сражаться. Он покорился служителю бога.

Не только она теряла силы за тысячи лет. Не только она.

А город с дворцами, храмами и жителями, и Дахут, Красная принцесса – отныне во власти Морганы.

Некоторые говорят, что Дахут – это и есть Моргана. Может быть, они правы.

Она выходит на черные скалы с наступлением тумана, всматривается в огни на берегу и на воде.

Погружаясь в глубину, вслушивается в голоса тех, кто проплывает над ее головой – с одного берега Узкого моря на другой.

Язык их неведом, слова попадаются знакомые.

Они поют: There dwelt a man in Babylon, lady, lady!*

Силы ее растут.

Где-то вдали – в толщах земли, в бездонных пропастях океана, ворочается дракон.

Она не знает, как ее будут звать, когда наступит срок, и она выйдет из океана во всей силе своей. Выйдет к городу городов, и дракон, зверь морской будет с ней.

И горе тебе, Вавилон.

*Жил в Вавилоне человек, о госпожа, госпожа (англ.)Строка из средневековой английской баллады, которая цитируется в "Двенадцатой ночи" Шекспира..

Глава 2

Елена-младшая

Не удовлетворившись убийством

Эгисфа и Клитемнестры, Орест

разделался с их дочерью,

которую также звали Елена.

"Мифы Древней Греции".

Меня зовут Елена. Это в честь моей тети. Она — самая красивая женщина в мире. Так все говорят. Я ее никогда не видела, но все говорят, что моя тетя — как богиня. А когда при этом вспоминают про меня, то мама говорит: «И этого поскребыша я назвала Еленой?» А отец ничего не говорит, только смеется, когда пьяный.

Моя мать — царица, мой отец — царь, значит, я — царевна, только меня так никто не зовет. Правда, Эли тоже никто не зовет царевной. Одну Хрису. И она живет во дворце, а Эли — нет, только приходит и всегда ругается с мамой. Эли и Хриса — это мои сестры. Они уже совсем большие, не то, что я. И отец у них другой, не мой. (Еще у меня есть брат, но об этом нельзя говорить.) Хриса красивая и добрая, а Эли — некрасивая и злая. Она ходит вся в черном, и волосы стрижет под самый корень. И на всех кричит, и со мной не говорит никогда, только бывает, когда видит меня, шипит разные слова, которых я не понимаю. Хриса не хочет мне их объяснить, только гладит по голове и плачет. Я не знаю, отчего она плачет. Может, потому, что отец у нее умер? Но ведь это было давно, и он был плохой человек. Он был вторым мужем у мамы. А раньше, совсем давно, у нее был другой муж, и она была царицей в другой стране. А тот, плохой, пришел и убил маминого мужа, и маленького ребеночка, который у них был. Взял в руки, ударил головой об стену, и так убил. Мне мама никогда об этом не рассказывала, но я слышала, как она сказала Эли, когда та кричала на нее. Они не видели, что я прячусь в углу. Когда я услышала, как убили ребеночка, я всю ночь плакала. Нянька Килисса позвала маму. Та пришла и сердилась из-за того, что я не сплю. А я не могла сказать, я боялась сознаться, что подслушивала. И она еще больше сердилась и называла меня плаксой и заморышем.

Мама никогда не плачет. Она большая, красивая, и вся в золоте, даже глаза подведены золотым порошком (может, потому и не плачет) и волосы им посыпаны. Ее все боятся, и я тоже. Но я рада, что тот человек умер. А если бы он и меня захотел ударить об стену, потому что я маленькая? А мамина сестра, в честь которой меня назвали, вышла замуж за брата того плохого человека. Но потом она от него убежала. Если он был такой же злой, как брат, я бы тоже убежала. Я не знаю, все люди такие злые, или только эти братья. Я еще много чего не знаю, и мне никто не говорит. И отец не говорит.

Я не люблю своего отца. Это плохо, да? Он все время кричит, что с ним никто не считается. А смеется, только когда пьяный. А Эли смеется, только когда говорит, что вернется Орест. Это мой брат, который здесь не живет. Она говорит, что, когда Орест вернется, все будет хорошо, по справедливости, и всем воздастся. Это красивое слово — «воздастся». И Эли перестает быть некрасивой, когда произносит его.

А остальные не хотят рассказать про брата, и запрещают спрашивать.

Один раз я слышала, как отец с матерью шептались, а потом отец как закричит: «тебе он ничего не сделает, побоится гнева Эриний, а со мной что будет?»

Я испугалась и убежала, а потом спросила у Хрисы, что такое Эринии. Она тоже испугалась, и спросила, где я про это слышала. Я сказала. Она ответила, что Эринии – это Ночные, а остальное она объяснит после. Но не объяснила.

Я ничего не понимаю. Ночные пугают злых людей, а Орест хороший, правда? Правда?

Мне так надоело прятаться по темным углам, бегать по коридорам, а когда поймают, сидеть одной в темноте! Мне так страшно одной! Братец Орест, приди и забери меня отсюда!

***

Сегодня они с утра оставили меня одну. Даже Хрисы нет. А отец вчера снова напился и плясал во дворе.

Очень хочется есть, но я боюсь выходить. Люди бегают по двору туда-сюда. Как мыши. Только они не мыши, они тяжело топают и громко дышат. А еще говорят, что есть Мышиный Бог, может, это он так ходит?

Мне страшно. Я хочу, чтоб все забыли про меня, и боюсь, что все забудут про меня.

Опять побежали. Я узнала шаги. Это шаркает нянька Килисса, а за ней — Эли, и еще два человека, я их не знаю.

Звон, словно бы щиты попадали со стен в зале пиров… Кто это кричит так страшно?

А это кричит мама: «Орест! Орест!»

И Эли смеется, смеется, и тоже кричит: «Орест!»

Как хорошо… Значит, мой брат пришел. Теперь не надо бояться! Я расскажу ему, как его ждала, и он выведет меня отсюда на солнце. И все перестанут злиться… Я бы кинулась ему навстречу, но у меня дрожат ноги, и спина занемела от холода каменной стены…

И — свет за дверями! Он — там… Братец Орест, какой ты красивый!

Он протягивает ко мне руки, большие и сильные. Я бросаюсь к нему, и он хватает меня и поднимает, как отец никогда не поднимал. И говорит слово, что всегда говорила Эли при встрече со мной. Только он не смеется.

Он поднимает меня… братец Орест, что у тебя на руках?

Братец Орест, не надо! Мама!

***

И даже Эринии не вспомнили о ней.

Глава 3

ЦАПЛЯ

Предок царя, как сообщают, был храмовым рабом Тирского Геракла, и это объясняет происхождение его родового имени.

«Мифы Древней Греции»

Больше всего в этой жизни раб Цапля ненавидел управителя. Со своим рабством он как-то свыкся, и у него хватало соображения понять, что прислуживать в храме - все же лучше, чем горбатиться в полях или на каменоломнях. С детских лет, как только его продали, он состоял при хлевах, убирал за жертвенными быками, а когда стал мужчиной, его повысили рангом — перевели чистить печь в храме. Здесь лучше кормили, и выпадало больше времени для отдыха. Но здесь он попал на глаза храмового управителя. И стал Цаплей.

Хризостом, малоазийский грек, был евнухом, как положено управителю. И, как положено греку, презирал всяческих варваров - тупых римлян, трусливых египтян, коварных иудеев, подлых персов, а грязных эдомитян вообще почитал ниже скотов. Он и придумал эту кличку, исковеркав до неузнаваемости эдомитянское имя раба. По-эллински получилось "цапля". И то благозвучнее, говорил Хризостом, а иначе можно язык сломать и надсадить горло. Да что там раб, он самого бога Мелькарта именовал на греческий лад Гераклом, и, наверное, воображал, что оказывает ему этим честь! Хризостом наказывал Цаплю не больше, чем других рабов, но всячески над ним издевался, обзывал эдомитской свиньей и арабской мордой. А самое обидное, что приспешники Хризостома, всяческие кухари, судомои и прочая мелкая храмовая шушера, прекрасно знавшие, как зовут раба, тут же подхватили: "Цапля, Цапля!" и, подражая управителю, смеялись над его глупостью и неуклюжестью.

В нем и впрямь было что-то от цапли. Заплывшие жиром, но зоркие глаза Хризостома точно подметили сходство. Чрезвычайно тощий, высокий, носатый, он ходил по храмовым плитам, словно цапля по болоту, высоко подбирая ноги. И нескладен был до смешного. Однако при том весьма силен. И глуп он не был. Вернее, не был так глуп, как считал управитель. И нередко думал про себя: с чего бы Хризостому так возноситься? Он - такой же купленный раб, как и Цапля. Только у Цапли есть над ним преимущество. Он - мужчина, а Хризостом - нет, и никогда им не был. Где ему! В храме Мелькарта, разумеется, не служили женщины, но рабынь держали при загородных угодьях, и если Цапле приходилось попасть туда с каким-то поручением, он не упускал случая завалить девку прямо на меже или в конюшне. И он знал, что если раб заслужит милость храма, то может получить жилье и жену из числа рабынь. Однако он понимал, что при Хризостоме возможности обзавестись семьей у него не будет. И обладание мужской силой мало утешало его.

Жизнь при храме и особые обязанности наложили на Цаплю особый отпечаток. Он, например, понятия не имел, кто и с кем сейчас воюет, хотя об этом мог бы в подробностях рассказать распоследний уличный торговец либо разносчик воды. Но для него были полны значения такие пустые для большинства рабов слова, как "кара богов", "милость богов", "молитва" и "жертва". Он видел, он слышал, он среди этого жил. И часто, прервав работу, стоя на коленях в жерле печи, в теплом пепле, под хлопьями оседающей сажи, он молил Мелькарта о милости. Уж он-то, в отличие от Хризостома, божьего имени не коверкал!

И Мелькарт ответил. Как-то утром, разгребая гору мусора, раб увидел, как под серым пеплом что-то блеснуло. Цапля протянул руку и нащупал кусочек оплавленного металла. И по весу это должно быть золото.

Ему и раньше приходилось находить нечто подобное, и он всегда отдавал находки Хризостому, как и обязан. Раб не владеет ничем, и если б Цапля попробовал отнести золото меняле или прогулять со шлюхами, он этом немедленно бы стало известно. И Цаплю казнили бы страшной смертью за то, что он ограбил бога. Но все прежние находки случались до того, как Цаплю посетила замечательная мысль.

В городе был храм Ашторет, владычицы сущего, и при нем – великий оракул, коему ведомы тайны прошлого и будущего. И Цапля хотел узнать, что ждет его, переживет ли он проклятого Хризостома, и будет ли у него, наперекор управителю, семья и потомство. Астарта, – так гнусный Хризостом называл богиню, - не знает разницы между рабами и свободными, все вышли из лона ее. Но служители Ашторет требуют платы. И при том богиня — сестра и супруга Мелькарта. Если Цапля отдаст золото Ашторет, это ведь не значит, что он ограбил бога? У супругов имущество общее. И, вдохновленный этой мыслью, он спрятал слиток под рубахой. Управитель – не Мелькарт. В том, чтоб обмануть его, нет греха.

Цапле пришлось выжидать больше десяти дней, прежде, чем его послали в город. За это время не было больших жертвоприношений и, следовательно, новых находок. Но Цапля надеялся, что его не прогонят и с небольшим даром.

В храм Ашторет он вошел с бьющимся сердцем. Он боялся, что прогонят, что уличат в краже, что оракул не успеет ответить ему – ведь в святилище приходит столько желающих вопросить о своей судьбе, и, чтобы умилостивить Великую, они гонят ко храму быков, овец и коз, несут драгоценные ткани, ливанский ладан и пурпур, которым более всего славится Тир. Целые таланты золота и серебра. И деньги. Дарики, сикли, совы, ауреи. Как жалок он со своим оплавленным кусочком золота!

Но больше всего он боялся, что оракул ему ответит.

У входа в храм высилась широкая каменная чаша для подношений. Рядом стоял привратник с мрачным лицом и бритой головой. Когда Цапля, бросив слиток в чашу, хрипло пробормотал: "к оракулу", он молча сделал знак босому служке, и тот, взяв Цаплю за руку, повел его за собой.

Они шли по коридору, длинному и узкому. Шли долго, и Цапля потерял всякое представление о направлении. Коридор не всегда был сплошным — в стенных нишах что-то поблескивало и скалилось, проход разветвлялся, и камни зияли темными провалами. Однажды они миновали ряд колонн за которыми был виден ярко освещенный зал, и среди множества лампад чернела огромная рогатая фигура, должно быть, то был главный зал святилища со статуей Астарты, увенчанной полумесяцем.

По стенам коридора висели масляные светильники, больше чадившие, чем тлевшие. Постепенно чад усиливался, пространство заволокло дымом. Служка опустил на лицо капюшон. Цапля не был столь чувствителен. В его службе при печи нельзя иметь нежное обоняние. Запах дыма казался ему даже приятным, по крайней мере, этого дыма.

Потом стены куда-то разбежались, но Цапля не понимал, куда его привели. Огни исчезли, кругом была полная тьма, только дым еще витал над головами. Служка выпустил руку Цапли, и тот едва не упал. Что-то заскрипело, и Цаплю с силой толкнули в спину. С разбегу он ударился о стену, и за спиной его с грохотом захлопнулась тяжелая дверь. Цапля в отчаянии зашарил вокруг, но неизменно натыкался на стены. Его втолкнули в тесную клетушку и заперли.

На мгновение сердце Цапли сковал смертный ужас. Значит, его все-таки уличили! И теперь ждет расправа... Эта догадка неожиданным образом угасила страх, ибо заключение и казнь были понятней кошмара неопределенности.

Потом раздался голос.

– Раб, – сказал он.

Откуда исходил этот голос, невозможно понять. Кругом был камень. Может, это камень говорил? Иль тьма? Потому что голос никак не мог принадлежать тюремщику или палачу, пришедшему покарать преступного невольника.

– Раб...

И не голос надсмотрщика, и не жреца. Не человека. Он казался мужским и женским одновременно. Не бесполый омерзительный визг, как у Хризостома. В нем были твердость и нежность, твердость камня и нежность тьмы. Голос оракула.

Что-то коснулось лица, погладило по щеке. Движение воздуха, сквозняк? Но в прикосновении была ласка. Сочувствие. Цапля расслабился и прислонился к стене.

– Ты, моливший о благословении Мелькарта, стоя в жерле печи, на коленях посреди пепла. Молитва твоя услышана, благословение дано. Ты - раб, и сын твой будет рабом, и сын сына. Но так будет не всегда. Царства гибнут, и царства возникают. Цари становятся рабами, а рабы – царями. Твои потомки возвысятся, и настанет день, когда один из них наденет венец. Невелико будет царство, которым ему суждено править, но слава его шагнет далеко за пределы владений и переживет века. Тысячелетия будет жить его слава! Цари и гордые князья произойдут из его семени, и многими престолами суждено им обладать. Но никто из них не сравнится в славе со своим предком. Тысячи лет люди будут повторять его имя чаще, чем имена богов, и мало найдется земных владык, кого не станут с ним сравнивать. Ступай, благословенный Мелькартом, и не проси о большем.

Цапля не помнил, как покинул храм. Наверное, дверь клетушки отворили, наверное, его вывели наружу, но он бы не удивился, если б оказалось, что он вышел сквозь каменную стену. Пришел в себя он, сидя на земле у кромки дороги. Во рту было сухо, а голова кружилась, как с хорошего перепою (рабам редко выпадает счастье напиться, но пару раз случалось, и впечатления были незабываемые). И лишь постепенно до него дошел смысл сказанного. Нет – смысл того, что он услышал.

Он, храмовый раб - предок царей! Слава на тысячелетия! Имя, которое будет передаваться из уст в уста! Правда, это будет не его имя, а имя того, кому суждено стать царем, но...

Страдая от издевательств Хризостома, Цапля порой черпал утешение в том, что он – сын могущественного шейха, воинственного князя пустыни. Когда-нибудь он найдет сына, похищенного злыми врагами и ворвется в храм на боевом верблюде, и мерзкого евнуха разрубит пополам. Но на дне памяти Цапли продолжала жить неприглядная правда. Шейх кочевого племени эдомитов разбил шатры свои у стен Тира. Роскошь большого города привела его в совершенно дикарский восторг, и он без устали тратился на яркие побрякушки, храмовых блудниц и сладкое вино - все то, что он с удовольствием бы награбил, но не имел такой возможности. А когда тратить стало нечего, он принялся продавать все, что считал ненужным. И сбыл храму Мелькарта мальчишку раба, который и впрямь мог приходиться ему сыном – на такие мелочи шейх не обращал внимания. Ему было все равно – принесут ли малого в жертву или употребят на какие-то работы.

Цаплю отправили не в жертву, а в хлев. Дети, которых удостаивали чести сжечь во имя Мелькарта, непременно должны были родиться свободными.

Но теперь это неважно. Он остается рабом, но лучше быть предком царей, чем потомком шейхов. А имя... если у него, как предсказано, будет сын, он даст ему свое имя. И заповедует настрого, чтоб это имя навсегда оставалось в его потомстве.

Радостный и счастливый, вернулся он в храм. И не успел ступить под колоннаду двора, как на его плечи обрушился управительский посох.

– Где ты шлялся, арабская морда, свинья эдомитская?! – визжал Хризостом.– По кабакам шатался или дрых в канаве, вонючей, как твоя мать? Онемел, Цапля?

Мрачная тоска и тупое отчаяние сдавили грудь предка царей. Он бы все вынес – ругань, порку, колодки. Но коверкать свое имя - славное царское имя – позволить не мог.

– Я не Цапля, - угрюмо выговорил он. – Не Герод. Меня зовут Гордос.

– Нет, Герод! Цапля! – Хризостом, разъяренный тем, что негодяй смеет противоречив перехватил посох обеими руками и принялся молотить, при каждом ударе выкрикивая: – Цапля! Герод! Герод!

И под пустой колоннадой повторялось, отдаляясь и отдаваясь все глуше: "Герод... Герод... Ирод."

Глава 4

Ночь Гарпалики

– … Он с рождения посвятил дочь подземным богам, чтобы они сделали ее неуязвимой в бою. А потому, как мать ее умерла родами, Гарпалик велел вскармливать ее вместо молока кровью диких кобылиц…

Они сидели на самом краю скалистого обрыва, головокружительно нависшего над горной дорогой. Но они не знали головокружения, эти люди в козьих и свиных шкурах, тощие, жилистые и косматые. Их томило ожидание, а не высота. И они пытались развлечь себя уже набившими оскомину историями.

Один человек держался в стороне. Даже если б он скинул роговой доспех и перевязь с бронзовым мечом, то все равно бы отличался от людей в шкурах – был выше их ростом, мощнее и шире в плечах, со светлыми волосами и бородой. Он напряженно вглядывался в багровый отблеск за ближним лесом. Лес покрывал все кругом, как плотная звериная шкура, лишь кое-где, словно кости, прорывающие шкуру, выпирали скалы. Но не это зрелище привлекало человека с мечом. Он, как и козьи пастухи у обрыва, ждал. До него доносились обрывки из разговоров. Сам он слышал их уже много лет – и про кровь диких кобылиц, и про посвящение, и про то, что Гарпалика носит змеиное клеймо, которое во младенчестве выжгла ей жрица подземного святилища у Гебра. Даже в царской крепости многие верили в это, а здесь, в лесах на западной границе Фракии верили безусловно. А правда была в том, что царь Гарпалик, про которого говорили, будто сердце у него поросло волчьей шерстью, любил на свете одно только существо – свою единственную дочь, и хотел для нее власти – так, как он ее понимал.

Гарпалик! Сидевший в стороне скрипнул в ярости зубами. Он даже мысленно не мог произнести этого имени. И не он один. Но всеобщая ненависть к бывшему царю не распространялась на его дочь. Вряд ли она могла унаследовать царскую власть – законы племени запрещали это. Память о владычестве женщин еще жила и была проклята навеки. А может, Гарпалик о том не думал, а просто знал, что он неминуемо состарится и будет нуждаться в защите и опоре. Во всяком случае, одного он добился. Войско по праву почитало царскую дочь. Не было меча вернее, не было души отважнее на службе царя Фракии. Во всех сражениях она была по правую руку от отца. О, как они воевали тогда! Даже у тех, кто всей душой ненавидел Гарпалика, сердце билось в священной ярости, что как смерч, вечно окружала его. Но если б эту священную ярость, с которой царь бился со скифами и сарматами, он пореже употреблял против собственных поданных… Однако, даже и тогда, когда мечи собственных воинов обернулись против своего царя, дочери его ничто не угрожало. Но она предпочла разделить судьбу отца, и бежать вместе с ним. И тогда ее не осудили. Отца следует почитать, каким бы он ни был.

Иное дело – жители здешних краев. Для них опальный царь и его дочь были всего лишь чужаками, разбойниками и грабителями, нападавшими на их деревни, разорявшими дома и угонявшими скот, опасными, как хищные звери. Да они и были такими. Но вскорости пастухам повезло. Им удалось захватить старика спящим в лесу, – видно, годы взяли свое, и он лишился обычной осторожности. Дочери тогда с ним не было – она перегоняла угнанный табун через перевал. Разрубленное тело бывшего царя по кускам было разослано в знак торжества по всем окрестным селам. Но торжество продолжалось недолго. Передавали, будто Гарпалика сказала (когда сказала, кому?), что все здешние восплачут кровавыми слезами от ее мести. И восплакали же! Гарпалика, которая раньше никого не убивала без нужды, превратилась в ужас округи, и ужас усугублялся тем, что никто из живых не видел ее вблизи. А кто видел, того в живых уже не было.

И отправили посланцев к царю с просьбой избавить людей от этой напасти. Но нынешний царь Гемос оказался перед затруднительной задачей. Воодушевление, сопутствующее свержению Гарпалика, успело уже повыветриться, и войско начало роптать. И нелегко было найти человека, согласного расправиться с Гарпаликой, среди тех, кто бился с ней рядом во многих походах. Все же такой нашелся. Против самой Гарпалики он, как водится, ничего не имел. За – тоже. В свое время по приказу ее отца был перебит весь род Мелампа. И он не простил. Пусть Гарпалика ни в чем не виновна – она дочь своего отца и должна умереть.

Но и Гемос и Меламп понимали, что уничтожить Гарпалику в открытом бою почти невозможно. За время своей отверженности она лишь изощрилась в своем воинском умении. Что ж, если травля. то травля. И решение, принятое ими, было принято пастухами с восторгом, который вряд ли бы разделили воины царской дружины. Сеть из бронзовой проволоки, утяжеленная свинцом – не для поединка. Это оружие из царской сокровищницы для крупного зверя.

Много дней пастухи по приказу Мелампа выслеживали Гарпалику, и он жалел, что нельзя было вывезти из крепости свирепых молосских псов – человекоубийц. Но, в конце концов, им удалось выведать ее излюбленное место – рощу Бендиды, от которой вела только одна дорога. И рощу загонщики подпалили и на дороге устроили завал, и сеть, тускло поблескивая, лежала на краю обрыва.

Ярб, староста селения Медвежий Брод, чьи стада особенно пострадали от налетов Гарпалики, и потому особенно озлобленный против нее, потрогал грузила и осклабился, показав корешки черных зубов.

– А если не сразу убить?

Меламп холодно посмотрел на него. Гарпалика должна умереть, но, несмотря на это, она оставалась царской дочерью, и ее неподобно отдавать на поругание мужикам.

– Сказано – убить.

Внезапно один из пастухов, обладавший особенно острым слухом, предостерегающе поднял руку. Все разговоры разом смолкли. Внизу слышался глухой стук копыт, неуклонно приближающийся к охотникам. Все глаза были устремлены на дорогу. Наконец, что-то показалось. В ночи было трудно что-либо различить ясно – только очертания коня и всадника, да белое пятно волос – но кто это мог быть, кроме нее? Затем стук копыт внезапно смолк – Гарпалика увидела завал. Она могла бы развернуться, могла бы спешиться, могла бы попытаться перескочить препятствие, но для всего этого требовалась мгновенная заминка, и эта заминка решила дело. По знаку Мелампа брошенная уверенной рукой тяжелая сеть полетела вниз, окутывая жертву. Послышалось безумное конское ржание, и тут же Меламп закричал:

– Стреляйте, бейте, бейте! Она может разрубить сеть!

Град камней, дротиков, стрел обрушился с обрыва, с уступов, из-за завала. Сквозь свист и грохот послышался яростный крик. Потом стих.

Люди, спускаясь по тропинкам, начали медленно приближаться к поверженным телам, человеческому и конскому. Те, кто посмелее, окружили трупы кольцом.

– Она что-то кричала…

– Кричала, что будет мстить… мстить и после смерти, – оглядываясь кругом, проговорил один.

– Она была посвящена подземным богам, – тихо сказал кто-то у него за спиной.

Меламп раздвинул толпу.

– Уберите сеть, – приказал он. Пастухи не слишком усердно принялись очищать сеть от камней. Меламп склонился над кровавым месивом, бывшим недавно телом царской дочери. Странно, правая рука, продолжавшая сжимать меч, осталась неповрежденной. На запястье Меламп узнал браслет из янтаря – единственное украшение, которое всегда носила Гарпалика. Браслет достался ей от матери, бывшей родом откуда-то из северных краев. Подошедший Ярб попытался вырвать меч из мертвой руки, но пальцы закостенели на рукояти. Тогда Ярб вытащил свой нож с широким лезвием и принялся рубить руку. Меламп был возмущен.

– Как ты смеешь?

– Мне нужен этот меч! У нас почти нет бронзы, только дубинки и каменные ножи! А я должен защищать свое селение!

– А царь должен получить доказательство ее смерти! Он узнает меч… хотя… – Меламп помедлил – …хорошо. Отдай мне браслет. И пусть твои люди сложат погребальный костер.

– Я бы бросил эту падаль воронам… Бери свои желтые камешки. – Ярб освободил окровавленный обрубок от всего, что его отягощало, и швырнул на землю.

Меламп задумчиво сжал браслет в кулаке. Это мужичье не знает цены солнечному камню, между тем финикийские купцы платят за него золотом… Может быть, он даже сможет получить в обмен настоящий железный меч, который дороже золота… Пусть царь верит на слово.

Киссей, колесничий Мелампа, во время охоты находившийся при лошадях, складывал сеть, чтобы унести ее. Остальные, не желая особо утруждаться, разложили костер прямо на дороге, вытащив поленья из завала. Пламя, взметнувшееся на дороге, казалось отсветом догоравшей рощи Бендиды. И ночная тьма стала багровой. Пастухи толпились у костра, глядя, как горит изуродованный труп. Похоже, им доставляло злобную радость сознание, что прах Гарпалики, разбросанный по дороге, ежедневно будут топтать их стада. Тут же освежевали конскую тушу, не собираясь соблюдать обычай царского войска, предписывающий сжигать коня вместе с хозяином. Внезапно раздался хриплый вопль. Меламп обернулся. Ярб, стоявший там, где он его оставил, падал на землю, хватаясь за грудь. Несколько человек кинулось к нему.

– Змея ужалила!

– Верно! Я сам видел, как змея скользнула меж камней…

Меламп приблизился. Черная, клочковатая борода Ярба была задрана к багровому небу, лицо его искажали конвульсии. Верно ли, что Гарпалика носила на теле змеиное клеймо? Теперь уже не узнать…

Ярб открыл глаза, прислушался.

– Не было змеи, – отчетливо произнес он. – Так… удушье прихватило, – и он сделал попытку подняться. Его подняли и повели прочь. Никто не заметил, как самый молодой из пастухов, именем Ферет, опасливо оглянувшись, подобрал обрубок мертвой руки, и, подбежав к костру, бросил его в огонь.

Тем и закончилась ночь Гарпалики.

На следующее утро Меламп отправился назад. У него не было причин задерживаться в Медвежьем Броде. Киссей, опытный возница, легко находил путь среди дикого бездорожья, и, по прошествии двух дней им предстояло только пересечь Гебр, как Меламп заметил, что к нему направляются два всадника. Он изготовился к бою, но те двое ехали открыто и ничем не выказывали враждебных намерений, и по мере приближения он их узнал. Это были Бут и Дриоп, воины царской охраны. Они приветствовали его. Ахейский обычай ездить на колесницах плохо прививался здесь, – предпочитали передвигаться верхами, подобно соседям-степнякам. Меламп и сам бы отправился верхом, если бы не сеть. На сложенную сеть они и смотрели.

– Ты был на травле? – спросил Бут.

– Верно.

– И удачна ли была охота?

– Да. Бендида была благосклонна.

– Так где же твоя добыча? – вступил Дриоп.

Это были обычные вопросы, но что-то в них настораживало. Меламп оглянулся, ибо всадники остановились по обеим сторонам его колесницы.

– Я оставил ее в горах, – немного помедлив, ответил он.

– А если тебе не поверят, чем ты докажешь, что охота была удачной, и добыча не ушла невредимой?

– Кто осмелится меня спрашивать? – резко откликнулся Меламп. – А если и так, свидетельство у меня найдется!

И внезапно на него снизошло откровение. Не случайно они встретились, и не случайны были их вопросы. Гемос убрал Гарпалику его руками, а затем, дабы не вызвать недовольства в войске, послал этих двоих покарать его, убийцу!

Они, скалясь, смотрели на него. Затем все решило одно мгновенье. Бут, угадав намерение Мелампа, выбросил перед собой короткое копье, но в это время Киссей, ничего не понимая и не успев загородится щитом, выдвинулся вперед. И копье, не достав Мелампа, пронзило тело возничего. Бут же оказался на расстоянии вытянутой руки, и рука с мечом его достала, рубанув по горлу слева направо. Он запрокинулся в седле, и конь его, храпя, метнулся прочь, и так же метнулись в страхе кони, впряженные в колесницу. Меламп едва успел перехватить поводья из рук Киссея, рухнувшего наземь, но остановить колесницу был уже не в силах. Кони, развернувшись, понесли обратно в лес. Дриоп с проклятиями гнался следом, честя Мелампа трусом и рабом. Но Меламп вовсе не бежал поединка. Кони словно взбесились и мчали, не разбирая дороги. Колесница билась о деревья, и Меламп явственно слышал треск ободьев, и едва удерживался на ногах. Если б поводья лопнули, он бы вылетел из колесницы. Но произошло и вовсе неожиданное. При очередном сокрушительном ударе, когда полетело колесо и повозка накренилась набок, сложенная сеть зацепилась за выступающий сук, развернулась во всю ширину и натянулась между деревом и колесницей. Мчавшийся следом Дриоп не успел замедлить скачки, и конь его с разлету грудью врезался в бронзовую сеть, и, отброшенный назад, рухнул на спину вместе с седоком. Этот удар прикончил и колесницу, поскольку сеть поневоле стреножила лошадей. Меламп успел спрыгнуть наземь. С обнаженным мечом он бросился к придавленному телом коня Дриопу, однако последнего удара не понадобилось. У того была сломана шея. Меламп выпряг бьющихся среди обломков колесницы лошадей и только теперь позволил себе передохнуть.

Путь назад, на восток ему заказан. Царь наверняка отдал приказ убить его, и недостатка в мстителях за Гарпалику не будет… Нужно пробираться на запад или к морю… Ни за что б не сознался он себе, что впервые в жизни испытывает приближение страха. Как и все, Меламп не мог отделить себя от своего круга, от своего племени. Таков был удел человека. Из всех людей только купцам, морякам и бродячим певцам положено странствовать меж племенами, а Меламп не принадлежал ни к первым, ни к другим и ни к третьим. Изгои могли жить только так, как Гарпалик и его дочь – охотой или разбоем.

В бешенстве Меламп ударил мечом по стволу дерева. Да! Он знает их судьбу. Но ничто на свете не устрашит его.

Он решил ехать в западном направлении и на пути вновь остановиться в Медвежьем Броде.

По прошествии дня пути ему почудился дым отдаленного пожара, и дурное предчувствие, ничем не объяснимое, охватило его. И чем ближе он подъезжал к Медвежьему Броду, тем сильнее оно становилось.

А потом он увидел трупы на подступах к деревне. Их было не меньше дюжины, и они еще не успели остыть. Он спешился и приблизился, ведя обеих лошадей в поводу. Да, все верно. Стычка произошла совсем недавно – под палящим солнцем трупы разлагаются быстро. Слепни облепили кровоточащие раны. Объяснение могло быть только одно – степные кочевники прорвались и сюда, хотя прежде так далеко не заходили. Но среди убитых кочевников не было ни одного. Только такие же худые и жилистые люди в козьих и свиных шкурах, что он видел в Медвежьем Броде, может быть, те же самые – он не слишком в них вглядывался. А вот раны у них не были похожи на те, что оставляет оружие степняков. Едва он успел отметить это, как в кустах послышался шорох, и Меламп сразу принял боевую стойку. Но это оказались пастухи во главе с Ярбом. Должно быть, они все время были здесь и попрятались при его приближении.

– Ты вернулся! – хрипло выкрикнул Ярб. В руках он держал знакомый Мелампу меч, клинок которого успел потускнеть. – Ты вернулся! Ты нам нужен…

– Кто это? – Меламп кивнул в сторону убитых.

– Люди Сатре из Тамира. Они ежечасно могут напасть на нас, и мы постоянно держим оборону. Говорю тебе, ты нам нужен! – Ярба явно не беспокоило, с чего вдруг Меламп вдруг вернулся назад, он по-прежнему видел в нем царского посланца и ждал помощи.

Меламп взял меч у него из руки и воткнул в землю, чтобы очистить лезвие. Он не терпел дурного обращения с оружием.

Тамир – ближайшее из крупных поселений. Однако, за время пребывания здесь Меламп не слышал, чтоб между ним и Медвежьим Бродом существовала вражда. Что ж, пусть так. Он усмехнулся. Стать вождем козьих пастухов – неужели это определено ему судьбой?

– Едем в деревню, – он перекинул поводья запасного коня Ярбу и снова вскочил на своего. Не умевший ездить верхом Ярб и все прочие потрусили следом.

Деревня встретила их воплями и женскими причитаниями. Видны были следы набега, некоторые хижины разрушены. Все жители начали собираться на прокаленной солнцем, вытоптанной площадке перед домом Ярда.

– Что у вас случилось? – спросил, спешившись, Меламп.

– Все из-за тебя! – глаза Ярба яростно сверкнули. – Из-за тебя! Ты велел поджечь рощу Бендиды, и пламя перекинулось на Тамир, и выжгло их селение. И теперь они винят нас во всех бедах и убивают наших, где ни застанут, и нападают на нас толпами!

– Что за дурь! Чистый случай, что ветер в ночь облавы дул в их сторону. Ведь так же могла выгореть и ваша деревня.

– Но они не хотят этого знать. Они точно взбесились, и нет нам покоя! И что же теперь делать?

Жители деревни вновь загомонили, на все лады повторяя последние фразы, и один голос перекрыл все.

– Я видел ее!

Ферет протолкался вперед. Он страшно побледнел под грязью и загаром, кожа его обтянула скулы, нос заострился.

– Я видел ее! – вновь выкрикнул он. – Ее волосы – как солнце, а глаза – как небо! Она протянула ко мне свою руку, и кисть ее была отрублена, и из обрубка хлестала кровь! И она сказала: «Вы сожгли меня, и ветер разнес мой пепел по всему вашему краю, вы дышали им, и я вошла в вашу плоть и кровь, и теперь владею вами! А тебя, за то, что ты дал моей руке сгореть, как подобает, а не оставил ее гнить в траве, я избираю, чтоб ты объявил мою волю своими устами…»

– Свяжите этого щенка! – прервал его Ярд. – Свяжите и бросьте в свиной хлев!

Пастухи быстро скрутили и уволокли его. Вслед ему понесся женский визг. Это билась, метя космами пыль, Долола, жена Ярба. На губах ее выступила пена. На припадочную вылили бурдюк воды, и она утихла, продолжая что-то невнятно бормотать. Можно было разобрать только одно слово: «Гарпалика».

Ночью кто-то швырнул горящую головню в дом Ярба. Сухое дерево занялось споро. В суматохе пожара никто не заметил, как убежал Ферет.

И это было только начало странной болезни, поразившей лесной край. Люди находили чудовищное наслаждение в поджогах, и часто бывало, что они не разбирали, предают ли огню дома соседей и чужих родов, или свои собственные, и с тупым удовольствием наблюдали, как горит все их жалкое достояние. И все больше женщин каталось в судорогах, вопя, что в них вселился дух Гарпалики, и они видят мелькающих в траве змей, и они десятками корчились среди пепла и золы. А мужчины все чаще впадали в беспричинную ярость, хватали ножи и топоры, мчались, не разбирая дороги, круша все и вся на своем пути. А иные собирались толпою в круг, и полосовали себя ножами и острыми камнями, бессмысленно повторяя: «Возьми нашу кровь! Возьми нашу кровь!», пока не валились от слабости. Стояла засуха, земля была твердой, как камень, а небо сплошь затянуло дымом пожаров, и днем было темно, как ночью, и ветер вместо дождя приносил пепел. И безумие не утихало, оно охватывало и тех, кто ничем не был причастен к убийству Гарпалики, и даже не знал о нем, но немедленно впадал в помрачение духа, стоило ему только услышать об этом. Так заразительна была болезнь. И все объединились в ней, не разделяясь на роды, семейства и селения. И все обвиняли Мелампа и Ярба, которые привели на землю ночь Гарпалики, и хотели их убить, но старая Сидеро из Тамира вспомнила о слепом провидце, удалившемся в горы так давно, что имя его забылось. И неизвестно было, жив ли он. Однако, когда за ним послали, оказалось, что еще жив и беседует с небесными богами.

Все, кто был в силах, собрались на пожарище Тамира – израненные, в обгоревших лохмотьях. Женщины обрезали волосы и присыпали головы золой. На середину вытолкнули связанных Ярба и Мелампа, и стали ждать.

Двое сильных мужчин вывели под руки слепца. Шкуры, в которые он облекал свое ветхое тело, совсем вытерлись и облезли, борода опускалась до колен, бельма скрывали глаза. Все зарыдали и застонали, понося двух нечестивцев, виновников смерти и проклятия. Но старец поднял иссохшую руку. Его спутники успели ему все рассказать.

– Верно, – произнес он слабым, но ясным голосом. – Они виновны. Но виновны также и вы все. Вы подчинились Гарпалике, она сделалась вашим божеством. Так признайте же ее богиней по праву! Постройте ей храм и почитайте ее! Приносите жертвы на ее алтарь, и когда она смилостивится над вами, жертвы перестанут быть кровавыми, и спокойствие вернется к вам.

В ту же ночь прошел сильный дождь, затушивший лесные пожары, в чем ясно выразилась воля небесных богов, подтвердивших слова провидца.

Из сосновых бревен и гранитных валунов воздвигли святилище. Позднее в нем встал идол – грубое деревянное подобие женщины, у ног же его неизменно покоились бронзовый меч и браслет. Но первым делом в храме соорудили каменный алтарь с желобами по краям. И первая кровь, что стекла по этим желобам, принадлежала Ярбу и Мелампу. И когда, по слову провидца, вновь вернулось спокойствие, с годами людей перестали приносить в жертву, и богомольцы вели в святилище овец и ягнят, а кто победнее – нес мелкую птицу.

Так проходили годы. Примерно три десятилетия спустя, уже в правление Ээтиона, фригийский купец, проездом остановившийся в Медвежьем Броде, купил в деревне ягненка, прежде, чем совершить молитву. Старый жрец Ферет, которому он передал жертву, рассказал ему историю храма, посетовав, что нынче многие совсем забыли ее, и верят, будто Гарпалика всегда была божеством, одним из воплощений Бендиды, великой богини-охотницы. Купец пожал плечами.

– Это так похоже на людей, – сказал он. – Превращать подобных себе в чудовищ, убивать этих чудовищ, а после поклоняться им, как богам.

Но ни жрец, ни прочие богомольцы не поняли его слов. Купец же не склонен был распространяться далее. Ему приходилось много ездить, и он привык чтить всех богов и все алтари. Теперь же он и в самом деле был сильно обеспокоен и хотел помолиться за свое состояние. Он вел крупную торговлю в одном малоазийском городе, и вот до него дошел слух, что драчливые ахейские царьки вновь замирились между собой и двинули в поход объединенное войско. И надо же, чтобы из всех городов они выбрали именно Трою!

Глава 5

Утро Хильд

А потом взошла предательская луна, и осветила низину. Топот копыт приближался, и было ясно, что до берега не успеть. О том, чтобы укрыться в лесу, не могло быть и речи.

И Хьярранди – скальд сказал такую вису:

Славе порадеют

Конунг и дружина.

Молотов потомок

Недругов убийце

Вскорости ответит.

Конунг, к которому обращались, оскалился в волчьей усмешке.

– Почему-то мне кажется, что все это уже было, – сказал он.

Женщина, ехавшая рядом с ним, внимательно посмотрела на него из-под капюшона плаща.

Дружина хольмрюггов перевалили через склон холма, и, хотя отсюда не было слышно, что за слова выкрикивает Хегни, их легко можно было угадать.

– Пошли ему ожерелье мира, Хедин, – посоветовал старый Скегги, – все же вы побратимы.

– Бесполезно, – произнесла Хильд. Теперь уж Хедин посмотрел на нее, – уж не сожалеет ли она о том, что совершила? Но в ее голосе не было ни слез, ни жалоб – только спокойная уверенность в сказанном.

Но и он, и Хегни когда-то произнесли братскую клятву.

– Достань ожерелье, Скегги.

Хильд протянула руку. – Я сама сделаю это. Гонца он просто убьет.

Она была права – как всегда. Хотя Хегни может попытаться захватит ее. Однако Хедин был уверен, что она вернется.

Приняв из рук Скегги ожерелье, Хильд медленно направила коня вверх по склону. Хегни выехал к ней навстречу из рядов дружинников, надменно вскинув бороду навстречу луне.

Хильд тихо обратилась к отцу, протягивая ожерелье. Он слушал, подбоченившись. Затем Хильд развернула коня и поехала вниз.

Хегни закричал, потрясая кулаками:

– Вор, трус, клятвопреступник! Ты побратался со мной, а потом напал на мой дом и похитил мою дочь!

– Я честно сватался к ней, а ты отказал мне!

– Ты худороден для моей дочери! Она – для бога, а не для сына рабыни!

Это уж было несмываемое оскорбление. Хедин зарычал и вытянул из ножен свой меч Морунг. Подъехавшая Хильд неожиданно звонко выкрикнула, неизвестно к кому обращаясь:

– Не жди от него пощады!

И оба, Хедин и Хегни, эхом повторили:

– Не жди от меня пощады!

Готовясь к битве, хьяднинги спешились и отогнали коней – чтобы никто не мог бежать с поля боя. Все, кроме Хильд. Она владела оружием, как истая валькирия, но никто не ждал от нее, что она пойдет с мечом против отца. Хедин велел ей дожидаться в лесу. Она еще промедлила в седле. Хедин, стоявший на земле, поднял голову.

– Ты не услышишь слов укоризны, – тихо, одними губами произнесла она,

Он кивнул. Ясно было, что вой скорбящей жены она тоже не затянет. В ее лице, затененном капюшоном под светом луны было что-то мертвенное… лик черепа или привидения… Хедин неожиданно вспомнил толки о том, что подруга его – колдунья, что мать ее не была обычной женщиной… Он снова усмехнулся.

– Если мы погибнем, ты всех нас воскресишь!

Ее лицо странно исказилось, и она поехала к лесу.

Хьярранди пел:

Хьяднингов пламя пышет

Средь мечевой потехи.

Яростные герои

Нынче на вражьих трупах,

Мы, как орлы на скалах.

Волки, спешите к пиру!

Вороны, веселитесь!

Что б ни решили норны

Великанше на радость,

Слава всего превыше!

Затем стрела пробила ему горло, выйдя у шейного позвонка, песня оборвалась, и кроме хруста, треска и хриплых выкриков ничего не было слышно. Меч отвечал копью, сшибались ободья щитов. И никто не желал отступить – ни хъяднинги, ни хольмрюгги. Словно берсерки, бились они в исступлении, и рукояти мечей – не только лезвия – были скользкими от крови.

– Где ты, Хедин? – кричал старый конунг. – Не скрывайся от вечного позора!

Хедин, спотыкаясь о трупы, пробился к нему. Его кольчуга была разорвана и пробита, шлем расколот, кровь заливала глаза.

Бывшие побратимы оказались лицом к лицу. Ни Морунг, меч Хедина, ни Регна, копье Хегни доселе не знали поражений. И скальды всегда называли обоих конунгов равными по силе. Но Хедин был моложе, и двигался быстрее. Отбивая его натиск, Хегни отвел руку для решающего удара, и этим открылся.

– Теперь я дарю тебя Одину! – прохрипел Хедин, загоняя Морунг в грудь Хегни. В это же мгновение копье вонзилось ему под ключицу.

Последнее, что увидел Хедин – силуэт Хильд на гребне холма. Ни одна из стрел, носившихся над полем, не задела ее.

Почему мне кажется, что это уже было?

Рассветало.

Рассветает. И до того, как взойдет солнце, и я должна буду скрыться в тени, у меня есть время, чтобы помолиться тебе, Всеотец. А потом снова настанет ночь, и данной мне силой я оживлю убитых, и буду воодушевлять дружину моего жениха против дружины моего отца. Таков приговор судьбы, и все мы ему подчиняемся. Только они делают это бессознательно, я же помню и знаю все. Я – Хильд, одушевленная битва. Я – хранительница тайны. И я – женщина. Все верно, Всеотец, все истинно. Только так и должно быть. И тайна и битва могут быть только женщинами, мужчинам этого знать не дано. Может быть, к несчастью. Иначе они не умирали бы каждое утро. Увы, Всеотец, ты так решил, из всех мужчин оставив знание только себе.

Все это длится так давно, что я и позабыла, есть ли на свете что-то иное, что я сама, должно быть, была когда-то иной. Я – Хильд, битва. Я живу боем, яростью и напряжением сил. Без них я – ничто. Они без меня – ничто. И потому, когда зайдет солнце и взойдет луна – солнце мертвых, я воскрешу убитых, и они будут биться до рассвета, и не будет в этой битве победителя, а ввечеру я опять воскрешу их, и так будет до конца мира.

Только одно порой тревожит меня – может быть, конец мира уже наступил, а мы его не заметили?

Глава 6

СПЯЩАЯ

Все выглядело именно так, как рассказывали легенды. Хотя обычно легенды лгут похлеще очевидцев. Принц даже хмыкнул бы, не будь это столь вульгарно. Как подобает благородному человеку, он нередко предавался радостям охоты, и зрелище темной лесной чащи вряд ли могло его удивить, а тем более - напугать. Но такого высокого и густого терновника он не видывал никогда.

– Эк, как оно заросло все! - воскликнул оруженосец. Ему по статусу дозволялось проявлять непосредственность. - Верхами ни за что не проехать.

Принц неохотно спешился и приблизился к кромке леса. Достал охотничий нож, ударил по сплетению колючих ветвей и с проклятиями отдернул руку.

– Нет, без топора никак не управиться. Хорошо, что догадались его прихватить. Так что, Жан, доставай топор и приступай к делу.

Жан, подавив тяжкий вздох, последовал приказу. Собственно, идея прихватить в рыцарский поиск такое неблагородное оружие, как топор лесоруба, как раз ему и принадлежала. Принц Дезире изрядно посмеялся над этим советом, а потом согласился. Никто другой из свиты принца до этого бы не додумался, но Жан был сыном лесничего, и хотя покинул отчий дом еще в малолетстве, кое-что из прошлой жизни еще помнил. И теперь, не прекословя - он вообще был не из тех, кто прекословит господам, взялся за длинную рукоять топора, примерился, и начал рубить кусты.

Принц Дезире следил с удовольствием, как преграда, каковую считали непроходимой, трещит и рушится с каждым ударом топора. Он понимал, конечно, что на приближение к заветной цели уйдут не часы – дни.

Будем надеяться - оно того стоит. Что до прочего, так Жан по приказу господина основательно опустошил дворцовую кухню, так что в ближайшие дни голодная смерть им не грозит. А если припасы кончатся - не может быть, чтоб в Мрачнолесье не водилось какой-нибудь дичи.

К ночи, когда Жан выбился из сил, да и орудовать топором стало несподручно, принц разрешил сделать привал. Ему было не впервой ночевать в лесу, а Жану тем более. Оруженосец развел костер, а просека, вырубленная им, оказалась достаточно широка, чтобы провести коней и привязать поблизости от места ночлега.

– Мы хорошо углубились внутрь, - сказал принц, покончив с фазаном в имбирном соусе, в то время, как Жан еще расправлялся с холодным пирогом. - А говорили - нельзя пройти. Просто не ходил никто. Не пытался. Пивохлебы, они и есть пивохлебы, вместо крови пиво булькает.

Тут принц Дезире был не совсем точен - и не только в том, что касалось анатомии жителей сопредельной державы. Мрачнолесье и впрямь некогда этой державе принадлежало, потом оставалось спорной территорией, но еще прадед принца присоединил его к своим владениям.

Жан благоразумно промолчал. Он и вообще был благоразумен, и понимал, что есть вещи, о которых не говорят даже самым добрым господам.

Особенно если ты родился по ту сторону границы, где подданных принца Дезире презрительно именуют "жабоедами".

К тому же его что-то тревожило. Нечто, относящееся не к словам принца, а к самому лесу. Но он не мог понять, что, поскольку обычно все знания, связанные с лесом, а значит, напоминающие о прошлой жизни, стремился отогнать подальше.

На другой день, когда Жан снова принялся за топор, предварительно наточив его, земля под ногами путников резко пошла под уклон. Принц выругался, помянув священный синий цвет королевского стяга во всех склонениях, а заодно тех рассказчиков, что позабыли вставить овраг в список препятствий.

– Больше похоже на ров, - сказал Жан. - Только широкий очень.

– Думай, что говоришь! Откуда здесь может взяться ров? Хотя... наверное, и впрямь ров. Если в глубине леса есть замок... так раньше вокруг замков делали рвы! Теперь это вчерашний день фортификации, но то было раньше! А за сто лет вода высохла...

– Сдается мне, прошло гораздо более ста лет... - Жан оглядывался по сторонам. - И вроде бы слышал я, такой терновник вырастает на месте пожарищ. Да. Я еще вчера про то хотел сказать.

– А нам что до этого? Если здесь когда-то и полыхало, так с тех пор все колючкой поросло… - Принц порадовался собственной остроте. - А если это замковый ров, то мы продвигаемся в верном направлении.

Жан поплевал на ладони (Дезире поморщился) и снова взялся за топор.

На исходе третьего дня у них закончилась еда, хотя вино в плетеной бутыли, притороченной к седлу жанова коня, еще оставалось. А утром четвертого дня внезапно кончился лес. Принц и его оруженосец стояли у подножия пологого холма.

Но зрелище, представшее их глазам заставило принца не только заново просклонять священный синий цвет, но и впасть в совершеннейшее богохульство. Ибо здание, украшавшее вершину холма, нисколько собою не напоминало дворец. Или хотя бы замок. Когда-то это был сруб из добротных дубовых бревен, крытый дранкой. Но сейчас он покосился от ветхости, грозя рассыпаться по бревнышку, а крыша просела.

–... пивохлебы! - рычал принц Дезире. - Дворец, значит, мраморный. Роскошные палаты! Сотни слуг, уснувших в переходах, и стражники, спящие на стенах, и на троне спящие король с королевой! А в спальне... Да кто может спать в такой халупе? Какая-нибудь коровница?

И он снова принялся поминать всех святых. Жан смиренно молчал. Богохульство, как и охота, было привилегией знати.

Наконец принц устал браниться и потому несколько успокоился.

– Надо же так все переврать! Но не зря же я сюда пробивался. Пойдем, посмотрим, что там внутри. Или кто.

Жан послушно последовал за господином. Хотя насчет того, кто сюда пробивался у него имелось собственное мнение, он как всегда, оставил его при себе. Не таков был Жан, чтоб спорить с господином. Особенно с устатка.

Оставив коней у подножия холма, они поднялись к покосившейся избе.

Вблизи обнаружилось, что окон в доме нет, зато есть дверь с проржавевшими намертво скобами, запертая на столь же проржавевший замок. Дезире повелительно кивнул, и Жан снова занес топор. Хватило одного удара, чтобы замок упал на землю. А вот для того, чтобы распахнуть дверь, Жану при всей его силе пришлось садануть несколько раз. Затем Дезире решительно отстранил Жана от входа. Какие бы ужасы не таились в древней избушке, принцу подобало встретить их первым.

Обнажив шпагу, он шагнул внутрь. Для этого ему пришлось нагнуться. Жану - тоже, при том, что он был пониже ростом.

Жан был уверен, что независимо от ужасов, их ожидают завесы паутины и вековой слой пыли. Но странно - ничего этого не было. А также запаха сырости и тлена, какой всегда стоит в нежилом доме. Хотя - почему же нежилом? Солнце, ворвавшееся сквозь открытый дверной проем, высветило фигуру человека, лежавшего на лавке.

Это был воин в вооружении, давно позабытом по обе стороны границы.

Вместо покрывала он был укрыт прямоугольным деревянным щитом, из-под которого виднелись ноги в чем-то наподобие кожаных лаптей. Руки, сложенные поверх щита, были в кольчужных рукавицах. На голове красовался круглый шлем без забрала, увенчанный турьими рогами.

– Ну вот, - саркастически произнес принц, - что с пивохлебов взять? Назвать избу дворцом - это я еще могу понять. Но спутать этого с принцессой?

Он подошел поближе к распростертому на лавке телу. Нагнулся, всмотрелся. Что-то изменилось в его лице.

– Ну-ка, выйди, - отрывисто приказал он.

Жан послушно поплелся к выходу.

– И дверь закрой! - донеслось до него. - И не входи, пока я не велю.

Жан выполнил и этот приказ.

Притворив за собой дверь, он уселся на землю, привалился к прогретым солнцем бревнам. Ему хотелось спать. Но вместо того, чтобы уснуть, он старался вспомнить то, что ускользало от него в предшествующие дни и ночи... историю, которую он некогда слышал от своего отца, а тот – от своего отца, а тот - от своего.

Историю, которую он старался забыть, как и все, что было в те времена, когда его звали Йоханом, а отец его служил королевским лесничим... до того дня, когда его призвала к себе королева и приказала отвести в лес ее падчерицу и там убить. Потом отца повесили. Люди говорили - пожалел, отпустил. А Йохан бежал из разоренного дома, но успел накрепко усвоить - вот что бывает, когда не выполняешь приказов.

Однако история была совсем, совсем про другое...

Раздался страшный грохот. Казалось, будто изба ходит ходуном, а крыша готова окончательно провалиться внутрь. Жан вскочил на ноги, подняв с земли топор - и замер в нерешительности. Господин Дезире запретил ему входить без приказа. Некоторое время он топтался на месте, прислушиваясь к треску, звону и хрипению, которые слышались изнутри.

Затем дверь снова распахнулась.

На пороге стояла коренастая женщина в ржавой кольчуге. Ее желтые сальные волосы падали до пояса. В руке она сжимала принцеву шпагу.

Устремив на Жана злые голубые глаза, она разразилась длинной фразой. Некоторые слова в ней напоминали родной язык Жана, но большинство былло совсем непонятно. Вроде бы тот язык - и все же совсем другой. Или все-таки тот? Одно было ясно - женщина гневается. При каждом движении с ее кольчуги сыпались кольца, а ветхая рубаха разъезжалась, и это заставляло ее яриться все больше. Перехватив шпагу, она сломала ее об колено, и направилась к Жану. Прежде, чем он успел сообразить, что она хочет сделать, женщина вырвала у него из рук топор и взмахнула им. Жан отшатнулся, однако, видимо, у женщины не было враждебных намерений.

Взвесив топор в руке, она довольно ухмыльнулась и поспешила обратно в избу.

Вернулась она оттуда с охапкой одежды, в которой Жан с ужасом узнал батистовую рубашку, бархатные кюлоты и камзол, а также сапоги из тонкой юфти, принадлежавшие принцу. Швырнув все это на траву, она без стеснения стащила с себя собственные обноски и принялась переодеваться, безжалостно разрывая то, что не подходило по размеру.

Закончив с этой процедурой, она нахлобучила на голову свой дурацкий рогатый шлем и хозяйской походкой, положив на плечо топор, направилась к лошадям. Кровный конь принца шарахнулся от нее - он не признавал никого, кроме хозяина. Женщина расхохоталась и ухватила повод. Жеребец рванулся, пытаясь встать на дыбы, но не сумел.

Пользуясь тем, что внимание желтоволосой отвлечено, Жан подкрался к двери и заглянул внутрь. Ненадолго. Но и одного взгляда на принца, свисающего с балки на собственной портупее, было достаточно, чтобы все вспомнить. И все понять.

Желтоволосая взгромоздилась в седло, саданув бедного коня кулаком между ушами. Пристально глянула в небо, как будто ожидала там нечто увидеть. Но не увидела. Вытерла нос рукавом, тряхнула сальными космами, свисающими из-под рогатого шлема, и гаркнула:

– Comm, thrael!

– Да, фрекен Брюнхильд, - послушно отозвался Йохан.

Глава 7

Зверь Морвида

Посреди этих и подобных свирепых деяний его постигла беда, положившая конец его кровожадности. Со стороны омывающего Ибернию моря выбрался на сушу зверь неслыханной свирепости и прожорливости, который непрестанно пожирал обитателей побережья. Молва об этом достигла ушей Морвида, и он один вышел на зверя и вступил с ним в единоборство.

Когда он понапрасну извел все свои стрелы и копья, это чудовище накинулось на него, и, разверзши пасть во всю ширь, проглотило его, точно малую рыбку.

Гальфрид Монмутский, " История бриттов" кн. 49

Мы отправились к морю пешком, потому что так легче укрыться, и без всякого оружия, чтобы не вызывать подозрений. Каждого, кого увидят в пути с оружием в руках, по нынешнему закону ждет смерть. Нас трудно убить, но лучше не рисковать и не расходовать силу попусту. И вообще лучше бы не брать с собой Эгрон, но без ее поддержки, если рассуждать здраво, я могу не выстоять. Рассуждать здраво из нас двоих - это моя привилегия. Эгрон всегда руководствуется порывом и кидается защищать справедливость или то, что ей представляется справедливостью. Именно она долго склоняла меня к тому, что мы собирались сделать сейчас. Она говорила о бесконечной жестокости Морвида, о крови, которая пролилась по его велению и может пролиться вновь, и о том, что Горбониан, его наследник - человек отменных достоинств, добрый, храбрый и благородный.

Я отвечал ей, что не наше дело - судить вождя над племенами всей Британии, а доброта и благородство, соединенные с властью, могут обернуться своей противоположностью. Но чудовищная резня, учиненная Морвидом в северных землях, переполнила все меры терпения. Морианы были чужаками, пришлым племенем, однако есть предел жестокости, который нельзя преступать ни с кем. Эгрон видела все сама, путешествия в духе, а известия, дошедшие до нас обычным путем, подтвердили ее свидетельство. Я решился. И все же мы должны были сохранить свою чистоту. Мы не кузнецы-колдуны и не племенные знахари, без разбора пользующиеся чарами внешнего мира. Мы - дети лесного святилища в Гурд-Бернейхе и, хотя наша аскеза должна проходить среди людей, действуем вместе - так решили наши звезды. Но действуем только сами, повинуясь собственным решениям, а не советам старших, как было во времена нашего ученичества. Мир есть мир, и пройдет немало времени, прежде чем нам разрешено будет вернуться в святилище и облачиться в белые одежды третьего посвящения. Может быть, это время не настанет никогда. Мы должны терпеливо ждать. Но если решение будет принято неправильно...

– Мы не можем убить его, - сказал я.

– Мы не убьем его, - ответила она и тут же поправилась: - то есть убьем его не мы.

И мы отправились в путь, и если бы нас остановили, я бы показал свою сеть, и сказал бы, что зовут меня Руд, и я со своей сестрой отправляюсь на ловлю.

И не солгал бы ни словом. Но мы никого не встретили, и это было добрым знаком.

Когда мы достигли скалистой бухты у моря Эйре, я положился на чутье Эгрон. Здесь были камни. И ни единого деревца. Разговаривать с деревьями - это первое, чему учат в святилище, и это умеем мы все. Что до общения с прочими силами, это зависит от способностей и склонностей каждого. Мне легче всего разговаривать с водой. Эгрон, как ни странно, с камнем. С любым, даже тесаным, чему я не раз был свидетелем. Потому она почти сразу сказала, где должна быть пещера, скрытая от глаз. Там мы отдохнули немного, а потом вознесли молитву своим богам. Я – Огме и Лейру, Эгрон – Морриган и Нантосвельте. Потом я велел ей спать.

Последнее время она почти ничего не ела и много путешествовала в духе, а ей надо было набраться сил. А сам я пошел на побережье. Туда, куда мы должны были выманить из Тринованта Морвида, сына Тангустелы. Я сел у воды, и, не отводя взгляда от набегающих волн, бросил на колени сеть и начал перебирать ее пальцами. В каждое волокно сети было вплетено особое заклинание. Но больше, чем на могущество заклинаний, я надеялся на море. Море было здесь до того, как боги впервые ступили на этот остров, и море древнее самих богов. Море предшествует моему первому воспоминанию, а первое воспоминание у нас с Эгрон общее. Мы, дети, лежим на земле у жертвенника, укрытые звериными шкурами, и смотрим на огонь. Когда нас привели в святилище, перед началом учения нам очистили память, как и всем. Наш разум должен быть свободен от былых воспоминаний и привязанностей. Поэтому мы не знаем, кто наши родители, и откуда мы пришли. Только иногда смутно видится мне море, не ограниченное берегами. Может быть, я родился в Эрине, или Галлии, или далекой и беззаконной стране латинян, и попал сюда морским путем.

Я не могу, да и не хочу разузнать точно. И никто из нас не хочет. Мы связали свои судьбы с Белым островом. Но море все равно ближе мне всех других стихий. Это и отделяет меня от единственного близкого в мире существа. Эгрон.

И не только это. Соединенные в нынешней жизни волей небесных светил, мы во всем различны между собою. Я посвящаю жизнь тому, чтобы развивать свой дар, Эгрон же порой обязана бороться со своим, дабы он не увел ее в области тьмы. Не потому ли ей назначен в собеседники камень - преграда и ограничение, а мне, напротив, море с его свободой и непостоянством? В этом я вижу тайную мудрость судьбы.

И море снова не подвело меня. Подействовали заклинания, или молитвы, или сосредоточенность духа, но море подсказало мне, что делать. Оно показало мне облик одного из тех чудовищ, что бродили по здешним отмелям до рождения богов. Таким я стану в глазах людей. Они увидят лапы толще самого могучего ствола, пасть, подобную пещере, и хвост, способный сокрушить десяток колесниц. Мне достаточно будет показаться в этом облике несколько раз. И Морвид придет. Он превосходит всех не только жестокостью, но и храбростью, иначе не бывать бы ему верховным вождем. Его нельзя привлечь ни блеском сокровищ, ни радостью пиров, ни женской красотой. Для него существует только одна приманка - опасность.

----

И Морвид пришел. Пришел, когда слух о невиданном доселе чудовище прокатился от моря Эйре до Галльского моря. Пришел не более чем с десятком колесниц, ибо лучшей охраной была сопутствующая ему повсюду страшная слава. А на травлю нового зверя он и вовсе собирался выйти один, потому как не боялся никого и ничего. Сердце его переполнялось радостью, когда он слышал об ужасном чудовище, извергнутом морем. Наконец-то он сразится с достойным противником! "Зверь Морвида" – так назовут его в потомстве.

Он стоял в колеснице рядом с возницей - огромный, могучий, рыжеволосый, покрытый татуировкой, с лицом раскрашенным вайдой в священный синий цвет, и раскатистым голосом отдавал распоряжения, рассылая загонщиков вокруг бухты, где в последний раз видели зверя.

Они нашли его неподалеку от речной дельты, и поначалу он показался не таким уж большим, как о нем говорили. но потом стало ясно, что расстояние искажает пропорции. Зверь двигался, не торопясь, почти ползком, и тем не менее приближался очень быстро. Глаза его на огромной морде были полуприкрыты, у него почти отсутствовала шея, и следом за ним, сминая вереск, извивался мощный хвост.

А его лапы...

Гребень на спине...

Зверь был ужасен.

Морвид выпрямился в колеснице, не глядя на дрожащего возничего.

– Мой удар - первый! - крикнул он.

Никто не оспаривал чести.

И колесница, запряженная низкорослыми, но злыми бриттскими лошадьми, покатилась вперед. Морвид с дротиком в руке ждал, когда он окажется на расстоянии броска. Это мгновение настало слишком скоро. Опытный охотник, Морвид метнул дротик, целясь в глаз зверя, стремясь поразить чудовище с первого же удара в мозг, но зверь столь же неторопливо-стремительным движением повернул голову. Дротик попал в короткую шею и, словно ударившись о панцирную броню, улетел в сторону.

Морвид обеими руками перехватил тяжелое ясеневое копье. Этот бросок требовал близкого расстояния. Оно и сокращалось. Зверь двигался неостановимо, и теперь Морвид знал, что полускрытые веками глаза следят за каждым перемещением охотника.

Но и Морвид не позволял себе расславиться, точно выбирая цель.

Удар убийственный, сокрушительный, способный поразить любого хищника! Копье сломалось. На шкуре зверя не было ни царапины.

– Пращу! - заорал Морвид, но колесничий не услышал его. Зверь замер, и этого именно возница не выдержал. Зверя он боялся теперь больше своего господина. Он развернул лошадей и погнал их прочь от этого порождения бездны.

Безумный страх охватил остальных и он еще усилился, когда зверь сделал движение немного в сторону, туда, где находилась свита вождя. Некоторые, еще сохранившие остатки мужества, принялись обстреливать зверя из луков, но ни одна стрела не достигла цели. Дальше началась паника.

Вначале топот, треск ломающихся колесниц - и неотвратимо приближающийся зверь. Морвид очнулся после кратковременного помутнения сознания. Он лежал на земле.

Никого не было видно поблизости. Ни людей, ни лошадей, ни зверя. Он быстро вскочил на ноги, увидел рядом сломанную колесницу. Очевидно, его бросили при всеобщем бегстве, когда он ударился при падении. Он зарычал от ярости, схватился за рукоять меча, и ему послышалось ответное рычание. Но он ошибся. Это шумело море - совсем близко.

Морвид был один на высоком берегу, и ветер гнал облака по серому небу. Справа, не более чем в пятистах шагах, где земля уходила вниз отлого, показалась голова зверя. Потом он выбрался весь, развернулся и зашагал вдоль обрыва, непонятным образом выдерживавшего подобную тяжесть.

Морвид был один на один со зверем, как он и хотел. Но радостное безумие боя, всегда сопутствующее ему, не приходило. Однако отступить он не мог. У него оставалась одна надежда - подобраться к зверю и поразить его мечом в брюхо, стоя в колеснице, ему вряд ли бы удалось сделать. Зверь, предугадав его намерения, поднялся на задние лапы, завис над Морвидом. Тот увидел разверстую пасть, зубы, предназначенные для того, чтобы рвать и терзать нежную плоть. А потом Морвид заглянул в желтые глаза чудовища.

...И я увидел, как никого и ничего не боящийся Морвид пал на колени, выронив меч. Он вжался в землю лицом и закрыл руками затылок, будто это могло спасти его от последнего удара. Все его существо было исполнено страхом, все, до каждого волоса. Одним движением я мог уничтожить его, и он это знал, и я это знал, и...

Чувство силы. Полное освобождение. Власть над всем и всеми.

Наслаждение, гораздо большее того, что давало путешествие в духе... Дух? Что это?

– Руд, Руд, опомнись! - прозвенел отчаянный неслышный вопль. - вспомни себя! Руд?

Вплющившись в землю, Морвид ждал удара. Но того все не было и не было, и Морвид, дрожа, осмелился поднять голову. Не было никакого зверя. На краю утеса стоял человек - худой, темноволосый, совсем молодой. При нем не было оружия, а на плече лежала свернутая рыболовная сеть. Морвид хрипло закричал, хватаясь за брошенный меч. Страх покинул его, но прежняя отвага не вернулась. Пришла не отвага, а злоба, будто его обманули и ограбили. С занесенным мечом Морвид кинулся на стоящего. Тот не двинулся. Но удар не достиг цели, как все прежние удары.

Камень, на который ступил Морвид, выскользнул из-под его ноги и откатился. Морвид оступился, а за одним камнем покатились и другие, и весь карниз обрыва, раскрошившись мелким щебнем, просыпался вниз, увлекая Морвида за собой.

Потом я долго спускался по скале вниз. Я очень устал, но тропа была надежна, и там, у подножия, я увидел, как прибой бьет о камни изуродованное тело Морвида, сына Тангустелы. Подходить ближе я не стал. Я знал, что его унесет отливом. А нам пора было уходить от того места, где, как скажут люди, зверь пожрал Морвида. На самом деле зверь едва не пожрал меня. Если бы не Эгрон. Теперь я знал, с какими демонами ей приходится бороться. И потому она смогла устоять перед их нападением, я же был беззащитен.

Вернувшись в пещеру, я нашел ее лежащей так, как я ее оставил. В лице ее не было видно биения крови, а в груди не слышно дыхания. Но она была жива и не путешествовала в духе. Однако на то, чтобы разбить и сорвать магическую оболочку, ушло слишком много сил, и, если ей не помочь, она может не вернуться.

Я вынес ее к морю. От камня я не ждал помощи. Я не умел с ним разговаривать.

Я уложил ее у воды, а сам сел рядом. Меня пробирала дрожь. Но не от слабости - ветер усиливался. Над нами прошли две тени, по-разному стремительные - облако и большая птица, орел, наверное. Мы снова были вместе, и я мог даже не смотреть на Эгрон, чтобы понять - она здесь.

Потом я услышал ее голос.

– Как ты думаешь, придет время, когда мы научимся говорить с ним?

Ее взгляд был устремлен вверх, и я не знал точно, что она имеет в виду - облако или птицу.

Глава 8

ПРАВИЛА ИГРЫ

1

– Она как будто ждала этого, - сказал лейтенант. Наместник в своем кресле не поднимал головы, и лейтенанту, чтобы уловить выражение его взгляда, приходилось докладывать скособочившись. - Подчинилась без единого слова...

– Закону и должно подчиняться беспрекословно, - равнодушно заметил сидящий. Он был темнолиц, с тяжелыми веками, средних лет, и за равнодушием его могло воспоследовать что угодно.

– Да, но...

– Ты в этом сомневаешься?

– Нет, - лейтенант быстро сглотнул. - Но, осмелюсь заметить, она какая-то тронутая. Улыбается...

– Хорошо. Давай ее сюда.

Ввели женщину - босую, в скучном сером платье, с руками, скрученными за спиной.

На лице наместника не выразилось ничего.

– Всех убрать, - бросил он лейтенанту. - Я сам допрошу.

– Протоколиста?

Брезгливое движение губ означало отрицание.

Когда все вышли, он откинулся в кресле, расслабившись.

– Опять ты, - произнес он монотонно.

Она улыбнулась - ласково и застенчиво. У нее были светлые волосы, падающие на плечи, и зеленые глаза.

– Думал, тебя не будет подольше. И тем дал тебе фору. Моя ошибка. - Он рассуждал скорее для себя. - Честно говоря, я надеялся, что ты вообще больше не появишься.

– После того, как ты меня сжег?

– Да, - впервые в его голосе появилась слабая тень интереса, - как тебе это удалось? Воскресать-то было нечему.

– О, кое-что осталось. Сердце, немного костей... Палач бросил их в море, а морская вода, как тебе известно, способствует регенерации.

– Когда я снова буду жечь тебя, то лично прослежу, чтобы пепел развеяли по ветру.

– Костер два раза подряд? Мало воображения. - Словно судорога прошла по ее телу и она бросила на стол веревку, стягивавшую ее запястья.

Села в кресло напротив, пробормотав: "Перед тобой-то я могу не придуриваться, верно?" И, устроившись поудобнее, добавила: - Кроме того, на сей раз ты - светский правитель. Приговаривать к сожжению – не в твоей компетенции.

– Все надеешься вывести меня из себя?

– Ты нарушаешь правила Игры.

– Ты первая начала нарушать их. Ты не даешь мне никакой передышки. Появляешься и начинаешь мешать сразу, как только я занимаю место. И я вынужден убирать тебя, не ограничиваясь полумерами.

– Ах, несчастный, - она мягко усмехнулась. - Мало того, что он не может просидеть на одном месте каких-то жалких пятидесяти лет, чтобы его бессмертие не обратило на себя внимание, так еще я следую за ним по пятам, и он вынужден убивать меня при каждой встрече.

– Я приказал бы убить тебя, не дожидаясь встречи, если б знал, что безумная Альбина - это ты. А так ты успела натворить много зла.

– Зла? Но ведь Зло - это по твоей части.

– Ты же собиралась не придуриваться. И прекрасно знаешь – чистая случайность, что ты выступаешь на стороне Добра, а я - так называемого Зла. А на самом деле между ними нет никакой разницы, и мы - лишь пешки в руках Игроков!

– Ты в самом деле уверен, что мы - только пешки? Игра - всего лишь игра? Добро и Зло - одно и то же? Тогда почему у тебя ни разу не возникало желания поменяться со мной местами? Или возникало?

– Конечно же, нет.

– Вот видишь. Ты предпочитаешь быть тем, кто убивает. Тем, кого убивают, ты быть не хочешь. А если находится кто-то, каждый раз занимающий это место, значит, дело того стоит. И есть Добро, если за него умирают.

– Ты умираешь часто, вот и привыкла.

– Умирать всегда больно, Шеол.

– Хватит, Анат. На меня твои проповеди не действуют. Сейчас я отправлю тебя в крепость, а дальше... Учти, моря здесь нет. На быструю регенерацию не рассчитывай.

– И моря уж нет, - проговорила она тихо.

– Все, Анат, ты, как всегда, проиграла. Так что до следующей встречи... Если она состоится.

– Идет. Только не вздумывай закапывать меня в землю живьем или варить в кипятке. Не поможет. Я ведь тоже многому научилась.

Последнюю фразу она произнесла, когда в комнату уже входила стража.

2

– Ваша милость, она сбежала! - лейтенанта трясло. На арестантку ему было в высшей степени наплевать, он боялся за себя. - Камера заперта. Никто не знает, как...

– Взять всю стражу. Всю. Допросить с пристрастием. - Голос наместника был ледяным. На что она намекала, когда говорила, что многому научилась? Никаких особых способностей, кроме умения полностью восстанавливать свое тело, да маниакальной идеи служения Добру прежде за ней не числилось. Хотя, может быть... Нет, невозможно...ничего сверхъестественного. Наверняка измена среди охраны. Обшарить предместья. Она безусловно там.

Мысль была правильная.

Но этого он сделать не успел.

На рассвете поднялся квартал оружейников, и одновременно с ними - ткачи. Несколько позже присоединились Рынок и бойня. К полудню подоспела шваль с рудников и солеварен. Ратуша, оставленная магистратом, была захвачена без сопротивления. Пока все развивалось по установленному канону городского мятежа, и против гвардии вместе с гарнизоном крепости силы были явно неравны. Однако, когда бурлящая, но плохо вооруженная толпа двинулась на крепость, ворота последней оказались открыты. Донесения с мест были противоречивы. Говорилось не то об измене в самой крепости, не то о потайных ходах, которыми прошел передовой отряд мятежников. К вечеру артиллерия крепости уже била по казармам гвардии, пока шел планомерный захват укреплений. Теперь все становилось слишком ясно. Она нарочно дала себя задержать. Ей нужно было изнутри увидеть дворец и крепость, чтобы точно рассчитать диспозицию. Вот почему она все время улыбалась. Действительно, научилась... Надо, надо, надо было предвидеть. Можно было догадаться, что полоумная Альбина, святая Альбина, толкующая Писание - это Анат. В прошлый раз, инквизитором, он уничтожил ее как безбожницу, следовало ждать, что теперь она именно Бога изберет своим оружием.

К полуночи толпа, уже хорошо вооруженная (захваченный Арсенал) и подкрепляемая пушками, штурмовала дворец наместника. Часть гвардии дезертировала сразу же после начала обстрела, во главе оставшихся встал сам наместник.

_

Впервые ему приходилось не нападать, а защищаться. Но почему? Зачем она это сделала? Ради удовольствия показать Игрокам, что она не пешка, а фигура покрупнее - нарушить всю партию? Но рассуждать было некогда. Не минуло и суток с начала мятежа, когда все было кончено. Последняя схватка происходила во внутреннем дворе. Гвардия была сметена. И, когда на него навалились, заламывая руки, наместник успел увидеть в свете разгорающегося пожара, как во двор, вслед за отрядом вооруженных мастеровых, заходит женщина, прижимающая к груди книгу в толстом телячьем переплете. И тогда он крикнул:

– Вот мы и поменялись местами!

Больше он ничего не успел сказать, потому что его поволокли в темницу.

3

Он не сомневался, что его будут судить. Он и сам редко приказывал убить Анат без судебного разбирательства. Это правило не было закреплено с самого начала, но стало в Игре почти обязательным. Естественно, Анат, придя к власти, должна сохранить видимость законности.

Они устроили суд не в ратуше, а в его собственном дворце. В зале было довольно темно. Сразу обнаружилась нехватка свечей, и поэтому поначалу ему показалось, что в зале ее нет. Только эти серые рожи с оловянными глазами, которые он никогда не отличал друг от друга. Но он продолжал всматриваться, не слушая обвинителей. Неожиданно он увидел ее в задних рядах. Она сидела тихо, и, видимо, не собиралась вмешиваться в разбирательство. Правильно. Он сам поступил бы так же.

Ораторы сменяли друг друга. Говорили долго и путано, постоянно сбивались на Писание, особенно на Псалмы, потому что в Псалмах можно найти все, что нужно для жизни и смерти. Говорили, что город отныне не императорский, а Божий, именоваться же будет Новый Вифлеем. Исчезнут все подати и налоги, никто никого не будет принуждать к чему-либо, все будут одинаково братьями и сестрами, все всегда должно быть общим, и никто не должен иметь отдельной собственности, а кто таковую имеет, повинен в смертном грехе. Также и чревоугодие, пьянство, азартные игры, прелюбодеяние и ростовщичество будут караться без пощады. Имперский же наместник, лишивший жителей их специальных и частных привилегий, вольностей, льгот, законов, статутов, добрых старинных обычаев и всех каких бы то ни было прав, должен быть по справедливости признан ужаснейшим из мыслимых грешников, ибо криводушного и коварного ненавидит Господь.

– Имеешь ли что-либо сказать в свое оправдание?

Как легко дается роль праведника, когда чувствуешь за собой силу.

Откинуть гордо пышногривую голову, скрестить руки на груди, горько и презрительно усмехнуться... все это он умел превосходно проделать в соответствующей обстановке, но теперь... Что касается священных текстов, то раньше он их тоже знал наизусть, будучи князем церкви, и употреблял по сходным поводам. Но в нынешнем раунде Игры они не были ему нужны, и он все их позабыл, как забывал все ненужное.

Конечно, он не собирался оправдываться. Эти, с серыми рожами, для него не существовали. Поверх их голов он заговорил с единственной, способной его понять.

– Ты думаешь, что на сей раз победила? Но ты нарушила правила Игры, нарушила бесповоротно. И ты убьешь меня, и займешь мое место, и не будет никого на твоей стороне, и не будет Добра - право, ради этого стоит умереть!

Ему было наплевать, как судьи воспримут его слова. Он знал, что для них все решено заранее и смотрел на Анат, которая, как и он, поднялась на ноги.

Бубнили:

– Слова уст его - неправда и лукавство, не хочет он вразумиться, чтобы делать добро...

– Сокрушим мышцу нечестивому и злому, так, чтобы искать и не найти его нечестия...

Знакомый голос раздался в зале. Странный голос:

– Милосердия, братья, милосердия! Пусть виновный понесет наказание, но негоже Новому Вифлеему начинаться со смертоубийства. По чистоте рук нашим будем судимы перед Господом...

Как легко дается роль праведника... впрочем, об этом он уже думал.

Те встрепенулись. Не ждали противоречия. Закричали разом, все - разное, но смысл был един - смерти, смерти, смерти! Она не отступалась, говорила о добре, о благостыне, о "не до семи, но до семижды семи раз"... Они в ответ - о правосудии, о справедливости, о каре небесной. Теперь он слушал. Черные глаза смотрели в зеленые глаза. Однако она не смотрела на него. Она говорила с ними.

– Если отступимся, покажем свое бессилие. И все враги, как стая хищных волков, устремятся на наш беззащитный город.

– Они и так устремятся. И должно дать понять им, что мы не боимся быть добрыми. "Делай добро, уклоняйся от зла и будешь жить вовек".

– Ты не можешь спорить с истиной. Против силы нужна сила. Безоружными как встанем перед врагом?

– "Ибо не на лук мой уповаю, и не меч мой спасет меня", - сказала она, и на миг показалось, что слова эти будут решающими, но потом обладатели серых рож снова пошли в наступление. И рекли – сестра Альбина, конечно, много сделала для победы правого дела в Новом Вифлееме. Но по мягкосердечию своему о делах судить она не в состоянии, и посему голоса в собрании не имеет. А тот, ради кого они все собрались здесь, по общему решению будет предан позорной смерти.

Итак, она добилась своего, сама нимало не замаравшись, и переложив ответственность за приговор на других.

4

Позже, валяясь на соломе в ожидании казни, он почти сожалел о своих словах. Там, перед судьями, он не испытывал страха, но, оставшись один, ясно ощутил его. Они не назвали, какая казнь... Он-то, при начале Игры, начинал с самого простого, но потом... И если теперь она все это ему припомнит... Ни разу с тех пор, как они были брошены в этот мир непостижимым разумом Игроков, он не думал о возможности проигрыша. Он вообще никогда не размышлял над тем, почему всегда побеждает Зло, потому что жил лишь настоящим. Тысячелетия – один бесконечно длящийся миг "сейчас". И, пытаясь теперь понять, что значат слова: Игра, Игроки, Шеол, Анат - не чувствовал за ними ничего. Пустота. И тоска.

Кажется, слабый скрип. Да нет же! В камеру входят с лязгом, топоча коваными сапогами и гремя амуницией. Но тогда - что за тень на стене?

– Это я, Шеол.

– Чего тебе нужно?

– Не могу я тебя убить... - В ее голосе он узнал собственную тоску. - Хотела бы, но не могу.

– Так что же, каяться будешь?

– Вставай, - тон ее изменился, стал жестким. - Я выведу тебя отсюда.

Он поднялся, еще не понимая, что происходит. Но Анат явно не шутила.

– Скорей. Мало времени.

В коридоре было совсем темно, и, хотя его глаза давно привыкли к мраку, он вряд ли смог бы определить направление. Анат же двигалась безошибочно.

– Налево. Здесь четыре ступеньки. Стой.

Он удивился, как хорошо знает она его крепость.

Слабый лязг отодвигаемого засова.

– Пригнись.

– Значит, тайный ход действительно есть!

– Он выходит к наружной стене. Там есть пролом. Лодка с той стороны. Я перевезу тебя через реку. И вернусь.

– А что, если я убью тебя? - спросил он сквозь зубы. - Сейчас или там, на другом берегу?

– Сам себя погубишь. Дороги не найдешь. Ты же никогда пешком не ходил и не ездил один.

Некоторое время они двигались молча.

– И все-таки что-то в Игре меняется. - Он сам не знал, почему это сказал. - Иначе бы тебе не выиграть. Стоило Добру слегка притвориться Злом...

– Ничего не меняется, - не оборачиваясь. перебила она. - Зло в родстве с пустотой, оно легко приспосабливается к любым формам жизни. Поэтому тебе не нужно умирать.

– А Добро неизменно, поэтому оно всегда умирает?

Она не ответила.

– Так какого черта тебе возвращаться? Или ты не видишь, чего они стоят, твои люди?

– Им без меня будет плохо, - тихо сказала она.

Ход стал шире. Теперь они шли рядом и, наконец, уперлись в стену. Он протянул руку и нащупал тяжелое кольцо.

– Я тоже вернусь, - усмехнулся во тьме, - и тогда посмотрим!

Рванул дверь на себя. Сделал шаг вперед. И отшатнулся. Глаза слепило от факелов. Двор был заполнен людьми, и он по-прежнему не различал их.

Он обернулся к Анат, которая прислонилась к стене.

– Тюремщик выдал нас, - выдохнула она, - тот самый, что помог мне бежать...

5

... называемая Альбиной, уличена в злоумышлении против Нового Вифлеема, и народа Божия, и пастырей его. А всякий уличенный находится в опале Божией, и кто сможет раньше других такого человека удавить, тот сделает справедливо и хорошо. Преступники дважды повинны смерти, телесной и духовной, и умрут на виселице.

6

Позорная телега гремела по булыжнику. Они стояли, связанные спина к спине у перекладины и не видели друг друга. И сквозь этот грохот, сквозь вой и свист, она произносила громко и четко, потому что привыкла голосом перекрывать толпу.

– "И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уж нет..."

– Прекрати! - хрипел он. - Прекрати Игру, ведь это бесполезно!

– Это не игра. Последнюю тысячу лет каждый раз, когда меня везли этим путем, священник читал мне эти же слова. А сегодня нам не дали священника, и я сама должна утешать тебя, потому что тебе страшно.

– Ты не поняла! Дай договорить!.. Я догадался... Меняются не правила - меняются Игроки!

– "... и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни воздыхания, ибо прежнее прошло".

– А раз Игроки меняются - фигуры сброшены с доски. Нас уничтожают! Мы умрем навсегда!

– Это неважно. Есть Добро. Есть Зло. Есть ли Игроки - безразлично.

– Зло я вижу. А какое добро в том, что нас казнят?

– Добро есть. Они добры к нам. Они дали нам легкую смерть. Подумай об этом.

– Но мы будем страдать!

– Умирать всегда больно, Шеол.

Впереди открылась площадь и виселица с двумя петлями под ней.

– Значит, смерти не будет?

– Не будет. Даже если мы умрем навсегда. Смерть - это быстро. А после - уже не смерть.

Глава 9

ПЕСНЬ КРОВИ

Qu’ emissi fuy de fadatz

Sobr’ un pueg au.*

Гильем Аквитанский, сеньер де Ланже.

Они остановились на опушке.

– Не стоит идти дальше. Не хочу, чтобы нас увидели, – сказала старшая из женщин.

– Что за беда! – фыркнула юная девушка. – Мы так одеты, что стража примет нас за простолюдинок.

В своей наивности она не догадывалась, что именно этого и следует опасаться.

Женщина, не сдвигая капюшон плаща, смотрела из-под руки на башни замка, высившегося перед ними. День был солнечный, но ветреный, тени башен, казалось, колыхались на траве.

– Когда-то вокруг росли деревья, – проговорила она,– на которых Людовик ХI, Великий паук, приказывал вешать тех, кто вызвал его гнев. А когда придворные жаловались, что в замке из-за этого невыносимая вонь, он отвечал: «Труп врага всегда пахнет хорошо».

– Ах, крестная, что за ужасы вы говорите! К тому же это было так давно. Теперь Плесси-ле-Тур славен совсем другим.

– Ах да, ты начала рассказывать про королевские праздники, а я отвлеклась. Годы, дитя мое, берут свое…. Итак, это было летом 1577 года?

– Да, его величество праздновал победу монсиньора принца над гугенотами при Шарите-сюр-Луар. Ах, крестная, если б вы не были за границей, вы бы непременно услышали. Во Франции только и толков было, что об этом празднике. Всем кавалерам было приказано нарядиться в женские платья, а дамам в мужские, и все наряды были пошиты из наилучшего зеленого шелка…

– … но тебя, дорогая, там не было.

– Конечно, – с возмущением сказала девушка. – Я была тогда дитятею… да ни одна порядочная барышня и не могла показаться там. Представьте – они пировали в саду, а за столами прислуживали придворные дамы, обнаженные по пояс! А то и больше… И вот она, – голос девушки наполнился ядом, – была среди этих дам. Тогда-то ее и стали называть Дианой, потому что сьер де Брантом сказал, будто тело у нее не хуже, чем у мраморной статуи Дианы-охотницы работы мастера Гужона. Диана, подумать только! И она еще сумела убедить батюшку, будто до замужества с дядей Анри, а потом с бароном де Люс вела чистую, непорочную жизнь. Это она-то! Фрейлина «летучего отряда» королевы-матери! Даже я в своей глуши знаю, что это значит!

– Успокойся, дитя мое. Мы поговорим об этом позже. Значат ли твои слова, что празднества в честь победы над гугенотам превратились в настоящую оргию?

Девушка не ответила, не совсем уверенная в значении слова «оргия».

– А три года спустя, – продолжала крестная, – в этом же замке была подписана конвенция с голландцами, по которой монсиньор принц становился протектором свободы Нидерландов… Правителем протестантского государства. Об этом слышала я и за границей.

– Но принц еще не получил короны. Во Фландрии война.

– Между тем пред ним маячат три короны. Он наследник французского престола, ему обещана корона Фландрии, и он собирается жениться на королеве английской. И короны эти призрачны. Ибо король Генрих в добром здравии, во Фландрии испанцы и гезы исправно режут друг друга, а с Англией… но об этом также позже.

– Ах, крестная. Вы говорите о вещах, непонятных простой девушке.

– Ты – не простая девушка, Одиль.

– Я знаю. Я – старшая дочь графа де Монсоро, главного королевского ловчего.

– Что еще важнее, ты – моя крестница. И я сделаю все, дабы ты заняла подобающее тебе место.

* Мой дар – от феи-крестной из ночного леса (провансальск.)

––-

Теперь Одиль де Шомб, дочери графа де Монсоро казалось, что она была счастлива ровно до того дня, как ее отец женился на Франсуазе де Люс, урожденной де Меридор, известной также под прозвищем «Диана». Мачеха не только лишила ее отцовской любви, но делала все, дабы Одиль не получила доступа в светское общество, не бывала в гостях, на балах и приемах, и не нашла достойной партии. Между тем Одиль и раньше вела уединенный образ жизни, не покидая замка, окруженного лесами. Просто раньше, по малолетству, она не задумывалась о светских развлечениях и тем более о замужестве.

Однако Одиль была не так уж неправа. Мачеха действительно прилагала все усилия, чтобы достояние главного ловчего перешло к ее детям. А приданое и достойная партия должны были достаться дочери графини – Одетте, тоже пока не покидавшей имения, но лишь по малолетству. Поэтому Одиль отселили из замка в лесной домик, дабы она как можно реже попадалась на глаза отцу. В ее распоряжении была лишь одна старая, почти глухая служанка, ей приходилось перешивать обноски, оставшиеся от прежних времен, а уж о приличной обуви нечего было и заикаться. Словом, не жизнь, а пытка.

Однако и в этой тьме забрезжил луч света. Одиль почти не помнила свою крестную, госпожу Сен-Этьен. После смерти мужа, бывшего старым другом Шарля де Монсоро, она уехала в Италию. Теперь, по возвращении, она разыскала крестницу. Одиль было очень стыдно, что эта строгая сухощавая женщина обнаружила ее в столь неприглядном виде. Но, похоже, госпожа Сен-Этьен ничуть не была шокирована. Она была внимательна к Одиль, расспрашивала, что произошло за годы ее отсутствия. Но рассказы Одиль непременно сводились к жалобам на ненавистную мачеху. Так было и после возвращения с прогулки к замку Плесси-ле-Тур, который крестная почему-то непременно хотела увидеть. Большую часть пути они проехали верхом – у Одиль, разумеется, не было выезда, но у крестной имелись лошади, которые появлялись и исчезали по ее приказу – должно быть, были очень хорошо обучены.

Когда они вернулись в маленький домик близ берега Луары, оказалось, что старой Жакмете нечего подать на стол, кроме вареной фасоли. Одиль вновь испытала жгучий стыд, и принялась оправдываться:

– Это все она! О, если бы вы знали, крестная, какая это злая и порочная женщина! Ведь она и здесь не прекратила распутничать! Получилось так, что отец прознал про одного из ее любовников – тот в письме своему сюзерену похвастался, а тот письмо передал его величеству, своему брату, а тот переслал его отцу. Отец, как и подобает, убил соблазнителя… ну, не сам убил, людей послал… такая бойня была, ужас! А ее решил убить сам…. А она стала уверять, это этот Бюсси ее оклеветал, похвастался ради красного словца. И отец ее простил. Простил! После всего, что она сделала!

Но госпожа Сен-Этьен, казалось, выловила из сбивчивого рассказа лишь одно слово.

– Так сюзереном был принц.

– Да, монсиньор принц.

– Почему же он сам не сообщил о предательстве твоему отцу?

– А он в Англию тогда уехал… свататься к королеве. Все говорят, что они поженятся. А ведь она на двадцать лет старше его… совсем старуха…

Одиль осеклась. Ее слова могли не понравиться крестной. Впрочем, госпожу де Сен-Этьен трудно было назвать старухой. И молодой тоже. Одиль не смогла бы определить, сколько ей лет. Более того – она затруднялась сказать, какого цвета у крестной глаза и волосы. Они словно бы постоянно меняли оттенки. Возможно, так представлялось из-за того, что госпожа Сен-Этьен не любила яркого света и предпочитала держаться в тени.

– От всей души надеюсь, что этот брак не состоится, – сказала она.

– Вам не нравится наш господин принц, крестная?

– Напротив, я всегда питала наилучшие чувства к владетелям Анжу… даже к нынешним… пусть этот Анжуйский дом и не подлинный.

– Что значит « не подлинный»?

– Видишь ли, дитя мое, было три Анжуйских дома. Первый, истинный, впоследствии принявший прозвище Плантагенетов, владел всем этим прекрасным краем. Плантагенеты выстроили здесь первые замки – из них же главной твердынею был тогда Ланже. Благодаря им долина Луары стала называться «садом Франции». Они стали королями Иерусалимскими и владыками Британии, но Анжу и Турень потеряли. Этот род пресекся.

Все услышанное было для Одиль внове, и она слушала с некоторым изумлением. Для нее история начиналась с Франциска I, при котором служил ее дед.

– Второй Анжуйский дом происходил от корня Капетингов, – продолжала госпожа Сен-Этьен – Он владел Сицилией и Неаполитанским королевством. Но род утратил свои владения и также вымер.

Валуа, придя к власти, предали титул герцога Анжуйского наследнику престола. Они – не настоящий Анжуйский дом, но могут им стать. Король Генрих Валуа обречен не иметь детей, стало быть, следующим королем станет его младший брат. Но только в том случае, если он не женится на королеве Англии. Елизавета, может, и не прочь пофлиртовать с молодым принцем, но ее окружение, в первую очередь государственный секретарь Уолсингем, ненавидит его. Они готовы на любое преступление, дабы не допустить этого брака. Да если даже это было и не так… Нельзя, чтоб Анжуйский дом мешал свою кровь с кровью Тюдоров, этих валлийских выскочек, уничтоживших последнего законного короля из рода Плантагенетов!

– Вы говорите так непонятно, крестная.

– О, если ты хочешь достичь чего-то, тебе предстоит многое узнать… и многое совершить. Или тебя устраивает та жизнь, которую ты ведешь?

– Нет! – Одиль в гневе топнула ногой, и тут же пожалела об этом. Следовало поберечь обувь. – Я– наследница старинного графского рода, и должна получить все, что причитается мне по праву.

– Это нетрудно сделать. Ты прекрасна собою, дитя мое. Стоит тебе появиться на одном из балов, которые устраивает принц, и все глаза будут устремлены на тебя.

– Но крестная, как я могу показаться на балу? У меня нет ни кареты, ни лошадей, ни свиты. Да что там! Посмотрите, в какие обноски я одета! Если каким-то чудом я попаду во дворец, слуги принца вытолкают меня, как замарашку.

– Это все нетрудно исправить.

– Вы можете привести меня в Анжерский замок?

– Нет, дитя мое. Когда-то я бывала там, и даже жила…. Но теперь дорога туда мне закрыта.

– Вы гугенотка, крестная?

– Что? Ах, это… ни в коем случае. Это учение отняло у нас, пожалуй, больше достойных, чем преследования инквизиции… нет, дитя, я не могу привести тебя во дворец, но ты можешь заполучить все сама. Если проявишь достаточно смелости.

– Скажите мне, что нужно сделать.

– Сознаешь ли ты, в каком краю живешь? Долина Луары – сад Франции, но что питает сады?

–Не знаю.

– Вода. Без нее сад был бы пустыней. Этот край процветает благодаря Луаре и прочим рекам и источникам. Они для здешней земли – что кровь для тела. Люди знали это в древности, и почитали источники вод, а также божеств-покровителей. Со временем мужчины забыли об этом, но женщины по-прежнему приходили на перекрестки и свершали ритуалы, и приносили жертвы.

Сердце Одиль болезненно сжалось. Язычество… лучше бы крестная оказалась гугеноткой.

– Известно, – продолжала госпожа Сен-Этьен, – что примерно полвека назад одна чужестранка, которая воспитывалась здесь и знала древний обычай, воззвала к Силам и попросила корону для себя и своих потомков.

– И получила?

– Дитя мое, имя «Анна Болейн» тебе ничего не говорит?

Одиль покачала головой. Ее занимало совсем другое.

– Значит, просить можно обо всем?

– Да. Но ты получишь именно то, о чем просишь. Анна Болейн просила короны – а не благополучия и долгой жизни.

– Но… вы так и не сказали мне, что я должна сделать.

– Я расскажу тебе об этом, когда ты придешь ко мне.

– В ваше имение? Я там никогда не была.

– Ты отправишься туда в канун полнолуния. Я живу в лесу Веррер-ан-Форез.

Одиль не сразу представила себе, где это. Потом догадалась. Госпожа Сен-Этьен не зря носила такую фамилию; ее владения располагались возле городка того же имени. Там же находился и лес Веррер.

– Это же так далеко!

– Немногим дальше, чем Плесси-ле-Тур.

– Но туда я ходила с вами.

– Там я тоже буду с тобой. Не бойся, тебя встретят и проводят. Если же испугаешься испить из чистого источника, пепел и зола на всю жизнь станут твоим уделом.

–-

Дочь ловчего, привыкшая жить в глуши, Одиль не боялась леса. Но все равно ей было страшно. Гражданские войны, терзавшие Францию, не миновали и благословенную долину. Однако во владениях главного ловчего никто бы не помел тронуть его дочь, страшась сурового нрава графа. Но что будет, если она повстречается с солдатами, неважно, чьими – короля, Лиги, или гугенотов, или просто с охотниками?

При всей своей наивности она знала, что. И никто не подтвердит, что Одиль знатного рода, и красота не будет ей защитой, наоборот… лучше десять раз повстречать в лесу голодного волка.

Но ни волков, ни охотников не было, а вот подошвы у туфель окончательно отвалились. Идти в них было невозможно, оставаться на месте – тоже, и Одиль пришлось сбросить проклятую обувку. Ступив босыми ногами на палую листву, в которой, как змеи, таились острые сучья, Одиль едва не заплакала от боли и унижения. В какой-то миг она готова была повернуть назад. Но нет. Если она, дочь графа де Монсоро, пустилась в путь, то дойдет до цели. И сделает все, чтобы ей не пришлось более никогда брести по темному лесу в страхе и одиночестве, раня ноги в кровь.

Совсем стемнело, и Одиль не представляла, куда идет. Проклятье! Ведь ее должны были встретить! Она не допускала мысли, что крестная обманула ее. Неужели она заблудилась? Ей снова стало страшно, особенно когда с ветки ближайшего дерева сорвался ворон и закружился над ее головой.

Одиль замахала руками, но настырная птица не улетала. Более того, словно бы на зов, слетелись другие вороны. Черный вихрь закружился во тьме, и кружилась голова от испуга… до того мгновения, когда Одиль вспомнила удивительно обученных лошадей крестной. Что, если она и птиц сумела также обучить.? И уверяя, что Одиль встретят, имела в виду вовсе не людей?

Карканье прекратилось, и луна выкатилась из-за туч. Одиль невольно подняла голову, и увидела на фоне белого диска черные силуэты. Тоже птицы. Но не вороны. Дочь ловчего не могла не опознать лебедей. А черными они кажутся, потому что ночь.

Вороны и лебеди… как странно…. Может быть, это знак? Решившись, Одиль пошла в ту сторону, куда летели лебеди. Вороны устремились туда же, снова подняв грай, и в карканье их Одиль послышалось одобрение.

Путь не стал легче, но страх ушел, и Одиль продвигалась гораздо быстрее. Временами ей чудилось, что она летит над травой. Да, под ногами была трава. Одиль выбежала на поляну … и вновь остановилась. Перед ней были развалины замка. Даже в сумраке можно было разглядеть, что разрушили его отнюдь не недавние войны. Древние камни заросли мхом и лишайником, оплетены плющом, выщерблены дождями и ветром.

– Это замок Веррер-ан-Форез, – услышала Одиль знакомый голос. – Он был построен Ренфруа Анжуйским восемьсот лет назад. – Госпожа Сен-Этьен вышла из-за разрушенной стены. – Здесь я нашла себе приют.

– Так ваш дом…

– Нет, не здесь…. Но ты выдержала испытание, и тебе нет нужды оставаться у этих развалин. Я провожу тебя и научу, что делать.

И они пошли вместе, и Одиль казалось, что кто-то еще сопровождает их. Тени мелькали между деревьев, кто-то шуршал в траве. Куницы, лисы? Может быть, за деревьями и в самом деле волки? Почему-то Одиль уже ничуть не было страшно. Другое занимало ее.

– Куда мы идем?

– К источнику… Сегодня ночь полнолуния. Луна правит приливами и отливами, а значит, всеми водами на земле, так же, как она правит кровью в теле женщины. Нынешняя ночь – ночь обновления вод. Да станет она ночью обновления крови!

Серебристая полоса воды высветилась в лунных лучах. И еще стоячий камень, на котором были выбиты какие-то странные знаки… не французский язык, не латынь… они даже на буквы не были похожи. На камне была чаша, темная, грубая, а в ней – нож с изогнутым лезвием.

– Ты должна будешь войти в источник, – сказал крестная.

Одиль послушалась приказа. Исколотым ступням было даже приятно прикосновение холодной воды. И ей не было жалко старого, истрепанного платья, заполоскавшегося по течению.

– Кровь, – произнесла крестная. – Кровь должна обновляться постоянно, иначе сила, заключенная в ней, исчезнет. Даже боги порой приходят к смертным, дабы смешать свою кровь с человеческой. И только клятвы на крови имеют силу.

Держа одной рукой нож, она зачерпнула воды из источника. Затем протянула нож и чашу Одиль.

– Ты должна пролить свою кровь в чашу.

Прежде, чем принять дары, Одиль расстегнула ветхое платье. Задумалась – но лишь о том, где рана не будет видна. И полоснула себя под левой грудью. Охнула от боли, но темная кровь закапала в чашу, замутняя прозрачную воду.

Одиль сделала большой глоток и не почувствовала вкуса.

– А теперь проси, чего ты хочешь.

«Новое платье, – готова была перечислить Одиль, – новые туфли… карету, слуг, дворец, досыта есть каждый день…»

Но вместо этого она осипшим голосом произнесла.

– Я хочу стать принцессой.

Внезапно голова закружилась еще сильнее, чем прежде, Одиль охватила страшная слабость, и она едва не выронила нож и чашу. Но крестная забрала их, и выпила то, что в чаше оставалось.

– Кровь обновилась, – выкрикнула она. – Жертва принята!

И полоснула ножом по завязкам своего плаща. Тот упал и растворился в воде, как чернильное пятно. Под плащом на госпоже Сен-Этьен ничего не было. И тело ее поражало совершенной, нечеловеческой красотой. Кожа была столь бела, что луна, казалось, сияла ее отраженным светом. И волосы, рассыпавшиеся до колен, змеились по ветру, меняя оттенки в призрачном свете.

Затем она зачерпнула воды в чашу и плеснула ее на Одиль. Холод пробрал девушку до костей, но в этом было некое наслаждение. Она чувствовала себя так, словно ей дали выпить лучшего вина с виноградников Анжу.

Крестная воздела руки – и хлопанье множества крыльев было ей ответом. Птицы-провожатые, доселе парившие в вышине, по спирали стали спускаться к источнику. Они носились вокруг, вздымая воздух и воду, лебеди и вороны, и голова от этого кружилась еще больше, и Одиль с трудом осознала, что лебеди не выглядят черными, они и в самом деле черные. А затем они устремились к женщинам, обхватывая, обнимая их распростертыми крыльями; вороны – к госпоже Сен-Этьен, лебеди – к Одиль. Сердце Одиль забилось так отчаянно, что она потеряла сознание – или ей померещилось, а когда пришла в себя, то обнаружила, что не упала, а вот птицы исчезли. Самое же главное – одета Одиль была не в прежние обноски, а в роскошное черное платье из лионского шелка. Волосы сами собой сложились в замысловатую прическу, увенчанную током с лебедиными перьями, шею охватывало ожерелье из черного жемчуга.

Госпожа Сен-Этьен, стоявшая напротив, была в платье из рытого бархата, тоже черном, расшитом рубинами и гранатами. Странным образом подолы платьев не намокали в воде, но все же Одиль поспешила выбраться из ручья на берег.

При виде этой поспешности крестная рассмеялась.

– Да, верно, нам нужно торопиться. Идем же!

Когда они вернулись на поляну, там дожидалась карета, роскошнее которой Одиль никогда не видела (впрочем, видела она не так уж много), запряженная черными лоснящимися лошадьми. Ее охраняло шесть вооруженных слуг, – не лишняя предосторожность в нынешнее опасное время. На боку у толстого кучера висел тесак, а за поясом был пистоль.

– Садись, дитя мое. Эта карета отвезет тебя в Анжер, на бал, что нынче дает принц Франсуа.

Один из слуг, спешившись, приоткрыл дверцу кареты. Одиль приподняла подол, чтобы ступить на лесенку, и остановилась.

– Все пропало, крестная. Я не могу ехать на бал босиком.

–Об этом мои слуги тоже позаботились. – Крестная протянула Одиль пару крохотных туфелек.

– Какие легкие!

– Да, дитя. Твои ноги устали и изранены, потому я даю тебе туфли из меха и пуха. В них тебе будет покойно. Поезжай, но помни: чтоб осуществилось твое желание, дано тебе три ночи, пока полная луна стоит высоко в небе. Обновлением крови моя сила увеличилась, но все же она имеет пределы, поэтому с рассветом ты должна возвращаться. Только когда принц назовет тебе своей невестой, чары закрепятся. Ты поняла меня? А теперь езжай.

–––-

Он не был писаным красавцем, Эркюль-Франсуа де Валуа, герцог Анжуйский и Алансонский, граф Фландрский, наследник французского престола. То есть, от рождения, возможно, и был. Говорили, что в детстве он был сущим ангелочком и много превосходил миловидностью старших братьев. Но безжалостная оспа изрядно повредила этой миловидности. И столь же безжалостно смеялись над его рябинами враги, хотя, честно говоря, из каждой дюжины французов вряд ли у половины лица были не обезображены оспой. Да что враги! Королева английская прозвала своего молодого поклонника «принц-лягушонок». Но это его ничуть не смущало. Узкоплечий, рыжий, рябой, принц Франсуа не пропускал ни одной юбки. Ему даже приписывали связь с родной сестрой, прелестной, но легкомысленной Маргаритой Наваррской. Впрочем, то же самое болтали о Марго и других ее братьях, в том числе нынешнем короле – до того, как тот стал категорически предпочитать мужчин. Говорили, что Франсуа не обошел вниманием ни одну фрейлину «летучего отряда» своей матушки. А королеве Елизавете в знак галантного внимания он подарил подвеску в виде лягушонка, выточенного из изумруда. Надо сказать, что дамы не оставались равнодушны в ответ – ведь поведение принца составляло столь приятный контраст с нынешними привычками его величества! А королева в качестве ответной любезности не только украсила портретом Франсуа свой молитвенник, но и приказала отрубить руку наглому писаке, посмевшему выпустить против принца злобный памфлет.

Что же тогда говорить о провинциальных красавицах! Все они пытались заслужить благосклонность его высочества, когда он приезжал в свои владения. Столь откровенно, что принцу Франсуа это уже несколько прискучило. Но, когда в разгар бала в зале появилась никому не известная красавица, скука принца испарилась сама собой. Роскошный черный наряд гостьи как нельзя лучше оттенял белую кожу, темные волосы и зеленые глаза. Походка ее была необыкновенно легка, и принц приглашал ее на один танец за другим. Но вопрос, кто она, красавица ответила лишь, что род ее не уступит знатностью никому из собравшихся во дворце. Возможно, она преувеличивала, но в том, то незнакомка принадлежит к знати, у принца не было сомнений. Но почему же тогда он не встречал ее раньше? Представительницы знатнейших родов Франции были известны ему наперечет. Может быть, иностранка?

Дамы взирали на счастливицу, танцевавшую с принцем, с ревностью и завистью. Но некая пара глаз следила за Франсуа и его избранницей с особым вниманием. Статная белокурая дама прикрывала лицо маской – на балах это допускалась. Она не танцевала, хотя немало кавалеров старались пригласить ее, в особенности на высокую вольту. Этот танец славен тем, что кавалер крепко обнимает даму и кружит ее, подняв над полом. Блондинка в маске была несколько полнее, чем требовали каноны красоты, установленные Екатериной Медичи для своих фрейлин (как известно, та, чью талию нельзя было свободно обхватить двумя ладонями, безжалостно изгонялась из рядов «летучего отряда»), но кавалеров именно это обстоятельство и привлекало. Однако, встретив взгляд из-под маски, они неизменно отступали.

Когда под утро, утомленный танцами, Франсуа отошел, дабы освежиться вином, красавица исчезла так же неожиданно, как появилась. Принц послал разузнать о ней своего лютниста Орильи, который совмещал, помимо сугубо музыкальной, должности секретаря, сводника и главы шпионской службы, но тот не смог ничего сказать точно.

– Ее выезд и в самом деле свидетельствует о богатстве и знатности. Но вот герб на карете стражники не смогли описать…. Что вы хотите, монсиньор, солдатня…. Одни утверждают, что на гербе была крылатая змея, а другие – черный лебедь. Крылатая змея, помнится, была в гербе у Лузиньянов, а лебедь есть в гербах многих родов… Баварского, например… правда, там он белый…. Возможно, кто-то из католических князей Германии пытается начать с вами свою игру…

Но принц пропустил мимо ушей последнюю часть фразы.

– Лузиньяны? Короли Кипра? Но ведь род пресекся сто лет назад?

– Кажется, потомки по женской линии еще здравствуют…если монсиньору угодно, я наведу справки.

Принц рассеянно кивнул.

– Странно. Ведь Лузиньяны всегда считались южанами, но они изначально из здешних краев…. В родстве с первым Анжуйским домом, Плантагенетами, сьерами де Ланже…. Кстати, – его мысли сделали скачок, – какое отношение к ним имеет Юбер Ланже, которого присылает к нам Вильгельм Оранский?

– Насколько мне известно, никакого. Он низкого происхождения, но имеет большое влияние среди гугенотов.

– Порученец Вильгельма Молчаливого, как же…

– И наставник Филипа Сидни, одного из вождей английских протестантов…

– …а также зятя Уолсингема. Они оба беспрестанно настраивают против меня Елизавету. Если Ланже как-то сумеет повлиять на Сидни и Уолсингема, разъяснив им, что я – опора их единоверцев во Фландрии, возможно, вопрос о женитьбе сдвинется с мертвой точки…

Погрузившись в пучину политики, принц забыл о неизвестной красавице. А вот она о нем не забыла.

––

– Он мне не нравится. У него руки холодные. – Одиль фыркнула. – Принц-лягушонок!

Девушка не помнила, как оказалась дома. Должно быть, задремала в карете. А когда проснулась, то была в собственной постели, Жакмета возилась у очага. Крестная сидела в кресле, как прежде, кутаясь в плащ. Наряд из черного шелка исчез, лишь меховые туфельки стояли у постели.

Уже давно наступил день, но окна были прикрыты ставнями, и в доме царил полумрак.

– Ты хотела быть принцессой, значит, тебе нужно выйти замуж за принца. Франсуа Анжуйский – единственный принц крови во Франции, и он не женат. А что руки холодные, что поделать – у нынешних Валуа разжижена кровь. Ведь они изначально были слабой ветвью рода. Так же, как урбинские Медичи. Если бы королева Екатерина принадлежала к ветви нынешних герцогов Тосканских, потомков Большого Сатаны, это могло бы спасти ее детей. Но смешение двух слабых ветвей губительно…

– Сатаны? – с тревогой спросила Одиль.

– Успокойся, дитя, это всего лишь прозвище Джованни деи Медичи, храбрейшего полководца. Если б он не погиб молодым, судьба Италии, а то и всей Европы могла быть иной. В его жилах текла сильная кровь, кровь матери, Катерины Сфорца, Тигрицы Романьи. Младшие Медичи, его потомки, стали Великими герцогами…

Одиль подивилась, что крестная с таким знанием говорит об истории чужой страны, но потом вспомнила, что госпожа Сен-Этьен долгое время прожила в Италии.

– Крестная, зачем вы уезжали? – неожиданно для себя спросила она.

– Я искала… говорили, будто в Аквиле живут потомки первого Анжуйского дома. Но увы, это оказалось лишь легендой. И мои надежды создать новый Анжуйский дом связаны лишь с тобой, Одиль. Подумай, разве это не великое предназначение? А что до прочего… ты ведь помнишь сказку о принце-лягушонке?

– Конечно, помню… – Одиль хотела сказать, что это всего лишь сказка, но осеклась. После того, что произошло вчера, говорить такое было по меньшей мере глупо.

– Вот видишь. Быть может, твоя любовь сможет превратить лягушонка в прекрасного принца.

Из-за ставен они не услышали приближавшегося цокота копыт, и не увидели всадника. Когда в дверь забарабанили, Одиль сжалась под одеялом. Но после того, как Жакмета открыла дверь и на пороге показался крепкий мужчина с лицом, изрезанным морщинами и копной седых волос, она обрадовалась тому, что исчезло чудесное плате. Теперь он не сможет донести той, кто его послал. На всякий случай Одиль приспустила с постели край одеяла, чтоб закрыть туфли.

– Госпожа графиня сослала меня осведомиться о здоровье мадемуазель.

Жакмета прокаркала что-то в ответ насчет того, что мадемуазель лежит в постели, и негоже мужчине входить в дом.

– Все равно, я должен ее видеть.

Жакмета растопырила руки, чтоб прекратить дорогу, но вошедший решительно оттолкнул ее.

– Я здесь, Граншан, – слабым голосом отозвалась Одиль. – Я больна и не встаю с постели.

– Вот как? – вошедший прищурился, словно пытался разглядеть, не подменили ли девушку. Затем его взгляд перебежал на госпожу Сен-Этьен. – А это еще кто?

– А вы кто, сударь, осмелюсь спросить?

– Это Граншан, дворецкий моей мачехи, – вместо него ответила Одиль.

– Я, сударь, бедная странница, собирала в лесу целебные травы. Эта добрая старушка позвала меня на помощь, когда ее госпожу поразила лихорадка. И я вторые сутки не отхожу от нее ни днем, ни ночью.

– Стало быть, вторые сутки лежит… что ж, моя милостивая госпожа выражает заботу о здоровье и пропитании своей подопечной. – Он извлек из-под плаща небольшой полотняный мешок, бросил его на пол и вышел.

Жакмета, кряхтя, подняла мешок, водрузила на стол и развязала. Одиль, приподнявшись в постели, глянула ей через плечо.

– Горох! – с отвращением произнесла она. – Этим она меня и кормит – горох, фасоль… ее свиньи едят лучше, чем я.

– Ничего, дитя, тебе больше не придется есть эту грубую пищу.

– Но… по правде говоря, я совсем не голодна. – Удивительно – прошли почти сутки с тех пор, как Одиль ела в последний раз.

Крестная как будто угадала ее мысли.

– Так и должно быть. Это вновь обретенная тобой сила поддерживает тебя. Поднимайся, скоро вечер, и тебе снова пора ехать в Анжерский замок. Но можешь ли ты показаться в одном и том же платье? Нам следует придумать что-то новое.

Одиль села, подняла туфельки с пола.

– Крестная, если я буду идти через лес, они совсем износятся. И этот белый мех запачкается.

– Нет… ты уже прошла испытание, сегодня я буду с тобой, и тебе не придется сбивать ноги. А платье… я придумала! Этот гадкий горох найдет себе применение. Прошлой ночью мы призывали моих птиц, но есть и другие, которых можно просто приманить. На балу на тебе будет новый наряд, переливчатый, как голубиная грудь!

–-

– Он уже предложил тебе руку и сердце, дитя мое?

– Нет. Он только спрашивал, увидимся ли мы завтра… то есть уже сегодня.

– Странно. Раньше такие вещи делались быстрее. О чем же вы говорили?

– О разных вещах. О том, что он предполагал, будто я из Испании, ибо при испанском дворе принят черный цвет. Но теперь он так не думает. Спрашивал, не принадлежу ли я к одному из германских княжеских родов. Это его кровно затрагивает. Ведь Франсуа не только герцог Анжуйский и Туреньский, и граф Фландрский, он еще маркиз священной Риской империи Германской нации, и герцог Люксембургский…

– Вот как? Зигфрид тоже был герцогом Люксембургским.

– Какой Зигфрид?

– Он правил через двести лет после Ренфруа… и за двести лет до Фулька… впрочем, я перебила тебя.

– Он спрашивал, меня, буду ли я на вечерней службе в Анжерском соборе. Он-то намерен там быть. Ведь враги вечно попрекают его тем, что он ради фламандской либо английской короны готов отречься от истинной веры. Потому принц вынужден поддерживать свою репутацию доброго католика. А потом приглашал меня в свои покои, говорил о каком-то кубке…

Госпожа де Сен-Этьен расхохоталась, откинув голову. Ибо поэты посвятили немало строк (процитировать кои не представляется здесь возможным) знаменитому кубку принца, на котором были изображены всевозможные любовные утехи людей, богов и животных, запечатленных в самых замысловатых позах. Дамы и девицы, получившие приглашение посмотреть на кубок, хорошо знали, что их ожидает.

– Я должна отказаться? – с трепетом спросила Одиль.

– Ни в коем случае. Сегодня последняя ночь, когда луна пребывает в полной силе, дальше она начнет убывать. Кубок – это хорошо, это правильно, он годится для обряда точно так же, как чаша на каменном алтаре.

– Мне что же – придется дать ему приворотное зелье?

– Зелье – это для слабых, не для таких, как мы. Достаточно будет воды того источника.

– Но как же я смогу пронести туда воду? Сначала я должна быть в соборе, а потом – на балу.

– Об этом позабочусь я. Сегодня я надеюсь увеличить свою силу. В собор мне, правда, все равно дорога закрыта, но во дворец я смогу проникнуть. А платье, – предвосхитила она очередной вопрос Одиль, – будет ярко-алым.

– Но, крестная, во Франции этот цвет присвоен только принцессам крови.

– Крови! –Госпоже Сен-Этьен вновь рассмеялась. – Именно так. Принцессой крови предстанешь ты нынче – только это будет моя кровь. Идем, нам нужно повторить обряд у источника. Но сегодня в чашу прольется моя кровь, не твоя. Она окрасит наряд принцессы лучше всякого пурпура.

–-

Во Франции принцу приходилось доказывать, что он добрый католик, во Фландрии и Англии – что католическую веру он не ставит ни во что, и ради пользы дела готов поступиться ею. В результате ему не доверяли ни католики, ни протестанты. И, пожалуй, не без оснований. В глубине души принц не имел никаких убеждений. Вообще-то это очень удобно. Но иногда утомительно. Ибо во время церковных служб, будучи не в состоянии предаться молитвенному экстазу, как его старший брат, Франсуа скучал. И когда неизвестная красавица, явившаяся на вечернюю мессу, выразила восхищение красотами собора, он был рад отвлечься.

– О да, в моем городе Анжере есть на что посмотреть. Хоть этот собор весьма стар, и выстроен во времена, что получили имя от варваров-готов, витражи в нем очень красивы. Им пятьсот лет, представьте себе. Теперь уж не делают таких.

– Они прекрасны, – отвечала зеленоглазая красавица. – Хотя… может быть, это игра света… мне кажется, вот то окно, слева, как будто отличается от других.

– Вы заметили? С этим окном связана прелюбопытнейшая сказка… если вас развлечет это дурачество…

– Рада буду услышать от вас любую историю.

– Это было во времена крестовых походов. Тогда один из графов, владевших этой долиной…

– Из первого Анжуйского дома?

– Верно… имя его было Фульк, а который – не помню. Они чуть не все тогда брали это имя – Сокол. Фульк Черный, Фульк Рыжий, Фульк Серый плащ… вечно я в этих Анжуйских Соколах путаюсь. И этот Фульк привез себе из Святой земли жену. Имя ее было Мелисанда, она была дочерью короля Иерусалимского. Говорят, по красоте не было ей равных в мире. И вообще не было у нее недостатков, кроме одного – она никогда не ходила к мессе. И когда после рождения третьего ребенка люди стали об этом судачить, муж все-таки принудил ее появиться в соборе. И когда священник призвал паству отречься от нечистого, графиня обратилась в крылатое чудовище, и с ужасающим криком вылетела в окно, выбив стекло… Потому что Мелисанда была на самом деле дочерью Сатаны, а каким образом она сумела подменить подлинную принцессу или принять ее облик – никто не знает. А витраж пришлось, разумеется, заменить. Но вот что, сударыня, мне только что пришло в голову. Ведь потомки Плантагенетов от этого брака стали королями Англии. Неужели мне предстоит вступить в столь нечестивый союз?

– Храни вас от этого Господь, милый принц. К тому же Тюдоры не в родстве с Плантагенетами. Я это знаю точно.

– Вы слишком серьезно отнеслись к услышанному, дорогая. Это в его лишь глупая сказка темных времен. Правда, в Анжере почему-то все в нее верят. А, вот и месса окончилась. Надеюсь, сегодня вы не лишите меня своего общества столь внезапно?

– Что вы, милый принц. Если вы не против, сегодня я вновь буду вашей гостьей.

– Как я могу быть против? И вы откроете мне свое имя? Обещаю сохранить его в тайне.

– Да будет так, мой принц. Нынче ночью все откроется.

Она была исключительно хороша собой – и платье карминного цвета, присвоенного особам самого высокого ранга, красило ее еще больше. Рыжая Бесс тоже любила носить красное, и оно, надобно признаться, весьма ей к лицу, несмотря на возраст… Но сегодня принцу не хотелось думать о своей венценосной невесте. К тому формальной помолвки ведь не было, да и будет ли? А зеленоглазая красавица… если выяснится, что она и в самом деле представляет один из княжеских домов Германии… почему бы и нет? У императора Рудольфа нет детей, законных, по крайней мере, здоровьем он не крепок… стало быть, через несколько лет германским князьям вновь придется избирать императора, а Франсуа входит в число этих князей, пока чисто формально, но, если закрепиться в Германии как следует, можно вытянуть из политической колоды карту посильнее, чем Англия, и уж конечно, раздираемая войной Фландрия. Не исключено, что электоры сами приглашают его вступить в игру. И приглашение это приятно во всех отношениях.

––-

Теперь Одиль надеялась, что она уже освоилась во дворце. Ни скопление людей, взиравших на нее восхищенно или враждебно, ни пронзительная музыка, ни блеск свечей и факелов – ничто уже не смущало ее. Но она понимала, что испытания не закончены. Необходимо окончательно подчинить принца своей воли. А это возможно только с помощью крестной.

Она будет сегодня здесь. Но когда она появится? И как Одиль ее узнает?

Когда секретарь сообщил принцу, что некий мэтр Ланже сегодня же отбывает, Франсуа оставил спутницу, клятвенно заверив ее, что скоро вернется. (Он почти не лукавил. Ибо почти принял решение. Пусть провалится к дьяволу Вильгельм Оранский и его порученец заодно.)

Одиль отошла к окну. Она была даже рада передышке и хотела обдумать дальнейшие действия. Но не успела. Кто-то тронул ее за руку. Одиль резко обернулась, и ей показалось, что она видит собственное отражение – черноволосую даму в багряном платье. Та протягивала Одиль хрустальный бокал.

– Крестная?

– Да, дитя. Ступай. Никто не заметит твоего отсутствия, я подменю тебя. Мой слуга проводит тебя до покоев принца. Вот вода из источника Люсен, выльешь ее в кубок, стоящий на столе. Когда придет принц, делай все, что он от тебя потребует. Не бойся утраты девства, это необходимо для достижения нашей цели. Когда это произойдет, обновление крови завершится. Я стану тобой, а ты мной.

– Вы… употребите какие-то чары, крестная?

– Да. Чары уже действуют. Ступай же, время не терпит.

И Одиль, взяв бокал, поспешила за провожатым – маленьким усатым человечком в ливрее цветом Анжуйского дома.

– Пусть уходит, – услышала госпожа Сен-Этьен незнакомый ей голос. – Несчастная идиотка, она думала, что я ни о чем не догадаюсь!

Перед крестной стояла статная белокурая женщина в траурном лиловом платье. Она сняла маску, открыв лицо, бледное, с необычайно тонкой кожей – казалось, можно было видеть, как под ней переливается кровь. Глаза ее сверкали, словно черная яшма.

– Да, – после краткого молчания произнесла крестная. – Ты можешь видеть. На тебе печать.

– Я была избрана главой ковена долины Луары. И узнаю суккуба и вампира там, где их встречу.

Огни и музыка бала как бы отдалились на недосягаемое расстояние. Тьма сгустилась вокруг двух женщин. Только диск луны сиял в черном окне.

– Ты приносила жертвы на перекрестках и потому получила прозвище Ди-Ана, в честь Трехликой.

– Это так. И я узнала тебя, Мелисанда.

– Среди множества имен, что я носила, есть и это. Но те, кто учили тебя – лишь ученицы моих учениц. Я уходила надолго, но я вернулась. И обычная ведьма не может бороться с Мер-Люс, дочерью Гилли Сидхеона и Пресайн из Туата Де Даннан. Мои звери и птицы сметут тебя в мгновение ока.

– Ведьма не может, – согласилась графиня. – Я сказала тебе, что была избрана главой ковена – но разве я утверждала, что ею осталась? В Святой католической Лиге мне разъяснили всю греховность моей прежней жизни, и дали возможность ее искупить. Не только постом и ношением власяницы. – Она резко выбросила руку вперед, приложив ко лбу противницы то, что сжимала ранее в ладони. Крест, освященный самим папой, с сильнейшими реликвиями из хранилищ Ватикана, вправленных в его концы. – Изыди, Мелисанда, от лица Франсуазы де Монсоро, тайной сестры ордена госпитальерок!

И тьма пала на них обеих, тьма, в которой раздался звон разбиваемого стекла, а затем пронзительный вопль. Те, кто смотрели на луну в полночный час, могли бы разглядеть силуэт на ее диске, но вряд ли бы сумели определить, чей это силуэт – черного лебедя или крылатой змеи.

А когда тьма рассеялась, гости принца сбежались полюбопытствовать, что произошло, и сам принц, расставшись с докучливым посетителем, также подошел к разбитому окну.

– Что случилось?

– Не стоит беспокоиться, – сказала графиня. – Сильный порыв ветра разбил стекло. Должно быть, близится гроза.

– Да, гроза... – принц приложил руку к виску. Он помнил, что собирался с кем-то встретиться… с женщиной… может быть, с этой блондинкой?

– Сударыня, – сказал он, – я поражен в самое сердце. Но… сдается мне, я вас уже видел.

– Возможно, – улыбаясь, сказала она.

– При дворе?

– Поищите хорошенько в своих воспоминаниях.

– Во Франции, в Наварре, во Фландрии?

– Может быть, вы видели меня во сне?

– Да, сударыня, такие ангельские лица, как ваши, встречаются только в сновидениях.

– А теперь дайте мне руку, и продолжим нашу беседу за танцем…а потом, может быть, где-нибудь еще.

И бал продолжался, и одни слуги спешили смести с паркета осколки стекла, а другие выгоняли из спальни принца невесть как затесавшуюся туда оборванку со всклоченными патлами волос. Она рыдала, прижимая к груди грубую глиняную плошку, и лепетала что-то насчет своего высокого происхождения. Но ей, разумеется, не поверили, и спустили с лестницы, да так резво, что она оставила на ступеньке стоптанную меховую туфлю.

ЭПИЛОГ

19 июня 1584 г. принц Франсуа Анжуйский скоропостижно скончался. По официальной версии – от малярии. Однако ходили слухи, будто ему поднесла отравленный персик графиня де Монсоро.

Лорда Фрэнсиса Уолсингема, главу «Интеллидженс Сервис», никогда не подозревали в причастности к данному событию.

В любом случае, это стало концом династии Валуа. Бездетный Генрих III завещал престол Генриху Наваррскому, который установил гражданский мир и поддержал политический союз с Англией.

Достоверно известно, что графиня де Монсоро дожила до преклонных лет, в полном согласии с супругом, окруженная многочисленным потомством.

Что касается Одиль, то, говорят, она стала одной из фавориток Генриха IV, и получила титул принцессы. Но у веселого короля Анри было так много любовниц, что проверить, верно ли это, невозможно.