Вороны замка Пеш

Глава 1

Над стенами замка Пеш орали во́роны и хрипели рога.

Под стенами — толпился народ и занимала места когорта. Каждый из бойцов деловито нырял в свою линию: щитники, копейщики, арбалетчики. Сегодня, правда, порядок был нарушен — ради праздничного дня, ради торжества, а не боя. И вместо плотной, тусклой стены щитов вперед вышли феры.

Кислый пороховой дух мешался с острым запахом грозы. На феров смотрели с надеждой и опаской. Впрочем, так было всегда — и взгляды эти были привычны. Как простой седлак привычно смотрел на надвигающиеся из-за леса тучи, которые могли напитать засохшие поля дождем, а могли подпалить хату залетной молнией. Все было в воле Онгаста.

И Онгаст не забывал ее изъявлять.

Высокий жрец-логус со свитой косящихся по сторонам служек сам напоминал во́рона — старого, нахохленного, — со стайкой притихших от опасной близости воробьев. Он и одет был весь в черное, традиционно для своего сана, с единственным ярким пятном Небесного Пламени на груди. Алый эмалевый медальон висел на железной цепи, покрытой для сохранности тончайшим лаком. Жрец поглаживал его засушенной годами ладонью и смотрел куда-то поверх замковых стен.

Фер Муаммад Бжелка, оных стен владелец и господин, тоже смотрел — на самого жреца. И на низкие, тяжелые ворота цитадели, которые были нехарактерно для этого времени заперты. Он ждал, и рука его, закованная в сталь перчатки, сжималась тугим кулаком. А потом разжималась, когда самоконтроль возвращался к хозяину.

Ждали и прочие феры когорты — прямая родня и признанные бастарды, а также безземельные клятвенники. Ждали воины, ждали слуги, ждали седлаки из призамкового ланда Пеш — те, кто не был занят в полях или на промыслах. Ждали почетные гости от соседей — брат фера Никопола из Маловражиц и племянник фера Али из Наймара. Ждал гильдеец из Базаар, приехавший торговаться за строевой лес. Ждали все.

И дождались наконец.

Рога, сбавившие было тон, взвыли особенно гнусно — хищно и торжествующе. Подъемная дверь, явно видавшая Очищение, тяжко поползла наверх. Скрежет и гул от массивных древних колес перекрыли и восторг толпы, и старания музыкантов, и панику во́ронов. Бжелка вспомнил, почему этот реликт обычно держали поднятым, и поморщился.

Из темной глубины цитадели, щурясь на яркий свет, появился огромный фергат. Зверь был действительно крупный — самый здоровый в своем помете. Лобные щитки блестели, смазанные ритуальным маслом, стальные кольца в широких ушах подрагивали. Фергат зашипел на людей, выпустил когти, втянул их — и плавно, стелясь вдоль плит двора, устремился вперед.

На спине у него сидел человек.

Нет, не человек, конечно же: фер. Тут любому было ясно. Во-первых, только феры ездили на фергатах. Во-вторых, только феры носили полный стальной доспех. В-третьих, только феры могли в полном стальном доспехе, сидя на подвижной, укрытой гибкими костяными пластинами спине, держаться с таким изяществом и непринужденностью.

«С таким не каждый сможет, — поправил сам себя хозяин замка. — С таким только он. Сын».

Шлема на всаднике не было. Шлем был пристегнут к широкому наборному поясу, погромыхивая об кирасу. Лицо проходящего ритуал должны были видеть все. Все и смотрели, каждый на свой манер: феры и воины когорты — невозмутимо, держа строй; седлаки и слуги — выкрикивая приветствия и славу; гости и гильдеец — с одобрением. Только жрец продолжал пялиться куда-то наверх, а служки пытались ему подражать, нет-нет да и косясь на наездника мелкими любопытными глазенками.

Одной рукой молодой Бжелка держался за ремни шлеи. Ну как держался: еле-еле касался пальцами, давая понять, что справляется с фергатом сам. Второй — поднимал вверх и вперед что-то угловатое, искореженное, покрытое рыжим мехом и черной кожей с прожилками. В народе млели: «Упырь! Упыря зарубил!» Кто-то уже втолковывал кому-то детали и подробности отчаянной схватки, которую сам, конечно, не видел, но вот племянник деверя снохи, что в когорте служит, вот он рассказывал. Кто-то прилежно кому-то внимал, кивал, бил себя ладонями по бедрам — и тут же кидался орать на ухо третьему, щедро добавляя смачных врак. Над замком гудело, грохотало да охало.

Когда наследник ланда Пеш миновал половину пути до помоста, где стояли жрец и Бжелка-старший, служки затянули литанию. Феры когорты разом опустились на одно колено, делая Знак Огня в конце каждой строчки. Простой люд бухнулся ниц, образовалась давка. Базаарец тоже склонил колено — и голову, чтобы не раздражать хозяина замка. Муаммад жест оценил, мысленно дав гильдейцу фору на предстоящих торгах.

Наконец фергат остановился — в уважительной близи от возвышения, слегка одернутый за шлею. Обернул умную, хищную морду ко всаднику, лег костистым животом на камень, чтобы хозяину было проще слезть. Тот почесал зверя за ушной пластиной, спрыгнул и, сделав три шага вперед, опустился на колени. На оба колена.

Теперь замолчали все. Даже во́роны перестали драть глотки. Жрец, будто очнувшись от своей летаргии, опустил взгляд перед собой и зарокотал утробно, простирая длани:

— Великий Пророк сказал: «Вот, верные Твои пред Тобой. Вот, отважные и яростные в бою — пред Тобой. Вот, готовые к Очищению — пред Тобой», — он взял паузу на вдох и продолжил со значением: — Но не ответил Онгаст, потому как не слов ждал, но поступка. И тогда Великий Пророк взял семя от достойных мужей, и пролил его в лона избранных жен, и посвятил плоды сего союза огню, железу и страху. Так родились феры. Те, кто наследовал землю после Очищения…

Снова пауза. Где-то захныкал младенец, но звук этот быстро заглох — видимо, мать прикрыла рот ладонью. Обежав толпу взглядом, жрец набрал полные легкие воздуха — и грохнул:

— …Ибо они были вправе!!!

Над замком разнесся металлический лязг. Все присутствующие феры одновременно ударили стальными кулаками себя в грудь — туда, где под тяжелыми кирасами бились их могучие восьмикамерные сердца. Все, кроме молодого Бжелки. Тот продолжал стоять на коленях, протягивая голову кхай’ана к помосту. Рука его не дрожала.

Жрец едва заметно кивнул, и служки снова принялись читать нараспев. Правда, на этот раз слова полетели дальше и громче, ведь не было никого, кто не знал бы свой символ веры — и не повторял его вслух:

— Устрашаюсь единого бога Онгаста, создателя и разрушителя.

— Устрашаюсь гнева Его, в пламени небесном и железе земном пресуществляющегося.

— Устрашаюсь воли Его, в слове Святого Отто выраженной и за Великим Пророком записанной верно и неизменно.

— Устрашаюсь власти Его, меж сильными мира разделенной и служителями Его благословленной.

— Устрашаюсь Очищения бывшего, демонов Сциона изгнавшего и обновления принесшего.

— Також и Очищения будущего, за грехи наши грядущего, ежели искусу преданы будем и не покаемся.

— Огонь в тебе, ты в огне.

— Огонь в тебе, ты в огне! — выдохнули все разом. Снова лязгнула сталь. Бжелка-старший строго посмотрел на сына и требовательно рыкнул:

— Что ты принес мне, юноша?

— Голову упыря, фер, — ответил тот, глядя прямо и смело. — Он разорял твои земли и жрал твоих седлаков. Я нашел его логово, перебил потомство, дождался возвращения твари с охоты. И тогда добычей стал он сам.

— Кто помогал тебе? — голос отца посуровел. Младший, не отводя взгляда, твердо изрек:

— Никто. Достойный воин знает, что врага следует брать силой, коварством, численным перевесом. Но с достойным врагом не зазорно померяться силой один на один. Я победил. Он пал. Ибо Онгаст ждал от меня поступка — и вот мой поступок.

Хозяин замка Пеш кивнул и обернулся к жрецу. Тот бледно, но одобрительно улыбнулся и прохрипел — тише, чем прежде:

— Хороший поступок. Славный. Как провозвестник воли Онгаста, я одобряю. Церковь одобряет. Дайте ему, что он заслужил.

Среди когорты произошло движение. Два молодых бастарда, признанных год назад, вынырнули вперед, торжественно неся что-то удлиненное, замотанное в родовой баннер Бжелок. Старший принял сверток, кивнул…

И развернул ткань.

Двор взорвался торжествующими криками. Все поднялись на ноги, принялись потрясать оружием — или просто махать руками. Гильдеец одобрительно хлопал — кажется, вполне искренне. Жрец молчал и снова смотрел поверх стен.

А в руках Муаммада Бжелки мрачно поблескивала полированной сталью тяжелая, двуручная гакенбукса.

— Отдай свою добычу, Адир, — наконец назвал отец сына по имени. — Отдай, я прибью ее над очагом! А сам — возьми, что заслужил. Потому что воистину заслужил! Огонь в тебе, ты в огне!

— Огонь! Слава! Адиру слава! Огонь! — неслось со всех сторон. Голова упыря мелькнула в воздухе и грохнулась на помост, навстречу ей пролетело оружие — граненый ствол с массивным клинком, какой только фер и смог бы поднять. Бжелка-младший поймал его одной рукой, проверил камору, ухмыльнулся — и вздернул над головой. Кулак его едва заметно заискрил. Над двором раздался грохот выстрела.

***

Над этой прогалиной никто не орал.

Здесь вообще всегда было тихо — до звона в ушах. Звери обходили такие места, предпочитая селиться, плодиться и кормиться где подальше. Люди чертили себя Знаком Огня и передавали друг другу невнятные, но неизменно жуткие сказки. В сказках этих даже чудовища, подлые отпрыски демонов Сциона, избегали сюда соваться. Гибло тут было, гибло и тихо.

Пока сухой ветке не надумалось треснуть под чьей-то ногой.

Этот звук, резкий и неуместный, словно золотое шитье на гузне седлака, как-то разом сдернул покрывало мрачной тайны. Прогалина перестала быть местом хмурым и запретным — и стала просто прогалиной, засушенной лохматым, сердитым солнцем Тенебры. Даже ветер, будто получив разрешение на шалость, протянул себя сквозь ветви близстоящих деревьев, слушая их недовольный шелест и осуждающее поскрипывание вослед.

А навстречу ветру вышел человек. Его лицо выражало легкую досаду: становилось понятно, чья нога оказалась менее бдительной, чем хотелось бы ее владельцу. Покрутив головой, человек стянул неглубокий кожаный капюшон, поскреб затылок, а потом вытащил из-за пазухи небольшую матовую трубку.

Трубка оказалась волшебной. В руках владельца она с тихим шуршанием разъялась на две половинки, соединенные черно-белым шнуром. Из одной из частей, словно кость из оторванной фергатом ноги, торчал плотно скрученный свиток. Оборотившись и укрывшись спиной от любопытного ветра, человек развернул желтый лист и принялся водить по нему пальцем, шевеля губами.

В этот момент в воздухе что-то свистнуло. Фигура в капюшоне кувыркнулась вперед, обратно в сторону опушки — под защиту кустарника. Кувырок сопровождался сдавленным стоном и ругательствами; из плеча человека, ближе к лопатке торчал темный арбалетный болт. Правда, на удивление неглубоко: видимо, под плотной кожей прятались добротные наплечники.

С опушки, в сторону которой продолжал задувать ветер, в шелест листвы вмешалось неприятное краткое шипение. За ним грохнуло, и прогалину в обратном направлении пересекло нечто небольшое, трудноуловимое и очень быстрое. Похоже было на ядро гакенбуксы — и предполагая подобное, любой мог ставить дохлую крысу против доброго тенгери.

Ворвавшись в кроны деревьев на другой стороне, откуда прилетел снаряд арбалета, ядро вызвало там заметные разрушения. По крайней мере, что-то гулко треснуло, зашумело и тяжело рухнуло на землю. Над деревьями взлетели щепки и листва. Раздалась очередная порция ругани — только теперь высоким, тонким голосом. Человек в капюшоне замер, дернул болт из плеча, развернулся и поднял брови. Одновременно он вытащил короткий меч; трубка с листом уже успела скользнуть обратно за пазуху.

Меч, впрочем, был зря. Где-то в подлеске, за противолежащим краем поляны взревело, заухало — и в просвете между деревьями замаячила широкая тень. С надвинутым по жадный, расплющенный нос шлемом, с толстенным, двухростовым щитом в одной лапе и с напоминающей колокольное било дубиной в другой на прогалину вымахнул огр. Его темно-рыжая шкура стояла дыбом, маленькие красные глазки пылали в прорезях, косые прыжки выдавали практическое знакомство с гакенбуксой — и с меткостью стрелков из оной. Капюшон целеустремленно попятился.

— Немедленно прекратить!

Застыл, казалось, сам ветер. Огр бухнул щит в глинистую лысую кочку и обернулся, благоразумно нырнув за укрытие всем мешком своей туши. Человек с мечом тоже наполовину присел, глянув через плечо. Недоумение на лице можно было читать, словно буквы с листа; ему на миг показалось, что приказ прозвучал с обеих сторон сразу.

Ему не показалось.

Если c фером еще иногда можно было обознаться, себе на беду — мало ли, рост, ширина плеч, цвет лица не задались, — то провернуть подобный фокус в отношении эмита не согласился бы ни один адекватно функционирующий разум. Дело было в инстинкте самосохранения, который умело накладывал вето на любые глупые и опасные идеи. Конечно, человек — такое существо, что может договориться со своими инстинктами или даже заглушить их голос. Но такие обычно долго не живут.

А встреча с эмитом, как правило, означала, что долго жить и не выйдет. Хотя, конечно, внимательному слушателю попадались разные слухи…

Но чаще попадались обугленные тела.

Сейчас на прогалину с противоположных сторон одновременно вышли два эмита. Все прочие тут же почувствовали себя предельно неуютно.

Первый был одет в струящиеся черные одежды логуса. Правда, рукава, ворот, капюшон и полы туники были отделаны белой окантовкой. Небесное Пламя на груди также поблескивало белой эмалью меж и вокруг лепестков. Белые полосы окаймляли и черный наплечник выступившего следом за ним из древесной тени фера. Тот держал в руках курящуюся дымком гакенбуксу, поводя ей из стороны в сторону. Солнце отблескивало на ствольном лезвии с неуместной радостью, словно предвкушая грядущую забаву.

Второй эмит носил плотное, торфяного цвета сукно, так любимое путешественниками, наемниками и ворами. Единственное, что выделяло наряд в ряду прочих — широкие, металлически поблескивающие наручи. Вряд ли это была сталь: слишком светлой, слишком матовой была поверхность. Невысокая, крепко сбитая женщина, ругаясь и стряхивая с болотно-зеленой куртки лесной мусор, вынырнула немного сбоку и навела на стоящего напротив фера арбалет. Тот был заряжен знакомым темным болтом.

Противники напряженно переглядывались. Сосредоточенное предчувствие боя на их лицах медленно отступало, сменяясь сначала недоумением, а за ним — искренним изумлением. Общее впечатление выразил человек в капюшоне, отступивший к эмиту-жрецу и к феру. Он опустил меч и пробормотал:

— Упыря мне в баню, да их не отличить!

***

Над стенами замка Пеш низко и тяжко ползли тучи.

Буря шла со стороны океана, давно отгремев над столичным Рурштадтом и подмяв срединный Хаймарк с его мелкими ландами. Пеш был одним из восточных владений, и шторма обычно падали на замок вполсилы. Потому в пределах его земель и не было недостатка в строевом лесе; потому гильдия Базаар и посылала своих эмиссаров; потому местные феры и не знали стеснения в средствах.

Старший Бжелка и жрец-логус стояли на боевом ходе стены — там, куда последний сосредоточенно пялился перед ритуалом. Во дворе было не так людно, как раньше, но не в пример суетно: слуги и седлаки целеустремленно сновали с разнообразной утварью, снедью и прочими атрибутами праздничного пира в руках. Феров не было видно — те сразу ушли в цитадель, увлекая за собой свежепризнанного собрата. Для простого люда накрыли столы за стенами замка, и теперь оттуда доносились повизгивания дудок, бряканье гитар и лихие, скабрезные песенки.

Пока непогода не навалилась на ланд в силах тяжких, следовало как следует выпить да закусить.

— Поздравляю, фер Бжелка, — сказал жрец, глядя, как пара крепких седлаков тащит на кухню тушу откормленного тенгери. — Крепкий ланд, годный наследник. Длань Онгаста повернута к вам ладонью, а не кулаком.

— Благодарю, Ваше Провозвестие, — отрывисто кивнул Муаммад. — И глубоко польщен тем, что вы решили посетить мою твердыню. Лично, — добавил он с трудноопределимой интонацией.

— Разве мог я оставить Признание в ланде Пеш без благословения? — голос был хриплым, действительно каркающим. — Подобное было бы мерзостью пред Онгастом — и нарушением моего долга перед паствой. А кстати, что произошло с вашим собственным жрецом?

— Он погиб, — быстро ответил Бжелка. Быть может, чуть слишком быстро. — Упал со стены. С этого самого места, куда вы привели меня поговорить.

Логус поднял бровь. Лицо у него было заостренное, морщинистое, малоподвижное. Щеки, подбородок и череп Его Провозвестие тщательно брил — до скрипа на синеватой от пробивающейся щетины коже. Так что густые черные брови с серебристыми прочерками седины были единственным, что росло и двигалось.

— Как же такое могло произойти?

— Я не спрашивал пайра Олле, каковы были его цели, — сарказм уловить было почти невозможно. — Замковая стража утверждает, что он молился. Кто я, чтобы влезать в разговор жреца с его богом?

— Молился, значит. На стене, — безразлично уточнил логус. — А потом упал. Сие прелюбопытно.

— Ваше Провозвестие…

— Давайте проще, — улыбка была едва заметной, и в полусумраке ее можно было принять за одну из морщин. — Обращение «пайр Костакис» меня вполне устроит. В конце концов, вы же не седлак какой-нибудь. И не этот, из гильдии… Слухи об их связях с братством Люмер до вас доходили?

— Благодарю за честь, — Муаммад снова кивнул, скрывая шевельнувшиеся желваки и пропуская намек. — Пайр Костакис, зачем вы приехали?

Жрец обернулся к владельцу замка и по-птичьи склонил голову набок. Как ворон, любопытствующий свежестью добычи.

— А вы прямолинейны. Настоящий фер. И при этом владеете собой. Вижу, Кодекс Железной Руки нашел своих последователей.

— В роду Бжелок всегда умели ценить пламя гнева, дарованное нам Онгастом, и не растрачивать его…

— По пустякам, — еще одна сухая улыбка. — Нет, я одобряю. Церковь одобряет. Что же до вашего вопроса, — Его Провозвестие посерьезнел, — то цели у меня действительно есть. И цели серьезные. Когда вы собирались сообщить мне о мерзости, фер Бжелка?

Под угольными пластами туч бликнуло, через несколько ударов сердца стены задрожали. Буря была уже на издохе, но еще полна намерений, и намерений недобрых. Потерев подбородок, Муаммад сам улыбнулся и заметил:

— Воистину нет препятствий для воли Онгаста. Она проницает все сущее — и, похоже, щедро наделяет всеведением верных слуг Его. О какой мерзости мы говорим, пайр Костакис? Я не слышал, чтобы агенты братства Люмер заявлялись в эти края на самом деле. Признание же прошло великолепно…

— Изворотливый ум в сочетании с выдержкой — редкая доблесть даже среди ваших высокородных собратьев, — медленно покачав головой, а точнее, всем сутулым торсом, ответил жрец. — Но будет, будет. Я желаю видеть ребенка. Церковь желает, — он помолчал и веско добавил: — Онгаст желает.

Владелец замка Пеш превратился в статую самого себя. Статую из драгоценной, запретной для всех, кроме феров и Церкви, стали, откованной в полный доспех. Статую с медным, охряным даже лицом — того особого цвета, что позволял безошибочно определить принадлежность к сословию, отмеченному Онгастом.

Сословию, предназначенному владеть, править и воевать. По праву рождения, по праву нечеловеческой, сверхчеловеческой крови.

Впрочем, через мгновение статуя ожила. Не переставая вежливо улыбаться, Бжелка очень быстро посмотрел куда-то мимо жреца. Куда-то вдоль стенных зубцов, где пара стражников, поглядывая на чреватое грозой небо, привычно прикидывала, успеют ли они патрульным шагом добраться до укрытия башни, или придется наддать.

Его Провозвестие скривил уголки губ в ответ и приподнял брови, двинув жилистой шеей. Движение было приглашающим — собеседник обернулся. Как раз успел увидеть, как чуть поодаль, там, где стояла пара бочек с водой и оружейная пирамида с боеприпасом, шевельнулась некая тень. Едва заметно, словно ее там и не было. Но вдруг стало надо, чтобы была — и чтобы ее заметили. Муаммад заметил и понял.

— Что же, — протянул он, возвращаясь к разговору, словно и не было этих переглядок, — если того желает Онгаст — кто я такой, чтобы запретить? Можно и ребенка, можно и увидеть. Когда вам то будет угодно?

— Где он сейчас? — ровно вымолвил жрец. Казалось, главный вопрос он для себя разрешил и теперь лишь скучно, рутинно уточнял детали.

— С кормилицей, — Бжелка выпятил челюсть. Взгляд его заострился, и пайр Костакис пожевал губами.

— Значит…

— Да, — лязгнуло сталью по меди. Вдалеке снова упала молния, догоняемая низким облачным рыком. — Моя вторая жена умерла при родах.

— Онгаст дал, Онгаст взял, — руки обоих сложили Знак Огня в воздухе. С одной стороны — плавно и с привычной неспешностью, с другой — резко и досадливо. — А до меня дошли слухи…

— Дальняя, — снова лязг. — Очень дальняя родня. Не могло бы считаться кровосмешением ни по какой из мерок.

— И все же слово Великого Пророка предостерегает нас от подобного, — указующий перст жреца взмыл в воздух. — Сказано: «В крови сила рода, в крови же — его слабость».

— То есть вы считаете… — сквозь стиснутые зубы прорвалось тяжкое, частое дыхание. Его Провозвестие покачал пальцем.

— Да, я считаю. Церковь считает. Рождение мерзости в роду фера — не случайность, как правило. Это ваш личный грех, Муаммад Бжелка, господин ланда Пеш.

Безветрие, предшествующее грозе, пало без сопротивления. С первыми рывками голодного, жаркого ветра на камни стены налипли первые капли. Небо мерцало все чаще, гром прокатывался через ланд Пеш с ленцой, по-хозяйски.

Так же с ленцой, но деловито и сноровисто под стеной разбирали столы и таскали подносы с едой. Владелец замка, по слухам, разрешил продолжить пир в залах и коридорах своей твердыни. Осторожно поругивая непогоду и громко славя хозяина, седлаки вместе со слугами волокли свой заслуженный, как им казалось, праздник под защиту крепких, возведенных еще до Очищения сводов. Они умудрялись одновременно горланить срамные куплеты, молиться Онгасту о милости, щипать свободными руками приятных соседок за приятные округлости и переругиваться из-за сочного куска, упавшего не в ту тарелку. Они жили — и находили этот процесс весьма увлекательным.

Глядя на всю эту суету, Бжелка как-то по-детски, почти беспомощно улыбнулся. Он поднял руки к лицу, с тихим скрежетом уронил их вдоль туловища и произнес:

— Но… Что же теперь, — слово было выделено голосом, — делать?

— Имя ребенку дали? — осведомился вместо этого жрец. Собеседник кивнул.

— Джалил. Мальчик, — он вздохнул, и Его Провозвестие чуть поморщился всеми своими расселинами.

— Естественно, мальчик. Хотя… — он наклонился с той степенью доверительности, что проявляет убийца по отношению к жертве, которой некуда бежать. — Да, бывали случаи. Бывали...

— А имя это хорошо, — скрипучий голос продолжил после недолгой паузы, и дождь, затянувший было свою нехитрую песенку, словно прислушался, утихнув. — Имя дает нам место в мире. Право преклонить колени перед Онгастом. Шанс, что Он нас услышит и отзовется — ведь Он будет знать, кому ответить.

Над замком побелело, и почти сразу ударная волна тряхнула разом все — и кладку, и воздух, и воду в воздухе. По мокрой стали доспеха пробежали зудливые синепламенные змейки. Буря пришла в Пеш.

— Пойдемте, пайр Костакис, — устало, но решительно вымолвил Бжелка. — Пойдемте вниз, за ребенком. К тому же… — он хмыкнул неопределенно, — Я верю, что высшая сила склонна благоволить ее слугам. Но вряд ли Онгаст балует неосмотрительных.

Его Провозвестие запнулся у входа в башню. Ему на миг показалось, что из-за игры тенесвета на радушном, хоть и пристыженном лице фера прорисовалась ухмылка. Прегадкая такая, с предвкушением и предчувствием.

Но, наверное, показалось.

***

Впрочем, людям многое кажется. Особенно когда орут во́роны. А во́роны орут всегда.

Это в их природе. Как в природе человека — не замечать течения времени вокруг себя. Человек будет стоять на стене своего замка, слушая во́ронов и вглядываясь в горизонт. Мир же будет украдкой меняться, отсчитывая секунды и годы: каплями дождя, упавшими на шлем, и междуусобными войнами, опустошающими остров.

Хотя как раз войн не случалось уже давно.

Это, однако, не мешало времени подкидывать очередные костяшки на прутья своих счетов. Над ландом Пеш, над восточным Хаймарком, над всем Эйребосом, над известной Тенеброй раздавались эти глухие, конторские щелчки. Удивительно похожие на вороний грай, если слушать его с замковой стены.

Передав сыну объединенное государство, отправился говорить с Онгастом первый король Хаймарка — Иштван Объединитель. Феры проводили своего сюзерена в молчании и грохоте залпов. Любые разговоры — о том, достоин ли молодой наследник доверия, хватит ли у него духу и воли быть достойным такого отца, сможет ли он удержать ферскую вольницу в мягком, но тугом кулаке, — стоило вести потом.

Иштван Второй об этих разговорах знал. Как и о том, что пока они не ведутся. Знал — и ценил, вглядываясь в карту Эйребоса. Вдумчиво обводя свинцовым стилом Западный пролив. Перечитывая сводки донесений с Белых Островов, рисуя схемы внутренних конфликтов тамошних айра, прикидывая розу ветров и удобные для высадки бухты. Мысленно примеряя титул уже не короля, но императора.

Знала и гильдия Базаар. В ее совете, негласно подозреваемом в связях с тайным братством Люмер, тоже рисовали, прикидывали — и яростно считали. О том, чтобы выразить королю недоверие, и речи не шло: гильдия всегда была подчеркнуто лояльна. Но «в здоровом государстве здоровый деловой климат», как говорил фер Мессер —владелец богатейшего ланда Ханнефельд. Большая война могла этому здоровью навредить. А могла оказаться бодрящим кровопусканием. Тут следовало крепко подумать.

И, конечно же, знала Церковь. Она тоже демонстративно поддерживала королевскую власть, в ответ требуя безоговорочной набожности и соблюдения уложений книги Онгаста. Естественно, на Белых Островах у Церкви был свой интерес. Впрочем, сложно было назвать хоть один уголок Эйребоса, где у нее оного интереса не было бы. Подчас это рождало конфликты. Хотя в мире, разогретом в пламени гнева, выкованном из стали сражений и закаленном шквалами бурь, конфликтом никого было не удивить.

И над полями конфликтов кружили и орали во́роны.

***

Над стенами же замка Пеш ежился и щурился новый день.

Гулкие тимпаны бури давно уплыли вместе с грозовым войском куда-то на восток. Туда, где над мелким и теплым Альпенским морем, утыканным скалистыми островками, словно добрый суп клецками, тучи снова напитывались влагой и уползали в силах тяжких за пределы большого архипелага. За пределы известных земель, называемых всеми — Эйребос.

На восток открывались и главные ворота. Отслужив торжественную утреннюю церемонию, слуга Онгаста со своей свитой покидал замок. Была зачитана в меру строгая проповедь, были розданы благословения, было обещано, что вскорости во владение прибудет новый старший жрец, на замену погибшему пайру Олле. Его Провозвестие даже одарил собравшихся на проводы несколькими улыбками — теплыми, как льды Нордкалотта, и искренними, как объятия кхай’ана.

Фер Бжелка смотрел на процессию сверху, с одной из сторожевых башен. Взгляд его искал среди толпы, искал — и, наконец, нашел. Бурый с подпалинами тенгери в упряжке, ведомый за повод; потемневшая от времени телега c набросанным в короб сеном и тряпьем; сонно и испуганно вертящая головой женщина в сером платье седлачки. Неуместно белый, перекрещенный алой лентой сверток у нее на руках. Сердце хозяина Пеш врезалось в грудину изнутри, будто вознамерившись проломить ее наподобие пущенного из гакенбуксы ядра.

К телеге пронырнул ловкий служка, что-то строго выговорил кормилице, набросил на белое тряпок понеприметнее. Алая лента мелькнула в воздухе и втянулась ему в рукав. Бжелка вдохнул глубоко, так, что кираса заскрипела завязками, выдохнул — и стал смотреть поверх, помимо. Вдаль.

— Значит, забрали, — проворчал с правой руки недовольный, слегка гнусавый голос.

Обладатель голоса смотрел туда же, куда и владелец замка, потирая ладонью коротко стриженный, смуглый затылок. Латная перчатка, стянутая с оной ладони, отвечала рассветному солнцу глубоким, прозрачным матовым блеском. Той же потайной глубиной мягко искрились грани прочих деталей доспеха. Сангтер, добываемый не без жертв и обрабатываемый не без труда, был одним из самых дорогих материалов, какие мог себе позволить не-фер. Но он своей цены стоил.

— Забрали, — согласился Муаммад, не оборачиваясь. Гнусавый оскалился на одну сторону, раздвинув полные, темные губы.

— Поверили?

— Я простой, как монетка в пару стромов, фер, — размеренно и скучно прогудел Бжелка. — Верный сын отца нашего небесного Онгаста. Чту законы Хаймарка, чту Кодекс Железной Руки, чту уложения Церкви. Немножко себе на уме, скрытный, упрямый, но договороспособный — то есть понимаю намеки, которые не понять нельзя. Пайр Костакис получил информацию, приехал, сравнил, убедился. Приятно соответствовать людским ожиданиям.

— Зато отдать собственного сына иссохшему, словно упырье дерьмо, логусу — не приятно ни разу, насколько я разумею. Не то чтобы у меня были дети… — ворчание возобновилось. Муаммад, не глядя, протянул руку и взял соседа за наплечник.

— Когда фер не может сделать ничего, он должен сделать хотя бы что-то. Пайр Олле присутствовал при родах, он знал, что… — владелец замка кашлянул. — Знал, кто появился на свет. Движимый долгом, он поспешил сообщить о чужих грехах. Совершенно забыв о своих.

— А поспешность и неосмотрительность — тяжкие прегрешения, — поддакнул гнусавый. — Особенно если отправляешь ночного вестника со скользкой замковой стены.

Оба замолчали. Из ворот выбежал последний, слегка запыхавшийся служка — совсем молодой, веснушчатый и рыжеватый. Он постарался незаметно пристроиться в хвост процессии, но один из старших поймал момент и выписал-таки воспитательного тумака. Не выглядя расстроенным, паренек почесал ушибленное и принялся вертеть головой. Казалось, его больше интересовала не угроза наказания, а кто-то, оставшийся в замке. Кто-то, кого ему пришлось так спешно покинуть, на бегу подтягивая штаны и одергивая долгополую рясу.

Потом носящий сангтеровые доспехи тихо, почти без носового призвука, произнес:

— И все же. Родной ребенок… Не представляю, как ты держишься.

— Тебе лучше не знать, — все тем же ровным голосом ответил Бжелка. — Порой быть фером — не благословение, что бы там ни утверждал Великий Пророк.

Он убрал руку с чужого плеча, медленно сжал кисть в кулак и так же медленно растопырил пальцы. Стальные сочленения перчатки заныли от мелких искр. Смуглое лицо собеседника едва уловимо дрогнуло. Наверное, воображение услужливо отрисовало ему живую плоть, попавшую таким пальцам под хват.

— Что насчет охоты? — Муаммад перестал измерять горизонт взглядом и обернулся в сторону двора. Гнусавый поднял бровь.

— Не станешь отменять?

— Я потерял сына, — медно, утробно вымолвил фер. — Но ланд Пеш обрел наследника. Нельзя лишать Адира заслуженных торжеств. К тому же он не знает. Никто не знает. Никто ведь?

Сангтер тихо, едва различимо скрипнул.

— Знала твоя жена, но… — голос стал еще тише и чище, падая до деловитого шепота. — Знала кормилица. Думаю, в свое время о ней позаботится Церковь. Пайр Олле знал — и весьма своевременно покинул нас. Допускаю, что с докладом Высшему Начальству. Повивальная бабка с помощницей были щедро вознаграждены и отправлены восвояси. По дороге на них — о, горе близким и родным! — напал упырь. Которого, кстати, позже так доблестно зарубил Адир. Парень — настоящий герой… Увы, от несчастных женщин остались лишь тряпки да кости. Прочие же уверены, что роды прошли неудачно. Для всех участников. Ты скорбишь, но виду не подаешь и держишься молодцом.

— Убедительно? — поморщился Бжелка. Гнусавый пристально уставился ему куда-то в область мочки уха. Потом дернул подбородком, меняя тему:

— Егерь сказал, что его парни выследили эбера-самца. Матерый секач, наводил шороху на лес за оврагом. Когда упыря в распадке не стало — почуял в тот же день и сунулся ближе к замку. Там мы его пока и держим.

— Славно, — тон сказанного не давал понять, что именно славного можно найти в окружающем. — Пусть Адир и гости готовятся. И я тоже… — Муаммад наконец улыбнулся, устало, но с видом человека, который принял какое-то нужное решение. — Тряхну стариной, погоняю вепря. Ты ведь со мной, Тео?

Смуглый в сангтере, которого, как выяснилось, звали Тео, ответил зеркальной улыбкой.

— Ну а куда я денусь? Правда, за тобой же хрен угонишься. Да и против Адира мы уже оба — как пара гнилушек против смолистой сосны...

— Славно, — повторил хозяин ланда Пеш. — Вот и посмотрим, кто где подгнил. Я, например, молодежи спуску давать не планирую. И тебе не рекомендую.

Оба расхохотались. Бжелка уже был на пути к люку, ведущему на башенную лестницу, когда Тео, кинув осторожный взгляд по сторонам, уточнил:

— То есть второго ты от Церкви скрыл?

Стальная спина фера замерла. Он, казалось, опять обратился в статую, и единственным, что его выдавало, были дергаемые настырным замковым ветром пряди поседевших волос. Потом над башней тихо прогудело:

— Пайр Олле был избыточно поспешен. Когда рождается двойня, кто-то всегда идет первым. Про второго не знала даже Эльжбета. Она была уже мертва, когда младенец покинул утробу. И жрец был мертв, хоть еще и не знал о том — для своего блага.

Тишина, подернутая тонким узором дальних голосов, стука дверей, скрипа колес, криков скотины, на минуту уселась поверх обзорной площадки. Но Муаммад скинул ее оттуда, став к Тео вполоборота.

— Никто ничего не знает. Один младенец у Церкви, и Церковь будет о нем молчать. Другой — я едва успел дать ему имя: Матей. Конечно же, мальчик. Я сам не в курсе, кому его отдал. Этот человек не назвал ни себя, ни рода своих занятий. Подозреваю, что он был из братства…

— Люмер был здесь? В твоем замке? — с хрипом вдохнул Тео. Бжелка, почти не прерываясь, продолжил равномерно резать воздух на слова:

— …И надеюсь никогда его более не увидеть. Вместо этого я надеюсь на добрую охоту сегодня. И на плохую, дырявую, ветреную память.

— Да, — засуетился гнусавый, натянул перчатку и обогнал Бжелку на пути к лестнице, — да, ты прав. Доброй охоты и хорошей добычи — вот чего не хватает. Вот проверенное средство. Ты прав.

Скрипя сангтером, он ссыпался вниз и целеустремился на двор, где уже дымил трубкой старый егерь, где зевали его погодки-сыновья и где похмелившиеся феры устраивали разминку на пару с дружеской потасовкой. Сам же владелец замка задумчиво уставился вослед старому другу, продолжая грустно улыбаться, словно припомнил в этот момент нечто теплое и бесконечно утраченное.

А когда день отдежурил свое и на Пеш неотвратимо навалился вечер — подле ворот снова началась суета. Кто-то вбегал, кто-то выбегал, кто-то стоял в стороне и хватался за голову, причитая. Феры с привычной мрачностью уминали землю коваными сапогами, выстроившись в колонну по двое. Фергаты стлались за ними, прижав уши и поводя острыми щелями зрачков.

Четверку слуг с носилками возглавлял задумчиво нахмурившийся Адир. Носилки покачивались, матовые осколки сангтера, окрашенные оранжевым и багровым, более не укрывали тело владельца от бед. Доспех, как говорили, не выдержал прямого удара клыков вепря-эбера — так грозен оказался загнанный в скальный тупик зверь.

На оливковом лице Тео навсегда застыло изумление.

Он словно не верил в то, что произошло — в его картине мира не могло быть такого, чтобы сангтер поддался пускай матерой, но все же не вооруженной сталью зверюге. Извернув голову, неловко и жалко, как это делают все покойники, труп косился незрячим глазом на едущего за носилками старшего Бжелку. А тот в свою очередь не сводил взгляда с мертвеца, не замечая задумчивости наследника. Рука владельца Пеш, та, что не придерживала фергата за шлею, сжималась тугим кулаком. Примерно так же, как на стволе гакенбуксы, когда та перехватывалась для ближнего боя.

А потом, когда самоконтроль возвращался к хозяину, рука разжималась. Муаммад упирал затылок в стальной воротник кирасы и смотрел куда-то поверх стен собственного замка.

Туда, где над ними кружили и орали во́роны.

***

— Онгаст, убереги нас от мерзости… — вырвалось у человека в капюшоне.

Впрочем, он тут же, кинув быстрый взгляд на фигуру в тунике, склонил голову:

— Простите, Ваша Бдительность. Я лишь…

Логус качнул безволосой, неестественно удлиненной и раздутой в темени головой. Багровая с медным оттенком кожа собралась на лбу в складки. Он выпростал из крылатого рукава тонкую, увитую синими прожилками кисть. По ладони пробежали мелкие змейки разрядов, потянуло грозой. Эмит ткнул пальцем:

— Ты…

— Здравствуй, Джалил, — ответил его двойник, проходя мимо напряженно сопящего огра.

Словно стараясь не пропустить самое интересное, ветер опять замер, затаился меж древесных крон, перестал таскать по прогалине мелкую и душную глиняную пыль. Джалил — нет, Его Бдительность пайр Джалил, эмит и «мерзость пред Онгастом», носящий одеяния самого мрачного и зловещего ордена Церкви, — замер вслед за ветром, едва заметно подрагивая вытянутой, на глазах набухающей опасным сиянием рукой. Само время перестало щелкать своими счетами и наклонилось посмотреть, что будет дальше.

И тогда Матей, Ловец Истины братства Люмер, эмит и человек, давно понявший и простивший своего отца, протянул такую же искрящую ладонь навстречу брату и буднично произнес:

— Я знаю. Оно у вас. Давай.

Над лесом грохотнуло. И еще раз. И еще. А после удары слились в единый, гулкий рокот. Словно кто-то вспугнул стаю гигантских во́ронов.

***

Над стенами замка, равно удаленного как от владения Пеш, так и от гиблой прогалины, тоже никто не кружил.

Опасное это было дело — кружить над главной твердыней Церкви. Стальные мачты, впивающиеся в низкое небесное подбрюшье со всех наличных башен, шпилей и крыш, почти всегда переливались и гудели бледными яростными дугами, напоминая желающим и не желающим о мощи божественного гнева. Совершая обязательную утреннюю церемонию на верхней площадке храма, Глас Онгаста каждый раз отмечал, что молитва его в этот момент становилась вполне себе искренна и пылка.

Сейчас он не молился. Сейчас он сидел за скромным темным столом в скромной, почти не отделанной темной комнате и внимательно слушал человека, сидящего на скромном, но удобном темном стуле.

— В итоге мы не обнаружили выживших, Ваше Единство, — лицо говорившего было малоподвижно и малоприметно. Ныряя в толпу, обладатель такого лица становился одним из многих; сидя напротив — воспринимался, как деталь интерьера.

Глас Онгаста отстучал пальцами по столешнице, не опуская взгляда.

— Никого?

— Никого, Ваше Единство. Все, кто отправились с пайром Джалилом, были мертвы. Прочие — видимо, нападавшие, — тоже. Состояние тел…

— Не надо подробностей, — мягко попросил глава Церкви. — Я помолюсь о дарованиипрощения и искупления всем верным чадам Его, павшим при исполнении своего долга.

Он помолчал, продолжая смотреть на собеседника. Тот не отводил взгляда, но выглядело это не дерзко, а, скорее, преданно и терпеливо. Наконец Глас Онгаста улыбнулся и тихо уточнил:

— Сам пайр Джалил… тоже?

— К сожалению, Ваше Единство, — ровно проговорил неприметный. — Тело мы отыскали чуть поодаль. Правда, была в нем одна странность…

***

На другом конце Хаймарка, глубоко под землей прятались лабиринты древних коридоров, комнат и переходов, построенных еще до Очищения. Они веками копили пронизанный старым, усталым временем душный воздух. Кружить и орать в нем было как-то неуместно.

Там, в сохранности неизбывных теней, кто-то молча следовал по своим делам, кто-то вполголоса отдавал указания, кто-то шепотом совещался — и все стремились быть тише тишины. Лишь в одной из каморок разговаривали так, как привыкли. И разговор шел по поводу исключительной важности.

— Вся группа Ловцов? — потирая широкие ладони, свел брови скорбным уголком брез Аапели, один из Старших Пастухов в братстве Люмер. Девушка в темно-зеленом, удивительно похожая на лесную женщину с арбалетом, взяла его руки в свои и наклонилась ближе.

— Мы отомстим. Обязательно отомстим. Я знаю…

— Но зачем? — перебил ее мужчина. Поймав недоумение гостьи, он осторожно подтолкнул ее мысль: — Что это даст нам? Чем будет для тебя?

— Мы обязаны, — нахмурилась зеленая. — Иначе Церковь не будет нас…

— Бояться? — подсказал Аапели. — Ты в этом видишь цель братства: внушать страх? Чем в таком случае мы будем отличаться от Церкви, с которой размежевались по собственной воле, в поисках Истины? И что скажут наши тайные друзья из Базаар?

Терпеливо и последовательно выкладываемые в пространство понимания вопросы мягко оплетали твердокаменную уверенность девушки в собственной правоте, пускали в нее побеги сомнений, крошили до мелкой песчаной обиды.

— Я не любила Итер. Она была плохой сестрой. Но она была моей сестрой. Есть долг…

— И есть кое-что выше долга, — понизил теплый, полный сострадания голос брез Аапели. — И выше боли. И выше… чего? Скажешь?

— «Истина превыше гнева», — зеленая нехотя пробурчала, выпятив челюсть. — Вы не устаете повторять.

Молчание заглянуло в комнату и обняло обоих за плечи. Наконец мужчина улыбнулся и тихо уточнил:

— А Матей… тоже?

— К сожалению, брез, — мрачно произнесла девушка. — Тело мы отыскали слегка в стороне. Правда, была в нем одна странность…

***

Не будучи знакомы друг с другом, не подозревая о взаимном существовании, пребывая на разных концах острова, неприметный мужчина и девушка в зеленом одновременно сказали:

— Оно обгорело до костей. Словно молния ударила. Несколько раз подряд.

А их собеседники так же одновременно подняли ладони к губам и растерянно вымолвили:

— Но не могли же они оба…

***

А над стенами замка Пеш снова орали во́роны и хрипели рога.

На медном лице фера Муаммада Бжелки навсегда застыло изумление. Его единственный сын и наследник Адир ехал на своем фергате за носилками, несущими скрюченное, искореженное, мерзкое тело отца. Порой он хмурился, будто вспоминая нечто давнее. Упирал затылок в стальной воротник кирасы и смотрел куда-то поверх стен замка.

Отныне — своего и только своего замка.