«Воображариум»

«Алатар и Палландо»

Спустившись с запретных, подёргиваемых дымкой высей и едва ступив босой ногою в Средиземье, Палландо немедленно приступил к своим изысканиям: синий волшебник имел великое желание увидеть людей и говорить с ними – он много слышал об этих существах, но никогда их не видел. И сейчас, звездой упав в неизвестный ему мир, Палландо лицезрел лишь бескрайнюю пустошь, неприглядную глазу; непривычную, неприятную.

Долго блуждал маг синий; долго он скитался. Ни карты, ни очков. И всё, что было под рукой – лишь изломанный посох. Синеватого цвета ткань его робы выцвела под безжалостно палящим солнцем этого странного, знойного края, лишённого той растительности, что некогда окружала его дом.

Его дом?

Палландо смутно припоминал, кто он есть: точно, синий маг – один из майар (и один из тех пяти посланников, отправленных валар в помощь Средиземью). Ему что-то говорили перед отбытием, но все эти инструкции, напутствия и указания таяли с каждым мигом, как если бы Палландо только что отошёл ото сна. Какие-то неясные, спутанные потоки мыслей в голове – к несчастью, при превращении меньшего из двух видов райских божеств в простого, обычного человека ему передались и все недостатки этого вида: страждущему в пустыне волшебнику открылось чувство боли. Эта сухость во рту, это отчаянное желание испить целое море воды... Эти ноющие от постоянных переходов ноги; ступни, покрытые ранками и мозолями... Ноги, которые словно не родные, но совершенно чуждые ему! Воистину, Палландо ощущал себя ныне, точно русалка, которая обрела ноги вместо рыбьего хвоста, и которая ещё не научилась пользоваться этими самыми ногами.

Синего мага настиг целый спектр, вся палитра человеческих чувств: чувство голода, чувство жажды, чувство усталости, ибо едва волочил он свои ноги по этим бесконечным дюнам. Синего мага? Это уже вряд ли, ибо одежды Палландо поистрепались и стали пыльными, грязными весьма; что же до его великой силы – ах, в этом человечьем обличье один из пяти истари чувствовал себя крайне неловко и неудобно, и подзабыл, как, куда и для чего применять магию. Впрочем, Палландо и в Валиноре не отличался особыми магическими навыками. Ценили его за другое – оттого и выбрали в качестве одного из тех, кому суждено испытать себя в Средиземье, принеся всего себя в жертву без остатка.

– Жертва эта принесёт много пользы братьям нашим меньшим, – говорила пятерым избранным одна из валар, богиня весны Вана, младшая сестра самой Йаванны. – Эльфам, старшему народу, и людям, которые есть народ младший. Есть гномы, кои сами по себе, а есть малыши – они-то и изменят ход истории, несмотря на всю свою беспечность и любовь к уюту, покою и комфорту. Дремлет, теплится в них нечто такое, чего нет ни у кого из народов Средиземья! Лишь они одни неслышно проскользнут там, где любого другого запросто учуяли бы орки, гоблины, тролли и некоторые творения похуже.

И внимали пятеро истари молча.

– Знаем мы, о Олорин, что в душе своей ты уже с хоббитами, – сказали Варда и Манвэ, переглядываясь друг с другом и обращаясь к тому, кого в Средиземье нарекут Гэндальфом, Митрандиром, Таркуном и Инканусом, – Стань им другом и неси наш Свет.

– Если всё предрешено – есть ли смысл бросить все дела и бродить по землям чужим и иностранным? – Гордо, резко, надменно и заносчиво спросил маг, на котором были белые одежды. Он был выше всех и по росту, и по положению; главою ордена алчет стать умелец Курунир.

– Ты уже сейчас бросаешь вызов, – с явным сожалением молвил вала Аулэ, – Поручение от Единого – не приказ, но просьба. Миссия возложена на всех; каждому по прижизненным здешним заслугам их. Тебе же, за дерзость твою великую даётся большая по сравнению с другими ответственность: так и быть, ты возглавишь сей отряд; прочёл я это во взгляде твоём, и в сердце, и в разуме, и в душе. Надеюсь, мой верный друг и помощник, что гордыня твоя усмирится, и ты увидишь, что и другие миры, другие расы имеют право на существование. Четверо направляются, пятый изгоняется. Помните, что наша цель и задача – раз и навсегда покончить с Врагом. Что же до того, что всё предрешено – да, ручей течёт сам по себе, расчищая себе путь. Но иногда он меняет русло – либо сам, либо некто задумает возвести плотину. Что же тогда? Порой достаточно камушка, чтобы сбить с пути и даже повернуть вспять. Мы же да попытаемся слегка подтолкнуть к Добру, сплотить разрозненные племена против общей беды, общей угрозы.

– Неужто Враг не в Чертогах Безвременья? Разве Враг не за Пределами? – Допытывался белый маг.

– Ты прекрасно знаешь, что заключён он туда не навечно; знаешь и о том, что есть Слуга, есть прихвостень, – говаривала Варда, величайшая из Королев, – С уходом Врага он сам стал им; мнит себя хозяином. Волею его зиждется некий своеобразный правопорядок, но деяния эти – гадости пред лицем Единого. Новый Враг хитёр и коварен; он мудрее своего предшественника. Ученик превзошёл своего учителя – если не в силе и могуществе, то в своей подлости и числе приспешников своих.

– Узрел я истину в твоих речах! – Пав ниц, просил прощенья Курунир. – Скорбь великая да смоется с прекрасного лица твоего, о госпожа! Весьма добра ты к мелким народам; не глуха и нема, не безжалостна и бессердечна, отзывчива до края! Я исполню просьбу Эру, какой бы сложной задачей она не стала.

И возвысил свой глас маг белый, и затих.

И поверила госпожа Саруману, ибо умел он заговорить речами. Искусен был весьма оратор в своих словах, умело подбирая их.

– Какова же моя задача? – Поинтересовался Айвендил, волшебник третий, волшебник бурый.

– Знаю я любовь твою, предрасположенность ко всем птицам и зверям – болотным, полевым, лесным, – отвечала магу бурому, магу карему Йаванна – та, что в прекрасных зелёных одеждах, – Не забывай же, что первостепенная твоя роль заключается в том, чтобы донести Свет валар до жителей Дунланда, этих одичавших горцев.

– Возможно ли это? – С сомнением спросил тот, кто друг большой для всех пернатых, а также кроликов и зайцев, и чьё второе имя – Радагаст.

– Ты просто верь. Иначе для чего я просила за тебя перед Единым? Ради чего заступничество моё? Или ты уже сейчас в раздумье, подводя всех нас?

Но Радагаст уверял, увещевал, что уж на него-то можно положиться – равно как и на Палландо.

– Вы просили за меня, о госпожа, – говаривал маг синий, обращаясь к Йаванне, – А Оромэ просил за Алатара. Искренне благодарю за то, что он стал пятым. Вместе мы...

– Вы думаете, что вместе будете ходить-бродить целым отрядом? – Привстав со своего сиденья, почти возмутилась Варда, перебив Палландо и не дав ему договорить. – На каждом из вас – непосильная ноша, ибо вы будете совсем одни. Вы разбредётесь по всему Средиземью в поисках Врага! Один пойдёт на Север, другой уйдёт на Юг; третий отправится на Запад, четвёртый – на Восток. Пятый станет руководить в Центре. Я пошлю вас звёздочками в примерные места вашего прибытия; дальше уже сами.

Это и всё, что помнил Палландо – с тех пор минула целая вечность. Или ему лишь показалось?

Синий маг всё шёл и шёл, о чём-то размышляя и пытаясь привыкнуть к своей новой оболочке, новой жизненной форме. Неизвестно, как долго странствовал Палландо по этой продуваемой всеми ветрами глухомани, этой открытой, суровой местности, где негде было укрыться и нормально заночевать. Но даже среди этой природной небогатости, среди этой никчемной, неприветливой серости разглядел он однажды подобие оазиса, преисполненного долиной благоуханных соцветий и звонких ручьёв, и одинокую рощу, откуда лился, струился непринуждённый, ненавязчивый звук лир и арф.

«Так играть могут лишь эльфы!», – догадался синий маг.

Постепенно мелодия стала портиться – ровно так же, как портилась Великая песнь при вступлении в неё вокальной партии Мелькора. Чистый, мягкий звук стал ниже и грубее; сменились регистр, тональность, строй, тембр, диапазон и темп. Более высокие ноты стали играться быстрее, в то время как более низкие вышагивали мрачным маршем, погружая в предельно мрачную, гнетущую атмосферу страха и ужаса, нагоняя уныние, печаль и тоску, развращая естество, пробуждая порочность. Эта тяжёлая, жёсткая, атональная мелодия струнно-смычковых инструментов переросла в грохот громоподобных литавр, в какофонию звука, в самый жестокий бой и скрежет, в самый настоящий музыкальный тлен. Писк флейт, визг скрипок и виол, звериный рык октобаса, неземной гул, оханье и урчание гигантских труб – медных, костяных и прочих. Вот уже и роща – не роща, но нервные, искривлённые стволы и стебли, будто бы сражённые какой болезнью!

Палландо был сбит с толку. Вскоре он, пленённый, очутился перед владыкой этой умёртворяющей твердыни – существом длинноволосым и остроухим. Хозяин цитадели выглядел молодым, но цвет его кожи варьировался от сизого до бледного индиго. Его глаза сузились, внимательно изучая незнакомца.

– Ты ведь Роместамо, верно? – Спокойно, без враждебности (но и без радушия) спросил эльф (ибо это был именно он).

Как только эльф назвал его настоящее имя, Палландо словно прозрел – окончательно и бесповоротно. Он вспомнил все известные ему языки, наречия и говоры, а перед глазами предстала карта Средиземья, невидимая никому другому.

«Роместамо, иначе – Палландо; «находящийся далеко», – вымолвила мать из далёкого прошлого, беря на руки младенца. – Ибо открылось мне благодаря Манвэ, что суждено тебе однажды уйти в путь неблизкий...».

Видение прошло, и вновь Палландо стоит перед сидящим за столом эльфом. И по левую его длань – зловещий гримуар, и по другую – внушительных размеров гроссбух (в которой, несомненно, вёл он все свои дела); посередине же – бестиарий, над которым наверняка трудится доныне, записывая туда всех зверей, физической и магической природы.

– Я-то Роместамо, но ты... Ты ведь из мориквэнди? Тёмных эльфов. – Палландо узнал силванский диалект.

Эльф ничего ему не ответил. Вместо этого он, перестав с беспристрастным видом взирать на своего пленника, углубился в три основных своих книги одновременно, как если бы у него имелось три глаза, а не два, и умение «поличтение».

– Отчего пленил ты меня, словно враг я тебе?

Эльф тут же отбросил своё чтение и вновь обратил свой взор на Палландо, глядя на него в упор своими зоркими глазами.

– Поди, разбери, кто друг, а кто враг.

– Я мог бы помочь! – Воскликнул синий маг, переминаясь с ноги на ногу. Он буквально валился от усталости, но отчаянно старался не подавать виду.

– Боюсь, тебе самому требуется помощь, отче, – эльф хотел было засмеяться, но вместо этого скорчил странную и даже болезненную гримасу, словно ему трудно или же лень демонстрировать свои эмоции публично.

Побагровев от такой наглости, от такого хамства Палландо разозлился, и вот: бечева развязалась сама.

– Ну, вот видишь, – всё так же прохладно и отстранённо заметил эльф. – Теперь ты свободен.

– Судя по всему, я нахожусь в Рун. Но ты ли правитель всех этих земель? Разве это не земли вастаков-истерлингов, которые время от времени вторгаются в Гондор?

– Ты ещё в Дорвинионе, близ течения реки Карнен (которую мы именуем Фэриэннуин). – Как бы нехотя изрёк эльф. – Рун восточнее, если тебе туда. Кханд и Харад далеко на юге.

– Откуда такой холодок? Но удивлён я скорее тому факту, что эльфы селятся так далеко от Запада.

– Я знаю, кто ты и зачем здесь, – начал эльф, перегнувшись через весь стол. Остыв, он вдруг вытащил из ниоткуда большой, гладкий, полупрозрачный шар.

– Палантир?

– Тот самый, что сгинул в море. Утерянный при затоплении Нуменора. Я... Я нашёл его.

– С каких это пор лесные эльфы ещё и мореплаватели???

– Отнюдь. Я не стану распространяться, как именно он ко мне попал.

– Палантиры не могут видеть так далеко! – Возразил Палландо, теряя всяческое терпение – этот эльф стал ему крайне неприятен. – Ты не можешь знать, что делается в Валиноре! Кто же ты на самом деле?

Эльф засмеялся – на этот раз это ему удалось.

– Отступник! Мало того, что твой народ изначально ослушался Единого, отринув его призыв присоединиться к Свету валар, так ты ещё и потешаешься? Откуда-то выкрал палантир, пленил беззащитного старика и сидишь, измываешься!

– Такого ли уж беззащитного? – Опять разулыбался эльф, и улыбка его очень не понравилась Роместамо.

– Стыд, срам и позор! Ибо слышал я про мудрость и благородство эльфов, но ты и племя твоё... Пожалуй, люди будут повежливее тебя.

– Люди? – Расхохотался тёмный эльф, дав волю чувствам. – Давно же валар и майар не бывали в Средиземье!

– Что ты хочешь этим сказать? – Не понял Палландо.

– Ступай, Роместамо, – встав из-за стола, эльф принялся выпроваживать синего мага из своего лесного шатра, ибо как такового дворца у него не имелось. – Пытай счастья с людьми, коль думаешь, что они лучше.

И отправился Палландо к людям.

***

Тем временем Алатару, другому синему магу пришлось ещё тяжелее, нежели Палландо, ибо его путь начался в ледяной пустыне – где-то там, дальше, в горах притаилась заброшенная крепость Утумно. И как один волшебник скитался в жару и ветер, другой мучился и страдал в стуже. Но если первый хотя бы примерно знал, куда следует держать путь и что искать, второй вбил себе в голову, что для начала необходимо встретиться с главой своего ордена.

Откуда-то Алатару открылось, что Саруман должен находиться где-то в Изенгарде – но где этот самый Изенгард, он не имел ни малейшего представления. Шли дни, недели, месяцы, но синий маг никак не мог пройти на юг – всюду сплошная стена неприступных Эред Митрин. Даже если бы волшебник умел летать – по другую сторону гор кратчайший путь на юг охраняется гоблинами Гундабада. Разумеется, он, Алатар, не какой-нибудь там немощный старик (даже если с виду это и так); он может, в случае чего, применить и магию, но в таком случае по всему Средиземью разнесутся слухи о волшебнике, и секретная миссия будет провалена.

«Только при крайней нужде, – стучал зубами от холода синий маг, – Ведь неизвестно, на кого подействует моя сила, а на кого – нет». Сейчас чародей и кудесник наколдовал себе лишь пару сухарей, горячий бульон да робу потеплее.

Вымотавшись полностью (от его былой, изначальной выносливости не осталось и следа) Алатар благодаря своей вере и вопреки напастям на втором дыхании инстинктивно направился на Запад, в сторону дома, ориентируясь по звёздам, ибо самые дальние из них, со знакомым ему интервалом мерцания, светили над всем Аманом.

Оставив по левую руку Карн-Дум, Алатар благополучно выбрался из Фородвайта – но лишь затем, чтобы держать дальнейший путь на Форохель и далее к лоссотам, живущим близ Ледяного залива. Да, сейчас и перед Алатаром стала вырисовываться карта Средиземья. Если повезёт, он отправится в бывшие земли Арнора – возможно, южнее, в Эриадоре он повстречает Митрандира (если тот, по его предположению, всё же там).

Но Гэндальф не был в это время в Эриадоре – он восстал в неопределённом месте, откуда позже переселятся предки хоббитов на Запад, чтобы основать Шир.

– Приветствую тебя, Моринехтар, – окликнули проходящего путника из неприметной с виду придорожной лачуги.

Из заснеженного жилища вышла молодая дева и знаком пригласила Алатара внутрь.

– Откуда вы знаете моё имя? – Удивился синий маг.

– Знаю я многое, – отмахнулась девица Севера, – Но не будем об этом. Главное, что я могу предложить нуждающимся пищу и кров.

– Вы из провидиц? – Спросил Алатар.

И во второй раз спасительница дала понять, что не желает говорить на эту тему.

«Алатар, или Моринехтар, – нарёк отец, беря на руки младенца, – что значит «благородный» и «великий», но также и «пришедший после», ибо последним изберут, и последним он прибудет в дальние, неизведанные доселе нами края».

Испив напитка, Алатар окреп физически, но в остальном почувствовал он подвох, изъян. Такая минутная ясность вскоре ушла, взамен же явилось полное доверие к приютившей его деве.

– Мне надобно поскорее в Изенгард, – заплетающимся языком выговорил синий маг, вставая и собираясь в путь.

– Конечно, Моринехтар, – согласилась девица, представившись, наконец, Мовиэной. – Я лично сопровожу тебя в Изенгард, а по пути покажу Алверру, Дэнбург, Лориэнталь и Зайгород.

– Но разве семья твоя отпустит тебя? Разве не слишком юна ты для опытного проводника?

– К сожалению, я сирота и с детства сама о себе заботилась. Грибы, коренья, травы, ягоды – тем и выживаю (хотя изредка я охочусь на зверей). Я знаю Средиземье, как свои пять пальцев; исходила я его вдоль и поперёк. Не настиг же меня лютый враг, ибо в жилах моих течёт также и кровь Следопытов.

Мовиэна говорила, а сама глаз не сводила с лица Алатара, словно хотела проверить его реакцию (например, достаточно ли много он знает о Средиземье, ведь к синему магу вернулась память, временно утраченная при попадании в иную среду). Особый акцент она сделала на слове «следопытов», но оно не произвело на Алатара ровным счётом никакого впечатления (во всяком случае, внешне это ничем не выразилось).

Прошли месяцы, прежде чем Мовиэна, плутая и петляя, подвела Алатара к Изенгарду.

– Ну, вот и всё, Моринехтар. Это – холм Изгайнгв, и на вершине его – крепость Кирит-Алкан; а это – холм Изхэпшиг, и на вершине его – крепость Кирит-Улгой.

Только сейчас до Алатара, наконец, дошло, что его самым примитивным (и в то же время гадким) образом дурят.

– Лжёшь! – Рявкнул синий маг, отреагировав столь бурно неожиданно для самого себя. – Подлость и обман! Куда ты меня заманила, ведьма? О валар, я угодил в ловушку!

Мовиэна же стояла и смеялась.

– Это Дол-Гулдур?! Или Барад-Дур?! Яви же истинный лик свой, лжепроводница!!! – Завопил несчастный старик, кинувшись на псевдолоссотку с посохом.

– Ах, Моринехтар! «Пришедший после», а уходящий перед всеми... Ты оказался слабее всех.

– Что это значит? – Оторопел Алатар.

– Я уже встречал одного мага, чья одежда – цвета морской волны, – продолжая посмеиваться, открылась Мовиэна, преображаясь в молодого мужчину с длинными, распущенными, белокурыми волосами.

– Палландо? Ты говоришь о Палландо? Где ты его видел? Что ты с ним сделал? И кто ты есть сам? – Закидал, забросал Алатар вопросами лжеца, обманщика и подлеца.

– Да, кажется, его так и звали.

– Звали?

– Похоже, что он (как и ты) позабыл своё истинное предназначение. Он пошёл к людям, ты пошёл к белому магу... Эх, Ithryn luin! Видимо, не дойдёт ни тот, ни другой. О третьего я даже руки марать не стану, ибо у него на уме лишь пташки и букашки; пусть себе бродит по лесам на здоровье. Четвёртый, хоть и искусен в речах (равно как и я), но донельзя жаден и мечтает лишь повелевать; его нетрудно будет соблазнить властью, а после уничтожить. Опасность представляет лишь серый маг в огромной шляпе – боюсь, только его не удастся сокрушить вмиг.

Кажется, Саурон (а это был именно он) беседовал сейчас с самим собой, не обращая абсолютно никакого внимания на стоящего напротив синего мага.

– Ты о моих друзьях? О Гэндальфе? Да я тебя... – Накинулся было дед, размахивая посохом, аки дубиной али палицей. Его до крайности возмутил монолог этой... этого... будь он трижды неладен.

– Ты и впрямь хочешь сразиться со Мной, глупец? – Как-то странно спросил юноша. И, пока Алатар думал, где в Валиноре он мог слышать этот голос, того уже и след простыл.

***

Зорнак, Зелохм, Шаббизмаут, Горгодох-Мурнад – много где уже успел побывать другой синий маг, странствуя по Руну, Кханду и Ближнему Хараду. Однако в дальнейшем, по мере продолжения знакомства с родом человеческим, в Палландо начало нарастать некоторое разочарование и даже – отвращение и омерзение, ибо никаким благородством эта раса не отличалась. Конечно же, он не единожды читал про три великих дома людей, но эти дикари, эти варвары не относились ни к одному из них – это были потомки не примкнувших к Свету, но отринувших его ещё в самом начале своего существования.

Истерлинги оказались самыми обыкновенными кочевниками, «людьми арб и кибиток», не имеющими постоянного места проживания. Их раскосые глаза и выпирающие скулы, их жёсткие, как металлическая проволока волосы и толстые губы отталкивали Палландо. Никаких утончённых черт лица, никаких правильных овалов, как у людей Запада... Противно было смотреть на «не свои» лица, где лица – все на одно лицо. Очень трудно было отличить людей одного племени от людей другого племени, а уж родного брата от другого родного брата – и подавно. Но если на внешний образ можно закрыть глаза, на внутренний – ни в коем случае. Этим животным было бессмысленно что-либо объяснять – их не влекло что-то более духовное, более возвышенное. Отдавая должное, все они являлись неплохими воинами, но брали они всё же количеством, числом. Семейные ценности... Нет, пожалуй, тут всё в порядке. И хотя лично Палландо не встречался ни с одним из дунэдайн, он много о них читал – а рукописи эльфов, как правило, не предвзяты.

Дальше на юг начинался сущий кошмар, ибо тамошние люди поголовно поклонялись Молоху! Одни называли его Молох либо Маллох (все с ударением на первый слог) или же Мелех (с ударением на последний слог). В любом случае, зрелище это было невероятно отвратительным, ибо «Молох» представлял собою огромную (с хорошее дерево) каменную (причём, рогатую) статую, в огненное чрево которого каждую вторую субботу приносят свежие дары в виде живых детей – которые так плачут, что наворачиваются слёзы, стонет душа и сжимается сердце, обливаясь кровью (Палландо становилось так жалко, что таяла даже вся его брезгливость к чужим расам).

«Молох», – говорили люди с содроганием и благоговением, с упоением и с боязнью одновременно, – «Молох», – твердили они безропотно и в тоже время не без нот гордости в голосе, – «Молох», – и молча сбрасывали чад туда, вглубь. Бесполезно было объяснять, что человеческие жертвоприношения неприемлемы и недопустимы; тщетны были все усилия и старания по разубеждению.

– Лишь у валар вся полнота веры, – упрямо метался Палландо, не сдаваясь и разговаривая на всех выученных им языках, – Есть лишь один бог и отец...

Иные поклонялись золотому тельцу; у этих оскудевших душой в каждом глазу по медной монете.

– Вы неправильно живёте, невежды, – увещевал, молил и взывал синий маг, – Вы преклоняетесь перед неодушевлёнными предметами, которые ваши же мастера и изготовили! Это трата своего времени даром, это жизнь впустую! Есть лучший путь; есть то, ради чего действительно стоит жить!

– Не знаем мы ни о каких валар, не ведаем мы ни о каком Свете валар, – уклонялись язычники, идолопоклонники, – Оставь нас в покое.

– Потому и не знаете, потому что предки ваши не вняли в своё время призыву и не пришли! Вы блуждаете во тьме, вы бродите во мраке!

Но не послушали эти люди Палландо, оттолкнули они и его самого, и его добрые помыслы. Но в тот же год за упорное непослушание своё прокляты были они валар на семь лет. И воссмердела к южанам земля их, и не взрастила урожай во все семь лет наказания для них. Но и тогда не подчинились эти заблудшие души.

– Боюсь, мне нет смысла идти в Дальний Харад, – опустил руки синий маг, выходя из Харадвайта, – Страшно представить, какие люди там...

«Лучше разыщи Его, – мелькнуло в голове, – найди и устрани! Но не сам: это слишком опасно, ты не справишься, в одиночку это не под силу никому из вас. Узнай его местопребывание, и говори, говори, говори – не с ним, но с людьми Запада, с гномами и эльфами. Они разобщены и даже состоят во вражде, но уж попробуй убедить их, ибо это единственный выход...».

***

В это время Алатар вышел к Амон Амарт – Роковой горе; таким образом, его долгий путь совершил полукруг. Только Саурона здесь не было – после мысленного противостояния с Моринехтаром он был истощён и отнёс самого себя далеко к востоку. Но больше всего Саурон был опустошён из-за того, что растратил почти все свои силы – ему стоило колоссальных трудов превращение в эльфа и человека. После Битвы последнего союза уцелел лишь его дух – но духи тоже умеют менять образы. Алатар раскусил злодея слишком поздно, думая, что общается с реальным человеком из плоти и крови, а не проекцией на всё это, не голограммой.

Сейчас, если бы Алатар продолжил свой путь дальше на восток, он бы обязательно встретил и измождённого Саурона, и разочаровавшегося в людях Палландо – однако вместо этого синий маг обследовал весь Барад-Дур, а после – Дол-Гулдур. На это ушли ещё месяцы, но ни Саурона, ни даже намёка на орков в тех краях Алатар не нашёл. Увы, не дошёл он и до Изенгарда – кто знает, что с ним приключилось по дороге! Может, заблудился в Лихолесье? Или какой ещё несчастный случай? Как ни старался, как ни боролся Повергающий Тьму, но миссию свою он завершить не смог...

***

Случилось так, что Палландо снова повстречался с безымянным эльфом.

– Роместамо-Помогающий-Востоку? Вот так встреча! Я уж думал, ты сгинул где-нибудь на юге или востоке. – Эльф предстал перед Палландо угрюмым и нетрезвым.

– Можно сказать, что я и вправду сгинул, – ответил ему старик не менее угрюмо, а настроение было таким, что тоже предрасполагало к питию.

И сели эти двое, и выпили квасного – а потом ещё и ещё.

– Что, разочаровался ты в людях, Роместамо?

Палландо кивнул.

– А они разочаровались во мне.

– То есть? Как это?

– А ты, наверное, думаешь, что я – самый низкопробный, самый гнилой из всех эльфов, какие только попадались тебе или кому-либо ещё (извращённые Морготом орки не в счёт).

– Возможно, все мы не без греха.

– Даже боги?

– Я не назвал бы себя богом. Вот валар (особенно Манвэ) – они воистину достойны ими называться.

– Откуда такой пессимизм, Роместамо?

– Люди, которых я видел... Это не люди, это нелюди. Безусловно, они умеют дружить, умеют любить (по-своему), но... Они живут, заводят семьи, разводят скот и трудятся в поле, и всё же... Скорее всего, они просто другие. Не тех людей я ждал, не к таким тянусь. Я ожидал встретить более схожих с нами, которые живут примерно тем же, у которых культура и искусство на порядок выше, у которых менталитет иной.

– Если ты думаешь, что современные дунэдайн лучше тех людей, которых ты видел... Спешу тебя огорчить: многие из них ничем не лучше (а то и хуже). Они могут выпивать каждый день, они могут поднять руку на женщину и ребёнка, они могут быть трусливы в бою и не только. Их поступки, их поведение... Боюсь, они мельчают и вырождаются – и не останется среди них подобных героям древности. Слышишь меня? Не останется скоро тех, с кого стоило бы брать пример; не подрастут те, кем можно было бы гордиться.

– Я чувствую, что ты прав, но откуда столько информации у простого лесного эльфа? Тёмного эльфа, который никогда не бывал в Валиноре, в благословенном Амане, не жил в Тирионе, Ильмарине и Альквалондэ, не видел свет Древ... Который не был даже в Авалоннэ, что на Тол-Эрессеа, где пребывают родичи твои, тэлери; из одного вы рода, из Старшего народа, хоть и племенем разные. Лучше расскажи, чем ты сам мог разочаровать людей (помимо характера и нрава).

И поведал тёмный эльф свою трогательную историю:

– Много лет назад я, эльф из королевства Трандуила полюбил одну деву из рода человеческого, из Озёрного города, а она в ответ полюбила меня. Многие завидовали нам и отговаривали, но мы были непреклонны. Вместе мы гуляли по ночному лесу, вместе ходили в горы. Мы скакали друг другу навстречу: один – на белом коне, другой – на гнедом; скакали и по полям, и вдоль морского берега. На опушке леса мы нашли небольшой опустевший дом без окон и дверей – я намеревался привести его в порядок и впоследствии жить там, в радости и счастье, ибо желал со своей избранницей заключить вечный брачный союз. Я был настойчив и дарил своей возлюбленной много тканей. Однажды, звонко и весело смеясь, мы убежали так далеко, что попали в невиданную страну, где катались на мумакил, а после они обливали нас водой из своих хоботов и громко хлопали своими большими ушами. Наверное, мы были совсем ещё детьми? После на мою ненаглядную посмели напасть трое негодяев – мне пришлось вступить с ними в схватку и отстоять любимую. Ах, я бы обменял все сокровища мира на один единственный перстень с бриллиантом! Чтобы припасть на одно колено и сделать ей предложение руки и сердца, дабы впоследствии создать крепкую, дружную семью. Я так и задумал, но...

Он помолчал немного.

– Ты из майар, ты служишь валар, и ты знаешь, что не дозволено быть эльфу с человеком (ибо мерзость это пред очами Эру – равно как и мерзость в глазах Эру союз мужчины и мужчины, женщины и женщины, человека и гнома, гнома и эльфа, гнома и животного, эльфа и животного, человека и животного). В случае с эльфами есть одно исключение – и я, как всякий праведный, порядочный эльф пообещал... Я дал клятву, что отрину своё бессмертие ради любви к человеческой женщине, но в последний момент я струсил и передумал, испугавшись, что когда-нибудь состарюсь и умру. Неизвестно, жива ли ещё зазноба моя, ведь я безмерно скучаю по ней и доныне проклинаю свою слабость и нерешительность. Да, мой друг, мои предки не последовали за другими и не увидели Света валар, когда валар призывали Старший народ. Но теперь, если после исполнения своего задания ты возвратишься к валар, проси перед ними за меня, дабы повернули они время вспять и переписали судьбу, как в случае с Береном и Лутиэн, ведь я намерен возродить свою любовь. Мне туда путь закрыт, но тебя они выслушают; боги всегда прислушиваются к просьбам ангелов. В их власти изменить многое, если не всё.

– Я попробую, – замялся Палландо, не зная, как правильно поступить в данной ситуации, ибо был ещё не совсем пьян – и, к тому же, не до конца доверял этому эльфу. – Что же было после?

– А после в моей жизни не было ничего особо интересного... Новое братство, потеря стратегически важной крепости, переодевание в неприятельского воина... Помню стычку между гномами и гоблинами: шла большая битва, а я стоял и смотрел, не зная, чью сторону принять – самым странным я нашёл то, что все они использовали какое-то новое зелье, после которого становились более выносливыми и агрессивными – после такого зелья обычно всё время лезут в драку, не ища особых причин. Ещё я помню кровать в одном заброшенном доме, после отдыха на которой я был выжат, как лимон, а про поднятие духа и бодрости забыл надолго. Снилась же мне на том проклятом ложе некая странная птица, которая не хотела куда-то возвращаться и плакала кровавыми слезами; она так жалобно смотрела на меня... Снилось и Солнце, которое вдруг резко пошло пятнами, словно билось в агонии (ибо стемнело вокруг вмиг). Лицезрел я видение сие отчётливо и точно наяву; у светила этого вдруг изменилась его светимость, и вот: после некоторых раздумий оно зажглось ярче, нежели прежде, а небо стало значительно светлее. Вот, собственно, и вся моя история. Теперь я поселился здесь, вдали от всех, чтобы быть поближе к тому месту, где мы вместе катались на мумакил. И раз в год я плаваю в Озёрный город, дабы возложить цветы моей ненаглядной на могилу, потому что не может человек пережить эльфа...

И обхватил тёмный эльф лицо своё ладонями, и громко заплакал.

После такого признания Палландо не выдержал и заверил, что сделает всё, чтобы просить за эльфа перед валар. Он был весьма тронут искренностью этого романтика.

– Спасибо тебе, Роместамо, – горячо поблагодарил синего мага эльф, – Вовек не забуду доброту твою. А ты да прости за холод при нашей самой первой встрече.

Того же ноги понесли в Дэйл: может, Палландо хотел убедиться в правоте слов эльфа? Ведь если спросит он у местных да сыщет могилу прекрасной девы...

Шло время, и вот: Палландо в Озёрном городе. И как-то сразу он сыскал деву, по описанию схожую с возлюбленной эльфа.

– Мовиэна, к вашим услугам, – молвила девушка с коромыслом на плечах, – Как наберу воды – побеседую с вами.

Палландо покорно ожидал, а после даже испил водицы, набранной девицей. Но именно сейчас синий маг вдруг задумался над тем, что с самого его появления в Средиземье на него, волшебника и старика ни разу не напала ни одна гадина, будь то орк, тролль, волколак, дракон или кто похуже. Тропы он намеренно не выбирал, и шёл, куда глаза глядят, ибо только начинал познавать этот новый для него мир. Кто окружил его подобной аурой? Ни разбойников с большой дороги, ни предательской стрелы в спину – будто бы следили за ним, будто бы он столь ценная, столь значимая мишень, что какому-то убогому гоблину не дозволено сразить одного из истари. Осознание того, что он, Палландо, оставлен на десерт, что он – вишенка на тортике, что его приберегли для более властительного, более значимого в иерархии палача, не давало ему сейчас ни секунды покоя.

Освободившись, Мовиэна с интересом и любопытством выслушала старика.

– Ну, надо же! – Воскликнула она. – А я-то считала, что эльф совсем позабыл меня и давным-давно нашёл другую!

– Нет, он любит лишь вас одну. Более того, он считает, что прошла целая вечность, и вы давно почили. Он даже носит сюда на вашу предполагаемую могилу цветы... Как же вы до сих пор не пересеклись?

– Вечность? Прошло пять лет. И как же он? Страдает?

– И топит грусть в вине. Я поначалу невзлюбил его, но после даже проникся. Вам бы встретиться, увидеться...

– Если увидите моего эльфа, то... – Мовиэна положила свою ладонь на область сердца и послала воздушный поцелуй.

– Всенепременно, – кивнул Палландо, собираясь.

– Вот только... Пусть не ищет меня в Озёрном городе – пусть идёт на Север, к лоссотам. Отныне там моя вотчина.

Кивнув ещё раз, синий маг отправился назад. И снова его не обидел ни зверь лесной, ни червь подземный, ни хищник пернатый, ни кто-либо из рабов вселенского зла, что выполняют любую из команд Саурона.

Спустя время, дойдя до шатра лесного эльфа, Палландо застал его в прежнем, крайне вялом состоянии.

– Видел её?

– Видел.

– И как она?

– Как ты и описывал; она прекрасна.

Тёмный эльф подскочил, точно ужаленный.

– Да ты никак спятил, волшебник? Как это могила может быть прекрасной?

– А я не про могилу: я про Мовиэну.

– Она жива?

– Прошло не так много времени – не так много, как ты думаешь. Ищи её близ места под названием Форохель.

Не передать словами всю радость, которой озарилось лицо тёмного эльфа – сейчас он был так счастлив, будто бы на него упал свет одного из Светильников.

– Скажи, как мне отблагодарить тебя, маг?

– Полноте, пустое. Я лучше разыщу настоящих дунэдайн, но прежде – кое-кого другого.

– А этот «кто-то» уже здесь, Роместамо.

Обернувшись, Палландо резко выпрямился от неожиданности.

Сначала ему явился образ Мовиэны, потом – тёмного эльфа, затем – величайшего из кузнецов и ювелиров Средиземья, под чьи речи когда-то подпал последний король Нуменора. После Палландо разглядел того, кого ещё мальчишкой помнил в Валиноре. Последним стал облик Самого, великого и ужасного, окружённого пламенем.

– Ты??? О, Эру Единый... – Обомлел синий маг, широко раскрывая рот. Сейчас его точно без ножа зарезали.

– Ты ждал кого-то другого? – Прорычал Саурон. – Видишь, я потратил на тебя всю свою энергию! Теперь я никогда не смогу принимать иное обличье даже в виде призрака, привидения, видения – называй, как хочешь.

– Твоя подлость, твоё коварство не знают границ! Твои ложь и обман стали изощрённей многократно!

– Так это похвала? Она услада для моих ушей. А если нет – неужто я столь плох? Прямо исчадие ада, демон во плоти... Только знай, что я – не единственное воплощённое зло! Короли Нуменора, короли Гондора, даже кое-кто из славных эльфов древности – и они, и они далеки от святости (причём, по своей воле).

– У тебя есть власть, есть слуги, есть земли... Чего ещё ты хочешь?

– О сём умолчу. А вот что касаемо тебя, волшебник... Игры закончились! Гонял я тебя по прихоти своей по всему Средиземью, но теперь перед тобою лишь две дороги.

– Какие же?

– Либо падёшь от руки моей сейчас же, либо будешь мне служить.

Палландо вышел из себя окончательно и бесповоротно; он вспомнил, кто он есть – что он такой же майа, как и Саурон. Вмиг его иссохший посох превратился в мощный магический жезл.

И боролись двое до рассвета, соревнуясь в магии и силе, однако одолел Саурон Палландо – ибо, как и люди есть один сильней другого, так и Саурон оказался стоек и несокрушим. Что же до синего мага – истребилась душа его из тела его, и вознеслась от Эа к Чертогам Безвременья.

***

– Какая яркая звезда, моя госпожа! И какая странная! – Воскликнул ранним утром один из звездочётов Лесной владычицы, увидев в небосводе среди Карниля, Алкаринквэ и Лумбара новый объект. Сродни комете или метеорному телу визуально, этот странный объект вёл себя обратным образом и летел не к Имбару, а от него, вопреки всем законам природы.

– Это не звезда, мой юный паж, – подходя к окну башни своей обсерватории, вздохнула Галадриэль. Её зоркие эльфийские глаза, пронзая небесную твердь, уставились на мерцание Валакирки, Телумендиля и прочих звёзд. – Это чья-то душа, – Добавила она, проводив объект своими очами до области крайнего Запада. – Но чья?

В это время Саурон принял решение укрыться в Дол-Гулдуре – он знал, что Алатар там уже был, тщетно его разыскивая, и впредь туда не пойдёт (если он вообще ещё жив).

«С Роместамо покончено, Моринехтар не войдёт в одну реку дважды, Айвендил весь в себе, – так рассуждал Саурон про себя, ворча на чёрном наречии, – Олорин заботится о своих малышах, а Курунир, маг радужный и многоцветный, стяжает вокруг себя верных людей и жаждет повелевать округой. Любой из них мне не соперник, но если они разыщут моё кольцо и их короля раньше меня – быть беде! Если они уничтожат моё детище, я сгину навсегда; если они коронуют того, кто противостоит мне и может объединять, если ему перекуют клинок... Проклятый Митрандир! Добро и Справедливость в одном сосуде! Пока что он ещё не путается у меня под ногами, но я чую, чую, что этот настырный истари просто так не отступится от своих планов, не успокоится; он верен Единому так, как никто другой. Он действительно верующий...».

– Синие маги – не с тобой? – Тепло поприветствовав Глорфиндела, спросил Гэндальф. Волшебник встретил его на дороге – Глорфиндел спешил в Имладрис на своём белом скакунеАсфалоте.

– Увы, – отвечал серому магу высокий, стройный эльф с длинными золотистыми волосами. – Меня вернули из Чертогов Мандоса перед ними.

Глядя на постепенно вытягивающееся лицо старика, эльф поспешил добавить:

– Я скачу во весь опор с тех же самых мест, где они могли бы быть, Митрандир; с Дальнего Востока и с Дальнего Юга. Я даже ослушался приказа по прибытию в Средиземье немедленно нестись в Ривенделл. Я искал их, Митрандир; их нигде нет. Но вот что я тебе скажу: там, в этих далёких землях не так давно начали постепенно разрастаться, множиться тайные культы и странные мистические учения всяких лжепророков и чернокнижников. Они называют себя «адептами Алатара» и проповедуют самые разные ереси. Я прикрыл свои уши, Митрандир, дабы не слышать всей этой хулы на Манвэ и Эру.

– Что же ты думаешь по этому поводу?

– Что кто-то от имени Алатара пропагандирует табуированные уклады; я не верю, не верю, что Моринехтар нас предал.

– Я тоже не верю, Глорфиндел; никто не верит. Я виделся с Радагастом и Куруниром – пока что всё тихо и спокойно (во всяком случае, в Эриадоре, Минхириате, Энедвайте и Рованионе).

– Не обнадёживай самого себя понапрасну, Митрандир, не вводи самого себя в заблуждение. Всё это не более чем затишье перед бурей. Что-то не нравится мне этот сверхпокой; ох, как не нравится! Я бы и рад такому (при иных обстоятельствах), но сейчас...

– Радагаст что-то говорил о Некроманте, – вспомнил Гэндальф, – Пойду-ка я, да разведаю обстановку.

И разминулись эти двое на долгие годы. И поспешил один пешком в крепость мрачную, и поспешил другой верхом в крепость светлую...

«Буревестник, или Эльф из Многоглубья»

Велик и огромен, широк и просторен край гномов. Столь же высок – оттого Многоглыбьем зовётся; столь же глубок – оттого Многоглубьем речётся.

Тянется горная гряда с северо-востока на юг и юго-восток, и Королевская седловина делит её ровно пополам. Внутри-то этих величественных гор и под ними и живёт могучий, бородатый, коренастый народ – который, в свою очередь, пестрит разнообразием входящих в него кланов и родов.

Одни гномы весёлые и совсем не жадные; носят они на главе своей красного цвета колпаки с белым, пушистым шаром на конце. Они гораздо мельче своих сородичей и прославились как ювелиры.

Другие гномы – простые рабочие из шахт, штолен, рудников и каменоломен. Они немногословны – пожалуй, даже слишком. Язык же у них развязывается лишь на закате дня, когда за кружкой эля обсуждают они всех и вся.

Третьи – потомственные воины, грозные и свирепые. Заплетают они волосы и бороды в косы и носят тяжёлые доспехи. Молотом и секирой защищают они Многоглыбье и Многоглубье от бесчисленных врагов. Доблесть и честь, сила и отвага – этими и другими качествами наделены они.

Есть среди гномов и маги, и алхимики, и друиды, и торговцы, и инженеры, и зодчие, и звездочёты, и краеведы, и летописцы; гномы – почтенное и учёное братство, братство молота и секиры.

***

Среди камней нашли гномы бездыханного незнакомца, возвращаясь с поверхности во тьму глубин. И незнакомцем этим оказался некий на вид юный эльф, эльф раненый и чем-то угнетённый.

Удивились гномы чрезвычайно, ибо не часто встретишь эльфа в землях гномьих.

– Что делаешь ты здесь? – Вопрошали гномы озабоченно, когда внесли горе-путника к себе, когда уложили и привели немного в чувство.

– С каждой каплей крови я словно теряю часть своей жизненной силы; слабеет рука, туманит взор, – вяло отвечал им израненный эльф.

– Раны твои не смертельны, эльф, – возразили ему на это гномы хмуро, латая раны и поя целебным зельем, – Излечим мы тебя и да иди-ка ты себе восвояси. Сейчас же спи; усни здоровым сном, ибо ничего тебе уже не угрожает.

– Порой доброе слово теплее горячего чая, светлее дневного света, приятнее запаха цветов, – бледнея, еле слышно ответил им на это белокурый эльф и забылся полудрёмой.

***

Пробудившись, заторопился, было, незнакомец прочь, но был он ещё крайне слаб и выхода не знал из запутанного лабиринта Многоглубья.

Гномы горные, гномы подгорные тотчас обступили его и не дали уйти.

– Ты прав, что не ищешь среди нас радушия и благосклонности, – кивнул эльфу вожак одного из гномьих кланов, – Но поднять на ноги есть наш долг и обязанность.

– Куда ты собрался? – Спросил другой. – Судя по всему, идти тебе некуда.

– Это правда, – угрюмо выдавил, наконец, из себя Эйвен (а именно так и звали незнакомца). – Но и здесь я оставаться не могу... Чего и вам я всем желаю.

Густые брови гномов приподнялись вверх, и был это вопрос.

– Зло, что ломит... Великое зло... Оно уже повсюду! Безымянное, бессмертное зло; незримое что днём, что ночью... Вы же или глупы, или настолько скучны...

– Кто-то же должен быть скучным, – буркнул один из бородачей, беспардонно, но справедливо перебивая, – И вообще, уж нам-то пришлось гораздо тяжелее! Не говори нам про зло.

– Нам ли не знать о зле? – Неистово воскликнул другой с горечью на языке. – Каждый день мы подвергаем себя опасности, пробуждая во тьме ночи, на ярой глубине нечто такое, чего и описать сложно. Каждый день и каждую ночь мы даём отпор всякой нечисти, живой и неживой – что в Многоглыбье, что в Многоглубье. Каждый этаж – извечная борьба...

– Глупцы! – Вскипая, приподнялся Эйвен и стал неестественно светиться. – Я помню дни, когда эльфы изъяснялись лишь при помощи гласных, а гномы – исключительно согласными. Я помню создание Креатором Фантазии и частичное её поедание Первым-из-Драконов; я помню королевства первой эпохи – Эльдерланд, Гриффонис, Йнигг и многие другие; я помню расселение нордов по их кронствам; я помню притязание Свэя на Хладь и завоевание её номадинами; я помню великую борьбу за Фантазию. Сколько, вы думаете, мне лет?

И открыв рты, замялся тогда низкий, но гордый народ; оробел, смутился, стушевался.

И упал эльф на кровать, точно замертво, исчерпав остатки сил.

***

– Я расскажу вам свою историю, – очнувшись, продолжил Эйвен, – Историю о себе, о ней и о людях.

И обступили эльфа гномы, окружили они его.

– Во дворце Шарлилль провёл я своё детство, и старик Юн-Юлай поведывал мне вечерами разные художественные вирши. Но однажды он умер, и я спросил: «Почему?». Ведь прежде не видел я смерти, ибо народ мой вечен и спрятан от обычной хвори. И открылось мне тогда, что то был человек, но об этом – потом.

(И усадили эльфа гномы за стол, и сели рядом. И случилась за столом великая трапеза).

– И был у меня когда-то один друг, но женился он однажды на прекрасной, но коварной ведьме в древнем храме; с тех пор он с виду счастлив, но разум его стал затуманен. И решил я помочь другу своему и вывести ведьму на чистую воду.

Другу я сказал, что ищу мира с зазнобой его, ведь после свадьбы пробежала меж нами тень (ибо, как указал я выше, обуяло меня одно подозрение). «Если хочешь сделать ей подарок, подари ей лошадь – она их любит (особенно белых)», – таков был совет моего друга. И сияли его глаза от счастья, но чувствовал я, насколько оно призрачно.

И выбрав день и час, привёл я на берег белоснежного и грациозного единорога – ценней не может быть подарка. И знал я со слов друга, что именно в эти утренние часы любит его супруга прогуливаться в одиночестве у берега речного.

И воззвал я к ней, но тщетно – не гуляла в этот день жена моего друга, а ведь пришёл я извиниться (хоть и был это предлог). И вот, идём мы с единорогом вдвоём у самой кромки прохладной воды, растерянные и подавленные.

Се, увидел я внезапно силуэт на горизонте: ужаснулся было я, ибо поначалу признал в нём ту самую ведьму окаянную, которая точно топиться пошла в тунике своей полупрозрачной.

И поспешил спасти я ту деву, но незнакома мне она! Другая.

Русалку вытащил я тут же на берег, бережно нёс я её на руках. И плакала она, ухватившись худыми, тонкими руками за мою шею. И было мне невдомёк, отчего ж русалка плавать не умеет, или нарочно под воду ушла.

– Слеза твоя как капля морской соли – в больших дозах это яд для тебя же самой, а в меньших – лекарство, – так сказал я этой деве, нежно укладывая её на белые пески, на которых кое-где валялась гладкая галька.

– Спасибо тебе, о юный, добрый эльф, – безмолвно, не разжимая губ, поблагодарила меня девица; слова её – в моей голове. И больше не русалка она, но дева моего народа.

– Кто же ты? – Дивился я, ломая голову.

– Кто я? – Словно у самой себя спросила незнакомка, и засмеялась.

И взяла она меня с собой на огромный утёс, и показала мир. И становилась богиня всё больше, а я и мир – всё меньше. Вот, на ладони её – шар, и шар этот – весь наш мир. И смеётся непрестанно, и крутит-вертит шар в руках. А я стою и почти ничего не понимаю, но со всяческим благоговением взираю на первую и единственную свою музу; лишь она теперь мой воздух.

(Между тем трапеза прекратилась (но не беседа)).

– С волосами белее снега видел я её немного позже, – продолжал своё повествование эльф, – С волосами чернее дёгтя в гневе, с поцелованными Солнцем в радости и даже болотною тиной вместо оных на главе; и всегда она прекрасна – прекрасна, как сама Мэлиан, как Аэлита, и когда волосы её белы – зима кругом.

Встречи наши проходили редко, и на одной из таковых признался я богине в своих чувствах к ней и пригласил на настоящее свидание. И усмехнулась она, и исчезла. Я же был под властью её чар и прощал всё.

И вот, она позвала меня в полночь, и я явился. Се, вижу: богиня стоит в очерченном круге и манит, зовёт меня к себе. Стоило же мне прикоснуться к ней своей рукой, как превратилась богиня в другову ведьму, а ведьма – в тлен; обернулась жестокая и коварная обманщица прахом, а меня тотчас же, стремительно пронзила столь сильная боль, что согнулся я тут же пополам, и слёзы, искры из глаз.

И поздно обратил я внимание своё на тонкие чёрные свечи, которые в начале свидания были обёрнуты в специальную бумагу; лишь свечи и остались от злой богини. Уходя же, успела ведьма содрать обёртку со свеч, и те начали самопроизвольно тлеть на спёртом воздухе, и из этого тумана стала клубиться нежить бурого оттенка, которая кусала и рвала мою плоть и мою душу.

Кстати, о душе. Когда я, изгнанный своими сородичами, блуждал и странствовал по землям, очутился, оказался я и среди людей – и ничего более мерзкого (за исключением разве что гоблинов и орков) я нигде не наблюдал – настолько подлы и пусты они. Но есть среди людей один народ, чья душа бесценна, драгоценна – пожалуй, она будет гораздо дороже мешка золота, ведь тёмными силами за ней ведётся охота.

Возвращаясь же назад, сообщаю, что ведьму я не призвал к ответу – её и след простыл. Она обманула друга, обманула меня, а я предал друга – живым его я не нашёл, и доказать вину лжебогини я не смог. Потому гоним я стал, и всеми презираем; смерд в глазах я эльфов и ничтожество. Я был им как в горле кость, я злостью платил за злость. Так я пал, но пал не до конца и не во всём.

Я скитался во мраке, и нечем было осветить мне путь. Свечи? У меня их было много, но накануне моего изгнания завёлся в жилище моём темновик, и всё украл.

Я ушёл от погони некоторых из эльфов, я был преследуем оборотнями и вампирами, меня терзали и мучили хищные птицы и звери, меня обманули и предали люди, среди которых я находился некоторое время – но я выжил и после всего этого. Однако опасаюсь я иного – видел я доспехи из тёмного и чёрного тяжёлого металла, которые были надеты ни на что, но перемещались в пространстве и времени. Видел я их не раз и не два, и за ними – огромное войско, а в них самих – сила и власть. Я не смогу уберечь ни себя, ни всякого от этого бедствия, которое взялось из ниоткуда, но имеет направление и цель. Я знаю, куда оно идёт, и гномьи земли – первые и ближайшие на пути стремительно расползающегося зла. Я есмь буревестник, я спешил предостеречь, но не получилось вовремя – возможно, теперь уже слишком поздно. Вооружайтесь и бейтесь – за себя, за свои семьи, за свою родину, за не выросший ещё цветок, за не выпавший ещё снег...

***

Уходя и глубоко, устало вздыхая, эльф Эйвен философски изрёк:

Я бы жить хотел

Во времена приличий и манер

Я бы жить хотел

Во временах отличных, например

Где женщин милая улыбка

Где меньше всяческих проблем

Где выплывает рыбка

Из геральдических эмблем

Где женщин стройная осанка

Где душа, а не изнанка

Где чувство такта – не изъян

Где любят факты, не обман

Где безответственность – порок

И где строгости почёт

Где всякий грех людской – морок

И где пошлости учёт

Где доблесть и где честь

Где добродетелей – не счесть

Где гордость, мужество, отвага –

Не просто чистая и белая бумага

Где есть нравственность, мораль

Где правдивости скрижаль

Там и резвость лошадей

Там и трезвость всех людей

Там не курят и не пьют

Там слабый пол не бьют

Там не дурят, там уют

Там талант везде куют

«К западу от Средиземья»

Как долго я плыл — не помню; не помню также и того, на чём я плыл, и что происходило со мною в пути. Одно я знаю точно: меня всюду окружала, нежно обволакивала некая сизо-голубая, или же серо-серебристая дымка; мягкий, приятный туман, от которого слегка холодило мои плечи.

Когда я ступил на берег — берег, сплошь усыпанный белоснежным песком — повсюду вмиг зажглись огни: звёзды на небе и свет в окнах далёкого города.

Меня радушно встретили и повели под руки к правителю всех этих новых для меня земель. Бородатый эльф внимательно, изучающе смотрел на меня, словно думая про себя, стоит ли доверять этому незнакомцу, то есть, мне.

Почему-то я сразу понял, где я: белый песок, серебристые гавани, златовласые и бородатые эльфы... Пруд и фонтан, откуда черпали живительную влагу жители этих мест...

Что на меня нашло, я не знаю, но после нескольких дней пребывания в столь удивительном, столь зачарованном краю я попросил у правителя аудиенции. И когда он любезно согласился принять меня в своих покоях, я принялся настойчиво упрашивать, истошно умолять его о том, чтобы он позволил мне войти в иной мир, гораздо краше и лучше прежнего — или же хотя бы увидеть его.

Однако эльф покачал головой. Пожав плечами, он объяснил мне, что я по какому-то странному стечению обстоятельств нахожусь здесь, среди них; что я даже тут — чисто случайно; чего уж говорить о другом?

Мне было ведомо, что не всем эльфам (и уж тем более людям) позволено жить среди богов, но взглянуть хотя бы краешком глаза? Хотя бы на миг?

Мне настолько сильно хотелось попасть в запретную локацию, что я ходил кругами, и не мог найти себе места, точно загнанный в клетку зверёк. Неужели мне не дозволено лицезреть издалека всё то величие — пусть даже в течение нескольких мгновений? Что там есть такого, чего нет в мире эльфов, в мире людей?

Видя все мои муки, мои терзания и стенания, правитель сжалился и смилостивился надо мной. Он вдруг вытащил из-под своей длиннополой одежды невесть откуда взявшийся большой и яркий волшебный шар, и начал вращать его на своём мизинце.

И, о чудо: шар становился всё больше, а я — всё меньше. Я окунулся в иное измерение, в другое пространство! Я увидел такое, что впредь не позабуду никогда! То, что я запомнил, и то, что я записал — лишь малая толика того, что было мне ведомо на протяжении долей секунд.

Боже мой, как я был счастлив! Боже мой, как всё красиво ТАМ... Я видел реки и озёра, горы и холмы, моря и океаны, лужайки и леса...

Я видел светлоликих богов и улыбки на их благородных лицах; я видел их своими глазами, неспешно, неторопливо прогуливающихся по цветущим садам и оранжереям. Я видел Любовь, я видел Счастье, я видел Жизнь; я не видел боли, я не видел войн, я не видел смерти.

Виденное мной не было обманом зрения, наркотическим опьянением или каким-либо иным дефектом; мне весьма повезло воочию увидеть рай.

Внезапно мои видения резко прекратились, и я вновь сидел напротив эльфийского правителя в его покоях. Который с самым серьёзным выражением лица убрал волшебный шар и пояснил, что даже им, высшим эльфам не дозволено ступать на благословенную землю: их островок и землю богов разделяет широкий и глубокий пролив.

Я было испугался, что он попросит (а то и прикажет) мне молчать обо всём, что я видел — напротив, правитель разрешил мне написать об этом в своём дневнике, который я веду с малых лет. После он попрощался со мной и лично усадил в ладью, которая должна обратно вынести меня на берег, где живут люди.

Вот, я снова дома, но грёзы о былом, грёзы о прекрасном не дают мне покоя. Я мечтал отправиться в своё плавание ещё раз, уже безвозвратно, но понимал, что это — невозможно. Как невозможно и то, чтобы воссоздать нечто подобное силами человека. Но эльфы — лишь подобие богов, а люди — жалкое подобие эльфов. Похоже, мы никогда не возвеличимся до необходимого уровня, ведь мы так склонны к порокам...

«Сага о Йорике»

Эту историю мало кто помнит; только самые древние старики.

Давным-давно, далеко на Севере стоит да высится огромная скала на много лиг вперёд; сие есть целая земля, не остров.

Край был суров, и Солнце — реденький в нём гость. Над тобою вечно хмурое небо, а под ним — всё горы да леса. И с краю одного искусана, исгрызана скала глубоководной гладью Студёного моря — там извилистые бухты, неприступные порою фьорды. И холодно там очень, и много снега круглый почти год. И нету толком рек, а те, что есть — есть зеркала, и бьётся изнутри там рыба.

И зиждется там, приютившись средь хвойных лесов одна едва заметная деревушка. И славилась та деревенька всякими мастерами — кузнецами, гончарами, плотниками, дровосеками — но, прежде всего, воинами великими и достославными, воинами сильными и досточтимыми.

Жил да был в той деревне один мальчик, и мальчик этот был весьма плохой. Изрядно он ленив, неповоротлив; ничего не хочет, не желает даже для себя.

Его отец и мать достойные в селении люди, а вот отпрыск не удался — всё норовит наперекор. Всё не так; наперекосяк. Ни одно дельце не поручить и не доверить; всё валится из рук дырявых. Мальчуган и сам не рад, словно проклял его кто — оттого боялся выполнять какое-либо новое задание.

Шли годы, и случилась в том краю война. И вот: всех лучших воинов выставила деревня для своего ярла. И пришёл ярл того селения на тинг, и сел в круг рядом со всеми прочими ярлами. И держали они совет пред конунгом, и недоволен был конунг, ибо недосчитался при смотре одного из викингов.

— До шестидесяти не достаёт одного. — Спокойно молвил конунг, но взгляд его был свиреп, аки у дикого вепря.

— Свэн был стар; иссох, зачах. По пути его не стало; прямо на коне издох. — Отвечал конунгу ярл.

— Что же, некому вступить в ряды войска моего вместо него? Свято место пусто не бывает! — С досадой хлопнул рукой по ноге конунг, и выражение его лица стало ещё жёстче, чем прежде.

— Я всех к тебе привёл, мой конунг. — Печально выговорил ярл. — В деревне женщины и дети. Все, кто может держать в руке меч — перед тобой.

— Да неужели? — Недоверчиво скосил на ярла свои глаза предводитель всего их племени. — Бывали времена, когда юнцы хватались за оружие. Помнишь? И ты, и я, и много кто ещё. Нам не было и двенадцати, а мы уже секли головы боевыми топорами — потому что знали, что больше некому будет это делать. Придёт Враг, и он не пощадит, не пожалеет. Он придёт в каждую землянку, и порубит на корню. «Враг уже близко», твердят мои лазутчики-соглядатаи. Не пройдёт и трёх дней, как они заявятся на великую сечь. Мы не можем допустить, мы не можем их впустить. Они не должны дойти до нас. И ты знаешь: твоя, твоя деревня, ярл, первая на их пути.

— Что велишь мне сделать? Одеть кольчугу на дитё? Другие нынче времена...

— У нас нет выбора. О твоём селении ходят легенды... Свэн был лучшим из лучших. И за него одного да повыйдет-ка и млад. А я да погляжу, не повыветрилась ли удаль из односельчан твоих; достойная ли подросла Свэну замена. Я же да восстану во главе, и первым биться буду — равно как и прежде. Ведь меня вы конунгом избрали, мне вы вверили владычество. Так поди же ты прочь, ярл, и без горячей крови не являйся! Приведи, приведи мне их.

Ярл послушно поскакал в своё родовое гнездо. И терзали его сомнения: с одной стороны, его будет ждать вой обезумевших от горя женщин — ибо если погибнут в битве и их мужья, и их чада, кто же позаботится о них чуть погодя и в старости? С другой же стороны, ярл был уверен в своих людях. И он знал, что молодое поколение так и рвётся в бой, дабы показать свою отвагу. Только в одном юнце ярл сомневался: этот Йорик ни на что ни годен совершенно. Что с него взять? Что тут, что там пусто, не воин этот мальчик явно. Многие девы сломают его как тростинку; многие девы и мечом владеют, и из лука стреляют. А Йорик — ни рыба, ни мясо; на ровном месте упадёт — ещё и ногу сломает. Плакать станет из-за обычной занозы. И в кого он такой уродился-то? Стыдобища...

— Йорик! — Крикнул глас издалека. И пыль столбом — не иначе, лошадь. Загнанная, запыхавшаяся.

Юноша сидел на холме и кидал оттуда в покрытый льдом пруд небольшие валуны. Он услышал окликнувшего его человека откуда-то там, снизу и поспешил спуститься.

— Собирайся! Пойдёшь со мной! — Это был сам ярл. — Не пристало тебе всё время прохлаждаться... Пора и показать себя, на что ты годен.

Йорик про себя подумал, что ярл явно запамятовал: он, Йорик, ни на что не годен; не способен ни на что.

— Держи. Это мой меч. Защити с его помощью свою родину. Отца и мать твою я знаю как людей надёжных... Прояви и ты себя; пришло время. Настал час выказать свою безграничную преданность конунгу. Эка ты вымахал... — Ярл только сейчас обратил всё своё внимание на подошедшего паренька, пристально его оглядывая — до того он, просто заметив знакомый силуэт на холме, сотрясал речами воздух.

Не успел Йорик взять в руки протянутый ему меч, как рухнул, точно подкошенный, оземь — меч оказался тяжёл. Валяется Йорик средь снежных сугробов у края дороги. Выпал меч из его рук.

— Боюсь, толку от меня на битве будет мало... — Пробормотал сконфуженный парень. Теперь он поднялся и переминался с ноги на ногу.

Ярл очень странно на него посмотрел — то ли со злобою, то ли с сожалением.

— Разрази тебя гром! Мьёлльнир Тора тебе на голову! — Рявкнул он наконец. Схватив Йорика за шкирку, точно щенка, он усадил его на своего коня позади себя и поскакал обратно — в военный лагерь, ставку конунга, что в нескольких лигах от величественного замка.

Только не доскакал ярл до конунга — предали того некоторые иные ярлы, и вот: вдали снегопад, при небе ясном. И увидел ярл, что пятится конунгово войско назад, ему навстречу — зашёл Враг с тыла, с моря, лихо фьорды позади оставив.

«Неужели Чернобурки объединились с нашими общими врагами, морскими разбойниками? Как же так... », недоумевал ярл, обнажая ещё один свой меч, ведь второй он отдал Йорику. «Меньше, чем за три дня, Чернобуркам не достичь моей фюльке! Если б не этот белый песец на синем щите, мы успели бы собрать всех своих людей и дать Чернобуркам отпор. Какого дьявола им надо? Не сиделось у себя на острове... ».

— Экий ты невезучий, Йорик! — С горечью и укоризной бросил тому ярл. — Мы опоздали. Ты был последний, кого надобно было привести пред очи конунга. Я лично вызвался тебя доставить, ведь каждая глава нынче на счету... Проклятье!

На самом же деле (и мало кто об этом знал) враждебные конунгу викинги, грабители морские, напали по наущению великана Ветродува, который, не обладая особым умом, однако, умудрился расписать, что-де разбогател народ соседний донельзя вконец. Ветродув был одинок: он заскучал без великих сражений. Стравив меж собой людей, восседал он в северных предгорьях, отрогах длинного хребта в предвкушении крови на снегу. И как же ему нравился снег розового, обагренного кровью цвета! Это он дул попутный ветер в паруса драккаров и снеккаров, чтобы поскорее совершили они свой зловредный, кровожадный набег.

Бросился в самое пекло ярл, яростно и храбро сражаясь. Но поредело конунгово войско, сбитое с толку и не готовое к такой подляне, такой жестокой подставе. Всё же доблесть и отвага были в этом войске и, упорствуя, скинули они поганцев обратно в море, прямо на скалы.

И не рады были победе, ведь много меньше стало викингов отважных и суровых.

И похвалил конунг ярла за проявленную силу. А Йорик не принял участия в бойне, и наблюдал за всем издалека — там, где оставил его ярл. А ярл словно позабыл о нём.

И передохнув некоторое время, двинулись викинги в путь, к фюльке того ярла, которого Йорик знал ещё с детства, ведь именно их деревня крайняя, а далее — земля условно ничья. Они шли, без улыбки на лице, прекрасно зная, что вернутся не все. Йорик брёл за ними на почтительном расстоянии — надо же было ему куда-то и за кем-то следовать? Не мёрзнуть же тут, в поле? Здесь не заночуешь и не перекусишь. Да и идут они в его селение — а там он и юрк к себе обратно. Старшие скрепя сердце нальют горячий бульон. Пожурят иль промолчат? Не воин он, Йорик; не воин. С него отдача, как с козла — молока.

И опередили викингов вновь — конными и пешими, пешими и конными прутся чёртовы Чернобурки, и нет им ни края, не конца. Может, ему, Йорику, попросту лень сосчитать?

И смяли они соплеменников Йорика, нанеся им поражение. Точно бурей пронеслись. И таким был взгляд Врага, как будто заговорёнными все воины были. То ли напитком каким, зельем одурманены, как Берсерки былых лет — то ли заклятие какое на них, магия злючая и чёрная.

И пожгли в деревне избы, и вспыхнули, сгорев дотла, многие дома. И стоял Йорик, и смотрел на это. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Когда средь бела дня насиловали сестру, разрубали брата и отца, он смотрел на это всё немым взором, не мигая. Как заколдованный чем-то или кем-то. Он не слышал криков; он словно не видел ни крови, ни пожарища. Вокруг точно остановилось всё. Он был как бы совсем один, и не мог понять своего состояния.

Совершив свой дерзкий набег, своё чёрное злодеяние, Чернобурки, однако, не двинулись вглубь страны — ограничившись лишь этой деревней и тем, что их противники, защитники этого края удирают прочь с превеликим позором, разгромленные и подавленные; Чернобурки, ухмыляясь, повернули назад. И стягом над ними была голова козла на чёрном поле, и одеждой служили шубы из чёрно-бурой лисицы. Хохот, дикий хохот, злобный демонический хохот ещё стоял в воздухе, перекрикивая ор боли и плач, хотя Чернобурок уж и след простыл.

И выйдя из-за куста, направился Йорик прямиком в свою фюльке. Надо же, его не тронули даже враги — что взять с труса? Который не станет сопротивляться. Который бросит всё и убежит.

Что же люди? Женщины и старики; маленькие дети? Цокали языками, грозили кулаками. С презрением плевались и, воздевая руки к небу, проклинали. Неодобрительно качали головами и пожимали своими плечами. Швыряли в Йорика камни. А Йорику хоть бы хны.

И зашёл он в дом, но тишина в нём. Лишь копоть гробова, и больше ничего. Никто не нальёт суп. Не скажет доброго слова (ибо все мертвы). Его и раньше не любили, но Йорикова семья принимала его таким, какой он есть, и всё прощала. Но даже после увиденного ползёт по лицу дурацкая улыбка...

И изгнали Йорика из фюльке, чуть не побив. И бежал он прочь, и вдруг понял, что уже далеко, средь белой пустоты, мчится, гонится за ним большой-пребольшой и белый волк.

Так быстро юноша не бегал никогда — точно на сковороде его поджарили в одно место! Точно стрела он нёсся неизвестно куда, но большой белый волк, окрас которого временами мимикрировал в серый, словно шутя его нагонял. Волк не рычал, и это было странно.

Сколько он так пробегал, Йорик позабыл. Но выдохся и рухнул на землю, обессиленный совсем. А волк не позади — напротив! Глядит глаза в глаза. И словно читает Йорик: «Я — твой страх! ».

Волк вдруг уселся, как послушный пёс. Не стал он отчего-то поедать Йорика. Видать, даже волку он, Йорик, омерзителен?! А зачем же тогда гнался? Смысл?

Волк вдруг очнулся и подошёл к лежащему до сих пор парню. И стоял над ним долго, словно не решаясь растерзать.

И вдруг точно осенило Йорика. Как ледяной водой с утра из бочки окатили. Как громкая и звонкая пощёчина.

А волк смотрел на него так, точно он, Йорик, предал этого волка, насолил ему изрядно.

И сев, расплакался, разревелся Йорик, точно девчонка. И пообещал волку мысленно, глядя прямо в глаза, что изменится, исправится.

И вернулся он в деревню, и не преследовал его тот чудный, дивный волк.

И просился Йорик подмастерьем. Но ни сапожник, ни портной, ни ткач, ни мельник, ни кто-либо другой не хотел принимать его к себе в качестве работника. Ибо знали люди, что до крайности ленив и плох этот бездельник Йорик, и больше от него будет проблем, чем пользы.

Тогда Йорик, как мог, попытался восстановить свой дом. Отстроил кровлю, дверь подбил. Куча мозолей, ссадин, синяков на неженке. И возлюбопытствовали люди, и даже пришли помочь. И глазам своим не верили, а Йорик и сугробы расчистил, и за любую работу брался, не требуя платы. И рад он был чёрствой лепёшке, брошенной кем-то из жалости.

И поверили люди этому человеку. Только навсегда сошла с него улыбка всякая, и радость беспечная во взгляде — перед глазами стояли то волчий взор, то картина убиенной Чернобурками Йориковой семьи.

И случилось так, что развязалась очередная порубь между Дэном, конунгом всех этих земель, и Врагом. И первым вызвался биться Йорик. Но некому было замолвить словечко, ибо погиб прежний ярл его фюльке ещё тогда, когда он, Йорик, палец о палец не приложил, безмолвно взирая на гибель двух третей своих односельчан.

— А хороший ли ты викинг, Йорик? — Издевался конунг на тинге, и смеялись с Йорика все ярлы и их викинги.

— Однажды я уже молчал, и потерял всё. — Отвечал тот. — Ныне же под твоим началом, и под знамёнами твоими в первых рядах твоих буду.

— А не убежишь ли, как в прошлый раз, поджав хвост? — Гогот стоял пуще прежнего; к тому же члены совета были уже в изрядном подпитии. — Не струсишь ли, аки заяц? Не отсидишься ли в кустах? — Вопрошал конунг, хмелея всё сильнее.

Йорик молчал, но взгляд его был твёрд.

— Смел ты для 15-летнего отрока — а для Йорика из пограничной фюльке смел и подавно! — Расхохотался Дэн. — Выпей же со мной! Здесь и сейчас, в пиршественном зале, в моём Медовом чертоге!

— Если нас настигнет Враг, а мы — пьяны? — Спросил кто-то из ярлов. — Как биться будем?

— И правда, — Одумавшись, воскликнул конунг. — Выступаем завтра.

И состоялось на следующий день великое сражение, какого давно уже не было в тех краях. Стенка на стенку, толпа на толпу. И на стороне Чернобурок были великаны, а на стороне Дэна — гномы. И эльфы прикрывали их тылы, осыпая погань градом стрел. Но пал Дэн, глянув на Василиска-некроманта. Бестии, ведьмы, снежные йнигг, вервольфы, големы, кадаверы, колоссы, крыланы, сколопендры, скорпионы, скелетоны, мегеры, фурии, филиноиды, циклопы и горные тролли шли за Чернобурками и были им друзьями.

Ядовитые виверны, горгульи и огнедышащие драконы вились над землёй. Вороны, грифоны и прочие стервятники кружили над курганами из трупов.

В помощь людям-меченосцам, гномам с их топориками и эльфам-лучникам прибыли феи-крылатки, жужжалки, журчалки, огнехвосты, элементали добра и элитные копейщики из соседнего, дружественного ныне покойному Дэну владения.

Тяжко было и жарко; в разгар-то зимы! Но не дрогнул Йорик, устоял. Не убежал он с поля боя на сей раз. И поднял он меч, и чуть не навернулся вместе с ним снова в снег. Но удержался на ногах, и кромсал врагов часа два или три. И устал, и разломился его клинок, незадолго до этого перестав быть острым, как бритва. И уже не стоит на ногах, а шатается сильно. И кровь стекает с брови, и слабость подступает.

Жутко пришлось землякам Йорика, ибо некому теперь их возглавить! И созвали ярлы в спешке тинг. И пришёл туда незвано некий дед. И заявил всем, что нет времени избирать конунга из числа ярлов; что в спешке невозможно выявить достойного.

— Но есть одна скала, в которую по рукоять вогнан длинный меч. Неприступна та скала весьма, и путь сам к ней опасен. И цепями вдобавок прикован меч, но взявший его — есть победитель, которому не страшен Враг. Выдернувшего его ждёт и мир, и покой, и благоденствие. И благословен будет весь его род, и не только: восславлена будет вся земля, от фьордов у моря на севере, до болот на юге; от скал на западе до густых лесов на востоке.

Но никто не вызвался идти, ибо никто не ведал пути.

— Я. — Еле сгибаясь, почти подполз Йорик. — Я пойду.

— Ты??? — Округлили глаза все. Они бы рассмеялись ему в лицо, но не время было смеху.

— Я. — Упрямо повторил раненый викинг. — Я найду, я достану. Я доставлю тот меч сюда, и пусть им воюет, сметая нежить, тот, кто в разы достойнее меня; тот, кто как никто другой достоин короны.

И удивились весьма, но расступились. И махнули на Йорика рукой.

— Делай, что хочешь. — Говорили северяне.

Они не верили ему. Деда же и след простыл, а Йорик отважился сыскать королевский клинок.

И поднял он очи к небу, и призвал верховного бога, Одина, дабы тот ему внемлил. И где-то там, вверху, средь облаков, улыбнулась богиня весны Фрейя, наблюдая за превращением труса в воина. И невидимой рукой омыла она раны Йорика, и по его телу точно прошлась весна — бодрость духа и терпение отныне вместо боли.

Но Враг разгадал замысел Йорика, и всячески начал ему препятствовать: едва Йорик отплыл на лодке от берега в Студёное море (скала была посреди него, аки остров небольшой), разыгрался шторм, и не на шутку. Но Йорик твердил себе весь путь: «Я справлюсь», и Враг ничего не мог поделать, потому что искреннее, настоящее добро сильнее любого зла.

И путь викингу указывала путеводная звезда, и пристала лодка к той волшебной скале. И подошёл Йорик ближе, завидев, заприметив меч в скале. Но как ни пытался, вытащить его не мог — не каждый матёрый викинг, не каждый знатный ярл его смог бы отодрать.

Йорик закрыл глаза. Но тут же открыл, ибо там, во тьме, когда не видишь ничего, ты продолжаешь слышать. Смех Врага ему почудился. И примерещился взгляд волка. Того самого.

— Нет! Я больше не боюсь! Я стремлюсь к хорошему! Я хочу быть лучше! Я желаю быть полезным!!! — Вскричал Йорик, и со всей дури потянул за меч, ухватившись обеими руками за его рукоять. О боги: валяется Йорик с разбитым при падении лбом, но с пресловутым мечом в руках. Плывёт ныне бравый Йорик, и поёт славную, великую песнь.

Но Враг сопротивлялся, не желая так быстро сдаваться: ливень стрел полетел в викинга, как только он ступил на сушу, ибо тот участок был уже за Чернобурками! Но уберегла Йорика Фрейя, принакрыв невидимой мантией. И ни одна из стрел цели не достигла.

Запыхавшись, вбежал Йорик в крытый кожей и шкурами лагерь. Протянул он неизвестно кому меч; всем сразу.

— Вот! Я нашёл! Если это поможет... Сказано же: «Кто в руки его возьмёт — победу он всем принесёт! ».

И ахнули, но тут же подавили в себе люди всякое смущение.

И подошёл к Йорику старейший из ярлов, положил свою руку тому на плечо, и молвил так:

— Какой же ты после этого Йорик? Отныне — Харальд ты, и подвиг твой будет увековечен! Веди же нас! Веди. Есть ещё средь нас те, кто способен драться. До победного конца. Ты вытащил — тебе им и орудовать...

И пошёл Харальд, и все за ним. И рассёк он Врага пополам, не глядя, и растолкал всех обидчиков. И убрались навсегда Чернобурки, и более не докучали. И пришёл тот безымянный дед, и воскресил и всю родню Харальда, и его односельчан, и ярла его деревни. А потом дед снова исчез, и более не появлялся.

И пировали люди, и радовались весьма. Играли в снежки. И взошло Солнце; не окровавленное, как прежде, а золотистое и тёплое. И на тинге избрали Харальда конунгом, ибо доказал он своё усердие и состоятельность. И никогда больше впредь он не трусил...

И вышла из чащи леса серебристая лань. И лось сохатый тоже. Хряковепрь тут как тут, и стерх, белый журавль прилетел. И аж посветлело всё вокруг, ибо благороден тот стерх, и очень добр. На крыльях он принёс в этот край настолько долгожданный всеми мир. Ведь все знали: раз прилетел тот журавль — значит, грядёт что-то хорошее. А стерх знал, что плохой мальчик однажды обязательно превратится в настоящего мужчину.

И воцарился мир на всей земле...

«Круиз в сказку»

Вообразил себе однажды один парень, что неплохо бы отправиться в путешествие по всем-всем сказочным странам, которые только есть на свете, и целью его было остаться в той, где ему понравится более всего. Недолго думая, молодой человек отправился в путь, прихватив с собой рюкзак, в который он сложил сменную одежду, запас пропитания, блокнот и простой карандаш.

Первой остановкой стали земли гномов – которые, впрочем, встретили парня не очень приветливо – вечно они были всем недовольны и время от времени ворчали.

Это были самые обычные гномы – в сапожках и колпачках с бубенчиками. В высоту они достигали не более метра, а то и меньше. Их щёки всегда были покрыты красным румянцем. Многие из гномов носили бороды до пояса, а некоторые – круглые очки.

Гномы проживали в подгорных пещерах, где они добывали руду и драгоценности. Днём у них, как правило, стояла тишина, но уже вечером кипела работа до самого рассвета.

Эти удивительные небольшие существа долго не соглашались беседовать с настойчивым пареньком, но всё же его воля взяла верх. Гномики рассказали ему немного о себе, и свою общую историю вкратце.

Так путешественник выяснил, что излюбленным напитком гномов является какао со сливками, а их главное орудие труда – молот – даже изображался на флаге.

Карликовые жители глубин земли, тем не менее, строили на поверхности мельницы и фермы, рядом с домами их семей; даже разводили кое-какой скот. Большая же часть гномов не представляла себе жизни вне подземных шахт. Гномы – пёстрое объединение племён, подчиняющихся одному вождю.

Гномы по просьбе парня научили его книгопечатанию и кузнечному делу. Также он наловчился и ювелирному мастерству – а уж тут-то гномам не было равных!

Сделав пометки в свою записную книжку, путешественник помахал гномам рукой, и отправился дальше.

Эльфы оказались существами, неспособными на низкие поступки. Они всегда были добры и весьма умны. Все они являлись очень худыми светловолосыми созданиями с крыльями на спине. Весь их облик был крайне мил для взора, привлекал внимание.

Для поборников знаний идеальной местностью являлись леса, рощицы, побережья рек и озёр, что резко контрастировало с предпочтениями гномов.

Эльфы много времени проводили за такими занятиями, как пение, чтение, стрельба из лука и танцы. Ещё эльфы умели читать мысли и переносить их на дальние расстояния. Питались они исключительно росой; особой росой вроде целительного эликсира без цвета, вкуса и запаха, продлевающего жизнь.

Язык эльфов был самый красивый, самый волшебный из всех языков, которые молодой человек слышал в своей жизни. Этот полушёпот, полный любви, нежности, счастья и красоты пленил и манил его. Воистину, эльфы – дети неба, феи и крошечные волшебники, ангелы и наставники людей…

Попрощавшись с эльфами, парень направился в земли волшебных людей и словно окунулся в эпоху рыцарства, лат и доспехов, коней, отваги, чести, доблести, достоинства и Средневековья. Замки, шпили, рвы и большие каменные мосты через них – на это стоило заглядеться, и не один раз.

Среди людей росло немало поэтов и предсказателей; искусство было тут очень развито. Однако всё это путешественнику было знакомо из книг, картин и кино, а он искал чего-то менее известного.

Вдоволь насмотревшись на культуру, быт и общий жизненный уклад людей, парень зашагал в другую сторону, начеркав что-то в свою тетрадку.

Тролля повстречал он неожиданно, и представлял его себе совсем иначе. Этот же экземпляр оказался шестиметровым человекоподобным великаном с самым глупым выражением лица, которое только можно увидеть. Щетина, большой нос, сверхдлинные ресницы, шляпа – таков и был этот тролль! Детина спал десятым беспробудным сном, и путешественник не стал его будить, направившись в земли гоблинов, которые лежали по соседству.

Гоблины чем-то напоминали гномов, и отличались ещё более скверным характером. Только, в отличие от гномов, гоблины были ужасно волосаты и на полметра выше.

Когда же парень наткнулся на атлантов, то они сразу же расположили его к себе, сами того не подозревая. Атланты, эти носители изобретений, выглядели ещё умнее эльфов.

Юноше стало так интересно, что некоторые из этой синекожей расы позволили ему пожить с ними некоторое время.

Атланты обучили путешественника предчувствовать опасность, быть проницательным, хладнокровным, стойким к напастям; научили проходить сквозь стены и прочие препятствия. Эти существа ели только фрукты.

Крайне недружелюбно парня встретили народы джуманджи. Воинственные, а размером – не больше мыши. Разговаривали они смешно: всё чего-то сплёвывали, шуршали, шипели, жужжали, бормотали и гудели, не разберёшь. При этом они яростно притоптывали и пританцовывали.

Напоследок путешественник очутился среди говорящих коз, мирно пасшихся на лугу. Они рассказали ему немало удивительных историй.

После этого юноша вернулся домой, собрал воедино все свои мысли и на основании своих записей написал одну большую-пребольшую книгу о житие-бытие различных мифических существ. Когда же книга вышла в свет, и стояла на полках книжных магазинов, парень отправился в своё последнее путешествие – на необитаемый остров. А состарившись, открыл свою же книгу, вписав туда последним абзацем несколько строк о его пребывании там…

«О гномах»

Где-то очень давно и далеко от всех нас образовался один волшебный мир, населённый всевозможными народами.

Одним из таких народов были незаменимые труженики гномы, живущие в Гномьем царстве, окружённом Эльфийским королевством на севере, Людиянским княжеством на западе, Бескрайним морем на востоке и Тёмными землями на юге.

Гномы были приземистые, коренастые и широкие в плечах крепыши, которые были чуть меньше ростом, чем эльфы; все они, как один были полноваты и отращивали длинные бороды. Гномы носили кафтан, заострённые башмачки и колпачок с бубенчиками на голове.

Эльфы жили в лесах, людияне – на холмах и равнинах, тогда как гномы вели отшельнический образ жизни в подгорном подземелье, враждебно относясь к первым и сторонясь последних.

Под землёй гномы, словно кроты, рыли норы, которые образовывали густую сеть шахт и пещер.

В норах гномы жили; им там было хорошо и уютно. В шахтах велась добыча руды, которую потом переправляли кузнецам после её переработки из рядом построенных каменоломен. Пустые шахты становились пещерами, в которых производился склад драгоценных камней и благородных металлов, попутно получаемых при обработке руды – она ведь могла быть самой разной.

Шахты иногда засыпало вместе с гномами, но они храбро пробивали себе путь молотами, кувалдами, кирками и мотыгами – это были прирождённые строители и ваятели.

Добро из пещер нередко пытались выкрасть соседи, но бдительность гномов не подводила никогда.

Гномы в отличие от других рас были трудолюбивы, выносливы, сильны и могучи, но вместе с тем у них имелись и существенные недостатки, в которых ни один гном вам не признается – жадность, подозрительность, скрытность, самолюбие, равнодушие, гордость и замкнутость.

Цверги были самыми вредными из гномов, и даже жилищ себе не строили – им в этом помогали естественное выветривание горных пород и счастливый случай, и они обосновывались на всём готовеньком. Внешне их щетина была иссиня-чёрной, а не исконно рыжей. Ночью они бродили среди сталактитов и сталагмитов, охотясь на всякий сброд, а днём прятались глубоко под горами, всячески избегая солнечного света. Цверги не были дружны с гномами, дварфами и дворфами, а якшались со свартальвами.

Каждый раз цверги конфликтовали с людиянами, эльфами и альвами, выкорчёвывая пни и вытаптывая лекарственные травы.

Цверги красили брови, носили длиннополые авраамовы балахоны с капюшонами; их голова была покрыта всегда – если не капюшоном, то шляпой.

Целыми сутками могли пропадать гномы в своих шахтах, а хмурыми вечерами коротали время, греясь у Великого огня и наслаждаясь пищей под дивную мелодию.

Самым любимым лакомством у гномов был шоколад, который они поедали в таком огромном количестве, что их стали прозывать масштабскими.

Сливочное масло различные гномы использовали по-всякому. Так, например, дварфы употребляли его в пищу, тогда как дворфы мазали им нос и щёки.

Среди гномов было очень много кузнецов, ювелиров, зодчих, возничих и поваров; это был весьма талантливый народец.

Однажды гномы при ударах своих инструментов о земносвод наткнулись на гигантский слиток платины – так были открыты Лиэйские рудники.

Прежде чем стать царством, Гномия прошла через матриархальный племенной союз-объединение и демократическую республику.

Вождь носил багровый плащ и на колпаке золотой колокольчик, старейшины – серебряный, музыканты – бронзовый и наконец, воины – медный.

Поначалу жизнь у гномов протекала мирно и обычно, пока южные соседи не начали совершать набеги. Людияне и эльфы просили помощи, но гномы им в этом отказывали, предпочитая быть в сторонке от лишнего шума. Но когда вражья чернь ополчилась на самих гномов, проникнув вглубь их копи, тем волей-неволей пришлось обороняться.

До последнего гномы думали, что тьма сгустится лишь на поверхности, и не коснётся залежей и пропастей, но они глубоко заблуждались.

И вышли тогда все гномы из-под земли под предводительством их вождя Нолфора надев тяжёлые доспехи и вооружившись военными топорами и созвали совет старейшин, на котором решено было обороняться против вандалов-захватчиков. И перешло их войско вброд речку Жар, дабы помериться силушкой с заклятыми оппонентами.

В чистом поле гномов уже поджидала рать, состоящая из Пластилинового народа, который был весьма обучен мореплаванию. На небольших лодках они подплыли по реке и спешились теперь, чтобы нарушить вековечный пир. Дубы мощные распилили, и всех леопардов перебили, за что возненавидели Пластилиновый народ все лесные жители – было то поле диким лесом.

Туго пришлось гномам, ибо Пластилиновый народ был весьма пластичен. Прямо в строю пришлось переучиваться против их тактики тройных щитов, орудуя секирами и алебардами. Свою землю, честь и достоинство отстаивали гномы, и им было что терять. Не вмиг, но через некоторое время дрогнул стан Пластилинового народа, и обрушились гномы на них боевыми колесницами, идущими колоннами.

Но одни были гномы, и устоял враг, к которому пришла помощь. Совершил тогда Нолфор героический поступок, прокравшись во вражеский лагерь: там он сорвал неприятельское знамя, раздробив кисть руки предводителю гоблинов, и убежал, поджёгши лагерь.

Переполошились гоблины, и ушли восвояси; но померкла слава Нолфора при приближении новых бед, и протрубили клич, воззвавши к эльфам.

Подоспели эльфы, потому что сердобольны, и стреляли из луков стрелами изрядно. Примкнули и людияне, скача по скалам и выискивая, нехристь.

Соседи южные успокоились не сразу, производя по отступлению разбой. И простейшие цивилизации, коренные народы тех окраин обессилены были, потому что не спешили гномы защищать кого-то, кроме себя.

По окончанию битвы, в которой гномы всё же победили, Нолфор в награду велел выдать каждому воину по две козы для хозяйских целей.

Недолго продлился мир, и во всех южных наделах враги жгли поселения оседлых дварфов, разрушали вырубленные в скалах каменные жилища дворфов, уводили скот, вешали казнью стариков на деревьях, рыская по просторам и сметая всё на своём пути.

Но к тому времени состарился Нолфор, и озарилось его бородатое и морщинистое лицо улыбкой при виде рая; похоронили сего отважного воина на высоком холме Дрэл, что при Брэ.

Для защиты от набегов врагов все гномы, кроме цвергов приняли участие в обнесении южной границы своего царства ста девяноста девятью непрерывными колоннами высотой более тридцати трёх метров, которые продолжались вглубь земли ещё примерно на столько же; ибо со временем прибавилась опасность со стороны не только врагов поверхностных, но и подземных – орков, троллей и прочей нечисти.

Но не спасли колонны гномов, и вскоре они поняли, что окружены. Тогда один из тех гномов по имени Айх метнул камешек из пращи так, что пробил темя вожаку той злостной стаи, но тот за это похитил невесту того смельчака, заперев её в Лазоревой крепости.

Долго глумился неприятель над гномьим войском, срубая головы и гремя костями; но Айх вспомнил о медальоне, что вчера перед сражением ему надела на шею возлюбленная. Тогда взобрался он на самое высокое место и, поймав на медальоне солнечный луч начал, направлять его в орды врага. Тьма рассыпалась, потому что любит мрак и ненавидит свет.

Но не упустили гномы возможность добить врага, и шли в ход копья, колья и мечи.

Три часа длился бой. Взошло красное солнышко, и захотело обогреть лежачие тела, но то были трупы гномов и их противников василисков.

Тем временем Айх расколдовал пленницу, свою Элеонору и забрал с собой, помогая остальным гномам оправиться после очередного погрома.

Последней, третьей битвой стал прилёт дракона. Он сполз в нишу и начал выдыхать тонны огня и дыма. Пять лет продолжался этот ужас, пока дракон не задохнулся сам – пары его окружавшие нарастили давление земли до предела.

С тех пор лжедруги оставили царство в покое, и жизнь в нём стала течь тихо и размеренно.

В память о трёх великих победах гномы выстроили хрустальный дворец Иминг, в котором разместили всю свою библиотеку и картинную галерею.

«Санта Клаус спешит с подарками»

Тихим зимним вечером Клаус грелся у себя в избушке перед камином, вытянув ноги, на которых были надеты смешные и пушистые тапочки. Он сидел в кресле-качалке, нацепив на нос маленькие круглые очки, и почитывал себе газету, иногда приставляя ладонь ко рту, ибо на него напали дрёма и зевота.

На самом деле имя нашего знакомого было Николас (хотя все, кто его знал, звали того просто Клаус). Это был склонный к полноте человечек, убелённый сединами — слегка волнистые волосы до плеч, усы и густая, длинная и широкая борода. Клаус был ни низок, ни высок — трудно сказать, непросто описать. Для детей он был попросту огромен, а для взрослых... Взрослые видели Клауса очень редко; почти никогда: старичок являлся лишь тем, кто искренне в него верил. И дети навсегда запоминали его, как очень доброго, и очень весёлого, славного и бодрого дедушку; порой беззаботного и рассеянного, но чаще всего — ласкового, внимательного и справедливого. Многие ждали от Клауса подарков — но были и такие, кто хотел хотя бы просто взглянуть на добродушного старикана и хотя бы раз прокатиться по небу, сидя в серебристых санях, запряжённых волшебными оленями...

Сложно ответить, где же проживал Клаус — его точного адреса не знал никто; даже гномы и эльфы, с которыми тот был в большой, великой дружбе (ходили слухи, что Клаус и сам был если не гномик, то явно полу-гномик — было в нём что-то такое).

Домишко Николаса располагалось где-то на большом, высоком холме, с которого хорошо просматривалась Чудная долина. Домик был двухэтажным, с погребом и чердаком. Рядом с его жилищем соседствовала оленюшня, где проживали четыре огромных, благородных оленя — с серебристой шкуркой и большими, ветвистыми рогами. Их копытца не нуждались в подковах, поскольку олени были волшебными.

Дочитав газету, Клаус решил немного подкрепиться — так, небольшой и скромный ужин; свежий хлебушек со сливочным маслицем, и кружка горячего шоколада — что может быть вкуснее?

После ужина Николас вышел во двор и подошёл к почтовому ящику. Странная штука, этот почтовый ящик! Вроде бы такой с виду небольшой, а... Не успел дед его открыть, как на него вывалился целый сугроб писем, и покрыл бедолагу с головой! Как так вышло? Чудеса. Видать, дети любят его, Клауса. Или только его подарки? Но по всему было видно, что вниманием святой Николай-угодник явно был не обделён.

Кряхтя, добряк практически пополз обратно в свой дом, сгибаясь под тяжестью мешка с письмами — ведь каждое он бережно подобрал, легонько отряхнул от снега и и сложил в свою суму.

Зайдя к себе, дядя Коля вывалил все-все-все письма из мешка прямо на пол. Каждое, каждое из них будет им прочитано; ни одно не останется без внимания...

И вскрыл Санта письмо первое, и прочёл:

«Привет, мой добрый Санта Клаус! Моё имя — Якоб, и мне пять лет. Живу я в городе Штутгарт. Весь год я вёл себя хорошо. Подари мне, пожалуйста, машинку...».

Старичок с хитрецой усмехнулся себе в ус, и тут же записал себе что-то в блокнотик.

И вскрыл Санта письмо второе, и прочёл:

«Здорово! Я — Ута, и мне 11. Дай мне куклу!».

Николас покачал головой, и отложил это письмо в сторонку. Он слыл как человек справедливый, и не мог подарить в этом году Уте куклу, потому что она дразнила всех и обижала. Нет, он ограничится благословением.

И все эти верхние письма были либо столь же радостными, как письмо первое, либо столь же проходными, как письмо второе. Но по мере того, как Николас (у которого уже стали уставать глазки) читал всё дальше, погружаясь в ворох писем всё глубже, письма эти становились всё безрадостней и безрадостней.

«Доброго времени суток! Ах, Санта, выручай: моего котёнка загрыз соседский пёс. Принеси взамен другого котёнка; пожалуйста... Я Вильгельм из Люксембурга».

«Здравствуй, милый Санта! Зовут меня Кристина, и живу я в городе Саарбрюккен. Я пишу тебе, потому что только ты сможешь мне помочь! Прошу тебя: сделай так, чтобы мои мама и папа больше никогда не ссорились... Они хотят разойтись».

«Приветствую тебя, о лучший в мире сказочник! Если тебе нетрудно, услышь меня и подай хоть парочку чёрствых сухарей, ибо сегодня я снова лягу голодным, ведь нечего мне поесть который день. Взмахни своей волшебной палочкой! Ведь ты можешь ВСЁ. Эх, дойдёт ли это письмо?..».

И пригорюнился тут Николас, и побежала по щеке слеза. Многих из этих деток он знал не первый год. И знал адрес каждого, кто прислал ему письмецо.

И поехал седовласый, седобородый мужичок закупаться, и лежал его путь в Страну Чудес. И не взял он с собой оленей, не сел он в сани, но поехал налегке, на своих лыжах. «Не пришло ещё их время; пусть отдыхают покамест».

Понабирал Клаус всего вдоволь, и уместилось всё в одном мешке, ибо мешок сей был волшебным.

Весь год в Лапландии зима, и весь год Санта Клаус готовился к тому, чтобы порадовать всех своих ребят; не только всех тех, кто искренне в него верит — но также и тех, кто не смог отправить письмо, а то и вовсе про него, Санту, ничего не знает. Такая уж у него работа — дарить счастье всем без исключения; и даже те, кто подарка в этом году не заслужил ввиду своего поведения, получат его. Пусть не тот, который хотели. Более скромный, по всем делам, заслугам их. Хоть леденец на палочке, хоть шарфик или его фирменную красно-белую шапочку, шитую-вязаную всякими разными магическими существами вроде фей. Каждого, каждого он обнимет и приголубит, погладит по головке — хотя бы в тот самый знаменательный день...

И вскоре день этот таки наступил!

— 24 декабря, — Сказал самому себе Николас, проснувшись рано утром и глянув на календарь, висевший на стене. — Пора.

Клаус надел красный полушубок, валенки, шапочку с бубоном и варежки.

Поглядев на себя в зеркало и одобрительно кивнув, он вышел из своего жилища, и запер его, предварительно прихватив с собой мешок со спрятанными в нём подарками. Сложил его в серебряные сани, со звонкими бубенчиками и колокольчиками, запряг волшебных оленей, взмахнул в воздухе палочкой — и был таков.

Возможно, люди увидели на небе северное сияние — бывает такое природное явление. Но самые зоркие заметили бы и перемещение некоего объекта по ещё тёмному, утреннему небу — ни дать ни взять шустрая и быстрая комета! Ещё бы: Санте нужно успеть везде; сие его обязанность и долг. Ибо вознаграждён будет каждый, кто творит добро на этой земле.

Перво-наперво Николас отправился из Лапландии в Великий Устюг, дабы навестить своего старшего побратима Деда Мороза и его внучку Снегурочку. К тому же и путь сей был близок, ибо пролегал по северному тракту.

И беседовали оба дедули некоторое время, и держали совет. И отправился Николас в храм божий, дабы обручить молодожёнов, ибо в России он был известен прежде всего, как Николай Угодник. И обвенчав жениха и невесту (которые решили связать себя узами по настоящей и великой любви — скреплённый небесами брак хранится гораздо дольше), Коленька отправился играть в снежки с детьми, сооружать Снеговика, кататься с горочки на санках, кататься наперегонки на лыжах и коньках, плюхаться с разгону в большой и белый, мягкий и пушистый сугроб.

— Не успею. — Молвил Санта Клаус Деду Морозу. — Пора мне ехать; путь не ближний.

— Ступай с миром, мой друг! — Понимающе похлопал его по плечу громадного роста детина, облачённый в блестящие сине-фиолетовые одежды. — Россия большая, но я управлюсь сам, ведь вотчина она моя. Загляну я в Украину, Беларусь; и в Польшу, Чехию, Словакию, и весь Карпатский регион (там силушка идёт великая — древняя энергия от гор и лесов). Венгрия, Румыния, Молдова, Словения, Хорватия, Сербия, Черногория, Греция, Македония, Босния и Герцеговина — всех я помню, и всем везу гостинцы.

Попрощавшись с Дедом Морозом, добрый, славный Санта Клаус перенёсся в Прибалтику, и одарил всех сказочной, волшебною улыбкой. Каждому-каждому, кто выставил за дверь свою обувь, либо вывесил на ручку двери свой носочек, Николас сложил по конфетке или печеньке. Ведь знали дети, что делает так Клаус каждый год, и радовались страшно! Как они этого ждали!!! Целый год. И более послушным деткам доставались более вкусные подарки — а потому всякий стремился быть хорошим (более того, некоторые вешали на стенку у кровати вырезанные из бумаги подобия облачков либо овечек с записанными на них и уже исполненными добрыми делами). Но Санта Клаус, окружая себя детворой, журил их за это и пояснял, что послушными следует быть всегда; не за что-то, а просто так. Чтобы мир этот был добрее и светлей.

Объездил Николас весь белый свет; ни про кого не забыл: Уте досталась открытка с изображёнными на ней белыми голубками; Вильгельм получил котёнка, а Якоб — игрушечную машину. И только с Кристиной не знал Санта, что поделать. Однако он не отчаялся и, приведя её в костёл, вместе с ней помолился за то, чтобы её родители не развелись. И, о чудо: те поговорили по душам, и разлад в их семье быть перестал. Иногда нужно найти в себе силу и желание ПРОСТИТЬ.

И возрадовалась Кристина, с благодарностью прижимаясь к старику — да так и уснула, под красивое пение и звук церковного органа.

«Ночь тиха, ночь светла...», пели люди где-то сверху, и был это настолько трогательный, настолько прекрасный момент, что Николас прослезился от счастья. Он отнёс девочку к ней домой, пожелал спокойной ночи, постоял за окном, взирая на уставшее личико крохотули.

От дыхания стёкла оттаяли. Николас встрепенулся, и уходя, задумался:

— Чего ещё я не сделал? Что позабыл? Может, что-то упустил?

Он накормил всех, кто ещё вчера лёг спать совершенно голодным; он привнёс в этот мир хоть немного добра и ласки.

И тут Клауса осенило: а про зверят-то он забыл напрочь!

И созвонился добрый Санта Клаус через приложение What’s App с не менее добрым Гэндальфом, магом из волшебного параллельного мира, который также состоял в родстве с Николасом, и который по роду своей деятельности также сеял зёрна самого настоящего, самого искреннего добра.

— Давно мы с тобой не виделись! — Обрадованно голосил Клаус, обнимаясь со своим старым приятелем и братом, который прибыл немедля.

— Ещё бы! — Хитро улыбался Гэндальф. — С тех пор, как я в начале Четвёртой эпохи отплыл в Валинор, минуло времени уже порядком.

— Меня посетила идея поздравить с Рождеством не только детей, но и взрослых; не только взрослых, но и всех животных на земле! — Воскликнул Санта, преисполненный эмоций.

— Это благое начинание, друг мой. — Пуская фирменные колечки дыма из своей трубки, пропыхтел тот. — Но не забудь про тех, кто не верует в Бога, не верует в Сатану; кто ни во что не верит. Всели в них надежду, и убеди, что на стороне добра всё же стоит пребывать. Докажи это. И напоследок: навести и волшебные народы; пусть Рождество придёт в дом к каждому!

Гэндальфа и след простыл, а Клаус, зайдя в большущий лес, начал стяжать вокруг себя всех зверей лесных и полевых, всех птиц летающих и не совсем. И вот: Лисёнок ластится к нему, и Котёнок на подходе; Жарптёнок радостно щебечет. Вот и крабики весёлые бочком ползут из водоёма. Милый, славный Оленёнок тычется мордочкой в ладонь; он так верит Санте, он так ждал!

И в ответ зверятам были улыбка и подарки! Рыжей белочке с пушистым хвостиком достались самые вкусные орешки, которые она так смешно теперь грызёт, прикольно двигая своими щёчками, сверкая глазками. Каждого, каждого зверька безо всякой брезгливости взял к себе на колени добрый Санта; каждого погладил и прижал к своему сердцу.

Сойдя в Край Теней, ощутил на себе Клаус недобрый взгляд тех, кто томился в Аду либо Чистилище. Но стоило ему посмотреть, просто взглянуть на этих страждущих и обездоленных, как они вмиг переменились в лице. И зажглись их сердца иным огнём, потому что чудо случается — раз в году, в канун Рождества. Тогда и только тогда прощённым может стать любой; даже самый плохой и злой — на то оно и Рождество, чтобы свершалось любое чудо, и исполнялось любое загаданное желание.

И оказавшись в мире волшебном, который чем-то напоминает наш, он наткнулся на троллей и великанов, которые не желали приобщаться к свету и истине. И протянул он им руку, и упросил впредь не делать зла. И внемлили ему они, и перестали набегать и творить недоброе, нехорошее; пагубное для всех остальных.

И увидел Санта сильную, отважную и мужественную гномку, верхом на драконе, летящую в неизвестном направлении. И подал знак, и притормозила гномка на миг. И всучил Николас подарок и ей.

И гостил Клаус у хоббитов, и насытился, наелся у них до отвала — что поделать, при виде таких изысканных блюд и аскет станет прожорой; слюнки так и текли при одном их виде.

Так прошёл этот день, и до двенадцати остались считанные мгновения. И Дед Мороз уже давно сплясал с детьми свой хоровод вокруг большой, пушистой ели; и Снегурочка, которая всегда рядом, и позаботится о старике, если тот вдруг что позабыл.

Сани начищены; олени накормлены. Милый Санта снова в своём кресле перед камином: сегодня он очень устал — но, пожалуй, оно стоило того? Дарить людям добро, улыбку, радость. Не только вкусненькое, сладенькое, но и полезное также.

«Интересно, задумываются ли люди, ЧТО сегодня за день, и для чего они все собрались? Дома, на улице, в кафе, в церкви — неважно. С ёлкой или без, с бумажными снежинками на окнах или же без них. Цель моя и задача — чтобы люди помнили, КТО родился в этот день, и ЧТО для них он сделал. Чтобы в этот день люди забыли обо всех своих обидах, и попросили друг у друга прощения (если есть, что и кому прощать). Жизнь слишком коротка и быстротечна, чтобы тратить её на всякого рода споры и ссоры. Я хочу и я желаю, чтобы люди ссорились как можно меньше; чтобы они не ссорились вовсе. После Рождества следует Новый Год — так пусть же каждый Новый Год будет лучше предыдущего! Пусть каждый обретёт мир, достаток и покой; гармонию с собой, с тобой, с природой. Пусть в этом мире не будет больше зла...».

С этими словами святой Николай поздравил самого себя вкусным пирогом, натуральным компотом и рождественским пудингом — уже завтра он пойдёт проверять свой почтовый ящик вновь — предстоит много работы; без дела он не сидит никогда. Но сегодня, 25 декабря, у него единственный выходной; заслуженный отдых...

И под звон часов, колоколов наступило долгожданное Рождество — и в тот самый миг лица всех живущих просветлели, ибо они снова, как и много лет назад, поверили в сказку; в то, что все вокруг — хорошие... И вздохнули взрослые, с надеждой на то, что сказка эта не исчезнет никогда, и будет сопровождать их всегда. Сегодня, именно сегодня они задумались и пообещали, что будут ценить и уважать друг друга, любить и оберегать — ведь это так важно!

Ende / Продолжение следует...

Merry Christmas!!! Happy New Year!!!

Frohe Weihnachten!!! Prosit Neujahr!!!

***

Для того, чтобы у вас появилось рождественское/предновогоднее настроение (если его нет), рекомендую послушать перечисленные ниже аудиокомпозиции (которые легко гуглятся в Интернете):

* «Dean Martin — Let It Snow»

* «Frank Sinatra — Jingle Bells»

* «Elvis Presley — Santa Claus Is Back In Town»

* «Wham — Last Christmas»

* «Girls Aloud — White Christmas»

* «ABBA — Happy New Year»

* «Slade — Merry Xmas Everybody»

* «Christina Aguilera — This Year»

* «В лесу родилась ёлочка...» (народная)

* «Ой мороз, мороз...» (народная)

* «Ночь тиха, ночь светла...» (церковная)

«Легенда о Мелиссе»

Давным-давно в Срединных землях проживал один очень добрый юноша. Он был вежлив со старшими, скромен и немного аскетичен. Трудолюбивый, парень был на вес золота в своей глухой деревеньке. Одно было плохо — юноша рос в глубокой бедности.

В соседней избёнке жила семья зажиточного купца. И дочь его была краше всех; ярче солнца. Талия, точно тонкий ствол юной осины, и уста слаще мёда. Волосы, почти стелющиеся по землице. Глаза, преисполненные всякой радости. Щёки, краснеющие от приятных слов.

Юноша тот с ранних лет был влюблён в богатую девицу. С утра до ночи охрой рисовал на дощечке её предивный портрет. От лютого волка, от любого зверя защищал; берёг, как зеницу своего ока. С рогатиной шёл на ведмедя смело. Песни пел и посвящал поэмы-оды. Тащил коромысла на своих ещё не совсем окрепших мальчишеских плечах. Делал всё. Был предан, как соседская собака.

И вот, настал день, и решил признаться паренёк. Как сделать, не знал.

Месяц был июнь, и Ярило грел всё пуще. Уж давно растопились зимние льды, и цвело кругом. У молодых — песни-пляски до зари, а самая красивая девушка получала венок из самых благоуханных соцветий ближайшего поля.

И собрались в круг, как повелось, и стали танцевать. А немного погодя устав, уселись у костра. И протянул тот человек своей возлюбленной венок, но «нехотя» назвался жест. Не водрузила дивная на главу себе красу полей, но вышвырнула вон. Смеясь, ушла луна купаться вместе с прочими дуняшами. Не успел окунуться паренёк в её сапфировые очи, и огорчился весьма.

И так было всегда, но лишь сейчас расширились глаза. И увидел он, что сильно обманулся, но сердце не слушалось главы.

Избалована, дерзка, упряма. Холодна и зла.

Прошлась ногами по венку из роз, доведя до слёз. Сломала парусник ивовый, бросив в реку за бугром — утонул кораблик деревянный, так и не поплавав.

Слепого старика в болотце подтолкнула. Раздавила муравья. Брюшко голубю вспорола, нагрубила всем подряд. Шутя, язвила всем игриво, но узились бесстыжие глаза.

Но и после протянул ей руку юноша, когда дева оступилась — рассмеялась та в лицо, нищебродом обозвав.

— Я люблю тебя навеки. — Глухо, робко произнёс.

Диким хохотом зашлась, кинув недоеденным яблочным огрызком.

В сердцах, в отчаянии ринулся бедняга, не видя пред собой и пяди. С размаху бросился он в глубокую расселину. Тело смякло и притихло, а речушка продолжала себе течь, молча негодуя.

И всклокотало где-то в вышине, и отвернул свой лик Ярило. И снизошёл Даждьбог, яростно ворча, пуская огненные стрелы.

— Проклинаю, да будь проклята отныне ты! — Громко и внятно произнёс Некто, преградив дивчине путь.

Лишь в тот миг проснулась совесть, но напрасно.

Побледнела девушка, и посинели уста алые. Подкосил озноб её испуганную. Душа пустилась в плач истошный. Вся жизнь беспечная пред глазками мелькнула. Медленно оседать стала молодуха, жадно ловя ртом воздух, но ветер отгонял того прочь, не даваясь в руки.

— Теперь презренна ты, как над прочими злорадствовала. Вознеслась, и ниспадёшь. Отрину от тебя Я всё, что имелось доколе. С этих пор будешь сорняком, и люди этих мест будут вырывать тебя, как сизый корень, а скот будет вытаптывать тебя всегда. Ты вновь и вновь будешь стремиться ввысь из почвы к Ярило-батюшке, но крона твоя вовек будет притиснута к земле, как плакучая ива. Не перестанешь сожалеть, и вот, противно и брезгливо.

Взмолилась тут, воззвав, одна добрая душа, душа чистая и любящая, о возлюбленной своей; душа, что ныне в раю. И смилостивился Некто, прослезившись враз.

— Вот, просят за тебя, никчемная! Отродье гордое и непреклонное. Имя тебе — Мелисса, ибо как пчёлка будешь в трудах своих теперь. Лекарственной травою станешь, но страдать не перестанешь: люди будут путать тебя с мятою лимонной, змиеглавником и кошачьей ягодой. Посему усмирится гордость твоя, потому как не станет внимания былого, а от прежней красы твоей останутся в воспоминание блеклые маленькие соцветия белого цвета. Люди будут думать, что на тебе роса, как у всех цветов в поле Моём поутру, но то будут слёзы твои, не до конца выплаканные. Смирись, и делай людям добро отныне, ведь ни капли доброты не имела в жизни предыдущей. И вот, люди по-прежнему будут искать с тобою встреч, но не ты, а они теперь пользоваться станут. В полях по оврагам и трещинам земли расти будешь, многолетней порослью большой. Найдя же, изымут и в горшки усадят для услады своей, не любуясь красою, но полезностью твоей. Ибо все печали и болезни уберёшь, расплачиваясь за свои пороки. Листьями заварят чай, сделают мёд. И угомонится сердце, просияет память, полегчает в костях. Мелисса ты, и Мелиссой останешься, доколе не придёт час. Тогда, переродившись, спасёшь от великой беды в своём прежнем обличье и только тогда упокоишься совсем. Мелисса, исход от всех напастей, жизнь сердцу и душе. Мелисса, королева веры. Мелисса, госпожа семьи. Мелисса, самый поздний весенний цветок…

Страшным было превращение. Девушка, наречённая именем «Мелисса», мучилась ужасно; изворачивало всю. В предсмертных судорогах, на последнем издыхании, вся словно тлея, припала к земле неподалёку от обрыва, с которого пустился юноша. Глаза, ещё зоркие приметили тот силуэт и, собрав остаток сил, рухнула вслед. Но не пустили её корни, мгновенно укрепившиеся в почве. Расцвела вдруг мелисса, и прекратилось всё.

Ничего более не напоминало о тех событиях, кроме росы на самой мелиссе; росы, похожей на девичьи слёзы…

«Баллада о странствующем рыцаре»

Сменился ветер, и молодой рыцарь Ларри фон Герт собрался в дорогу. Путь его лежал на землю предков, но был полон неизвестности и опасностей, а в сердце затаилась грусть. Перед тем, как покинуть дом, выбрал он минуту для разговора с названной сестрой, и она сделала ему три подарка:

Первый – рунический компас Визингир. В каких бы опасных краях не плавал рыцарь, компас всегда укажет ему путь, сохранит невредимым и поможет достичь своей цели.

Второй – Светоносный меч «Lysande» с нанесёнными на него рунами и защитными надписями. Тот, кто им владел, никогда не поднимал его первым, и не использовал для нападения, но только для защиты.

Третий же – благословение.

«Я знаю, – промолвила воинственная дева, - что ты уезжаешь с грустью, ибо отдал часть своего сердца Ледяной королеве. Но не печалься! Я – третья в роду ясновидящих, и я скажу тебе так:

В своем замке на высокой горе, окруженной зелёной дубравой, Где берут начало горные реки с кристальной водой, Живёт грустная, но прекрасная дева.

Длинные волосы её – как золото, глаза – как небесная гладь. Нежным и чистым голосом она поет песню и смотрит на дорогу, А сердце её переполнено ожиданием.

Многие проезжают мимо замка и любуются ею издалека, Но она ждет того, кто предназначен ей судьбой – Своего странствующего рыцаря со светоносным мечом.

Их встреча предначертана звездами, На свете не будет пары более счастливой. Над замком всегда будет светить солнце, а в краю – царить благоденствие!»

Сказанное было давним пророчеством, и рыцарь пустился в путь со светлой грустью, пожелав воинственной деве благоденствия и счастья! Названная же сестра долго смотрела вслед кораблю, который гордо расправил свои паруса и словно птица скрылся в морской дали.

«Оленёнок»

После того, как случился конец света, выжившие люди влачили жалкое существование: кто попрятался по катакомбам и бомбоубежищам, кто волочил своё исхудавшее, болезненное, бренное тело по испепелённой Земле, а кто и умер; возможно, третий сценарий был лучшим из всех...

Но одна группа людей не упала духом, и продолжала думать, перебирая все возможные варианты своего спасения или хотя бы смягчения, сглаживания своего (и не только) ныне существующего положения. Они сидели в глухом лесу, на опушке у костра. Конец света застал их врасплох; нежданно, негаданно.

— Доигрались, в выживальщиков! — Буркнул один, ёжась от холода; тепло от разведённого пламени его, по всей видимости, не согревало.

— Хватит ворчать, Скотт. — Ответил ему Ларсен. — И без тебя тошно.

— Надо что-то делать. — Предложил третий, имя которому Брюс.

— Но что? — Бросил в никуда, в пустоту, в пространство Скотт, глядя прямо перед собой и кидая сухую ветку в огонь. Та легонько затрещала и почти мгновенно обуглилась.

— Для начала надо выяснить, где мы находимся. — Начал Ларсен. — Мы настолько отдалились, что, увы, заблудились. Ни компаса, ни навигатора, связь здесь ловит вряд ли... Ёлки зелёные, для нас это вообще непростительно! Как это нас так угораздило? — Недоумевал он, ведь обычно все их приключения заканчивались благополучно.

— Последний раз, когда я читал ленту новостей на своём грёбаном кирпиче (который, чёрт его дери, разрядился), где-то в мире произошло 12-балльное землетрясение по шкале Рихтера. — Заявил Скотт. — Да что говорить, грохот даже мы услышали, вдали от всего этого.

— Это звездец. — Осунулось, как-то вытянулось и без того безрадостное лицо Брюса. — 12-балльное, это когда, допустим, озеро стало горой или наоборот; когда ландшафт меняется полностью.

— Вы чувствуете? — Поводил носом Скотт. — Гарь какая-то нездоровая, копоть...

— Возможно, от костра? — Через силу улыбнулся Ларсен, не глядя ни на кого.

— Да от какого костра? Посмотри наверх: с неба падают какие-то чёрные хлопья... Это смерть.

— Скотт, не преувеличивай!

Внезапно послышался шум; он донёсся со стороны леса; прямо вот тут, здесь. Из-за листвы вышла... Какая-то девушка.

— Ты ещё кто??? — Озадачился Скотт (он всегда был всем недоволен).

— Повежливей, приятель. — Пожурил его Ларсен. — Здрасьте! Присаживайтесь...

Девушка была явно чем-то напугана, сбита с толку. Она показалась очень неуверенной, забитой какой-то.

— Шла-шла, и вас нашла. — Наконец, выдавила она из себя. — Я грибы и ягоды собирала.

— И что, много собрала? — Съехидничал Скотт. — Странно то, что, насколько мне известно, поблизости вообще нет жилых строений... Мы сами «туристы», выбравшиеся, так сказать, на природу в кои-то веки. Отодрав задницы от кресел и зеньки от планшетов. — Говорил он уже самому себе. Он порой был несносен, но в душе хороший человек. И добрый. А его грубость была так; не со зла.

— Скотт, ты действительно — скот! — Рассмеялся Брюс. — Давайте уже кушать, что ли?

— Но мы же поели уже сравнительно недавно! — Возразил Ларсен.

— Ну, а что нам теперь остаётся? Раз конец света настал. Идти нам некуда; кругом лес, чёрт ногу сломит. Дальше однозначно радиация от взрывной волны...

И действительно, он был прав: высокие кроны деревьев, их крепкие стволы задержали, уберегли горе-путешественников от того мощного шквала (который, между прочим, произошёл на самом деле).

По прошествии некоторого времени все четверо путников уснули, потому что устали, выдохлись. И морально, и физически.

— Не понял... — Растерянно посопел Ларсен ранним утром (он был жаворонок). Он начал расталкивать Скотта и Брюса, толкая их под бочок.

— Что-о-о такое?! — Разозлился Скотт; ему бы ещё дрыхнуть и дрыхнуть.

— Понюхай воздух! «Что-о-о... ».

Вскочив на ноги и озираясь на всякий случай по сторонам, ребята начали с силой вдыхать утренний воздух.

— Мы что, посреди океана, что ли? — Поразился Скотт. — Прям морем прёт; конкретно.

— И море, и лес; дух наш исчез... — Стихами заговорил Брюс.

— А «эту» будить? — Спросил Скотт, кивая на вчерашнюю девку.

— Ну, разумеется. — Пожав плечами, Ларсен (ему вообще-то было всё равно) снова привстал с пня и начал ходить-бродить вокруг да около — он не мог найти себе места. Осознавая (и, наверное, даже не до конца), что теперь, возможно, они совсем-совсем одни на этом белом свете; последние из могикан, как говорится.

Наконец, Ларсен подошёл к новенькой в их «полку» и обратился к ней, дабы она рассказала им свою историю.

— Я Алёна... — Начала незнакомка, дрожа, как осиновый лист на ветру. Зашугана она была до крайности.

— Алёна — попа зелёна! — Передразнил, перекривлял её Скотт.

— У меня есть сестра... — Продолжила та, не обращая внимания на колкости.

— Сестра — попа пестра! — От себя добавил, присовокупил Скотт.

— Я пошла, собирать малину... — Чуть не плача, выговорила Алёна.

— Малина — дерьма половина. — Скотт явно не собирался униматься.

— Скотт, прекращай, а? — Не выдержал Ларсен. — Угомонись.

Тот что-то проворчал и утух.

Алёна продолжила рассказывать о себе. Как выяснилось, она тоже потерялась в этом лесу, как и эта троица (Ларсен, Скотт и Брюс). По возрасту она была ни старше и ни младше.

— Ясно. — Подытожил Ларсен. — Что мы имеем? Троих псевдо-выживальщиков, которые лишь в теории способны находиться в дикой природе, и девчонку, которая тем более далека... Скотт, почему мусор за собой не убрал и костёр правильно не затушил? А если б искра на траву и по деревьям? Осёл...

— А что сразу я? — Вскипел Скотт.

— Потому что твоя очередь. Мы жребий тянули, кто сегодня всё делает.

— А всем вместе — нет? — Уныло гукнул тот. — Извини, урны в лесу нет, чтоб утилизировать туда весь мусор. Я же забыл, что ты у нас чистюля; ходячая экология... И вообще, это Брюс у нас главный выживальщик! У него и подвал, и чердак до отказа забиты всякими там прибамбасами на все случаи жизни, включая житие-бытие в суровой сибирской тайге или знойной африканской пустыне. У него даже мачете настоящее имеется, чтобы продираться сквозь тропические леса Индокитая... Третий день уже торчим здесь; выдвигай идеи, дружище — у меня они что-то иссякли.

— Народ, если мы будем ссориться и постоянно предъявлять друг другу претензии — ни к чему хорошему это не приведёт. — Заметил Брюс как самый флегматичный из всех. — Давайте жить дружно. К чему этот негатив? Вместо того чтобы ссориться, нам нужно собраться. Да, извержение Йеллоустонского вулкана, и Америки теперь нет; да, астероид врезался в Камчатку и теперь нет смены дня и ночи; да, землетрясения, цунами, тайфуны, торнадо и прочие катаклизмы с утроенной силой и частотой обрушились на нашу несчастную планету... Но надо что-то предпринимать! Объединить все наши усилия, а не паниковать. Не сидеть, сложа руки, не ныть, не жаловаться на судьбу.

— Согласен. — Тяжело и как-то глухо произнёс Ларсен. — Вот только я реалист, Брюс; сказать гораздо легче, чем сделать...

— Вы не поверите, но у меня часы остановились. — Прервал его философию Скотт.

— У меня идут, но в несколько другом порядке; идут назад. — Поглядел на свои Брюс.

— Обратный отсчёт?! — Воскликнул Ларсен.

У всех аж похолодело в сердце, и душа ушла в пятки. Лица побледнели.

— Давайте осмотрим внимательно данную местность? — Предложил Ларсен. — Как будет — так будет. Уж как сложиться. От чего нам впоследствии отталкиваться.

Они собрали свои спальные мешки.

— Возьмите меня с собой! — Жалобно заверещала Алёна.

— Свалилась на нашу голову... — Пробормотал Скотт, негодуя. — Ты нам, собственно, кто?

— Не оставлять же её здесь. — Задумался Ларсен.

— А то что? Волки загрызут? Которых нет. — Злобно прошипел в ответ Скотт.

Брюс помолчал и молвил:

— Если ты хочешь быть частью нашей команды, ты должна соблюдать определённые правила. Без обид, но ты для нас сейчас обуза. Нам ни к чему с тобой возиться, мы тебя знать не знаем. Мы возьмём тебя с собой, так уж и быть; это наш долг, как людей, не бросать другого человека одного и в беде. Но и нянчится, мы с тобой не станем; так и знай. Иди вслед за нами и не отставай.

Четвёрка авантюристов зашагала от опушки леса в его чащу. Сколько они так шли, неизвестно. Но вскоре они вышли... К берегу. Море — от края и до края. И на горизонте лишь маячили это самое море да небо, практически сливаясь друг с другом. Стояла напряжённая тишина.

— Видишь сушу? — Без особой радости в голосе хмыкнул Скотт. — И я не вижу; потому что её нет. По ходу, мы — на необитаемом острове.

— Но как — так? — Не понимающим взглядом смотрел на всю эту картину Ларсен. — Мы же как-то сюда добрались! На автобусе, между прочим. Сошли с дороги, пошли в лес. Кто из людей так не поступает?

— Это какой-то непонятный и дурацкий сон. — Устало изрёк Брюс. — Ущипните меня, пор фавор, дабы я поскорей проснулся. Чтобы спала пелена с изображением всего этого кошмара.

Они понуро пошли назад.

— Что мы имеем? — Рассуждал на обратном пути Ларсен. — Вода, земля, деревья. Хм... Нам теперь с этим жить.

— Да что-то я так не привык и не хочу! — Разговаривал сам с собой Скотт. — Я вдруг страсть как захотел поваляться на мягком и пушистом диванчике перед телевизором в своей маленькой, но уютной и комфортной комнатке. И как следует проср... Эмм, по-человечески сходить по-большому в туалет; со всеми удобствами. Сидишь себе на «троне», восседаешь, никуда не торопясь... А в руках книга или газета, а в ушах наушники, ещё и ешь при этом самое большое, самое вкусное яблоко! О-о-о... Кайф.

— Губа не дура! — Улыбнулся Ларсен. Улыбался он редко, в особенности теперь... Но умозаключения его приятеля его насмешили и подняли настроение, хотя смешного там было мало. Грустно, грустно это всё.

— Диван, туалет... — Обхохатывался, хоть и невесело, Брюс. — Ага, забудь...

— А где малая? — Насторожился Ларсен.

Они остановились.

— Да иду я, иду! — Измученно проговорил голосок где-то вдали, но как-то и рядом одновременно. — Все колени ободрала, все ноги, и руки себе исцарапала! И какая я вам «малая»...

— Не надо было брать с собой в поход женщину — от неё одни проблемы! — Раздражённо выпалил Скотт. — Отстала она, смотри-ка... Возись теперь с ней... Ишь ты! Зараза. Пристала, как банный лист до ж... Прилипла теперь, и не отвяжется.

— Я не женщина! — Рассердилась Алёна, подходя и охая от ссадин.

— Как — не женщина? — Издеваясь, заржал, как конь, Скотт. — А кто ж ты — мужчина? Или «оно»? Инопланетное существо...

— Ты бы ещё «бабушка» сказал, невежа! — Огрызнулась Алёна, осмелев. — Разве можно так обращаться? Сказал бы «девушка»... Фу, отойди, противный!

— Пф, сдалась ты мне сто лет... — Скотт отошёл в сторону и вытащил бинокль.

— Нашёл, когда его достать... — Сказал Ларсен. — Чего раньше молчал? На берегу бы он нам больше сгодился.

— Забыл.

— «Забыл»...

— Так, ладно. — Примиряющим тоном начал Брюс. — Давайте думать.

И начали они думать.

С одной стороны ветки деревьев были куда гуще — стало быть, они хотя бы примерно знают, где какое направление. И послюнявив палец, подняв его вверх, угадали с ветром. Только познания эти мало чем могли бы им помочь.

Наломав сухих веток, устроили подобие шалашика-жилища, орудуя карманным ножиком. Ничего не вышло — промокли, как куры, при первом же дожде, и ножик сломался, поскольку не предназначен для такого крупного и твёрдого материала, как большая древесная ветка.

— М-да, в теории все мастера. — Обессиленно зевнул Скотт.

— Не умничай! — Осадил его Ларсен.

— Алёна, иди и помой посуду. Не будем выбрасывать одноразовые стаканчики, ибо нам ещё долго тут торчать.

Но Алёна «ушла» в свой айфон — зарядка её кирпича ещё не села. И хотя связь не ловила, ей она была, судя, по всему, и не особо нужна — девица ковырялась не в Интернете, а в какой-то игрушке.

— Алёна, иди и помой посуду! — Повторил уже Ларсен. — Рядом ручей.

— А что сразу я? — Подняла голову Алёна, оторвавшись таки от своего занятия.

— А кто? Раз ты — с нами, то тоже что-то делай. Не сиди сиднем.

— Да что-то не хочу.

— В смысле — «не хочу»? — Вставая, разъярённо рявкнул Скотт. Его словно окатили холодной водой.

Он подошёл к ленивой девчонке и, выхватив из её ладоней айфон, зашвырнул его куда-то очень далеко. Та широко распахнула глаза.

Все напряглись.

— Ты что — перетрудишься, рассыплешься, переломишься, что ли? Если пойдёшь и сделаешь доброе дело. Лентяйка! Уматывай тогда отсюда, раз такое дело...

Та всхлипнула.

Брюс не остался в стороне и попытался разрешить конфликт, но Ларсен на сей раз был на стороне Скотта и не дал Брюсу и слова вставить.

— Женщина по своему прямому назначению жена и мать. Хранительница семейного, домашнего очага. Она не просто должна — она обязана стирать, гладить, варить жрать, убираться, воспитывать малолетних зверёнышей и исполнять супружеский долг. — Продолжал свою словесную экзекуцию Скотт.

— Мы сегодня как парни пытались построить домик. — Вторил ему Ларсен. — Да, не вышло... — Что сделала ты? Сидишь и играешься, точно дитё малое. Тебе сколько лет? Завтра мы попробуем искать пропитание: заканчиваются консервы, чипсы и прочий фаст-фуд. Так и будешь протирать свою юбку, белоручка?

Алёна в итоге разревелась, а Брюс предложил кинуть жребий. Мыть посуду выпало ему...

На следующий день они собрали ягоды, но отравились ими — видимо, это были какие-то другие ягоды (а может, радиация и до них добралась). С грибами вышло то же самое. Насчёт живности... Они не хотели убивать животных даже для того, чтобы прокормить себя. Да и животных этих они что-то и не видели, не ощущали. Ни тебе кабанчика, ни зайца, ни кролика, ни даже самой позорной мышатины. На птиц и тем более рука бы не поднялась... И вообще, складывалось такое ощущение, что всё это — какое-то ненастоящее!

В скором времени попаданцы таки построили себе более-менее удобное и даже просторное убежище; научились варить хотя бы супы — какую-то непонятную, но вполне годную, съедобную похлёбку. Животы не болели, и на том спасибо.

Когда в очередной раз Алёна отказалась мыть посуду и прибраться в «шалаше» (причём, ей это выпало по жребию), пришлось той троице изгнать её прочь.

— Убирайся! И впредь не возвращайся. Пока не осознаешь своей вины и не научишься выполнять то, что тебе велено. — Сказали девке на прощание.

И ушла она с гордо поднятой головой, но со слезами в душе... До первого же дождя.

И стучала, и просилась, и звала. И хныкала, и ноготками дверь царапала; в кровь. И села рядом, по ту сторону домища, и обхватила голову руками. И горько расплакалась, потому что поняла.

Её впустили. Обогрели. Отмыли, и спать уложили. Но не было на лицах тех троих смягчающей улыбки, и добрых, ласковых слов на языке. Ибо наказание всегда должно следовать за проступком.

Алёна исправилась, и простили её. Только вот совсем уж тягостно и грустно стало на душе; тоскливо. Где папа и где мама? Ни позвонить, ни написать. Где все их друзья? Что вообще творится в мире? Что происходит? Там, вдали от их места пребывания. Жив ли кто ещё на этой земле? Одни ли они? Как связаться, как?

— Может, нам построить лодку? — Предложил Ларсен, но инициатива, и голос, и тон были мрачны, жёстки и суровы. — Пока не настала зима.

— Какая зима... Нет больше ни дня, ни ночи. Ни смен времён года. Через день льёт ливень, но и только. И как пасмурно там, на небе, так пасмурно и в наших сердцах. Кучевые облака затмили не только небо, но и разум. Такова, наверное, расплата нас, людей за наше же отношение к природе. — Сетовал Скотт.

Они попытались как-то приободрить друг друга, развлечься анекдотами или байками-страшилками... Дохлый номер.

Однажды стало так холодно... Не зажглась спичка, ибо давно отсырела. И зажигалка давненько на нуле. Не согревало ничто, и укрыться больше негде, кроме как в их домике, который развалится по швам не сегодня-завтра... И зарядку делали, и в ладоши хлопали... Всё без толку. Им всем по 15-16, а, похоже, что столько им и будет навсегда. Что 17 не наступит никогда...

Отчаявшись, они решились. Все четверо. Встали, и пошли к одному обрыву. Дружно взялись за руки и почти уже спрыгнули, чтобы больше не мучиться; не страдать... Как вдруг...

Какой-то шум, и они обернулись на него.

Далеко позади, у леса стоял милый оленёнок. Маленький ещё совсем. Он запутался каким-то образом, как если бы попал ножкой в капкан или зацепился рогами за деревья. Но и рогов-то толком нет, да и откуда тут капканы...

И передумали, и подошли, и освободили.

И заговорил вдруг молодой олень с ними человеческим голосом:

— Вы пожалели меня; сжалились над беззащитным животным. Вы не подняли на меня руку. Не растерзали, чтобы мной наесться, а из шкуры выделать себе тёплую одежду. Вы продрогли, но помогли другому. Вы добры, хотя на грани. В вас ещё зиждется добро; где-то там, в сердце, разуме и душе. В груди, где что-то бьётся, трепещет и стучит. Ступайте за мной, и терпите.

Оленёнок отвёл их в мир теней, и вот: нет их всех сейчас в мире живых. Их плоть стала очень тонкой, как шёлк. Полупрозрачной... Зато они могли теперь читать мысли; видеть и прошлое, и будущее.

— Что вы сейчас чувствуете? — Спросил четверых ребят оленёнок. — Каково вам пребывать не в теле; быть духами?

— Я вижу и слышу зло; оно повсюду. — Вздохнул Ларсен. — И оно исходит только от людей; не всех, но очень многих. Я чувствую на себе, как больно и флоре, и фауне; как стонет Земля.

— Птицы и животные боятся нас. Да, они по-прежнему подходят к нам ближе, даже даются в руки... Но просто потому, что им уже деваться некуда. Они словно знают, что таков их жизненный путь. Они смиренно встают на дорогу Лобного пути, принимают этот крест. Хоть и не хотят. Их распинают, как Его, и они, также, как и Он — прощают; прощают нам всё. — Шептал Брюс.

— Деревья качают кронами не только от ветра. — Говорил Скотт, и он больше не был злым. — Они огорчены поведением людей. Увы, нам; мы не смогли сберечь этот рай!

— Но что-то мне подсказывает, что это не конец. — Сказала Алёна. — Я это знаю.

А вокруг них, этих четырёх сияющих, светящихся фигур была тьма. Но эти души видели сквозь тьму; пронзали её. Они её не боялись. Потому что поверили оленёнку. И снова взялись за руки. Сквозь них стремительно пронеслись столетия и целые эпохи. Эти духи увидели войны, кровь, насилие. Они лицезрели жадность, зависть, ненависть. Воочию, в реале, в натуре. Их точно самих протыкали насквозь... Через них скакали возницы, колесницы. Но никто не спотыкался о них, точно душ этих там не было в помине. Четвёрка увидела становление мира, как из песчинки, из камушка появилась звезда! Как чьи-то заботливые ладони, огромные и сильные, вдохнули во все те объекты жизнь, и чей-то неповторимый, приятный (как же иначе? ) голос произнёс: «Это ваш дом, Я дарю его вам... ».

И исчезла тьма. Они снова стояли там же; между морем и лесом. И подле них тот прикольный оленёнок. Единственное, что изменилось — стало теплее. Или им только кажется?

— Я есмь Добро. — Заговорил оленёнок, и глазки его были преисполнены такого спокойствия и умиротворения, что все четверо друзей почувствовали себя хотя бы на миг счастливыми и защищёнными. — Я есмь Вера, Надежда, Любовь. Возможно, Я последний раз являюсь людям, и Я выбрал вас. Через Меня вы — последняя надежда. Вы ведь не подведёте Меня? Вы, люди, наконец, перестанете обижать мир, который Я вам предоставил? Вы ведь не одни здесь; это не только ВАШ дом.

Оленёнок потёрся своей забавной мордочкой о руки играющих с ним четверых друзей, и ускакал куда-то в лес. Он исчез... Навсегда. Они больше его не видели. Никогда...

И вдруг Ларсен проснулся. И Брюс, и Скотт, и Алёна. И позвонили друг другу, и обрадовались страшно.

— Чел, мне такой сон сегодня снился...

— Чувак, мне снилось то же самое!

— И мне.

Через много-много лет Ларсен вышел в палисадник и заговорил:

— Ах, стрекозка! И ты, бабочка... Где же вы, где? В детстве я имел неосторожность, детское любопытство схватить вас за ваши крылышки, дабы поднести поближе к своим глазам и повнимательней рассмотреть. Меня ужасно гложет это, ведь крылышки были помяты, и вы долго не могли взлететь. Наверное, вы добывали пыльцу для своих деток, а я тогда так бессовестно помешал!..

И собрал он всех, и сказал так:

— Давайте высадим что-нибудь. Хотя бы каждый по одной маленькой ёлочке. Чтобы она росла и жила долго-долго. Что вы скажете на это?

И уже зайдя в дом, схватился за сердце, потому что очень переживал. И присел в кресло, и подпёр ладонью подбородок. И задумался весьма, и решил написать вам это. Выложить в Сеть.

И встал, и, подойдя к окну, прошептал:

«Когда же это закончится... Этот абсурд и это безумие. Я не хочу жить в 21 веке; веке машин, веке искусственных и ненастоящих чувств, веке пошлятины. Что ждёт нас дальше? Может, мы будем добрее друг к другу? К растениям и животным? Найдём баланс и компромисс. Может, мы больше не будем ни с кем ругаться? Ведь негатив материализуется. Может, люди не будут ради прикола троллить друг друга онлайн и оффлайн? Может, мы сможем простить друг друга? Может, не будем держать обиду? Может, действительно все эти наводнения, обрушения, пандемии коронавирусов — это месть Природы людям?.. ».

Ах, оленёнок! Если бы ты только знал, как мне тебя сейчас не хватает...

«Волшебный слизень»

За тысячу-другую лет, сквозь тьму веков в очень древние доисторические времена на территории Великого Новгорода проживал один парень по имени Ностр. И был он знатным охотником, да настолько, что молва о нём просочилась и в Киевскую Русь. Ещё он был отважен и добр.

В скором времени вождь полян и древлян Олертофикс послал в Новгород своего чёрного эльфа Визигота выведать, почему Ностр так искусен.

Визигот проник в тогда ещё просто очень большую деревеньку, но вида никому не подал о своём присутствии, начав вынюхивать каждую мелочь.

Ностра любила вся деревня. Ежедневно он вставал в четыре часа утра и, не дожидаясь солнца, производил очистку своего участка от сорняков, размахивая серпом туда-сюда. Потом шёл дальше по хозяйству: корова, куры и так далее, защищая их от волков и лисиц.

Сам Ностр никогда не обижал животных, но медведь и вправду был вреден – с тех пор одеждой юному охотнику служила его густая и тёплая шкура.

На состязаниях охотнику не было равных – зоркий глаз, острое ухо, громкая речь, природная сила, быстрые ноги и дивный рассудок. Его не брала стрела, меч тупился об его тело, огонь и лёд дружили с ним. Вместе с тем парень никогда не был в плохом настроении, никогда заведомо не нанося ущерб – помогая бедным, он опередил Робин Гуда.

Целыми днями Ностр носился как угорелый, всюду расставляя правду, разнося благодатную справедливость, смывающую грязь, как драй в родниковом ключе. Иногда он выполнял мелкие поручения миролюбивого характера и даже отказался возглавить дружину новгородскую. Отказался он и от женской любви и ласки, предпочтя уединённость. Лишь иногда он появлялся у друида, поившего его полезным и вкусным берёзовым соком. То был не от мира сего покрытый струпьями дряхлый старик, который ходил по близлежащим селениям и всячески всем помогал.

Попутчиком Ностру служил один волшебный слизень по имени Унгголд, который его всегда выручал, делал невидимым и помогал прятаться.

Слизень и сам был очень привязан к хозяину – они родились и выросли вместе. Унгголд менял цвета, как хамелеон, то становясь сизым, то приобретая зеленоватый, а то и огненно-рыжий оттенок.

Ностр благодаря слизню мог прокрасться с ним и на тайный совет, и взобраться на башню, и укрыться в избушке.

Всё это Визигот преподнёс на блюдечке с голубой каёмочкой своему вождю, ожидая награды в кулончик с золотыми монетами, который можно надеть на шею и расхаживать взад-вперёд с гордо поднятой головой, прекрасно осознавая, что блестяще выполнил свою миссию.

— Достань теперича мне этого слизня, друже. — Обратился к своему чёрному эльфу Олертофикс. — Вынь да положь.

Получив заветный кулончик с не менее заветным содержимым, Визигот пропал в чулане – он там обитал. А затем, вдоволь насмотревшись на свой подарок, игриво зевнул и отправился восвояси.

В это время главный друид новгородской деревни Грандфатхер готовил яд; бесконечно ледяной яд. Но внезапно взгляд его упал на другой котёл, жидкость которого иногда становилась зеркалом, отражающим реалии. И увидев, что на уме у Олертофикса, Грандфатхер велел слизню на время исчезнуть вовсе, а Ностру наказал:

— Беги в тёмный-тёмный лес, чадо моё, и беги без оглядки! В тот, что Старинным зовётся. Всегда я оберегал всех от него, но именно он должен спасти и помочь. И напиши весточку, передав с птицею лесною.

Так Ностр и сделал.

Зима выдалась холодная и снежная и охотник, сойдя на низкую дорогу и по пояс, увязая в белой пелене, медленно приближался к гнетуще зловещему лесу, к стыду своему впервые признав, что это побег.

Лес и вправду был очень стар и, войдя туда, парень погрузился во мрак. Всюду пихты, лапчатые ели, смоляные сосны, кое-где – лиственницы. Их тяжёлые ветки и без того трепали запыхавшегося и взмокшего Ностра, и это отнюдь не были нежные объятья и прикосновения – то был бич, стегающий довольно болезненно. Воистину мокрый от тепла и дыхания деревьев и кустарников лес был суровым местом; над изголовьем непроходимой чащи не летала живность, зато кружили скверные вадеры.

Внезапно время остановилось. Кроны застыли, до этого слегка раскачиваясь в ритм слабому ветру. Неожиданно для себя Ностр ощутил резкую смену времён года – вот, происходит его погружение в норвежскую осень, и уже не голосемянная игольчатая хвоя рядышком, но мощная дубрава. Наступила характерная для того периода ливневая пора, и Ностр ведомый автоматизмом движений испытал на себе не только окат прохладной росой, но и наплыв тихой печали и тоски.

Охотник не был лишён светлых веяний, и запел песнь. И вот, рассеялся тогда негатив и, минуя зиму, осень мгновенно перешла в весну.

Как же заблагоухало всё сразу! Воздев руки к небу и благодаря от всего сердца Ярилушку родного, припал Ностр на колени, дабы собрать как можно больше васильков, фиалок, сирени и колокольчиков для своего букета, чтобы отнести той бабушке, которая однажды напоила его, уставшего, тёплым молоком.

Пришло и лето. Ностр же всё никак не мог взять в толк, куда же он попал, и что же за чудесный лес такой, да как же из него выбраться.

Но вдруг окуталось полесье тьмой и морозом – больше ничего яркого, и всё вернулось на круги своя. Перестало всё вращаться и застыло, отдавая ледяною тишиной. Ностр, осмотревшись, разглядел, как среди кустов плачет кто-то маленький. Раздвинув их, обрадовался парень: нашёлся его слизень, магический Унгголд. Перестал вскоре хныкать друг, накормленный ягодами и грибами, что выбились из-под корней могучих и древесных. Сунул Ностр его за пазуху и стал думы претворять, куда бежать и что же делать дальше. Не знал он, что сталось с местечком, где он жил…

В ярости великой пребывал от временного бессилия Олертофикс и, воззвав к Даждьбогу, наслал на Новгород Великий не менее великую бурю – да такую, что сгубила урожай весь на корню. Деморализованный народ не смог упрямо и открыто противостоять киевскому войску: вождь был вне себя от гнева. В злости своей великой он спешно спрыгнул со своего гнедого коня, велев отыскать проклятого мага.

Друида найдя, привели.

— Где? Где слизень, гнусный чародей? И где его хозяин?

Грандфатхер молчал.

Тогда один из приближённых князя разбил тому лицо, сшиб с ног и поволок к пропасти – тот проживал на неподвластном утёсе.

Тут Визигот ненароком глянул в чан событий, который являлся глазами и ушами волшебника.

— Ностр укрывается в Старинном полесье. И слизень с ним, я чувствую…

Тогда Олертофикс, взмахнув палицей да кинжалом, отрубил кудеснику ногу, дабы не смог ходить он за промысел валинорской устрицы и отказ выдать беглецов, а ныне невольно подданных.

Уходя, вождь изжёг деревню дотла, и погибли там все, потому что все как один заступились за Ностра. Не брали Новгород ни сила, ни измор; но завеса огненная решила всё и навсегда: расправилось пламя языкастое со всеми деревянными постройками.

Ведь если будет слизень у меня – князем мира вскоре стану я.

Выкорчуют для меня все пни и песни петь все будут до зари.

Ведь если будет слизень у меня – значит, жизнь прожита не зря.

Хитростью сгублю я и – дрожи земля, моих врагов сгнои.

Разрушив деревню, но, не подчинив её своей воле, ринулся Олертофикс со всей ратью своею да в Старинный лесок. И найдя, убили бы парня молодого ни за что, отобрав всё самое ценное, что было у него, покоясь в грудном кармашке; но тут, откуда не возьмись, появились тапки, которые ходят сами – последний подарок Гранфатхера и, спустившись на не тающий рыхлый и обволакивающий снежок, унесли верных друзей подальше от расправы.

Рвали и метали враги, видя перед собой пустоту, а собаки и лошади недоумённо фыркали, растерянно пятясь назад.

Понял тогда княже, что не справиться ему в одиночку, и снова призвал он Визигота, дабы тот внемлил его мольбам. Но не успел чёрный эльф что-либо сделать – языческие боги отправили Ностра и Олертофикса в современный мир, решив их немного проучить.

А Ностр, обладая силушкой своей диковинной, мог бы положить всех и сразу, только не было в нём стремления такого, и не возжелал он плохого даже неприятелю.

Очутившись в будущем, русич-славянин ахнул от того, что он увидел.

Недра земные пробурены ради нефтяных скважин, и выглядели, как сыр с дырочками. От прежней зелени на планете осталась лишь четверть. Каждое крупное здание теперь напоминало вавилонскую башню, поскольку люди строили дома теперь не в длину и глубину, но в высоту. Мужчины уподобились женщинам, деля ложе с мужчинами. Дети проводили время не на природе, но перед светящимся ящиком. Воздух стал весьма грязным; даже пыль оседала чёрная, как пепел. Забылись истоки. В озере невозможно стало мыться и стираться. И витают над головой какие-то шумные, гудящие штуковины…

Возопил тогда от горя Олертофикс:

— Пущай обратно, где ж это я? Везде неправильная, правда. А ну подь сюды, окаянный, и избави меня от сей участи! Вертай обратно, голь перекатная! Куда я попал, и где мои ноги? Избави от такого…

Но Визигот, как ни старался, не мог противиться воле богов, даже пуская в ход гоэтию и теургию.

И раскаялся старче в жажде власти и богатств, ужаснувшись обозрённому. Смилостивились тогда боги русские, языческие, вернув обратно исправившегося грешника.

И прогнал вскоре Олертофикс от себя эльфа чёрного, дабы блуждал тот ныне в одиночестве да изгнании:

— С глаз долой, из духа вон! Не нужон ты мне боле, доколе вновь не упаду. Понял я, что мелочен и порочен был я в страсти своей повелевать народами. Хотел выстроить дворец, но в чистом поле буду, как и все. Не притязаю боле на то, на что око моё предательски уселось. Узрел я, что станется с нами в недалёком и грядущем горизонте, когда зоря пройдёт немало тысяч раз. Это есмь предупреждение всем нам. И чтоб не осрамиться позже, порядок я исправлю. Не допущу боле жертв и мишеней!

И оплёванный, никому теперь не нужный зверёк убёг в край сумерек, чтоб однажды снова растлевать умы людские. Денно и нощно он скитался, покуда не пропал совсем, ибо червь поедает сам себя, с хвоста, изнывая от собственной греховной ноши. И с тех пор нет вовек ни гномов, ни эльфов, никого. Такова была участь Визигота.

А князь народа русского в качестве компенсации отстроил камешек за камешком Новгород Великий по хотению и желанию простых смертных, вверенных ему под жезл и пуд рук своих. Прекратились распри и война, и возрадовался тогда Олертофикс радостию великою.

Строг он был и в еде умерен. Сосватал девицу юную московскую, и отыграли свадебку. И родила она любимому трёх прекрасных сыновей и трёх красавиц-дочерей. И каждое утро насыщался управитель свежим и горячим калачом, что пекла ему любовь его. И не было никого её краше, потому что всякий раз купец и просто государственный делец привозил серёжки ей с распродажи. И забыл Олертофикс про зависть и скупость свою, и не донимал более никогда тех, кто имеет больше него, при этом, не имея ничего. Больше никогда славный человек не притеснял люд и не отбирал того, что чужое и ему не причиталось.

Ностр так и не вернулся в родные края, предпочитая им лихие горы, скалы, болота, поля и леса, пересекая их в тех самых тапках, которые ходят сами. И всюду за ним сновал его самый лучший в мире слизень, преданный, чуткий и хладнокровный помощник. Целыми днями они творили добро, пытаясь в каждое сердечко донести немного света и тепла.

Грандфатхер же убил нового местного злодея Асмодея Петровича, простил Олертофикса и, сидя в четырёх стенах выколдовал себе новую ногу. Тогда и наступило счастье везде! Потому что кто, как не он, мог вылечить и выходить больных в своей отшельнической, покрытой мехом пещере, применяя заговоры и настойки на лекарственных травах, собираемых в предрассветье…

Старинное полесье никого больше не пускало к себе в гости, наглухо заперев все лазейки сучьями.

А боги радовались у себя на небе, довольные тем, что смогли на примере показать, что есть вещи куда опаснее, куда страшнее; что отпустить от себя идею завладеть чьей-то вещью только начало всех бед, ибо потом и начинается большая напасть; что с зависти, кражи и прочих дурных мыслей нехорошая история только начинается, а затем происходит очень большое зло…

«Как нарисовать волшебную карту?»

Сегодня мы поговорим о том, при помощи каких компьютерных программ можно нарисовать свою собственную карту — я имею ввиду географическую карту для своей фэнтези-вселенной. Многие пользуются всякими там Minecraft, World Painter, Adobe Photoshop и так далее, я же пошёл по несколько иному пути — может быть, более простому, а может, и не очень.

Лично я для всех своих вымышленных волшебных королевств контур рисую от руки, да и не только контур. Цветными карандашами рисую горизонтали и раскрашиваю их. Либо ими же раскрашиваю территории в разные цвета — то, есть, в зависимости от того, какого назначения моя карта, физическая или обзорно-политическая.

Первую свою карту я нарисовал, когда мне было лет шесть, и это почти единственная моя карта, которая была нарисована красками, ведь цветные карандаши — моё излюбленное средство для рисования. Карта, к сожалению, не сохранилась, также, как и созданные мной лет в четырнадцать версии карт Средиземья, Нарнии и Джуманджи (в отличие от Швамбрании, которая, к счастью, сохранилась), ведь именно в тот период ко мне пришла осознанная идея географического атласа «Фантазиум», в который я начал собирать все-все-все волшебные страны, и рисовать к ним флаги. Мне было очень интересно заниматься всем этим, и сейчас не менее интересно. Лучше такое (немного странное для прочих людей) времяпрепровождение, нежели напиваться с «друзьями» да участвовать в уличных столкновениях. Меня это наполняет, даёт покой и умиротворение, ведь я своего рода Создатель (правда, мира несуществующего — зато там всё так, как велю и желаю я, и там добро всегда побеждает зло). Более подробно об этом — в моей статье «Фантазиум».

Для оцифровки я пользуюсь обычнымPaint или Paint. NET — то есть, если дальше я хочу рисовать карту на компьютере, я прибегаю к ним: опять-таки раскрашиваю, то есть, принцип тот же.

А вот дальше я открываю файл в программе, которая изначально совсем не предназначена для создания и редактирования фэнтези-карт — а именно Microsoft Visio. Там-то я и довожу до ума свои карты и вы видите их такими, какими я их создал там. Я применяю различные инструменты — линии, прямоугольники, вставку надписей. Линиями я выполняю рамку вокруг карты как математическую основу, с цифрами-градусами и буквами, через всю карту линиями же проходят параллели и меридианы. Также я пользуюсь вставками в карту других готовых рисунков — например, флагов и гербов, но их я отрисовываю в других программах — таких, как Microsoft Power Point и Corel Draw, так как рисование элементов геральдики мне в них более удобно.

Активно использую всякие вспомогательные значки и, если их нет, рисую самостоятельно. Например, мне нужно было к своей экономической карте нарисовать картодиаграмму балла бонитета, я без труда справился, и в этом мне помогла небольшая программка, которая называется City.

Карты я пробовал рисовать в Adobe Photoshop и Corel Draw, вышло вроде бы неплохо, но наловчился я именно в Microsoft Visio, там я уже набил руку.

Запомните: у каждой карты должна быть своя «легенда»: не пренебрегайте условными обозначениями и обязательно отображайте их, желательно в правом нижнем углу: напротив каждого значка — надпись, которая поясняет, что это; это важно. По возможности — параллели и мередианы, хотя в в фэнтези-картах линии координат не особо встречаются; математическая основа задвинута на задний план. Всё это нужно для того, чтобы любой желающий, глядя на вашу карту, мог её «прочесть», исходя из её легенды, то есть, списка обозначений. Иначе ему будет многое неясно, непонятно. Стремитесь не рисовать абы как, «тяп-ляп»; старайтесь на совесть, и однажды, я верю, будет вознаграждение в виде зрителей, да и вам самим будет приятно и хорошо от того, что вы ещё чего-то достигли в этой жизни, хотя и не столь существенного, чем что-то реальное, материальное.

В общем, как итог, на самом деле нарисовать карту не так сложно, было бы желание и воображение — и опять же, речь о своих, ненастоящих картах, но без которых не смогут ориентироваться другие, если вы писатель и описываете местоположение своих королевств, их границы и прилегающую акваторию. Однако, если у вас руки растут не оттуда, и извилинами интеллекта вы особо не обременены, никакая компьютерная программа вам не поможет, не спасёт: рисуйте от руки хотя бы набросок плана местности; схематично изобразите точкой населённый пункт, нарисуйте деревце и тропинку, это более чем просто, элементарно. Знайте одно: не всё в этой жизни даётся легко и сразу; нужно постараться и приложить определённые усилия. Я тоже не вмиг овладел техникой рисования карт и достаточно долго промучился. Желание изобразить то, что у меня в голове, было сильно, и со временем я всё-таки добился нужного результата, чего и вам советую.

Тем же, кто интересуется созданием и редактированием настоящих географических карт в пределах планеты Земля, работой с координатами, или просто посмотреть визуально что-то для себя я как геодезист и картограф рекомендую такие программы, как AutoCAD, MapInfo, Arcgis, Google Earth, Navio и картографический комплекс LKS City Map, состоящий из редактора карт и навигатора.

ССЫЛКИ

1. «Как нарисовать волшебную карту?» https://www.youtube.com/watch?v=AlELvf3TT7U

2. «Фэнтези-вселенная от Lars Gert» https://www.youtube.com/watch?v=xKL7QHG390k

3. «Фэнтези-атлас» https://www.youtube.com/watch?v=TyJbS9MG0W4

4. «Сделай карту сам» https://fantasium.info/blog/sdelai-sam/2-o-moyom-saite-na-youtube.html

5. «Сказание о распрях: моя серия карт в отличном качестве» https://fantasium.info/saga_o_raspryah/illyustracii/karty.html

«Dream Viewer: прибор для просмотра сновидений»

Dream Viewer – средство для просмотра собственных снов. Представляет собой самый обычный портативный видеоплеер. Микронаушники обладают специальным устройством, которое, проникая через ушное отверстие в мозг человека, считывает все альфа-волны и передаёт их по своим каналам в сам аппарат, который кодирует всё это в изображение или видео. Чаще всего изображение не сопровождается звуком, как и стандартное человеческое сновидение, кстати; однако в некоторых единичных случаях возможна поддержка звука в AAC и AC-3. Применение: вы можете уснуть в наушниках на всю ночь, а проснувшись – лицезреть все записанные и отснятые негативы. Монтаж – за вами. Можете создать диафильм, слайд-шоу, клип либо полноценное видео; ведь, как правило, сон представляется человеку как целая история на полдня; хотя на самом деле все мы знаем, что сны человеку снятся в состоянии так называемых «быстрых фаз» сна как такового, и поэтому их длина не превышает 8-9 минут (максимум – полчаса). У получившихся файлов есть собственный аудио/видео-формат: Dream Viewer File, "DVF" (*. dvf). Все файлы хранятся в контейнере того же производства – Dream Viewer File Format, "DVFF" (*. dvff). В простонародье данная техника именуется не иначе, как соннер. Пока «дрим вьюер» ещё находится в стадии разработки.

А идея пришла мне в далёком уже 2013 году (при написании книги «Солнце — ад»). Дело в том, что я очень люблю смотреть свои собственные сны; они крайне необычны и некоторые из них являются основой для сюжетов или эпизодов моих литературных произведений. Говорят, что сны — это ровным счётом то, что человек пережил на днях, либо это то, о чём человек думает, мечтает, размышляет. Но мои сны особенные; я их не проживал в реальности, и не представлял, не желал мысленно то, что мне может присниться.

Оптимальным временем для своих снов считаю ночь, ведь я жаворонок. И необходимыми условиями для идеального сна считаю тишину и покой (чтоб у соседей было тихо; никакой музыки, беготни, детских криков и иного шума), а также полнейшую кромешную тьму: так лучше спиться индивидуально, персонально мне. Ибо не понимаю, как люди могут спать при включённом свете и играющем радио; мне это мешает уснуть. Ещё одним из условий является наличие в тёплой, уютной, комфортной кроватке только меня самого, меня любимого; никаких баб, будут отвлекать своим присутствием. Мягкая, пушистая подушка и одеяло, все дела. Тогда, и только тогда я могу целиком и полностью расслабиться и уснуть с невинной, безмолвной улыбкой на лице в предвкушении сладкого, хотя и не всегда спокойного, сна. Нет, это не эротика, слава Богу; мне такое не по душе; озабоченностью не страдаю. А вот полёт в пространстве, или какое-то занимательное приключение в фэнтезийном подземелье, или встретить принцессу, обнять её нежно и поцеловать, ведь принцесс мне так и не попалось; одни хулиганки, общающиеся на крутом слэнге, а не на высоколитературном слоге. Люблю помечтать, ведь мечтать не вредно; хотя бы во сне я по-настоящему счастлив, хотя бы там меня кто-то ценит, любит, уважает, а не берёт за хвост и провожает, как ненужного котёнка. Хотя бы там мне хорошо всегда; окунуться б в вечный сон навсегда...

Почему я решил придумать тот прибор? Потому что я просыпаюсь утром и уже смутно помню, что мне снилось. И даже, если что-то скверное — это мои проблемы, это мой сон, я всё равно выйду победителем. Уникален мой сон, ведь снится он лишь мне, и только там, во сне я могу забыться и поиграть в доброго светлого ангела, плавающего на облачке. Посему, имея подобный аппарат, я бы с превеликим удовольствием многократно пересматривал свои сновидения, проживая те приятные моменты заново. Всё то величие, вся та необычность и оригинальность.

Я чуткий и могу проснуться: не будите. Потом долго не могу уснуть. Сон — вещь крайне полезная, ведь во сне человек отдыхает. За день повидаешь много чего, в том числе не очень хорошего, и сна ждёшь, как Бога, чтобы там испытать упокоение, некую радость своей души.

Это не единственное моё изобретение:

1. О музыкальных жанрах — grey metal, electronic metal, techient, deadwave, мной изобретённых, вы можете прочесть в публицистической статье «Grey Metal. Мои музыкальные изыскания».

2. Наноксил (англ. Nanoxyl) — вещество; жидкость без вкуса, цвета и запаха. Сильный яд, не оставляющий внутренних и внешних следов. Уничтожает цель мгновенно и безболезненно наподобие цианистого калия. Фигурирует в моей книге «Чёрная сказка, или История одного королевства».

3. Ларсена (лат. Lingua Larsena) — мной разработанный язык и шрифт; шрифтом я оформляю обложки своих книг и музыкальных релизов. Также, я создал язык «глосса птеранто» (лат. Glossa Pteranto), это говор птиц.

4. Атлас мира для нереальных миров, подробнее можете ознакомиться в моей публицистической статье «Фантазиум». Сюда же выдуманная мной же моя собственная фэнтези-вселенная, включая картографию, геральдику, серию книг и прочее.

5. Антропосфера — оболочка Земли (помимо атмосферы, литосферы, гидросферы, биосферы), населённая исключительно людьми, ибо современный человек эгоистичен и сделал всё для того, чтобы биосфера превратилась сугубо в антропосферу. Может быть, уже есть такое определение в науке; а пока что я считаю себя автором данного термина и имеется написанная мною одноимённая публицистическая книга.

6. 7D — ещё одно моё новшество. На современном этапе наука уже многого достигла: приручив звук, учёные создали радио, диктофоны, музыкальные проигрыватели; приручив изображение, придумали телевидение и компьютеры. Есть 2D и 3D игры, 3D и 4D кинотеатры... 7D ― это принципиально новое решение, последнее слово науки и техники. Это новшество позволит не только увидеть и услышать за сотни километров, но также осязать и обонять! Вы смотрите кулинарную передачу и чувствуете дивный запах, струящийся оттуда... Или вдруг гладите котёнка из полюбившегося ситкома прямо здесь и сейчас, взяв его с экрана ТВ себе на колени... Всё это ещё в мыслях; это мои мечты, мои идеи; но, надеюсь, когда-нибудь это станет реальностью, ведь каждую секунду в ноосфере что-то да изобретают!