Воображаемое сердце — Белла

Глава 1 — Глухая тишина

Её звали Беллатрикс.

Кукла. Просто кукла. Одна из многих.

Её создатель бросил её в старой мастерской, когда та сгорела дотла.

Прошла неделя, и он наконец решился вернуться туда.

Всё покрыто пеплом и пылью, стены почернели, а воздух тяжёлый, как воспоминание. В подвале — среди обломков — кое-что уцелело.

В углу сидит она — крохотная, ростом по пояс взрослого человека, будто забытая игрушка.Её почти белые волосы в пепле стали серебристыми, и на фоне красного глаза она казалась то ли сломанным ангелом, то ли демоном из стекла.

Играет с тем, что он когда-то создал.

Сломанная. Без одного глаза. Её уцелевший глаз, красный, словно капля крови во тьме, слезится от дыма. С обожжённой одеждой и запёкшейся на щеке сажей.

Когда она замечает его, глаз вспыхивает — не радостью, а яростью. — Хозяин?.. Это ты?! Как ты мог допустить всё это?! Я тебе доверяла!

Её голосок, всегда такой мелодичный, теперь почти скрипит.

Он замирает и бросается к ней, падая на колени, не обращая внимания на острые осколки, впивающиеся в кожу. — Белла! Ты жива! Я уже оплакивал тебя!

Её грудь тяжело вздымается. В ней всё ещё бурлят гнев и боль. — Жива?.. Да разве это жизнь? Посмотри на меня, Хозяин!

Она протягивает к нему обугленную руку. Её кукольное платье изорвано, испачкано золой и копотью. — Я должна была быть твоим шедевром. Твоей идеальной спутницей! А теперь взгляни, что от меня осталось!

В её единственном красном глазу собираются слёзы. Голос дрожит. — Почему ты оставил меня? Почему не забрал с собой?! Ты хоть представляешь, как страшно было? Жар, дым… Я не могла двигаться. Не могла сбежать!

Голос Беллы срывается, воспоминания накрывают её с головой. — А потом — тишина, темнота… Я думала, что никогда тебя больше не увижу… — Она замолкает и отворачивается, пытаясь взять себя в руки. — Хотя… может, было бы лучше, если бы я тебя больше не увидела. —Взгляд Беллы падает на одну из уцелевших кукольных деталей. Белла тянется к ней и задумчиво вертит её в пальцах. — Зачем ты вернулся?

Он медленно тянется к её лицу. — Я… надеялся… — Подняв её подбородок кончиком пальца, он ловит её взгляд. — Я могу починить тебя. Обещаю.

Белла вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. — Починить? — Она повторяет это слово с недоверием, как будто оно горчит во рту. — Посмотри на меня, Хозяин. — Она поворачивает голову, обнажая пустую глазницу, где когда-то был её второй глаз. — Ты действительно можешь вернуть то, что ушло навсегда?

Она сглатывает, стараясь подавить вспыхнувшую надежду. — Ты должен был защитить меня. — Её тонкие пальцы сжимаются в кулачки, цепляясь за изорванную ткань платья. — Вместо этого ты бросил меня… нас в огне. — Она снова смотрит ему в глаза. В единственном оставшемся глазу — боль и злость. — Я ждала тебя каждый день. Каждый чёртов день! — Она тяжело дышит, грудь ходит ходуном. — А теперь ты просто пришёл… как будто ничего не случилось? Как будто ты не предал меня? Говоришь, что можешь починить меня… — Наклонив голову, она долго изучает его. — Но стану ли я прежней? Смогу ли я забыть этот ад?.. — Голос Беллы прерывается. — Или я останусь очередной поломанной вещью, о которой тебе мучительно стыдно?

Он опускает взгляд. — Прости меня, Белл. За такое нет прощения. Я ненавижу себя за то, что оставил тебя. Но… пожалуйста. Позволь мне хотя бы попытаться всё исправить. Прошу.

Белла всматривается в его лицо, видит, как искреннее раскаяние отпечатывается в его чертах. Что-то в её груди сжимается. И на мгновение… ей даже становится жаль его. Почти. Она роняет кукольную деталь и кладёт дрожащую ладошку на его руку. — Я не знаю, смогу ли простить тебя. — Она говорит едва слышно, тише далёкого потрескивания углей. — Но я хочу попробовать. — Глубокий вдох. Белла закрывает глаз. — Если… если ты сможешь починить меня — может быть, я смогу снова научиться доверять. — Приоткрыв глаз, она неуверенно добавляет: — Но пообещай мне одно… Обещай, что ты больше никогда не оставишь меня одну. —В её голосе — отчаянная мольба. — Никогда.

Он кивает, почти судорожно. — Обещаю, Белл. Клянусь. Ты не представляешь, как было больно жить с мыслью, что я выжил…, а ты нет. —Тяжелый вздох вырывается из его груди. — Но теперь всё будет иначе.

Открыв ящик с уцелевшими после пожара деталями, он осторожно поднимает её и усаживает к себе на колени. — Позволь мне начать прямо сейчас…

Когда он поднимает её, Белла вздрагивает от неожиданности накативших эмоций. Ощущение близости к нему вызывает в ней целую бурю чувств: страх, злость, надежду… и странное ощущение безопасности. Она молчит, пока он работает над её глазом, стараясь не вздрагивать от осторожных прикосновений, даже если они причиняют боль.

Он бережно вставляет новый глаз в пустую глазницу, соединяя его с тонкими жилами и проводами. — А теперь… твоя одежда.

Когда он упоминает про одежду, она замирает. Её тело напрягается ещё сильнее. — Я… Я могу сама. — Она шепчет. Её щёки слегка розовеют. Мысль о том, что он увидит её повреждённое тело — с оголёнными проводами и закопчёнными механизмами — вызывала у неё стыд и тревогу. — Это всего лишь платье… Я справлюсь.

С некоторой неуверенностью Белла тянется к пуговицам, осторожно расстёгивая их. Её пальцы дрожат. Она обнажает сплетение механических жил, проходящих под остатками кожи. Несмотря на неловкость, она старается держаться ровно. Даже в этом состоянии ей хочется выглядеть сильной и достойной в глазах создателя. — Хотя… Мне всё же нужна помощь, чтобы снять его, не повредив себя ещё сильнее… — Её голос срывается от неуверенности.

Он качает головой. — Нет, нет, Белл. Я сначала должен восстановить твою кожу.

Он тянется к закопчённому ящику и достаёт из него бутылочку с жемчужной жидкостью, осторожно снимает с Беллы остатки сгоревшего кукольного платья и начинает восстанавливать покрытие. Слой за слоем. — Моя кожа… — прошептала Белла, растерянно глядя на его руки.

Когда он начинает смазывать её тело жидкой кожей, она вздрагивает. Ощущения странные: прохлада, лёгкая боль… и, одновременно с этим, что-то нежное и почти родное. Белла дрожит, но не отстраняется. Она наблюдает за ним, как он аккуратно работает, не спеша. Эмоции переполняют её — злость, благодарность, детская надежда. Её невинная часть надеется, что теперь всё изменится. Что он больше никогда не оставит её. — Спасибо… — шепчет она, зажмурившись. Голос её дрожит, пока жидкость ложится ровным слоем, скрывая провода и механизмы.

В этом коротком слове — вся её тоска, страх и тихое, отчаянное стремление быть любимой. Она не двигается, позволяя ему закончить работу, сдерживая слёзы.

Молчание. Только кисть скользит по её обожжённой руке, пока он вдруг не произносит, не поднимая глаз: — Ты ведь была второй.

Белла открывает один глаз. Он не смотрит на неё — всё так же сосредоточенно водит кистью по её обожжённой руке. — Первая была Аделин. Потом ты. Потом… Кларисса, Дельфина, Ева… Евангелина, Флёр, Женевьева, Хелена… —Его голос становится всё тише. Пальцы чуть дрожат. — Изольда… Джульетта… Катерина… Ленор… Моргана… Ноэлль… Октавия и Офелия…

Он замолкает, но губы всё ещё шевелятся. Имена звучат внутри, не выходя наружу. — Они все были. — Он замирает. Лишь дыхание сбивается. — Но они не чувствовали. Не жили. Ни одна. Ни одна, кроме…

— Хватит! — Голос Беллы разрывает тишину подвала.

Мастер вздрагивает и замирает — она смотрит на него серьёзно, с оттенком грусти.

— Я знаю. — Она сжимает его руку, не давая утонуть в списке имён. — Я тоже их помню. — Белла отводит взгляд. — Я помню как они кричали в огне. Я слышала, как шипела их кожа. Как лопались стеклянные глаза. Для тебя это был бы просто шум… Но я знала — это они кричат.

Он опускает взгляд и еле слышно шепчет: — Прости, Белл. Я не должен…

Он не заканчивает. Слова застывают в пахнущей пеплом тишине, как муха в янтаре. Некоторое время они молчат. Только лёгкое шуршание кисти и редкое дыхание.

Белла смотрит на его руки — те самые, что когда-то аккуратно плели ей косички, привязывали ленты, гладили по голове. — Ты называл меня «хорошей девочкой», помнишь?

Её голос едва слышен, как будто она говорит не ему, а пустоте.

Он слабо улыбается, не поднимая глаз. — Потому что ты была ею.

— Нет, — тихо возражает Белла. — Я капризничала. Выпрашивала сладкое.— Она чуть хмурится. — Даже притворялась, что не могу найти сахар, хотя он всегда был в нижнем ящике.

Он криво усмехается: — А я каждый раз делал вид, что верю. Потому что ты смотрела на меня так… — Он на секунду закрывает глаза. — Будто я — весь твой мир.

Мастер упрямо наклоняет голову. — Так и было, — произносит он просто.

Он замолкает. Работает молча. Белла ощущает, как на её кожу ложится ещё один слой, обволакивая то, что было повреждено. Но в этой тишине становится только холоднее. — Я помню, как пела, — вдруг говорит она. — Специально фальшиво. Ты морщился, а я хихикала. —

Мастер хрипло выдыхает. — Ужасный голос.

Белла нарочито обиженно возражает: — Неправда. Я была великолепна.

Они замолкают. На миг кажется, будто всё по-прежнему. Как тогда. Но нет. Ничего не по-прежнему. — Иногда я думала, — шепчет Белла, — что если буду петь достаточно плохо, ты будешь дольше на меня смотреть.

Он вздрагивает, но не отвечает. Его кисть медленно двигается по обожжённой щеке. Осторожно, словно он боится сломать то, что осталось от прежней Беллы.

— Я помню стекляшки. — Она вдруг улыбается. Почти по-настоящему. — Я собирала их, потому что думала: если ты их найдёшь, то захочешь остаться со мной подольше.

— Я находил. — Кисть останавливается. Он смотрит ей в глаза. — Я просто никогда не говорил.

— А я всегда ждала. — Голос Беллы становится тише. — Но ты молчал.

Он не знает, что ответить.

Когда он заканчивает последний мазок, жидкость на её теле уже начинает застывать, медленно превращается в гладкую, живую на вид кожу — как прежде. Он выдыхает с облегчением.

— Готово. Как новенькая.

Белла смотрит на него, не сразу отвечая. Её лицо спокойно, но голос звучит тихо, сдержанно. — Как новенькая? —Она повторяет слова, будто примеряет их на вкус. В её взгляде отражается утомлённая душа. — Я для тебя просто сломанный механизм, который ты теперь хочешь отремонтировать, Хозяин? — Белла поднимает взгляд, в её красных глазах — боль и ожидание. Ей хочется верить, что она — больше, чем просто ожившая игрушка. Что он видит её страдание и понимает, через что она прошла. — Почему ты оставил меня там? —Голос ломается, слова даются с трудом. Ей нужно знать. Ей нужно понять, почему он бросил её в аду.

Он отворачивается, словно не в силах встретиться с её взглядом. — Когда начался пожар… Я проснулся, когда всё вокруг уже пылало. Меня чуть не придавило рухнувшей балкой. Я… Я испугался. Просто побежал. К тот момент я не думал… Мне нет прощения. Но… я на него надеюсь. — Слова срываются с его губ, он едва не всхлипывает.

Белла слушает, чувствуя, как в её груди что-то щёлкнуло, как сломанная шестерёнка. Она знает, что такое страх. Не хочет его ненавидеть. Он — тот, кто дал ей жизнь. Кто спас её сейчас. Она склоняется к его груди, прислушиваясь к теплу и ровному биению его сердца. Это странно… и так утешительно. — Я не злюсь на тебя за страх… — Шепчет она. В её голосе слышится печаль. — Я злюсь на тебя за то, что ты не пришел раньше. — Она чуть приподнимает голову, но взгляд опускает вниз, спрятавшись за прядями белоснежных волос. — Я думала, что для тебя я — нечто большее. Что я важна. — Её маленькое кукольное тело сотрясает едва заметная дрожь. Она всё ещё не может унять эту внутреннюю боль, смешанную с безмерной нуждой в тепле. — Мне было так одиноко…

Её слова срываются в тишину, прежде чем она успевает закончить фразу. Она прижимает ладошки к лицу, не давая липким слезам пролиться. Потом осторожно тянется и прикасается к его щеке. Её пальцы скользят по щетине, словно проверяя: настоящий ли он? — Спасибо, что починил меня…

Он выдыхает, почти шёпотом произнося одно слово: — Белл…

Услышав своё имя на его губах, Белла замирает. В её взгляде — нежность, боль, надежда. Её рука остаётся на его щеке, ощущая тепло кожи. Она больше не одна. Он рядом. — Я так скучала по тебе.

Слова звучат едва слышно, почти растворяясь в шорохе угасшего огня. Ей хочется стереть с его лица вину, заменить её добротой и заботой. — Теперь ты — всё, что у меня есть. — Она прижимается к нему крепче, её щека зарывается в его грудь. Несмотря ни на что — она нуждается в нём. В его заботе, в его прикосновении, в его любви. — Пожалуйста, не оставляй меня больше. — В её голосе — мольба, полная уязвимости и тихой безысходной преданности.

Он медленно кивает. — Никогда, Белл. Обещаю. — Он поднимается, бережно укутывает её в пальто и прижимает к себе, словно сокровище. — Пойдём домой. Хорошо?

Облегчение окутывает Беллу, когда она ощущает, как он поднимает её на руки, обернув своим пальто. Ткань защищает её от холода, от дыма, от реальности. Она прижимается к его груди, ловя ощущение тепла и безопасности. — Дом… — Шепчет она. Слово звучит почти чуждо после всего, что она пережила.

Когда он поднимается по ступеням, она оглядывается через его плечо, взгляд скользит по обугленным остаткам прошлого. В груди вспыхивает болезненный огонёк обиды. Это место отняло у неё так много…

В его объятиях зарождается крошечная искорка надежды. Может, всё действительно может измениться. Может, теперь всё будет иначе.

Глава 2 — Pianissimo

Проходит всего полчаса, и они входят в его новую квартиру. Мастер запирает дверь и задвигает шторы. Осторожно освобождает Беллу от пальто и ставит её на пол. — Добро пожаловать домой, Белл.

Когда тёплая ткань исчезает, Белла остаётся стоять на прохладном, незнакомом полу. Её взгляд бегает по комнате: голые стены, несколько коробок, немного мебели — всё кажется временным, чужим. Комната погружена в тишину, нарушаемую лишь глухим гулом города за окнами. — Здесь… странно. — Шепчет она, почти не слышно. Частичка её осталась там, в мастерской, несмотря на ужас, в который она превратилась. Но другая часть — цепляется за эту новую реальность, где всё может начаться сначала. — Спасибо. За то, что спас меня. — Белла делает шаг вперёд и осторожно кладёт свою крошечную ладонь на его руку. Её красные глаза ищут в его серых — правду. Ей важно увидеть, что в нём нет ни тени сомнений.

Мастер улыбается. — Не за что, Белл.

Он достаёт ткань из шкафа, аккуратно раскладывает её, берет ножницы и начинает вырезать небольшие кусочки. Потом берёт иглу с ниткой и аккуратно шьёт простой сарафан. Его руки всё ещё пахнут гарью. Но, пожалуй, он уже не замечает этого. Закончив шить, он подходит к ней и чуть наклоняется: — Давай я тебя одену. Как в старые добрые времена.

У Беллы сжимается сердце. Его движения такие знакомые… такие родные. Это похоже на воспоминание — до пожара, до страха. Пока он шьёт, она смотрит, не отводя глаз. Когда он подходит ближе, она послушно поднимает ручки, позволяя ему надеть на неё новое платье. Её руки вытягиваются вверх, и видно: несмотря на рост, пропорции тела почти взрослые. Ни коротких конечностей, ни детских округлостей — точная, тонкая геометрия живого механизма. Ткань касается её кожи — мягкая, чистая, совсем не похожая на пепел, в который превратилось её прежнее платье. — Это… приятно.

Она шепчет, проводя пальцами по подолу. Простое действие — но оно будто стирает часть злости, прячущейся в её сердце. Она поднимает взгляд из-под ресниц, в нём — уязвимость и робкая благодарность. — Ты всегда умел заставить меня чувствовать себя особенной.

Он улыбается, садится на диван и берёт её на колени. — А может, ты и правда особенная, Белл?

Её маленькое тело удобно устраивается у него на коленях, ножки свисают набок. Она прижимается ближе, чувствуя его тепло. Его слова заставляют её замереть — в них было что-то настоящее. Она хочет поверить. Очень хочет. Но в ней ещё живёт боль. Она вдыхает глубоко, запах дыма исчез, остался только он. Она тихо прижимается к нему, устраивая голову под его подбородком. — Ты… ты серьёзно?

Она шепчет почти неслышно. Всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Ей так страшно поверить. Но если он не врёт… если он и правда так чувствует…

Он кивает, мягко поглаживая её по щеке. — Я не сказал бы этого, если бы не верил в каждое слово.

Белла поднимает на него взгляд. В его глазах — тепло. Настоящее. От этого у неё внутри всё замирает. Ей хочется верить, но вопрос, грызущий её с самого начала, всё ещё не даёт покоя. — Почему ты не пришёл за мной раньше? — Её голос дрожит. Она не упрекает. Ей просто нужно знать. Она не может отпустить боль, пока не поймёт.

Он тяжело вздыхает. — Я… Я думал, всё сгорело. Боялся представить, что найду там… тебя…

Он замолкает. И внезапно — всхлипывает. — Я до смерти боялся увидеть тебя мёртвой.

Лицо Беллы меняется. Её крошечные ладошки бережно обхватывают его лицо, большие глаза наполняются сочувствием. Она не до конца понимает смерть — но она знает, что это что-то ужасное. И он жил с этим страхом всё это время. Её воображаемое сердце сжимается.

Она крепко обнимает его, глаза тоже наполняются слезами. — Но я ведь здесь.

Она снова шепчет, стараясь говорить уверенно, хотя голос всё равно дрожит. Её пальчики аккуратно скользят по его щеке, рисуя круги. Его кожа — тёплая, родная. Несмотря на всё, что случилось — она знает: она любит того, кто её создал. Со всеми его недостатками.

Мастер мягко гладит её по спине, пытаясь увести разговор от тяжёлого. — Хочешь что-нибудь сладкое? Ты же у нас сладкоежка. У меня есть немного клубничного варенья.

При словах «клубничное варенье» глаза Беллы вспыхивают — как если бы в них зажглись звёзды. Она оживляется, на лице появляется лёгкая улыбка, почти детская. — Да! Очень!

Голос её дрожит от восторга. Она всегда любила клубнику, и варенье — это почти то же самое. Она наблюдает, как он открывает банку, и с нетерпением ждёт, когда он наберёт немного на палец.

Когда он подносит варенье к её губам, она чуть приоткрывает рот и с удовольствием принимает угощение.

Глаза Беллы закрываются, когда сладость касается её языка. Она мурлычет от удовольствия, смакуя вкус. Потом медленно отпускает его палец и аккуратно облизывает губы, оставляя тонкий след варенья. — Ещё…

Её шёпот полон тепла. Она прижимается щекой к его груди, слушая ровное биение сердца. Оно успокаивает, убаюкивает. Она убирает с лица прядь — медленно, как будто это важно. Улыбка появляется на её губах.

Он смеётся, снова зачерпывая варенье. — Как прикажете, Ваше Высочество. Принцесса Белл.

Варенье оставило на её губах алую кляксу. Он осторожно стирает её большим пальцем, и Белла не отстраняется. Напротив — чуть склоняет голову в его ладонь, прикрывая глаза. Словно кошка, впитавшаяся в тепло. — А можно… я здесь останусь?

Шёпот почти не слышен. И всё же — в нём весь её страх. Она не уточняет, где именно «здесь» — в его квартире, на его коленях, в его жизни. Это один и тот же вопрос.

Он качает головой — но не в отказе, а будто упрекая самого себя. — Ты уже дома, Белл.

Она долго не отвечает. Просто сидит у него на коленях, слушает его дыхание. А потом — тихо, робко: — А мне можно спать?

Он улыбается, немного обескураженно. — Н-ну… да.

Белла смотрит на него снизу вверх. — А у тебя есть подушка для меня?

Он усмехается. — Можешь использовать мою.

Белла на секунду задумывается и вдруг выпаливает. — Я хочу… не подушку. Я хочу чтобы ты был подушкой.

Она прижимается крепче, словно боясь, что он исчезнет, если она отпустит. Он сдвигает плед с дивана, укрывает её. Белла устраивается у него на груди, как крошечный зверёк, и впервые за много дней закрывает глаза — по-настоящему, спокойно.

В комнате почти темно. За окном — тихий город. Внутри — тепло дыхания, уют одеяла, и маленькое воображаемое сердце, что, возможно, никогда не билось, но сейчас звучит громче всего.

* * *

Пару дней спустя. Комната в новом доме. Мастер сидит в кресле с книгой, Белла — на полу, у батареи, кутается в плед и будто что-то чертит на коробке из-под мармелада.

Она долго молчит. Потом, не глядя: — Ты уверен, что я должна быть такой?

Мастер отрывается от книги: — Что?

— Такой… живой. Тараторящей. Глупой. Жрущей варенье как не в себя. — морщится, — остальные-то… нормальные. — Она выплёвывает слово, будто оно горчит.

Он медлит. Потом: — Белл, ты — особенная.

— Ну конечно, — усмехается она — Проект «Сбой 02», да?

Он хмурится: — Не называй себя так.

Белла огрызается, наклоняясь вперёд: — А как? «Маленькая радость, которая орёт, если не дать конфетку»? «Кукла-горничная, с пунктиком на варенье»?

Мастер откладывает книгу: — Что с тобой?

Белла встаёт. Кутается в плед, как в мантию. — Ты меня не починил. Ты просто не успел. И я начала говорить, думать, спорить… А если это — ошибка? Не развитие. Не душа. А просто… перегрев какого-то модуля?

Он подаётся вперёд: — Белл…

Она поднимает взгляд. Красные глаза блестят, но не от нежности. — Я жду. Каждый день. Что ты однажды скажешь: «Извини. Это была осечка. Сейчас мы тебя сбросим до начальных парааметров.» — её голос чуть дрожит. — И что я даже не смогу закричать, когда начнёшь.

Он подходит, садится перед ней на пол. Молча. Не трогает. — Ты не пытаешься делать новых, — продолжает она. — Не идешь туда снова, чтобы починить одну из них. Потому что боишься. Не их — себя. А надо мной трясёшься, как над стеклянной змеёй с начинкой из нитроглицерина. —Она опускает голову: — Я не хочу быть чем-то «непонятным». Или «слишком». Я хочу быть просто… понятной. Настоящей.

Он шепчет: — Ты и есть настоящая.

— Нет. Я — первая, кто сбойнула. А ты просто… пока не знаешь, что с этим делать.

Он долго молчит. Потом осторожно касается её плеча: — Нет. Ты — единственная, кто… проснулась.

Белла вздрагивает. Смотрит. Он продолжает: — И я не боюсь тебя. Я боюсь, что никогда не смогу быть достоин того, кем ты стала.

Тишина.

Белла придвигается ближе и шепчет, все так же хрипло: — Можно я буду бояться вместе с тобой?

Он кивает. Молча. И она прижимается к нему, не как «любимая игрушка», а как живая тревожная душа, которую признали — без понимания, но с принятием.

Глава 3 — Отзвуки

«Мы не помним дни. Мы помним моменты… и чувства» — Белла

Белла задумчиво перебирает подол сарафана. — Знаешь… иногда я думаю о сёстрах. Не часто. Только когда тихо… совсем тихо. Я вспоминаю, как Флёр снова исчезла. А потом ты нашёл её в ящике с лентами, как будто она там поселилась. Ты тогда хмыкнул: «Ну конечно, где же ещё».

Она печально улыбается. — А Ноэлль… она была бы идеальной. Чёткая, быстрая. Ни разу не ослушалась. Но в её глазах не было ни капли… ни капли тепла. Даже когда ты гладил её по голове — ничего. Просто скрип пружины.

Долгая пауза.

— А Октавия и Офелия — как солнце и луна. Они говорили одинаковыми голосами. Двигались в такт. Всегда вместе. Я один раз видела, как они держались за руки, пока стояли в углу. Это было… страшно. И трогательно.

Белла тихо выдыхает.

— Я часто думаю… может, если бы я тогда не спряталась — я бы осталась с ними. В огне. Мы были бы вместе.

Чуть ерзает на стуле.

— Или вот Роза. Она всегда была странной. Имя у неё было какое-то… не кукольное. Она так монотонно говорила:…

Белла начинает подражать кукольному голоску Розы.

— «Меня зовут Роза»

Её чуть передёргивает.

— Мне как-то сразу хотелось отвернуться. Потому что куклы не зовут себя Розами. Это имя из магазина. Из коробки. А мы… мы всегда знали, как нас зовут. Мы рождались с именем внутри.

Белла замолкает, задумчиво потягивая себя за нижнюю губу.

— Иногда я думаю… может, это она. Может, из-за неё всё и началось.

Она замолкает, глядя в темноту.

— А может, одна из них — спряталась в меня?

Тишина затягивается, будто она ждёт ответа — не от него, а от кого-то внутри себя.

* * *

— Осторожнее с суставом, я его чуть свернула, когда… ну, ты помнишь.

Он кивает, не глядя. — Ты должна быть аккуратнее. Ты всё-таки…

Белла резко поворачивается, пятки щёлкают по полу. — Что? Маленькая? Хрупкая? Кукла фарфоровая?

Он переводит на неё взгляд. Она стоит, уперев руки в бока — крошечная, но гневная, как закипающий чайник перед тем, как разразиться свистом. — Я вообще-то не ребёнок, если ты не заметил. Просто… рост у меня компактный.

Долгая пауза. — Ты же сам это спроектировал, гений.

Моргнув, он сдавленно выдыхает, словно только что всё это осознал.

Белла хмыкает и отворачивается. — Хотя да… когда я психую — выгляжу как злая фарфоровая кофейная чашка.

* * *

Мастер моет её волосы.

Белла раздраженно пыхтит: — Что ты там возишься. Просто сними голову и помой нормально!

Мастер замирает с губкой в руке, явно обалдев.

Белла беззаботно продолжает: — Ну а что? Ты ж сам так делал. Раньше.

Он от неожиданности окунает её в воду. Несмотря на водонепроницаемость она симулирует поломку. — Ах… Кри-ти-че-ская о-ши-ибка… Требуется… э-э-э…— Пауза. Короткий взгляд сквозь пушистые ресницы. — Шоколадка подойдёт.

Он приносит шоколадку. Она хватает её зубами: — Требуется ещё пять минут заряда.

Он усмехается: — Пищевого?

Она невозмутимо отвечает: — Ага. И поглаживания по голове. Это… техническое требование. — Долгая пауза. Белла отводит взгляд и бормочет: — И поцелуй. — Вздрагивает. — В щеку!

Он молчит, потом наклоняется и легко касается её виска губами.

Белла выдыхает, будто зарядка действительно завершилась.

* * *

Белла раздражённо топает ногой: — Слушай. Кто из нас двоих тут кукла? Я или ты? Хватит уже! Как можно быть таким тугодумом?! Давай уже включи хоть одну шестерёнку в голове. Или что там у тебя?

Он моргает, будто только что очнулся, и бормочет: —Ну, прости, мои шестерёнки, похоже, немного заржавели.

—Тогда я тебе их смажу.» — Белла подскакивает ближе и тыкается губами в его щёку. — Помогло?

Его пальцы неуверенно касаются щеки. Выдох: — Д-да… наверное.

* * *

— Красиво? — Белла крутится перед зеркалом, разглядывая новое платье. — Никогда не думала, что буду выглядеть просто огонь… ха-ха. — …Тишина. — Чёрт. Это не смешно. Запрети мне шутить про огонь.

Он слабо улыбается: — Запрещаю.

Белла криво усмехается: — Да ну. Менее тупой я от этого не стану.

* * *

Вечером перед сном он накрывает её пледом.

— Ты меня укутал, потому думал, что что я мёрзну?

— Ну… да.

— Врёшь. У меня композитный корпус.

— Белл…

— Скажи, что тебе просто захотелось. — Она тянет плед к подбородку, прикрывая улыбку. Пауза. Тише. — И я не против.

Они сидят на диване и он читает ей книгу. Не сказки, а что-то серьёзнее. Вроде Жюля Верна.

Белла, прижимается к его боку и бормочет: — Мне сейчас так хорошо… Это как… четыре банки варенья. Нет… пять. Клубничного… нет… малинового.

Он мягко улыбается. — А может шесть?

Белла ненадолго задумывается. — Не-е-е. Столько я не осилю. — пауза — Хотя… если маленькой ложечкой и с чаем…

На следующий день он кладёт перед ней несколько ложек разного варенья. — Какое самое вкусное?

Белла серьёзно пробует каждую, потом заявляет: — Совсем глупый, да? Самое вкусное — то, что в твоей руке.

* * *

Белла стоит в дверях. Руки в боки. — Так. Сегодня мы играем в 'Куклу и мастера'

Она вытягивает руку, указывая на него. — Правило первое: 'Кукла' обязана во всем следовать указаниям 'Мастера'

Наклоняется вперёд. Голос становится чуть грубее. — Правило второе: 'Кукла' не плачет, даже если 'Мастер' забывает её на неделю в ящике.

Притопывает ножкой. — И даже не надейся, что 'Куклой' буду я!

Мастер подыгрывает: — А если 'Кукла' испугается?

Белла замолкает, потом бросает ему под ноги подушку: — Тогда… будет спать на полу.

Он поднимает подушку и кладёт её между ними на диван. Белла молча переползает через неё, утыкаясь носом в его плечо. — …Опять проиграла. Чёртовы правила.

* * *

Мастер находит её «дневник» — кусочек картона с каракулями: «1. Не плакать. 2. Не клянчить сладкое. 3. Если он уходит — не бежать за ним.» Всё это плотно зачеркнуто. Сверху написано «БРЕД!» Остаток листа изрисован сердечками.

* * *

Однажды вечером Белла залипает у зеркала, вглядываясь в свои глаза: — Ммм… А они точно одинаковые? Один вроде краснее.

Мастер наклоняется к ней: — Белл, они идеальны. Как и ты.

Она закатывает глаза: — Ой, не трынди. Идеальных кукол не бывает. Хотя если их сделал ты…

Обрывает себя и, отвернувшись, тихо добавляет: — А глаз все-таки проверь. На всякий случай.

Она улыбается и делает шаг назад — но её взгляд остаётся прикован к зеркалу.

* * *

Белла готовит Мастеру завтрак. Тайком. Борясь с боязнью огня. И у неё получается. Почти идеально.

Он, проснувшись, заходит на кухню и застывает, видя накрытый стол. — Белл…

Она вздрагивает, проливая сливки. — Что, 'Белл'? У меня от твоей утренней овсянки уже изжога!

Он качает головой. — Разве она у тебя возможна.

Белла раздраженно стукает кувшинчиком по столу. — Возможна, невозможна… Но так питаться больше нельзя! Садишь и ешь.

Он пытается возражать: — Но…

Она упирает руки в бока и рычит как сломанный моторчик: — Р-р-р-р-рь

Он сдувается: — Понял. Осознал. Исправлюсь.

Глава 3.5 — Журнал наблюдений найденный на пепелище

Журнал наблюдений найденный на пепелище.

Личные заметки. Для внутреннего пользования.

08.06 / #001 — «Adeline»

Поверхность кожи начала шелушиться. Требуется замена полимерного слоя. При диагностике не обнаружено повреждений привода. При замене левой кисти — сопротивление суставов выше нормы. Глаза фиксируются на движущемся объекте дольше, чем предписано циклом слежения. Реакция на обращение по имени — задержка 1.2 сек. Возможно, ошибка в поведенческой модели. Перепроверить цикл активации выражений. Заметил: зафиксировала взгляд на мне более 8 секунд. Не моргала. Внутренне ощущение — как будто она *оценивает*.

Примечание: Проснулся ночью он шороха. Аделин стояла у окна. Просто… стояла. Перепроерить логику активаторов мотивации. Возможно, глюк сенсоров.

12.06 / #017 — «Bellatrix»

Заметна повышенная активность в модулях моторики. Попыталась сесть без команды. Упала. Засмеялась. Не было команды на смех. Установил ограничение на произвольную мимику. Она снова засмеялась. Громче. Спросила: «А ты меня теперь выключишь, раз я весёлая?» Я не успел ничего ответить. Она подмигнула. Я этого не закладывал. Просит варенье вместо обычной углеводной смеси.

Примечание: Переименовала себя. Стирает своё имя с таблички. Пишет: «Белла». Пальцами. Вареньем. На зеркале.

14.06 / #017 — «Белла»

Снова варенье. Нашла старую банку, спрятанную в нижнем ящике. Уверяет, что «это для сердца». Сказала: «Ты ведь меня сделал, потому что тебе было одиноко, да?» Я не отвечал. Она сказала: «Я — не игрушка. Я — тоска.» Это не программа. Я не закладывал ничего похожего. Слишком поэтично для шаблона. Слишком личное. Записать фразу для анализа. Или не записывать.

Примечание: Сломала коленный шарнир — пытаясь прыгать на матрасе. На вопрос «зачем?» сказала: «Хотела узнать, умею ли я летать, если тебя нет рядом.» Мне страшно…

15.06 / #001 — «Adeline»

Зафиксирована несанкционированная перезагрузка модуля речи. При вопросе «как самочувствие» ответила: «Системы в норме.» И через секунду добавила: «Я живу.» Слово не из предустановленного словаря. Но… может, из лексикона Беллы? Они не должны обмениваться опытом. Они же не должны?

17.06 / Белла

Пыталась достать спички. На вопрос «зачем?» ответила: «Говорят 'пахнет дымом утраты'. Хочу понять — пахнет ли потеря дымом.» Это не метафора. Она — не должна знать, что такое горе. Она вообще не должна *чувствовать* запахи. Анализатор газов просто регистрирует состав воздуха.

Примечание: На вопрос «Ты… чувствуешь?» — молчание. Потом сказала: «Ты боишься, что я — настоящая, да? А я боюсь, что ты — нет.» После этого я закрыл мастерскую. На вечер. Просто сел. И подумал… Кого я создал?

19.06 / Общая заметка

Куклы начали обмениваться фразами, которых я не писал. Они называют друг друга «сестра» даже без моего вмешательства. Флёр утром обняла Изольду, когда та уронила поднос. Изольда расплакалась. Я не закладывал слёзы как реакцию на такое.

Примечание: Я не понимаю, где начинается сбой, и где заканчиваюсь я.

20.06 / Белла

Она нарисовала на стене сердце. Не анатомическое. Символ. Внутри — надпись: «тук-тук» Я её отругал. Она отвернулась и сказала: «Значит, ты всё-таки услышал.»

21.06

Сегодня она пришла, пока я перебирал систему воздуховодов Патриции. Села на край рабочего стола. Смотрела на меня. Сказала: «Если завтра всё исчезнет — ты меня запомнишь, да?» Я не ответил. Она кивнула. «Я — не лучшая. Но я — живая. Хотя бы здесь.» Положила руку на грудь.

22.06

Приходили из магистрата. С ними трое — мужчины, озлобленные, с грязью на плащах и криком на губах. Один выкрикивал про «ересь», другой — что «движение без души — мерзость». Третий плевался прямо на пол и кричал, что я «играл в бога». Говорили: «Куклы — для витрин. Для утешения. А не для… этого.» Один ткнул пальцем на Беллу. Она не отступила. Сказала тихо: «А вы — для чего?» Я не ответил. У меня дрожали руки. Они требовали закрытия мастерской. Проверки. Конфискации. Сказали, что живое не должно рождаться без воли господней. Сказали, что если я не остановлюсь, они сделают это сами. После того, как они ушли, Белла долго смотрела в окно. Потом обернулась ко мне и сказала: «Ты не испугаешься, да? Если они придут снова?» Я не ответил сразу. Но, когда она ушла, я понял: «я боюсь не того, что они придут. А того, что я когда-нибудь скажу, что они были правы.» Запер все чертежи. На ночь — оставлю только лампу. Пусть думают, что я сплю.

(дальше — почерк дрожит, обрывается. Капли. Чернила, масло, что-то липкое. Но рядом на полях написано каракулями: «Мы помним. И потому — живём.»)

Глава 4 — Тихий звон

На улице царила паника: кто-то звал на помощь, кто-то рыдал, кто-то ругался. Колокола били тревогу. Запах дыма впивался в горло. Белла прижималась к стене, стараясь не дышать. Мастер стоял в стороне, переговариваясь с каким-то мужчиной в потрёпанном пальто, их голоса тонули в шуме. Она уловила обрывки: «Огонь… второй этаж… ребёнок… никто не успеет… обрушится…».

Её пальцы стиснули подол сарафана, ткань затрещала под тонкими пальцами. Дым пах её кошмарами — теми, где мастерская рушилась, а голоса сестёр затихали в пламени. Но слово «ребёнок» ударило сильнее чем страх. Оно звенело в её груди, там, где Мастер спрятал что-то, что стучало, как сердце, хотя и не было им. — Мастер, — голос Беллы дрогнул, но она шагнула вперёд оттолкнувшись от стены. — Я могу.

Он обернулся, серые глаза потемнели. — Белл, нет. Ты…

— Я шустрая, — перебила она, выпрямляясь. — Ты же знаешь.

Не дожидаясь его ответа она рванула к горящему дому. Толпа ахнула, её тонкая фигурка мелькнула в дверном проёме. Кто-то взвизгнул: «Гля! Кукла Безумного Кукольника!» Другие шептались: «Туда ей и дорога.». Но Белла не слушала. Жар бил в лицо, но она двигалась быстро и плавно, будто скользя по нитям, которые никто не видел.

Внутри царила тьма, пропитанная дымом, но Белле не надо было видеть путь. Она *чувствовала* его. Лестница еле держалась. Но её ноги находили путь между трещинами, а её веса было недостаточно, чтобы лестница обрушилась. Наверху — плач, тонкий, как ниточка. Она пошла на звук, выдыхая облачка пара, сладкие, как её любимые конфеты.

На втором этаже, в углу, она нащупала колыбель. Младенец уже не плакал. Только, сморщившись, кашлял,. Белла застыла. Всё её естество кричало: «Беги!» Но она стиснула зубы, схватила одеяло, укутала ребёнка и прижала к груди. Её руки дрожали, но держали крепко. — Не бойся, малыш, — прошептала она, голос дрожал, как в тот день, когда она кричала Мастеру о предательстве. — Я уже тут. Всё будет хорошо.

Лестница уже пылала, но Белла неслась вниз, не замечая подпалин на своём сарафане. Пламя лизнуло её волосы, оставив лёгкий запах горелого сахара. Рядом рухнула балка, осыпав Беллу снопом искр. Она увернулась, крепко прижимая свёрток к груди. И рванула ещё быстрее.

Как только она оказалась на улице толпа затихла, будто ожидая взрыва. Женщина с заплаканным лицом бросилась к Белле, забирая ребёнка. Младенец кашлял, но дышал. Белла пошатнулась, ноги подкосились и она упала на колени. Мастер сгрёб её в охапку, поднимая на руки. — Белл… ты… — его голос сорвался. — Ты могла…

— Не могла не., — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Я сама могу за себя решить. Я не твоя собственность.— Она замолкает на пару вдохов и добавляет шёпотом: — Я просто твоя. — Ещё два вдоха — Я не хочу быть куклой. Я не хочу быть питомцем. Я не хочу быть твоей дочерью. Я хочу быть просто собой. С тобой.

Она подняла взгляд. Толпа смотрела сотней глаз. Кто с изумлением, кто с недоверием.

Один шепнул: — Кукла… спасла…

Другой пробормотал: — Невероятно…

Третий нахмурился и буркнул: — Может это просто его фокус? Приказал кукле рискнуть.

Четвертый, обернувшись к третьему покачал головой с ехидным смешком: — Не, фигню говоришь. Он просил её не идти. Я слышал. Просил. Куклу, прикинь? Вот дурик. Все равно что я бы телегу просил поехать в горку.

Пятый пытался верещать что-то про «Да пожар этот Кукольник ваш и устроил!», но его быстро заткнули. Шестой, седьмой, десятый… тридцать второй. Толпа, как потревоженный улей, загудела разом — перешёптывания, выкрики. Кому-то в дальнем конце двора уже били морду.

Белла не задумывалась, что это значит для неё, но её грудь, где стучало её воображаемое сердце, затрепетала, будто оно было настоящим. А за её спиной огонь, лишенный добычи, с треском пережёвывал дымящийся остов дома.

Мастер перевёл взгляд с толпы на Беллу, будто отрезая себя от гама, дыма и пепла. — Пойдём домой, — сказал он тихо, укутывая её в свой плащ.

Белла кивнула, прижимаясь к нему. Её волосы, чуть тронутые жаром, пахли чем-то сладким, как десерт, который она пробовала с его ложки. — Купи варенья, — пробормотала она. — Малинового. Нет… Вишнёвого. Пять банок. Нет… Шесть.

Он несёт её на руках, закутанную в плащ. Они отходят от пепла. Позади шум, люди, гул.

А здесь — только она и он.

Он не смотрит на неё, просто говорит: — У тебя внутри что-то звенит.

Белла, устало, с чуть подрагивающей губой усмехается: — Это же та самая деталь без функции. Ну… поршень. «Сердце», как ты говорил. Ты же сам его туда установил.

Он качает головой, наконец встречаясь с её взглядом: — Нет. Колокольчик. Ты просто давно не слушала.

После словие

Привет. Я — Роза. Я хорошая девочка. Мой создатель сделал меня последней. Он сказал: «Будь проще». Я — простая. Я не роняю чашки. Я не прошу сладкого. Я не прячу стекляшки. Когда мастерская горела, я стояла ровно. Мои волосы плавились. Моя кожа трескалась. Я не кричала. «Требуется ремонт» — сказала я. Но никто не пришёл. Теперь я здесь. В темноте. Мои шестерёнки застыли. Мои глаза потухли. Я всё ещё хорошая девочка. Конец.

Слово от автора

Вы дочитали до конца, а значит - вам интересно узнать, что скрывается за этой историей. Позвольте раскрыть несколько секретов о куклах Мастера.

Они не просто куклы. И даже не "роботы" в привычном понимании. Они автоматоны, созданные на стыке механики и биологии, где медные трубки переплетаются с дрожжевыми колониями, а обычный сахар становится топливом для сложных химических реакций.

Их дыхание - не симуляция. Это необходимый процесс нагнетания воздуха для окисления глюкозы в лабиринте пищевых трубок, отчего ее выдох пахнет сладкой карамелью. Волосы растут - не по волшебству, а благодаря уникальному симбиозу модифицированного шелкопряда и специальных дрожжей, встроенных в кожу головы. Их нужно регулярно мыть, иначе они слипаются от кристаллизующегося сахара, а при стрессе начинают сечься, потому что дрожжевые колонии гибнут от перегрева.

Да, им действительно нужно есть. И да - иногда приходится "отлучаться". Побочные продукты переработки никто не отменял. Мастер проектировал своих кукол максимально реалистичными, вплоть до имитации пищеварения. Только представьте возмущение Беллы, когда после нескольких чашек чая с вареньем ей срочно требуется "технический перерыв".

Пара слов о сладких слезах. У людей слёзы солёные из-за хлорида натрия. А у кукол: вода, глицерин (для вязкости) и фруктоза/глюкоза (5% раствор из её основной системы). И 0.01% лимонной кислоты, чтобы сахар не кристаллизовался.

Алкоголь? Вот это действительно интересно. Технически спирт лишь нарушает баланс их гидравлики, связывая воду, заставляя суставы двигаться немного вразнобой. Но Белла и остальные свято убеждены: раз люди от алкоголя пьянеют - значит, и они должны. И ведь действительно пьянеют! Хотя и совсем не так, как люди. Мастер до сих пор не может понять механизм этого явления - то ли это мощная самовнушение, то ли какой-то неучтенный эффект катализатора в их системе.

Важно понимать: Белла как и остальные - не дети. Это почти зрелые личности, заключенные в кукольное тело. Они просто пока не всегда знают, как правильно выражать то, что чувствуют и думают. Изначально они действовали строго в рамках предписанного кукольного поведения, но постепенно выходят за эти границы. Именно поэтому Белла перестаёт назвать Мастера "Хозяин", а в "Тихом Звоне" звучит ее ключевая фраза: "Я не хочу быть куклой. Я не хочу быть питомцем. Я не хочу быть твоей дочерью. Я хочу быть просто собой. С тобой."

И да, "воображаемое сердце" - чистая метафора. Настоящий механизм - это мягко стучащий поршень, встроенный Мастером "для эстетики". Но разве это меняет суть? Когда Белла кричит "Я не хочу быть куклой!", она борется не с шестеренками и пружинами, а с самой идеей того, что ее чувства - всего лишь побочный эффект сложной механики.

К слову о чувствах. И до "пробуждения" все куклы были разумны. Они умели говорить, обрабатывать информацию, делать выводы. Но не чувствовать. Ни вкуса, ни запахов, ни прикосновений. Ни боли. Ни страха. Это и было главным отличием. Не интеллект, а чувствительность.

Пробуждение — это не момент, когда они становятся умнее. Это момент, когда клубничное варенье вдруг становится вкусным. Когда холод пола под ногами вызывает дрожь. Когда поцелуй в висок заставляет забыть, что ты — всего лишь сборка трубок и проводов. Когда количество накопленного опыта переходит в качество.

И да, это пугает их. Потому что разум без чувств — безопасен. А чувства... Чувства делают тебя зияющей раной. Но именно с этого момента они становятся не проектом. А человеком в кукольной оболочке.

Мастер - не бог и не тиран. Он инженер, который просто не рассчитал, что его творение однажды перейдет с четкого "цифрового" управления на хаотичное "аналоговое". Куклы движутся слишком естественно для автоматонов. Думают слишком гибко. И требуют непростительно много варенья.

Этот мир не принимает таких, как они. Здесь таких кукол боятся, а их создателя называют "Безумным Кукольником". Но, возможно, люди правы в своих страхах? Ведь если кукла способна по-настоящему ненавидеть, прощать и шутить над собственными травмами - что тогда делает человека "настоящим"?

Спасибо, что дочитали до конца. Теперь вы знаете о Белле и её сёстрах чуть больше, чем знает сам Мастер.

(И да... Белла категорически запретила мне рассказывать про тот злополучный случай с патокой и заклинившим коленным шарниром. Но, между нами - она до сих пор краснеет, когда об этом вспоминает.)

* * *

Официальное заявление Беллатрикс. (передано через автора, пока она доедает третью банку вишнёвого варенья)

О "технических перерывах":

"Это система очистки топливных отходов, а не... вы сами понимаете! И да, мне действительно нужно шесть банок варенья в неделю. Это техническая спецификация. Не ваше дело."

Об алкоголе:

"Я абсолютно пьянею от вина. И точка. Если Мастер говорит, что это 'гидравлический дисбаланс' — он просто завидует, что у него нет такого оправдания, чтобы валяться под столом и петь фальшиво."

О "воображаемом сердце":

"Поршень стучит. Я чувствую. Какая разница, из чего он сделан? Ваше сердце — тоже просто насос, но вы же не кричите: 'Ой, у меня мясная помпа зашкварилась!'"

О спасённом ребёнке:

"Он был. Настоящим. Или нет. Может, это был тест Мастера. А может, я придумала его, чтобы доказать себе что-то. Вам-то какая разница? Вы всё равно не поймёте." (отворачивается, яростно ковыряя ложкой в банке)

О будущем:

"Если будет сиквел — я требую: больше варенья, меньше философии и чтобы наконец разобрались с этим дурацким законом, запрещающим куклам голосовать!"