Воля одного

Глава 1

Рика расчесывает волосы. Они золотой волной накрывают плечи, перетекают на спину и грудь. Они мягкие на ощупь, и лишь немного пахнут дымом и лекарствами. В детстве Рика мечтала о таких волосах, как у прекрасных дам из далёкого прошлого ее мира. Потом уже не пыталась отращивать — неудобно и долго мыть, сложно заплетать. Проще обрезать покороче и убрать под платок. Так не лезет в лицо, не мешает работать.

Теперь можно.

Рика встряхивает головой, пропуская золотые пряди сквозь пальцы. Опускает босые ноги в холодный ручей, тихий, ленивый словно. Под ее прикосновением он начинает звонко журчать, прохлада воды уносит фантомную боль в ногах.

Рика улыбается, жмурится, вдыхает глубоко вкусный горный воздух.

Ветра не хватает. И звёзды здесь тусклые, ровные. Рика вскидывает руку, словно бы гладя их пальцами, и от этого прикосновения они разгораются, подмигивает озорно.

Этот мир, найденный ею нечаянно, прекрасен и чист, как рай из древних сказок, но пуст. Он кажется картиной умелого живописца, сделанной мастерски и навеки застывшей в своей красоте.

И фальшивого света в нем нет.

Если закрыть глаза, то можно почувствовать те силы, что сотворили этот безымянный мир, мудрые и спокойные, наблюдающие за незваной гостьей. В ином месте их назвали бы богами, наверное, но здесь нет тех, кто мог бы дать им такое имя. Рика улыбается им, всем разом.

Мир улыбается ей в ответ.

Пол под ногами скрипит, и Рика старается идти медленно, по памяти переступая самые голосистые доски. Фонари со двора бросают косые полосы белого света, и главное не смотреть за окна — свет режет глаза, если смотреть на него прямо.

Рика останавливается у постели Аамон, поправляет сбившееся в ноги одеяло. Та бурчит, но не просыпается.

Остальные спят спокойно.

Выскользнув за дверь, Рика прикрывает ее осторожно. Облизывает сухие губы, потягивается и бредёт до фонтанчика.

Холодная вода едва поднимается над железным конусом, в чашу кто-то из мелких засунул фантик от конфет. Их выдавали на ужин и вообще-то запрещали выносить из столовой, но многие прятали их на потом.

Рика вытаскивает фантик двумя пальцами, встряхивает, и на подол серой ночнушки летят мелкие капли. У воды металлический привкус, но она прохладная — днём нагревается, и становится невкусной.

А так хорошо.

Хочет уже вернутся назад в комнату, но замечает неправильность в тенях. Оборачивается, делает несколько шагов, выглядывает за угол. На подоконнике кто-то сидит, забравшись с ногами и обнимая колени.

Рика подходит на цыпочках, вздыхает, касается рукава.

— Пифона? Ты чего не спишь?

Она выдергивает руку, вскидывает голову, и в свете фонаря кажется — лицо у нее искажено гневом. Но подруга тут же начинает смеяться, дёргает за челку:

— А тебя снова жажда замучила?

Рика дёргает головой.

— Тебя же на весь день забирали, на радио. Разве не устала?

— Ой, от чего там? Глупости.

Спрыгивает с подоконника, хватает за запястье. Сжимает слишком сильно, и Рика охает, пытается выдернуть руку, но Пифона уже утягивает ее в кружение по коридору, и смеётся заливисто.

В какой-то момент этого странного танца Рика налетает плечом в стену, так сильно, что вскрикивает. Пифона замирает, смотрит, уже не смеясь.

Говорит как-то устало, но неправильно устало:

— Пойдем спать.

"Понимаешь, они тоже там. Те, кто украл мое детство, кто развлекался за мой счёт. Они извиняются".

"Не сдавайся, пока хватит воли, не сдавайся".

Когда она впервые выходит к морю, замирает зачарованная. Никогда не видела его в своей прошлой жизни. Не чувствовала запаха воды, соли и йода, не слышала мерный рокот набегающих на берег волн, не видела оставляемых им узоров.

Море такое же сонное, ленивое, как и все в этом мире. Оно тянется к Рике, как собака к хозяйской руке, окатывает волной, и белые линии соли ложатся на синий подол ее платья. Рика задумчиво выводит линии на песке, напевает под нос фальшиво, кружится, танцуя в линии прибоя. Замирает, вслушиваясь в тишину мира.

Здесь не хватает жизни, движения. Воздух дрожит, как в миг перед грозой.

Рика улыбается и медленно заходит в воду. Закрывает глаза, ложась на волны. Дышит, вбирая в себя все, становится водой, становится морем и немного — миром.

В этом слиянии она спит и видит сон. Сон о людях.

— Я достал, — смеётся Нибрас, и на колени Рики падает большое яблоко с блестящим боком.

Она инстинктивно прячет его в ладонях, косится на одногруппников. Рика боится представить, где друг раздобыл эту редкость, и совсем не хочет делится. Ужасно эгоистично, конечно. Нибрас подмигивает ей. Корчит рожи парням, требовательно обступившим их, потом всё-таки достает темную бутылку под общие восторженные возгласы.

— Аудиторию хоть закройте, — смеётся Рика.

Последний месяц учебы, впереди последние экзамены. Волнительно до дрожи в коленках.

Бутылка идет по кругу, и запах спирта расползается по аудитории. Рика жмурится, громко выдыхает, прежде чем решительно сделать глоток. Пищевод обжигает, на глаза выступают слезы.

Парни улюлюкают, гогочут, аплодируют, хлопают по спине. Нибрас обнимает за плечи:

— Посвящение в хирурги пройдено!

— Дураки, — смеется Рика, отдышавшись. Берет протянутый ей заветренный кусочек розовой колбасы. На вкус он похож на газету с привкусом курицы, но сейчас кажется самым вкусным на свете.

— Вот пройдем ординатуру — и сможем позволить себе нормальный птичий рулет, — облизывается один из однокурсников.

— Мечтай, ага. Еще про сливочное масло скажи!

— Главрач центральной, говорят, может себе даже фрукты позволить.

— Ты дослужись сначала, там и не то наворуешь…

— Ты за словами следи, не дай бог кто услышит.

Рика гладит спрятанное в юбке яблоко. Нибрас коротко целует ее в макушку. Шепчет:

— Мы будем лучшими хирургами мира. Обязательно.

“Веселая нам досталась ординатура, правда? Ну, не куксись, нет в смерти ничего страшного. Там светло и тепло. Там нет ничего, кроме любви. И куча яблок.”

Песок горячий, колит босые ступни. Рика улыбается солнцу, закалывает платок. Над головой проносится чайка, кричит коротко и визгливо. Мимо пробегает по кромке прибоя мальчишка с тремя раковинами в руках. Женщина, несущая корзину красных водорослей, оглядывается на него, улыбается мягко. Ставит ношу на песок, обнимает ткнувшегося ей в живот ребенка.

Машет Рике рукой. Та кивает в ответ, но идет в другую сторону. Слушает ветер с востока, обещающий ночью принести грозу. Выдыхает в ответ беззвучное — будь мягче, первые хижины еще хрупки, и воздух из ее легких смешивается с новым дуновением.

Люди, как малые дети, только учатся ходить и творить. Рика оберегает их, поддерживая, ведет за руку.

Это будет долгая дорога. Однажды они пойдут по ней с уверенностью.

Ноги болят, лямки вещмешка больно врезаются в плечи. Рика оборачивается на зарево, выжигающее ночное небо в серо-голубой, тусклый, как цвет ее штанов, цвет. Спотыкается и почти падает.

Зепар ловит ее за локоть, улыбается.

— Не бойся, фронт далеко. Враги сюда не прорвутся.

Враги. Их все называют так. Все еще непонятно, откуда они пришли и зачем. Просто идут вперед, убивая и убивая, и их убивают в ответ, но сдержать наступления не могут. Цензоры могут сколько угодно внушать, что наши бравые войска обязательно победят.

Рика видит раненых, слышит, что они говорят, как плачут некоторые, не желая возвращаться под пули, снаряды, ядовитый газ.

— Не кисни, — улыбается Зепар. — Мы обязательно победим.

Ему Рика почему-то верит. За эту веру и держится.

— Велизар, шевели ногами, дохлая ты рыба! — орет командир Данталиан, и Зепар тихо фыркает, подмигивает и тащит Рику вперед.

Ноги заплетаются от усталости, но только первый десяток шагов. Потом словно бы уверенность Зепара передается ей, и шаги становятся уверенней.

Они победят. Пусть Рика и не на передовой, она сделает все возможное. Будет помогать, сохранять жизни, столько, на сколько хватит сил, а потом еще немного.

“Там, за границей, ослепительно белый свет. Мы сражались с теми, кто приходил из него, но совершенно зря. Они хотели принести нам спасение. Каждому. Вот и я пришел, чтобы предложить его тебе.”

Мужчина кричит. Он лежит на земле, по ноге течет кровь. Рану пытается закрыть ладонями перепуганная девушка. Она шарит глазами вокруг в немом призыве о помощи.

Рика садится напротив нее, мягко отводит ладони.

Открытый перелом, ничего страшного… там, в прошлой жизни, не было бы.

У нее нет антисептика, нет лекарств, нет даже скальпеля или бинтов. Она не может взять их из воздуха. Она все ещё не бог.

Она чувствует, как вздыхает мир, словно его творцы тихо смеются над младшей непутёвой сестрой.

Тогда Рика вспоминает — у нее теперь есть больше, чем обезболивающее и игла.

Кладет ладонь лоб воющего мужчины, мягко, нежно, и его окутывает сон, в котором боли нет места. Рика берет в ладони девушки, кладет их рядом с раной.

Говорит негромко:

— Кость — тоже живая материя, хоть и выглядит плотной как камень. Нельзя дать ей умереть. Смотри, сейчас мы вернём ее в правильное положение.

— Почувствуй, — говорит, — как течет поток крови. Он разносит по телу жизнь.

— Запомни, — говорит, — если в открытую рану попадет грязь, плоть начнет портится, как перележавший фрукт. Будет воспаление. Смотри, что мы можем сделать, чтобы этого не было.

— Чувствуй, — говорит. — Чувствуй свое тело. Как бьётся сердце, как расправляется грудь, когда лёгкие наполняет воздух, как двигаются суставы, когда поднимается рука. Ваше тело — основа вашего бытия в мире, оно подобно земле, что является основой самого мира. Тело растет так же, как прорастают деревья. Все связано.

— Когда найдешь эту основу, — говорит, — сможешь починить чужую.

…Девушка смотрит на кровь на своих руках, но в глазах больше нет страха. Мужчина спит, спокойно поднимается его грудь. Его нога цела, будто и не было ничего

Рика поднимается.

— Я хочу найти эту основу, — говорит девушка, поднимая глаза. — Хочу понять.

— Я научу.

— Не паникуй, — говорит Уфир. Улыбается скупо. — Рана паршивая, да. Но ты же знаешь, что с такими делать.

Рика кивает, чувствуя комок в горле.

— В теории.

Где-то за спиной кричит от боли отошедший от наркоза человек.

— Ну вот, время для практики, — Уфир мягко сжимает плечо.

Протирает руки пропитанной спиртом тряпкой, а Рика медленно вдевает нитку в игру. Руки не дрожат — выучка у нее хорошая. И воля. У хирурга руки не могут дрожать, никогда.

Каждое ее движение должно быть четким, отточенным.

Уфир хмыкает, наблюдает. Выражение на его лице мягкое, ободряющее. Он напоминает преподавателя по анатомии, такой же терпеливый, взвешенный. Рика думает, делая первый стежок, что хочет научится у него всему.

Только немного пугает, что, когда сравняется с ним, она так же спокойно, с печальной улыбкой, будет накрывать серой простыней лица умерших на операционном столе…

“Всех спасти невозможно”. Она вспомнила эти слова позже, когда рыдала, сидя на коленях у тела Уфира, изрешетенного разорвавшимся рядом с палаткой снарядом. Потом встала, утерлась косынкой и пошла работать.

Тогда и сравнялась с ним — вчерашняя студентка, глава медблока.

“Ты умница, ты все делала правильно. Но это земля давно умерла, она превратилась в ад. А свет несет спасение. Поверь мне, наши испытания закончились. Позволь себе отдохнуть. Стать счастливой”.

Граница сжимается, мир заливает свет.

Остаётся один город.

Один квартал.

Один зал.

Рика стоит рядом с оставшимися — горожанка с плачущим ребенком, трое солдат, медсестра, цензорша, командир. Умирающий от осколка. Только пошедший на поправку.

Они уходят по одному. Шагает на зов мужа женщина, плача, поднимая ребенка перед собой, протягивая ему. Роняет автомат с пустым магазином солдат. Срывается с губ умирающего последний стон. Садится на пол уставший командир. Из света выходит парень, протягивает руку выздоравливающему. Тот смеется: "Простите, док, зря вы меня штопали".

Рика смотрит ему вслед.

— Не зря, — говорит тихо. Сжимает кулаки, комкая когда-то белый халат, застиранный, в катышках, мятый. — Не зря.

Ничего из того, что она делала, не было зря.

По крайней мере сейчас ты шагаешь туда, в свет, по собственной воле.

Слезы текут по щекам, кожу щиплет. Один из солдат кладет руку ей на плечо.

— Пойдёмте, что уж теперь.

Рика мотает головой, пятится, словно он может схватить ее и утащить силой, но тот только улыбается болезненно.

— Зачем все это было?.. — спрашивает цензорша. Гордая спина словно переломилась, она падает на колени, рыдая. — Зачем мы все это длили?

"Потому что мы хотели жить", — думает Рика, глядя в свет. Она уже узнает очертания ждущих там.

Я жила, пусть и в аду. У меня были братики и сестрички, друзья, мечта. Да, было сложно, да, я никогда не видела роз, синих рек, как на картинках, не пробовала шоколад и не рвала малину с куста.

Но это была моя жизнь, вот такая, кривая, тусклая, но я все равно смеялась, танцевала, носила платья, жмурилась на солнце. Мечтала влюбится. Мечтала о маленькой квартирке под крышей, о книжках с яркими картинками. О детях.

А потом пришел свет.

Свет, который решил, что знает о моем благе больше меня. Который не оставил мне ничего.

— Я не приму тебя, — говорит Рика.

Хмурится Уфир, протягивает руку. Нибрас чешет в затылке, смотрит печально. Аамон сжимает ладошку маленькой дочки.

"Все будет хорошо".

Вокруг Рики — круг всего в два шага. Над головой смыкается купол. Она одна — нет, ее обступает свет, яркий, белый, как фонари у детдома, от которых резало глаза. Рика опускает веки, чтобы не видеть его.

Не может не слушать — зов, обещания, извинения, голоса, голоса, голоса…

— Это он говорит за вас, — Рика сжимает кулаки. — Это он за вас все решил.

Разве то, что навязывают вот так, жестоко, ультимативно — разве это добро?

Разве это настоящий свет?

Плечи накрывают чужие ладони.

Рика распахивает глаза, дергаясь назад.

Пифона смеётся.

— Эй, аккуратнее, лишний шаг — и пропадешь.

Алая кофта пылает лепестком огня. Глаза прищурены зло.

— Кто бы мог подумать, золотая девочка Велизар, — говорит она. Касается щеки. — Стой здесь столько, сколько можешь. И дальше — тоже стой. У меня… у мертвых выбора нет.

“У тебя есть”. Рика сжимает ее запястье, но свет наступает ещё ближе, и Пифона тает в нем, как тень от яркой вспышки.

— Я не приму тебя, — повторяет Рика.

И все замирает.

На миг или вечность, не понять.

Свет обнимает ее, нет вокруг ничего, кроме него — но Рика не его часть, она не растворяется в нем, она как мушка, угодившая в янтарь.

Потом все, кто приходили к ней, вздыхают разом — и ее словно выталкивает прочь, как мяч на поверхность воды.

И не остается ничего, только тьма, сотканная из звёзд.

Но в какой-то неразличимый миг Рика слышит его — смех Пифоны.

Рика идёт босыми ногами по речной гальке. Ветер бьёт в спину, уносится дальше, играя вырванной из чьей-то ладони алой лентой.

Рика протягивает вслед руку.

Думает: я скучаю.

По той, неслучившейся жизни. Учителю, подруге, товарищу. Всем, кого у меня забрали.

Смотрит на другой берег, где дети купают коней.

Думает: здесь тоже прольётся много слез.

Я была человеком, я не могла создать вас иными. Совершенными.

Но вы попробуете такими стать, верно? Все живое растет.

У вас будут эти жизни — столько, сколько решите, такие, какие выберете.

Не в раю, не в аду, но на этой щедрой земле.