Волшебная палка Карла

Глава 1. Художник и городской чудик

Рынок давно проснулся и уже шумел на все голоса. Люди спорили, смеялись, ругались, тащили корзины, тюки и дешёвый хлам. В воздухе стоял густой запах еды, пота, сырой древесины и пыли.

Среди этого шума Александр сидел возле своих картин так, словно выставил их не на продажу, а на суд.

Его полотна не привлекали покупателей — скорее отпугивали. На них не было ни уютных видов, ни милых лиц, ни радующих глаз красок. Александр писал пустынные пейзажи с чёрным песком, тёмно-синим небом и багровыми проблесками в глубине. Писал чёрный диск в небе с тяжёлой кровавой короной света. Писал странные строения, похожие то ли на храмы, то ли на гробницы для мыслей, и человеческие фигуры, напоминавшие древних философов, которые спорили о чём-то вечном посреди мёртвого, страшного мира. Были у него и портреты — такие, какие при старой власти в Царстве сочли бы не просто дурным вкусом, а почти кощунством: лица тиранов, пророков, мучителей, людей, чьё существование принесло миру слишком много боли.

Такие картины плохо продавались. Люди, проходя мимо, замедляли шаг, смотрели чуть дольше, чем хотели бы, а потом отворачивались. Кто-то качал головой, кто-то бормотал, что художник, видно, не в себе. И, может быть, Александра уже давно окрестили бы рыночным безумцем, если бы рядом с ним не торговал Карл — признанный городской чудик, на фоне которого любой человек начинал казаться почти образцом рассудка.

Карл был фигурой почти монументальной. Огромный, под два метра ростом, с горбатой осанкой, нечеловечески широкими плечами и тяжёлым квадратным лбом, из-за которого казалось, будто он всегда смотрит исподлобья, даже когда улыбается. А улыбался он часто. Одет был, как обычно, ещё хуже, чем выглядел: в яркий самошитый костюм из разноцветных заплаток, который будто сшили из старых праздничных тряпок, цирковых обрезков и чужих дурных снов.

На его фоне Александр и правда выглядел почти прилично. Просто молодой парень в чуть мятом недорогом костюме и простой фуражке. Даже красивый, если не вглядываться слишком долго в его картины и в ту тихую измождённость, которая уже начинала проступать в его лице.

В этот момент к Карлу подошла молодая пара — парень и девушка, оба весёлые, явно уже успевшие с утра где-то выпить сладкого вина или хотя бы хорошенько наговориться друг с другом.

— Карл! — окликнула его девушка. — Ну что, готово наше карикатурное фото?

— Да оно вас заждалось, — важно ответил Карл и, покопавшись среди своих холстов, достал рисунок.

На рисунке пара была изображена в совершенно нелепом виде: с огромными головами, короткими ножками, парень — с грудью колесом и таким самодовольным лицом, будто он только что победил на войне, а девушка — с глазами размером с блюдца и выражением торжественного презрения ко всему миру. Сходство при этом было до обидного точным.

Парень первым расхохотался.

— Ахаха! Карл, это великолепно. Мы берём.

Он протянул несколько серебряных монет, Карл ловко сгреб их в ладонь, а парочка ушла дальше по рынку, всё ещё смеясь и поглядывая на свой портрет.

Картины Карла были не менее безумны, чем работы Александра. Но если в картинах Александра жило беспокойство, холод и философский ужас, то безумие Карла было другого рода — абсурдное, шутовское, почти детское. Он писал рогатых кроликов на тронах, нелепых зверей с человеческими лицами, старух, спорящих с луной, солдат, у которых вместо голов были чайники, и прочую невозможную чепуху. И эту чепуху почему-то любили. Люди покупали его работы охотно, а ещё чаще просили нарисовать что-нибудь на заказ — себя, соседей, любовников, начальников, обязательно с каким-нибудь идиотским преувеличением.

Карл повернулся к Александру и широко улыбнулся.

— Алекс! Ну как жизнь?

— Да хорошо, Карл, — ответил Александр. — Вот бы только ещё кто-нибудь покупал мои картины.

— Обязательно найдутся люди, которые выкупят у тебя всё с прилавка, — уверенно сказал Карл. — Твои картины очень красивые.

Александр слабо усмехнулся.

— Спасибо. Только люди от них, похоже, не красоту видят, а желание отойти подальше.

— Потому что люди глупые, — без тени сомнения сказал Карл. — Не понимают художественного замысла этих шедевров.

— Да, — тихо ответил Александр. — Не понимают.

Он сказал это без злости, почти устало. Так, будто не первый раз приходил к этому выводу и уже не ждал от него никакой пользы.

Карл между тем потряс монетами в ладони и с довольным видом объявил:

— А я сегодня уже продал пару картин и один заказной рисунок. Думаю после рынка завалиться в лавку безделушек и купить себе что-нибудь поиграться.

Александр невольно покосился на него.

— Эх. Мне бы не игрушки покупать, а наскрести хоть пару монет на поесть.

Карл посмотрел на него с неожиданной серьёзностью, но только на мгновение. Потом снова расплылся в улыбке.

— Вот стану богатеем — и пойдём с тобой в самый дорогущий ресторан в Риме. Будем жрать так, как даже толстые коррупционеры не жрут.

Александр невольно усмехнулся, но, глядя на Карла, снова поймал себя на одной и той же мысли. Он никак не мог понять, как тот умудряется жить так легко. Будто в его мире не существовало ни нехватки, ни стыда, ни той постоянной внутренней арифметики, в которой каждый лишний кусок хлеба уже был маленькой победой. Карл жил так, словно заботы были чем-то скучным и временным, а настоящее в жизни начиналось только там, где можно было выдумать глупость, превратить её в историю и самому же первым в неё поверить.

К полудню рынок ещё сильнее разогрелся, а к вечеру начал понемногу выдыхаться. Голоса не стихли, но в них уже не было утренней злости и надежды — только усталость, привычка и жадное желание доторговать день до конца. Карл всё ещё о чём-то болтал с прохожими, смеялся и размахивал руками, будто впереди у него была не ночь, а ещё одна маленькая жизнь. Александр же к этому часу уже чувствовал в себе ту глухую опустошённость, которая приходила почти каждый вечер после рынка, независимо от того, удалось ему что-то продать или нет.

Когда торговые ряды начали редеть, он молча собрал свои картины, завернул их в ткань и, прежде чем уйти, ещё раз пересчитал выручку. Монет было немного. Недостаточно, чтобы чувствовать спокойствие, но достаточно, чтобы снова начать привычную вечернюю арифметику: хватит ли на еду, на краски, на пару дней жизни — или хотя бы на видимость того, что он всё ещё держится на плаву.

С этими мыслями Александр пошёл домой.

Александр шёл по вечерней улице и привычно считал в уме деньги, будто от одного и того же подсчёта сумма могла измениться. Мысли были простые, почти унизительно простые: зайти в недорогую таверну, взять тарелку похлёбки, немного хлеба и, если совсем уж повезёт с остатком, кружку дешёвого пива. После рынка такие мысли всегда становились особенно ясными. Искусство, философия, поиски смысла — всё это отступало чуть в сторону, когда желудок начинал напоминать о себе тупой, ровной пустотой.

Он уже почти миновал свою любимую книжную лавку, когда взгляд сам собой скользнул на тёмное окно, за которым в тепловатом свете лампы теснились корешки книг. «Нет», — почти вслух сказал он себе и даже ускорил шаг. Через несколько секунд в голове появилась другая, куда более опасная мысль: «Хотя бы на минуту. Просто посмотреть».

Эта короткая минутная слабость была ему знакома лучше, чем следовало бы.

Александр вздохнул, развернулся и, заранее дав себе клятву ничего не покупать, толкнул дверь лавки. Внутри пахло сухой бумагой, пылью, старым деревом и чем-то почти домашним — так пахнут места, где человек забывает, что ему, вообще-то, надо выживать. Он медленно пошёл вдоль полок, жадно скользя взглядом по корешкам. Большинство книг были ему знакомы: старые издания, потрёпанные копии, переписанные трактаты, философские сборники, которыми он уже когда-то жил или хотел жить.

А потом он увидел её.

Александр замер.

Имя Владимира до сих пор действовало на него почти так же, как в юности действуют имена людей, которым удалось сделать с собственной жизнью то, на что у других хватает только тайной зависти. О нём в Риме говорили по-разному: кто-то называл его беглецом, кто-то — безумцем, кто-то — одним из немногих людей Эдема, сумевших не просто исчезнуть, а вырвать у мира собственную свободу. Рассказывали, что он жил в лесу, скрывался, ускользал от чужой воли, а потом, будто назло самой судьбе, ещё и вытащил любимую женщину из рук тех, кто уже считал её своей добычей. Теперь он писал книги — суховатые, упрямые, местами жёсткие, но такие, после которых человеку становилось труднее жить по инерции.

Александр провёл пальцами по корешку и уже понял, что пропал.

Александр не удержался. Рука сама потянулась к книге, будто решение уже было принято где-то глубже голода, глубже рассудка и глубже обычной бытовой нужды. Он взял её, раскрыл наугад, пробежал глазами несколько строк — и уже знал, что проиграл.

Когда он вышел из лавки, денег на еду у него почти не осталось.

По дороге домой Александр ругал себя без всякого вдохновения, устало и привычно, как ругают старого знакомого за один и тот же проступок. Он прекрасно знал, что сделал глупость. Знал, что голодный человек не должен покупать философию вместо хлеба. Знал, что завтра опять придётся выкручиваться, считать мелочь, думать, что продать и за что зацепиться. Но книга была уже под мышкой, тёплая, реальная, и от этого становилось только хуже.

Дома его встретила обычная тишина.

Он вошёл, поставил картины в угол и оглядел своё жилище так, будто видел его впервые, хотя на деле уже давно перестал замечать большую часть этого беспорядка. Комната выглядела как берлога человека, который слишком долго жил один и слишком часто выбирал мысли вместо быта. На столе громоздились чашки, тюбики краски, огрызки карандашей, листы с набросками и грязноватые тряпки. Старый эдэмский паспорт валялся тут же, прижатый дном кружки, как бесполезная бумажка, которую жалко выбросить не потому, что она нужна, а потому, что когда-то значила слишком много. На вешалке висела его старая мантия колдуна Эдема — теперь уже почти реликвия, чужая кожа прежней жизни. Стены были завешаны его собственными картинами: тёмными, тяжёлыми, бездническими, такими, от которых обычный человек отворачивался бы слишком быстро, чтобы не почувствовать лишнего.

Александр подошёл к кровати, смахнул с неё старую маску, которую когда-то носил в другой жизни, в другом городе, среди других людей, и тяжело опустился на матрас, так и не выпуская книгу из рук.

Он полежал немного, глядя в потолок, потом невесело усмехнулся.

— Вот корил я Карла за беспечность, — пробормотал он себе под нос, — а сам ничем не лучше. Последние деньги спустил на книжку.

Он провёл большим пальцем по обложке, словно пытаясь оправдать себя хотя бы прикосновением к покупке, потом закрыл глаза.

Веселье Карла вдруг перестало казаться таким уж детским. Для беспечности тоже, оказывается, нужен талант. Или смелость. Или безумие. У Александра не было ни того, ни другого в достатке. Только голод, картины, книги и упрямая, уже почти раздражающая вера в то, что его жизнь всё ещё может стать чем-то большим.

Он снова открыл глаза и посмотрел на тёмные полотна на стенах.

— Всё, — тихо сказал он в пустую комнату. — Придётся на время забыть про творчество и идти зарабатывать.

Но даже произнеся это, он уже знал, что сначала всё равно откроет книгу.

На следующее утро рынок снова жил так, будто вчерашнего дня вовсе не было и никакой усталости у него отродясь не существовало. Торговцы уже спорили из-за мест, женщины ругались над корзинами с зеленью, мальчишки сновали между рядами, выискивая, что плохо лежит, а в воздухе опять смешались пыль, жареное тесто, старая ткань и чужое нетерпение.

Александр пришёл раньше, чем хотелось бы. Ночью он всё-таки открыл книгу, прочитал гораздо больше, чем собирался, и заснул уже под утро, так и не решив, считать ли себя идиотом или человеком с остатками достоинства. Теперь голова была тяжёлая, в желудке неприятно тянуло пустотой, а собственная вчерашняя покупка казалась одновременно прекрасной и преступной.

Он только успел поставить картины и разложить их на привычном месте, как рядом уже раздался знакомый голос:

— Ну что, Алекс, хватило вчера денег на пожрать?

Александр поднял голову. Карл стоял рядом, довольный, как человек, который с самого утра уже придумал себе развлечение. Сегодня на нём был какой-то особенно нелепый жилет, расшитый кривыми цветными нитками, будто кто-то пытался нарядить огородное пугало к празднику.

Александр фыркнул и покачал головой.

— Ты, Карл, либо в души смотришь, либо у тебя редкий талант бить человека ровно туда, куда не надо.

— Это и называется тонкое понимание жизни, — с важным видом ответил Карл. Потом огляделся по сторонам и вдруг понизил голос, словно собирался сообщить нечто действительно великое. — Хочешь, покажу, во что я вчера вложил свою выручку?

Александр посмотрел на него с осторожной усталостью.

— Боюсь даже представить.

Карл с торжественным видом полез за пояс и, будто вытаскивал не деревяшку, а великую реликвию, достал длинную деревянную палку. Она была самой обыкновенной — сухая, чуть кривая, с потемневшей от времени поверхностью. Только ближе к одному краю ножом или чем-то острым была коряво выцарапана надпись, которая, если очень захотеть, действительно могла сойти за чью-то подпись.

Карл поднял палку двумя руками, как святыню.

— Вот.

Александр несколько секунд молчал.

— Что “вот”?

— Инвестиция.

— Это палка.

— Не просто палка, — серьёзно поправил Карл. — Палка с автографом великого мага.

Александр уставился на него.

— Ты издеваешься.

— Нисколько.

— Сколько?

Карл выдержал достойную паузу и с почти королевским спокойствием произнёс:

— Три золотых.

Александр даже не сразу понял услышанное.

— Сколько?

— Три, — повторил Карл. — И, заметь, я ещё поторговался.

Александр посмотрел сначала на палку, потом на Карла, потом снова на палку, словно надеялся, что за это короткое время в ней проступит хоть что-нибудь, оправдывающее такую сумму.

Не проступило ничего.

— Ты заплатил три золотых, — медленно сказал он, — за эту кривую деревяшку с нацарапанной надписью?

— Не за деревяшку, — с достоинством возразил Карл. — За потенциал.

— Это мусор, который какой-то лавочник выдал тебе за реликвию.

— Вот в этом и разница между нами, Саш. Ты смотришь глазами бедного человека, а я — глазами инвестора.

— Ты смотришь глазами городского дурака.

Карл расплылся в улыбке, но ничуть не обиделся.

— А у городского дурака, между прочим, есть волшебный нюх. И этот нюх учуял в палке магию.

Он произнёс это с такой уверенностью, что Александр против воли ещё раз взглянул на несчастную палку. Та по-прежнему выглядела так, будто ею скорее можно было чесать спину старому ослу, чем менять судьбы мира.

— Твой волшебный нюх, — сухо сказал Александр, — однажды приведёт тебя в канаву.

— Зато в очень интересную канаву, — бодро ответил Карл.

Он покрутил палку в руке, примерялся к ней, как фокусник к реквизиту, и уже без всякого перехода, всё тем же слишком уверенным голосом, добавил:

— Смотри внимательно. Сейчас начнётся.

И по тому, как он это сказал, Александр вдруг понял, что Карл, возможно, действительно собирается не просто стоять с этой палкой и нести чушь, а делать из неё событие.

Глава 2. Великий артефакт

Карл никогда не ждал, пока внимание придёт к нему само. Он любил брать его руками.

Не успел Александр как следует нахмуриться, а Карл уже шагнул вперёд, вышел чуть ли не на середину прохода между рядами и, подняв палку над головой, объявил голосом уличного пророка, циркача и продавца чудес одновременно:

— Граждане Рима! Не проходите мимо исторического события! Сегодня и только сегодня у вас есть редчайшая возможность узреть подлинный артефакт великого магического наследия, чудом не попавший в лапы завистников, дураков и государственных чиновников!

Соседний торговец овощами раздражённо фыркнул. Какая-то женщина с корзиной закатила глаза. Но два мальчишки тут же притормозили, а вслед за ними остановилась ещё пара любопытных.

Карл почувствовал это мгновенно и расправил плечи так, будто перед ним уже собралась не кучка рыночных зевак, а целый театр.

— Перед вами, — продолжал он, торжественно потрясая палкой, — жезл, к которому прикасалась рука самого…

Он прищурился, будто вспоминая.

— …самого великого мага, имя которого я пока не назову из соображений безопасности. Ибо слава его так велика, что одно лишь произнесение может вызвать зависть у посредственностей и обострение у слабонервных.

Кто-то в толпе рассмеялся. Кто-то, наоборот, замедлил шаг.

Александр сидел рядом и уже чувствовал, как всё начинает разогреваться по обычной карловской схеме. Сначала нелепица. Потом уверенность. Потом смех. Потом люди сами начинают подыгрывать, потому что им становится слишком интересно, чем именно закончится этот балаган.

— А что она делает? — крикнул сзади какой-то подросток.

— Всё, — не задумываясь, ответил Карл. — Вопрос только в том, достоин ли ты это увидеть.

Толпа зашевелилась чуть плотнее. Теперь уже остановились не только дети. Две старухи, до этого обсуждавшие цену сушёной рыбы, переглянулись и встали поодаль. Из лавки тканей выглянул хозяин. Даже тот же торговец овощами начал слушать вполуха, продолжая перебирать зелень.

Карл был доволен. Александр видел это по его лицу. Тот поймал нужный ритм.

— Для начала, — объявил Карл, — продемонстрируем простейшее свойство артефакта. Скромное. Почти бытовое. Чтобы не ослепить вас сразу величием.

Он огляделся и вдруг уставился на толстого рыжего кота, который лежал под соседним прилавком с видом существа, давно потерявшего уважение к человечеству. Карл медленно вытянул палку в его сторону.

— Гражданин кот, — произнёс он с величайшей серьёзностью, — явитесь народу.

Кот поднял голову.

Толпа хихикнула.

— Ну конечно, — пробормотал кто-то. — Сейчас ещё заговорит.

Но кот не просто поднял голову. Он встал, зевнул, потянулся и, к явному удивлению даже собственного хозяина, неторопливо вылез из-под прилавка. Потом прошёл прямо к Карлу и уселся у его сапога, будто всю жизнь только и ждал, когда его пригласят участвовать в представлении.

На этот раз смех стал уже громче, с удивлением.

— Совпадение! — тут же объявил Карл, не давая никому первому назвать это словом. — Но красивое совпадение. Мы любим красивые совпадения.

Он ласково ткнул палкой в воздух, словно дирижировал невидимой музыкой, потом резко развернулся к ряду клеток с птицами, которые стояли у продавца мелкой живности чуть дальше по проходу.

— А теперь, — сказал он, — что-нибудь для ценителей высокой школы.

В клетках засуетились голуби.

Александр до этого момента просто наблюдал, чуть щурясь от недосыпа и внутренне готовясь к очередной карловской афере. Но теперь он вдруг насторожился по-настоящему.

Движение птиц было… неправильным.

Обычно животные рядом с колдовством вели себя не так. Они могли испугаться. Могли насторожиться. Могли рвануться, учуяв что-то чужое, неприятное, слишком живое внутри человека. Но здесь было другое. Не страх. Не хаос. Какая-то странная, тонкая отзывчивость, будто рядом на миг возникло нечто, чему животное не противилось, а прислушивалось.

Карл покрутил палку между пальцами и, уже почти шутовски, сказал:

— Дорогие мои пернатые свидетели, не стесняйтесь. Искусство требует участия.

Один из голубей забился о прутья, потом стих. Другой перепорхнул внутри клетки и вдруг замер, уставившись в сторону Карла.

Александр нахмурился.

Где-то глубоко, на самом дне памяти, шевельнулось старое колдовское чувство — не знание даже, а привычка замечать едва заметный сдвиг в воздухе, когда рядом проявляется что-то не до конца человеческое. Очень лёгкое касание. Почти ничто. Но именно такие “почти ничто” и отличали настоящую странность от дешёвого фокуса.

Он перевёл взгляд с птиц на палку.

Сухая, кривая, жалкая деревяшка.

И всё же животные смотрели не на неё, а будто через неё.

Толпа, конечно, ничего этого не замечала. Для неё всё пока оставалось просто отличным утренним развлечением. Кто-то уже звал знакомых. Дети протискивались ближе. Старухи переговаривались, то ли осуждая, то ли, наоборот, надеясь увидеть ещё что-нибудь. Несколько торговцев вышли из своих лавок и теперь стояли в проходе, делая вид, что просто отдыхают.

Карл чувствовал толпу кожей и разогревал её всё увереннее.

— Видите? — воскликнул он. — Даже звери признают подлинную магическую силу, в отличие от некоторых людей, которые живут без воображения и потому выглядят хуже мебели.

Кто-то опять расхохотался.

Александр же уже не смеялся.

Вся эта сцена должна была быть просто рыночным разводом, одной из тех карловских глупостей, которые хорошо смотрятся на людях и плохо пахнут при ближайшем рассмотрении. Но теперь в этой глупости проступала тонкая трещина. Совсем небольшая. Почти незаметная.

И всё же достаточная, чтобы он впервые подумал:

Карл, кажется, не просто валяет дурака.

Александр смотрел на весь этот балаган и уже не понимал, что именно его раздражает сильнее: сама палка, довольная физиономия Карла или мысль, что он на полном серьёзе допускает невозможное. От голода и недосыпа в голове стоял лёгкий мутный звон, и потому собственные сомнения казались ему особенно унизительными.

Неужели Карл и правда откопал что-то ценное? Да ещё за три золотых?

Мысль была настолько нелепой, что Александр даже коротко хлопнул себя ладонью по щеке, будто хотел вытрясти её из головы вместе с остатками утренней слабости. Потом шагнул к Карлу.

— Дай попробовать, — сказал он. — Если она и вправду волшебная.

Карл тут же расплылся в улыбке и протянул палку с такой торжественностью, будто вручал не рыночную деревяшку, а древний жезл императора.

— Конечно. Но имей в виду, — сказал он, — вещь дорогая. Очень ценная. Если вдруг пробудишь в ней скрытое могущество, отвечать будешь перед историей.

Александр ничего не ответил. Он взял палку в руки.

Дерево было сухим, шершавым, чуть тёплым от чужой ладони. На ощупь — самая обычная палка. Ни тяжести, ни странного покалывания, ни хоть малейшего намёка на древнюю силу. Он уже почти собрался вернуть её Карлу с самым презрительным выражением лица, какое только мог изобразить, когда заметил голубя.

Птица сидела на опустевшем краю соседнего прилавка, нахохлившаяся, с тем бессмысленно-суровым выражением, какое бывает только у городских голубей, всю жизнь презирающих человечество. Голубь смотрел в пространство с такой тупой, наглой отрешённостью, что Александр сам не понял, почему именно это вдруг задело его.

Он крепче сжал палку, чуть скосил глаза на птицу и, чувствуя почти детский стыд за собственную нелепость, тихо произнёс:

— Голубь… сядь мне на плечо.

Птица повернула голову.

На миг Александр почувствовал себя полным идиотом.

Но голубь вдруг вздрогнул, расправил крылья и, тяжело хлопнув ими, сорвался с места. Он сделал короткий круг в воздухе, а потом спикировал прямо к Александру и грузно уселся ему на плечо, будто именно там ему и было предназначено находиться с самого утра.

Толпа ахнула.

Кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал. Карл, конечно, выглядел так, будто всё это время только и ждал, когда мир наконец начнёт вести себя прилично.

Александр же в первое мгновение вообще перестал слышать рынок.

По телу прошёл холод. Не морозный, не внешний — другой. Тонкий, внутренний, как бывает, когда рядом проскальзывает нечто колдовское, слишком сильное и слишком близкое. Холод поднялся от ладони, державшей палку, к запястью, дальше в локоть, в плечо, и там, где сидел голубь, отозвался короткой дрожью. У Александра на миг сжалось внутри всё тело, словно его коснулась тень чего-то знакомого.

Это чувство он знал. Не буквально это, не в такой форме, но слишком похожее на старое колдовское узнавание — когда рядом есть сущий, и ты ещё не видишь его прямо, но уже ощущаешь присутствие, чужую волю, напряжение в воздухе, будто сама реальность чуть-чуть перестроилась.

Он невольно задержал дыхание.

«Нет», — тут же сказал он себе мысленно. «Это чушь. Сущие не работают с животными. Не так. Не вообще».

Голубь между тем важно устроился у него на плече, как пиратский попугай у дешёвого героя бульварной книжки, и даже не думал улетать.

Александр осторожно покосился на него, потом на палку, потом на Карла.

Карл смотрел с таким довольным интересом, будто сейчас для него важнее всего было не впечатление толпы, а выражение лица самого Александра.

Это неожиданно разозлило его сильнее, чем сам фокус.

— Держи, — коротко сказал он и почти резко сунул палку обратно Карлу.

Как только деревяшка ушла из его рук, голубь тут же сорвался с плеча. Перед этим, впрочем, он успел оставить на костюме Александра щедрый прощальный подарок.

Толпа грохнула смехом.

Карл согнулся пополам, хватаясь за живот.

Александр замер, глядя на испорченное плечо с таким выражением, будто судьба только что окончательно высказала о нём своё мнение.

— Ну что, — выдавил Карл сквозь смех, — даже птицы признали в тебе большого мага.

Александр медленно стёр пальцами с ткани часть голубиного позора и мрачно сказал:

— Я признал только одно. Что если я ещё раз послушаю тебя на голодный желудок, то в следующий раз на меня уже сядет корова.

Карл снова расхохотался, а толпа вокруг загудела ещё оживлённее. Для всех это был просто отличный рыночный номер.

Только Александр уже не был до конца уверен, что видел обычный фокус.

И это ему совсем не нравилось.

Шум вокруг Карла только нарастал.

Толпа уже окончательно признала его утренним развлечением и теперь охотно кормила его внимание своим собственным. Кто-то просил ещё раз показать фокус с птицей. Кто-то хотел сам подержать палку. Какая-то бойкая женщина с красным лицом и тяжёлой корзиной заявила, что если артефакт и правда стоящий, то он обязан помочь ей приструнить мужа. Дети хихикали, старухи переговаривались, торговцы тянули шеи из-за прилавков, делая вид, что им всё это глубоко неинтересно.

Карл чувствовал себя в этом гаме, как рыба в воде. Он уже снова что-то заливал про древнее происхождение палки, про утерянную школу величайших магов и про то, что простому народу, возможно, выпал редкий шанс прикоснуться к историческому наследию, если, конечно, у этого народа достаточно тонкая душевная организация.

Александр же постепенно переставал различать, где в этом всём кончается смех и начинается дурнота.

Сначала это было почти незаметно. Просто лёгкая ватность в коленях. Потом — неприятная слабость в животе, будто пустота там вдруг стала тяжелее. Потом к этой тяжести добавилась знакомая, стыдная дрожь в теле, которая всегда приходила чуть раньше настоящего изнеможения. Мир вокруг не поплыл, нет, но стал как будто чуть дальше, чем был минуту назад. Шум сделался глуше, краски — суше, лица — раздражающе яркими.

Александр медленно сел на край своего стула и на секунду прикрыл глаза.

И почти сразу, с той особой злобной ясностью, которая приходит в самые неподходящие моменты, в голове всплыла мысль:

«Зато книгу купил».

От этого стало ещё хуже.

Он даже невесело усмехнулся себе под нос. Конечно. Очень достойный обмен. Хлеб на философию. Похлёбка на тонкую внутреннюю жизнь. Ещё чуть-чуть — и можно будет питаться одними высокими смыслами, красиво умирая среди собственных картин.

— А теперь, — вдохновенно вещал где-то рядом Карл, — внимание! Только человек с по-настоящему чистым сердцем сможет пробудить в палке высшую форму послушания живой природы!

— Тогда тебе её лучше не трогать, — буркнул кто-то из толпы, и вокруг снова захохотали.

Александр бы тоже, наверное, усмехнулся, если бы у него оставались на это силы.

Он уже собирался встать, отойти хоть на пару шагов в сторону, чтобы просто перестать слышать весь этот балаган, как вдруг заметил движение краем глаза.

Карл подошёл к нему почти незаметно. Не так, как обычно подходил к людям — широко, шумно, с улыбкой и репликой на полрынка. Сейчас он просто оказался рядом, будто между двумя шутками у него внезапно нашлась свободная секунда на что-то настоящее.

В руке у него был кусок тёмного хлеба, не особенно свежий, но всё равно пахнущий лучше любой философии.

Он протянул его Александру.

— На, — сказал Карл.

Александр моргнул, не сразу поняв.

— Что?

— Хлеб, — терпеливо пояснил Карл. — Его, как правило, едят.

— Я вижу, что хлеб.

— Тогда бери. У меня ещё есть.

Александр посмотрел на кусок, потом на Карла, и тут его почему-то кольнуло почти детским смущением. После всех этих фокусов, криков, смеха, голубя и дурацкой палки самый неприятный удар пришёл именно от простого куска хлеба.

— Да ладно, — пробормотал он. — Обойдусь.

Карл чуть наклонил голову и посмотрел на него уже совсем не шутовски. Не строго. Не жалостливо. Просто слишком точно.

— Книги — пища для ума, — сказал он. — А не для тела. Возьми мой обед, Саш. А то ты сейчас у меня начнёшь терять сознание с таким достойным лицом, будто это часть философского метода.

Александр невольно хмыкнул.

Это было сказано легко, почти смешно, и именно поэтому не унижало. Карл не делал из помощи события. Не смотрел сочувственно. Не говорил лишнего. Просто заметил то, что было, и подставил ладонь там, где человек ещё мог взять, не чувствуя себя нищим.

Александр помедлил ещё секунду, потом всё-таки взял хлеб.

Пальцы Карла были тёплыми. Хлеб — чуть черствоватым, простым, самым обыкновенным. Но от его веса в ладони почему-то стало легче, будто мир хотя бы на минуту снова вернулся к вещам, которые можно понять без колдовства, без философии и без чужих безумных спектаклей.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Карл только отмахнулся.

— Не благодари. Когда стану богачом, у нас с тобой будет личный повар, который станет жарить мясо с травами и проклинать бедность прямо в соус.

— Ты сначала перестань покупать палки за три золотых.

— Нельзя ограничивать великие инвестиции мелочной арифметикой.

Александр покачал головой и откусил хлеб.

И в этот момент понял, насколько же он на самом деле был голоден.

Тело отозвалось сразу — почти болезненной благодарностью. Стало чуть теплее в груди, чуть устойчивее в ногах, чуть тише в голове. Не сытость, конечно. Даже не близко. Но уже не та унизительная пустота, от которой человек начинает злиться на весь мир просто за то, что у других есть силы разговаривать.

Карл тем временем уже снова развернулся к публике, словно между их коротким обменом и всей ярмарочной комедией не было никакого противоречия.

— Так! — объявил он, поднимая палку, как полководец знамя. — Продолжаем исторический эксперимент! Кто из вас достаточно духовно развит, чтобы управлять хотя бы курицей?

Толпа снова засмеялась, загудела, потянулась ближе.

Александр же сидел с хлебом в руке и смотрел на Карла уже чуть иначе, чем утром.

Во всей этой нелепой пестроте, в его балагане, в бесконечной дурашливости, в любви к шуму и к собственным глупостям вдруг проступило что-то неожиданно простое и редкое: Карл видел людей не только тогда, когда над ними можно было шутить, но и тогда, когда им нужно было дать поесть.

Глава 3. Вечер, взятый взаймы

Шумиха вокруг Карла всё не утихала. Толпа то смеялась, то ахала, то требовала ещё одного чуда, и Александр уже почти смирился с мыслью, что в таком гаме о его картинах никто даже не вспомнит. Наоборот — теперь они, мрачные и неподвижные, казались особенно чужими рядом с этим пёстрым рыночным балаганом, где люди охотно покупали не красоту и не ужас, а повод посмеяться, удивиться и унести домой историю.

Он сидел, доедая хлеб, и смотрел, как Карл размахивает своей драгоценной палкой, будто дирижирует дешёвым народным восторгом. И вдруг заметил, что кто-то остановился уже не у Карла, а у его стола.

Это был молодой мужчина в тёмной форменной одежде колдовской академии. Не старше самого Александра, может, на пару лет. Чистый воротник, хороший крой, спокойная осанка человека, которого ещё не успела измять жизнь, и внимательный взгляд — не праздный, не рыночный. Он смотрел на картины так, будто и правда пытался их рассмотреть, а не просто решить, отойти подальше или плюнуть через плечо.

Александр сразу понял, что перед ним колдун. Не только по форме. По манере стоять, по тому, как тот не отворачивался от безднических красок слишком быстро, по отсутствию той обычной бытовой брезгливости, с которой простые люди смотрели на его работы.

Мужчина чуть наклонил голову, разглядывая один из пейзажей с чёрным песком и кровавым светом на горизонте.

— Красивые вещи, — сказал он наконец. — Тяжёлые, но красивые.

Александр невольно усмехнулся.

— Обычно люди на рынке говорят не так.

— Обычно на рынке нечасто видишь такое, — ответил тот. Потом перевёл взгляд на самого Александра. — Вы же колдун, да?

— Бывает, — сказал Александр.

— Тогда почему вы сидите здесь и продаёте картины? — в голосе мужчины не было насмешки, только искреннее недоумение. — С вашими данными вы могли бы спокойно зарабатывать как колдун. Не нуждаться. Не зависеть от того, купит ли кто-то сегодня холст.

Александр посмотрел на него чуть дольше, чем требовал вопрос. В таких фразах всегда слышалось что-то знакомое: вроде бы разумный совет, почти доброжелательный, но за ним почему-то всегда тянуло тем же самым холодом, что и от любой житейской логики, требующей быть полезным прежде, чем быть собой.

Он пожал плечами.

— Услугами колдуна я ещё успею поторговать, — сказал он. — А картины… это для души.

Мужчина на секунду замолчал, словно ожидал иного ответа. Потом чуть заметно улыбнулся.

— Звучит достойно.

Он снова повернулся к полотнам и теперь уже внимательнее вгляделся в два портрета, стоявшие с краю. Один — с Люциусом, в котором было что-то насмешливое и холодное одновременно. Второй — с Исмуром, тяжёлый, почти неприятный для долгого взгляда.

— Вот эти два, — сказал он. — Я возьму их.

Александр не сразу поверил, что расслышал правильно.

— Оба?

— Оба.

Он назвал цену осторожно, почти с внутренней готовностью к тому, что сейчас покупатель передумает или начнёт торговаться просто из рыночной привычки. Но тот даже не поморщился. Спокойно достал деньги и вложил их Александру в ладонь, как вкладывают не милостыню, а нормальную плату за вещь, которую считают стоящей.

Монеты приятно оттянули руку.

Александр машинально пересчитал их — быстро, почти виновато — и почувствовал, как внутри что-то чуть-чуть отпускает. Совсем немного. Не счастье, конечно. Но уже и не та унизительная вечерняя пропасть, в которой приходится выбирать между едой, красками и правом жить ещё пару дней, не опускаясь до совсем уж дешёвой работы.

Голодная смерть, по крайней мере на ближайшее время, действительно отменялась.

Покупатель аккуратно завернул картины и уже собирался уходить, но всё-таки задержался ещё на миг.

— У вас хороший взгляд, — сказал он. — Такие вещи редко пишут просто ради денег.

Александр криво усмехнулся.

— Это вы удачно зашли. Обычно мне как раз объясняют, что такие вещи и ради души писать не стоит.

Мужчина чуть качнул головой, как будто хотел что-то добавить, но передумал. Потом всё же бросил короткий взгляд в сторону Карла, вокруг которого толпа по-прежнему гудела, словно у ярмарочного святого или очень талантливого мошенника.

— А у вас, — сказал он, — интересное соседство.

— Это мягко сказано, — ответил Александр.

Колдун из академии едва заметно улыбнулся и пошёл дальше, унося под мышкой Люциуса и Исмура, будто это была самая обычная покупка на рынке.

Александр остался сидеть за столом, с монетами в ладони, среди шума, смеха и карловского цирка. На миг всё вокруг стало даже терпимее. Не светлее, не лучше, но терпимее — а иногда и это уже было похоже на маленькую победу.

Александр проснулся с ощущением, будто вчерашний рынок не закончился, а просто на время провалился в сон и теперь всё ещё шумел где-то под черепом. Ему снились крики, смех, голубиные крылья, карловская палка, нелепая толпа, жадные лица, и даже во сне всё это выглядело одновременно смешным и тревожным.

Он открыл глаза, полежал немного, глядя в потолок, потом тяжело сел на кровати и первым делом потянулся к деньгам.

Монеты звякнули в ладони сухо и трезво. Александр пересчитал их один раз, потом второй — уже не потому, что надеялся на чудо, а просто по привычке. Если сложить вчерашнюю продажу, прошлые вылазки на рынок и те жалкие остатки, что ещё не растворились в еде, красках и книгах, выходило одно и то же: этого слишком мало. Недостаточно, чтобы жить спокойно. Недостаточно, чтобы работать в своём темпе. Недостаточно даже для красивой бедности. Только для отсрочки.

Он медленно встал, поискал среди беспорядка своё удостоверение колдуна и положил его на видное место, прямо на край стола, будто ставил перед собой чужое, но необходимое решение.

«Всё, — подумал он. — Сегодня последний день в роли рыночного художника. Запасы почти иссякли. Придётся снова идти зарабатывать своим настоящим ремеслом».

Мысль была неприятной, но не новой. Он давно уже жил именно так: немного свободы, немного искусства, немного рынка, а потом снова возвращение к работе, где платят не за внутренний мир, а за пользу.

С этими мыслями он собрал картины, завернул их в ткань и отправился на рынок.

Утро оказалось подозрительно спокойным. Не тихим — рынок никогда не бывал по-настоящему тихим, — но каким-то обычным, лишённым вчерашнего безумного надрыва. Люди торговались, ругались, перекладывали товар, спорили о цене, дети путались под ногами, старухи приценивались к овощам, и во всём этом не было ни чуда, ни балагана, ни той яркой нелепой энергии, которую обычно приносил с собой Карл.

Александр разложил картины на привычном месте и, сам того не желая, почти сразу заметил, как пусто без соседского гама. Никто не кричал про магические реликвии, не размахивал руками, не собирал толпу, не врал с таким вдохновением, будто сам себе верил сильнее всех. Рынок без Карла вдруг оказался слишком нормальным.

Первые часы тянулись вязко. Люди проходили мимо, задерживали взгляд, кто-то даже останавливался, но дальше обычного короткого интереса дело не шло. Александр сидел на своём месте, всё больше чувствуя знакомое тяжёлое раздражение — не ярость даже, а ту вялую тоску, которая приходит, когда день медленно повторяет вчерашнюю бесплодность.

Он уже успел заскучать. Не по рынку. По Карлу.

Именно в этот момент на него легла тень.

Большая, плотная, заслонившая свет так резко, что Александр невольно поднял голову.

Над ним стоял Карл.

Но не тот Карл, к которому рынок привык.

Сегодня на нём был дорогой светло-бежевый костюм, сшитый явно не для человека его комплекции, а для какого-то важного молодого господина из богатого дома — и всё же сидел он на Карле почти вызывающе хорошо. Волосы были приглажены, лицо умыто, от него пахло дорогим парфюмом, и во всём его виде было столько нарочитой городской роскоши, что на миг Александр даже усомнился, не мерещится ли ему это с недосыпа.

Карл смотрел на него с выражением человека, который только что удачно обманул мир и теперь явился лично насладиться последствиями.

Не говоря ни слова, он кинул на стол перед Александром тяжёлый мешочек.

Тот упал с плотным, очень убедительным звуком.

Александр развязал горловину, заглянул внутрь — и замер.

— Я выкупаю у тебя всё, — с величайшим достоинством объявил Карл.

Золота там было слишком много.

Не “неожиданно много”, не “прилично”, а именно слишком. Больше, чем стоили его картины. Больше, чем вообще мог дать рынок за его угрюмые полотна. На мгновение ему даже стало физически неловко смотреть на эти деньги, будто он случайно оказался внутри чужой ошибки.

Александр медленно поднял на него взгляд.

— Ты с ума сошёл.

— Это старое известие, — отмахнулся Карл. — Гораздо важнее, что сегодня я ещё и богат.

Александр снова посмотрел в мешочек, потом на свои картины, потом опять на деньги.

— Карл… это слишком много.

— Для твоих шедевров? — Карл приложил руку к груди. — Александр, не унижай нас обоих. Я ещё и скидку себе сделал из уважения к нашей дружбе.

— Откуда у тебя столько денег? — спросил Александр, всё ещё не веря. — Ты что, банк ограбил?

Карл расплылся в улыбке.

— Помнишь палку, которую я купил за три золотых?

— К сожалению.

— Так вот. Её прежний хозяин выкупил её обратно за очень серьёзные деньги. Видишь ли, вещь, конечно, бесценная, но какой смысл держать у себя магический артефакт, если ты не умеешь превращать его в золото?

Александр несколько секунд молча смотрел на него.

— Ты перепродал ту палку обратно тому же торговцу?

— Не “перепродал”, а помог человеку осознать ценность утраченного.

— Карл, это же…

— Красиво? — с надеждой подсказал Карл.

— Мошенничество.

— Неправда, — обиделся Карл. — Мошенничество — это когда человеку продают мусор. А я ему продал мечту. И, между прочим, работающую.

Александр хотел что-то ответить, но только устало выдохнул и снова заглянул в мешочек, будто деньги могли за это время испариться или хотя бы стать скромнее.

Не стали.

Карл между тем уже хозяйским взглядом окинул его с ног до головы и поморщился.

— Так. На эти деньги купи себе приличный костюм.

— Что?

— Приличный. Костюм. Человеческий. Не этот мятый философский саван, в котором ты похож на учёного, проигравшего спор с жизнью.

Александр невольно усмехнулся.

— А если мне нравится мой вид?

— Тогда мне за тебя стыдно. А сегодня я не хочу стыдиться. Сегодня вечером мы идём в дорогущий ресторан праздновать мою удачную инвестицию.

— Мы?

— Конечно, мы. Неужели ты думаешь, я один буду смотреть, как богатые люди едят лучше, чем положено природе?

Он наклонился чуть ближе, ткнул пальцем в мешочек и уже совсем деловым тоном добавил:

— В девять вечера. На главной площади. Приведи себя в порядок. И ради всего святого,Саш, не приходи как городской чудик. Я не могу в таком виде показаться с художником своего круга.

— Своего круга? — переспросил Александр.

— Ну да. Круг уважаемых людей, внезапно разбогатевших благодаря искусству и глупости торговцев.

После этого Карл развернулся так резко, будто разговор был давно закончен, и пошёл дальше по рынку, унося с собой и дорогой запах, и дурацкую торжественность, и это странное чувство, что рядом только что прошёл человек, которому сама реальность слишком легко уступает дорогу.

Александр остался сидеть на месте.

Перед ним лежал мешочек с золотом. Рынок шумел как обычно, но этот шум уже казался каким-то далёким.

Он снова пересчитал деньги.

Потом ещё раз.

И только после третьего раза наконец признал очевидное: Карл, по всей видимости, действительно сумел превратить палку в золото.

И, что было ещё тревожнее, теперь почему-то решил разделить часть этого безумия с ним.

К девяти часам главная площадь уже дышала вечерним Римом — тёплым, слегка театральным, полным света, голосов и той городской самоуверенности, которая появляется только после заката. Фонари горели мягко, золотисто, освещая камень, лица, вывески и редкие экипажи. Из открытых дверей кофеен и трактиров тянуло вином, жареным мясом, табаком и дорогими духами. По площади гуляли те, у кого были деньги, свободное время или хотя бы талант делать вид, будто и то и другое у них имеется.

Александр пришёл чуть раньше и почти сразу почувствовал себя человеком, случайно оказавшимся не в своей главе.

Новый костюм сидел на нём непривычно хорошо. Слишком хорошо. Ткань не висела мешком, рукава не были коротки, воротник не душил, сапоги не скрипели жалобно на каждом шагу. Он давно уже не позволял себе одеваться так, чтобы тело не стыдилось самого факта своего существования. И именно от этого ему было особенно неловко. Всё время казалось, что он выглядит как самозванец, которому на один вечер выдали чужую жизнь, а утром непременно попросят вернуть её обратно вместе с пуговицами.

Карл опоздал ровно настолько, чтобы его появление успели заметить.

Он вышел из переулка так, будто переулки вообще не имели права существовать в его биографии: высокий, вымытый, пахнущий чем-то дорогим и тёплым, в том же светлом костюме, только теперь поверх него была ещё длинная лёгкая накидка, совершенно ненужная по погоде, но очень нужная его настроению. Он шёл так, будто вся площадь существовала исключительно затем, чтобы вовремя расступиться и повернуть головы.

Увидев Александра, Карл одобрительно кивнул.

— Ну вот. Совсем другое дело. Теперь ты похож не на человека, который ночует на чердаке с философами и кошмарами, а почти на уважаемого господина.

— “Почти” я особенно оценил, — сухо сказал Александр.

— Я всегда честен с друзьями, — сообщил Карл и, не дав ему времени на дальнейшую иронию. — Пойдём. Сегодня мы будем жить так, как будто завтра не существует, а вчера никогда не было бедным.

Он поймал на площади такси с такой уверенностью, словно экипаж ждал именно его. Александр сел рядом и, пока они ехали, смотрел в окно, как меняется Рим. Привычные улицы, где пахло потом, рынком, дешёвой едой и сырым камнем, остались позади. Город становился чище, шире, тише. Фасады домов — выше и наряднее. В окнах горел мягкий свет, на балконах висели цветы, у входов стояли швейцары с неподвижными лицами людей, давно привыкших открывать двери тем, кто уверен в праве войти.

Эта часть Рима была Александру почти не знакома. Он знал, что она существует, но знал о ней так же, как бедный человек знает о дорогом вине: по чужим разговорам и собственному воображению.

Ресторан оказался именно таким, каким и должен был быть в подобном районе, — слишком красивым, чтобы чувствовать себя в нём свободно, и слишком дорогим, чтобы задавать лишние вопросы. Их встретили без лишнего удивления, как будто Карл действительно принадлежал этому месту так же естественно, как мраморным колоннам, музыке и хрустящим белым скатертям. У Александра мелькнула странная мысль, что Карл, возможно, вообще везде умеет вести себя как свой — и на рынке среди пыли, и здесь, среди полированного дерева, свечей и дорогого стекла.

Их провели к столику в глубине зала. Стол уже был накрыт, и только подойдя ближе, Александр понял, что они пришли не вдвоём.

За столом уже сидели несколько людей из карловского круга. Те самые, кого весь город знал как сумасшедших, нелепых, спившихся, потерянных, неуместных, одним словом — дурных. Но сегодня они выглядели так, будто кто-то на один вечер вернул каждому из них достоинство, которое улица давно списала со счетов.

Местный пьяница, которому с виду можно было дать лет тридцать пять, сидел выбритый, трезвый, в чистом тёмном костюме и с такой усталой прямотой в осанке, что теперь в нём угадывался не рыночный пропойца, а человек, который когда-то знал хорошие комнаты, серьёзные разговоры и цену приличной бутылки. Без крика, без хриплого смеха, без перегара он вдруг стал выглядеть почти опасно.

Сумасшедший дед, тот самый, что обычно орал по улицам о конце света и великой войне против всего мира, теперь больше походил на чудаковатого, но уважаемого профессора. Волосы были аккуратно зачёсаны назад, старое лицо вымыто и разглажено настолько, насколько позволял возраст, на нём сидел строгий костюм, и только глаза оставались прежними — слишком живыми, слишком блестящими, как будто апокалипсис в них никуда не делся, просто сегодня его пустили за стол в приличном виде.

Немая девушка, которую Александр чаще всего видел во дворах с куклами в руках, в мешковатой нелепой одежде, сидела в красивом тёмном платье с открытыми плечами и неожиданно прямой спиной. Именно она поразила его сильнее остальных. Не потому, что стала неузнаваемой, а потому, что вдруг стало видно: за привычной уличной нелепостью скрывалось настоящее тело, живое и сильное. На открытых руках и ключицах проступали тонкие шрамы. Плечи были не хрупкими, а крепкими. В шее, в линии спины, в том, как она сидела, чувствовалась не салонная женственность, а собранность человека, который умеет держать себя в форме. Не грубая сила, не показная мышца, а дисциплина, спрятанная под видом городской кукольницы.

Александр поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго.

Карл, конечно, заметил.

— Саш, нравится наша принцесса? — спросил он с такой внезапной прямотой, что Александр едва не поперхнулся воздухом.

— Она и вправду сейчас выглядит как принцесса, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Карл довольно кивнул, как будто услышал именно то, что хотел.

— Среди моего окружения дурных людей нету, — с гордостью сказал он. — Есть только люди, которых город слишком туп, чтобы правильно разглядеть. И ты тоже, Саш. Я вижу в тебе не пустого человека.

Эта фраза прозвучала легко, почти между делом, но почему-то задела сильнее, чем следовало бы. Александр хотел было отшутиться, сбить серьёзность, но не успел.

— Официант! — во весь голос рявкнул Карл, моментально уничтожая возникшую глубину. — Давай сюда всё, что у вас есть достойного, и не позорь профессию скупостью!

Официант даже глазом не моргнул, будто подобные клиенты были в его жизни ежедневным испытанием на святость.

За столом засмеялись.

Разговоры потекли легко. Вино появилось почти сразу, за ним еда, потом ещё еда, потом новая бутылка, потом музыка как будто сделалась ближе и теплее. Карл говорил много, щедро, с тем редким талантом, когда человек не забивает собой пространство, а, наоборот, разжимает его, делает другим проще дышать, шутить и существовать. Он перескакивал с одного на другое, придумывал нелепые тосты, спорил с дедом о том, начнётся ли конец света до десерта, подливал всем вино, называл пьяницу “господином временно исправившейся судьбы”, а немую девушку — “её высочеством, временно терпящим наше общество”.

Александр сидел среди них и всё никак не мог до конца понять, что чувствует.

С одной стороны — радость. Настоящую, почти стыдную. Ему было хорошо. Тёплый свет, еда, музыка, вино, люди, которые почему-то не раздражали его, а казались странно живыми. На короткий миг он будто вернулся в слой жизни, где человек может не только выживать, считать монеты и оправдываться перед собой за книгу вместо хлеба, но и просто сидеть за столом, слушать музыку, смотреть на красивых людей и не чувствовать, что вся его жизнь сведена к одной длинной нехватке.

С другой — неловкость. Он всё время помнил, что это не его мир. Что сюда его привела не собственная состоятельность, не успех, не положение, а проданная палка, карловская наглость и случайная благосклонность этой ночи. И оттого каждое удовольствие слегка царапало. Оно было настоящим — и одновременно как будто взятым взаймы.

А ещё в нём просыпалась память.

Не об одном конкретном вечере, не о каком-то точном событии, а о себе прежнем — том, кто когда-то ещё был связан с Эдемом, с образованием, с внутренним чувством, что жизнь может складываться в нечто большее, чем рынок, дешёвая похлёбка и редкие астральные подработки. От этого воспоминания становилось почти больно. Не потому, что прошлое было прекрасным, а потому, что оно всё ещё жило в нём и не давало бедности стать чем-то естественным.

Он смотрел на сидящих за столом людей и вдруг понимал, что Карл, возможно, делает для них не просто праздник. Он как будто на несколько часов возвращает им право выглядеть не так, как их привык видеть город. Не пьяницей, не сумасшедшим, не дворовой дурочкой, не полуголодным художником. А чем-то другим. Тем, что под всеми этими ярлыками ещё дышит.

Эта мысль застала его врасплох.

— Ты опять слишком серьёзно думаешь, — сказал Карл, будто прочитал это у него по лицу. — Сегодня не тот вечер, когда надо разбирать свою душу на запчасти.

— А какой? — спросил Александр.

Карл откинулся на спинку стула, поднял бокал и усмехнулся.

— Тот, когда надо есть, пить, смотреть на красивых людей и хотя бы пару часов вести себя так, будто мир ещё не победил.

За столом одобрительно подняли бокалы.

Александр тоже поднял свой. И, сам не ожидая, поймал себя на том, что улыбается уже не из вежливости и не в ответ на шутку, а потому что внутри действительно стало чуть светлее.

Ненадолго. Непрочно. Но всё же.

И именно это, пожалуй, удивило его сильнее всего.

Потому что ещё утром он собирался убрать подальше свои картины, найти удостоверение колдуна и снова продать миру тот талант, который не любил в себе больше всего, лишь бы купить ещё несколько месяцев на право быть художником. А теперь сидел в дорогом ресторане, среди нелепой королевской свиты Карла, и вдруг понимал, что, возможно, жизнь не всегда возвращает человеку надежду в виде большой истины.

Глава 4. Историческая бездарность

А тем временем торговец, выкупивший у Карла палку обратно, уже сидел у себя дома и не мог нарадоваться собственной удаче.

Он успел накупить голубей, пару зайцев и ещё какой-то мелкой живности — лишь бы проверить артефакт как следует. И палка работала. Голуби взмывали в воздух по одному его жесту, делали круги под потолком и садились туда, куда он указывал. Зайцы, дёргая ушами, послушно скакали через расставленные обручи. Всё это выглядело так нелепо и так прекрасно, что у торговца от восторга пересохло во рту.

— Какой же Карл дурак, — бормотал он, не сводя глаз с палки. — Отдал такое чудо за два маленьких мешочка золота. Да она стоит целое состояние. Нет, больше. Намного больше.

Он уже видел себя богатым человеком. Видел, как в его лавку заходят серьёзные господа, как шёпотом спрашивают цену, как он лениво отказывается продавать сразу, чтобы поднять ставку ещё выше. Видел новые комнаты, хорошую мебель, уважение, которого раньше не было.

Только одного он не понимал: как простая палка, на которой он сам когда-то нацарапал имя какого-то сказочного героя, вдруг оказалась волшебной? Неужели она и вправду всё это время была древней реликвией, а не обломком сучка, который он когда-то поднял чуть ли не у дороги?

Он покрутил палку в пальцах, улыбнулся и уже хотел снова заставить голубей взмыть в воздух, когда услышал сухой треск.

Улыбка исчезла.

По дереву поползла тонкая трещина.

— Нет... — выдохнул торговец.

Но было поздно.

Палка хрустнула ещё раз, уже громче, и словно умерла у него в руке. В ту же секунду голуби сорвались в бешеный, бессмысленный полёт, заметались по комнате, сбивая всё, что можно было сбить. Зайцы рванули в разные стороны, опрокидывая коробки и тюки. Что-то грохнулось на пол, что-то треснуло, что-то посыпалось со шкафа.

Торговец стоял посреди этого хаоса, с бесполезной треснувшей палкой в руке, и чувствовал, как вместе с её магией на глазах рассыпается его уже почти нажитое богатство.

К полудню Карл снова был на рынке, будто ничего особенного за последние дни и не случилось. Сидел на краю своего прилавка в каком-то новом, наспех сшитом жилете, больше похожем на праздничную попону для сумасшедшего, чем на человеческую одежду, и читал стихи за монету. Стихи, как и всё у него, были то неожиданно хороши, то совершенно бессовестны.

— За серебряную монету, — объявлял он, — могу прочесть о любви, о смерти, о вреде жадности и о том, почему даже голуби иногда лучше людей понимают магию.

Толпа уже смеялась заранее, ещё до конца не поняв шутку. Кто-то бросал ему медяки, кто-то просил что-нибудь “пооскорбительнее”, дети вертелись рядом, торговки фыркали, но не уходили. Карл чувствовал себя в этом утреннем гаме как дома — точнее, как если бы сам рынок был продолжением его характера.

Именно в этот момент в толпу врезался торговец.

Лицо у него было красное, злое, с тем особым выражением человека, который уже успел и потерять деньги, и несколько раз в уме выиграть спор, который вот-вот собирается начать. В руке он держал треснувшую палку — ту самую.

— Мошенник! — заорал он так, что даже ближайшие голуби шарахнулись с мостовой. — Верни деньги! Ты мне подсунул испорченный хлам!

Карл медленно опустил бумажку со стихами и посмотрел на палку с почти оскорблённой грустью, будто увидел раненого старого друга.

— Подсунул? — переспросил он тихо. — Это я тебе подсунул?

— Она сломалась! — взвизгнул торговец. — Сломалась у меня в руках! Ты меня обманул!

Толпа уже почуяла скандал и уплотнилась в полукруг. Кто-то сразу узнал палку. Кто-то только сейчас понял, что речь идёт о том самом артефакте. Смеяться перестали не потому, что стало страшно, а потому, что стало интересно.

Карл медленно встал.

— Сломалась, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Нет, уважаемый. Вещи такого рода сами по себе не “ломаются”. Их ломают.

Торговец даже растерялся на секунду.

— Что?

— То, что слышал, — уже громче сказал Карл и бережно, почти с нежностью, забрал у него треснувшую палку. Повертел её в руках, посмотрел на трещину, вздохнул и покачал головой так тяжело, будто речь шла не о деревяшке, а о чьей-то загубленной судьбе. — Какая бездарность. Какая вопиющая, историческая бездарность.

По толпе пробежал смешок.

— Да ты… — начал торговец.

— Молчи, — отрезал Карл и вдруг обернулся уже не к нему, а к людям. — Граждане Рима! Вы все были свидетелями. Вы все видели, как артефакт работал. Звери слушались? Слушались. Птицы слушались? Слушались. Даже люди на миг стали умнее рядом с ним — правда, ненадолго.

Кто-то захохотал.

— Видели! — крикнул мальчишка из первых рядов. — Работал! — подтвердила та самая краснолицая женщина с корзиной. — Ещё как работал! — У Карла кот под палку сам пришёл! — добавил кто-то сзади. — И голубь на плечо сел! — подхватила старуха. — Я сама видела!

Толпа уже начала сама собирать против торговца обвинительный приговор, и Карлу оставалось только чуть-чуть помочь ей.

Он снова поднял треснувшую палку.

— Вот что бывает, — произнёс он с торжественной печалью, — когда великое попадает в руки человека без должной душевной организации. Такие вещи не терпят жадности, грубости и отсутствия воображения. Артефакт был подлинный. Но хозяин ему, увы, не соответствовал.

Толпа одобрительно загудела.

Торговец открыл рот, собираясь что-то выкрикнуть, но уже поздно. Теперь он был не жертвой обмана, а человеком, который умудрился испортить чудо.

— Ты сам её и сломал, — с наслаждением сказала одна из торговок. — Редкость такую загубил, — поддакнул соседний лавочник. — Ему бы только барыш считать, — плюнула старуха. — А потом орёт, — добавил кто-то. — Бездарь.

Торговец стоял среди этого всеобщего суда, багровый от злости и унижения, и уже понимал, что проиграл не спор и не деньги — он проиграл право на свою версию случившегося.

Карл же, убедившись, что толпа дописала за него всё необходимое, печально поклонился треснувшей палке и снова уселся на край прилавка.

— Так, — сказал он, будто ничего особенного не произошло. — Где мы остановились? Ах да. Стихи о жадности теперь будут стоить вдвое дороже. Материал, как видите, свежайший.

Толпа взорвалась смехом.

И пока торговец, осыпаемый репликами, пробивался обратно через людей, рынок уже окончательно решил, что правда здесь одна: палка была волшебной, Карл — прав, а дурак, как это часто бывает, оказался совсем не тот, кого им сначала хотелось им считать.