Волны разобьются

Глава 1. Чайки

Забыл выпустить собаку, теперь она сделала лужу, перед этим подняла визг. Эхри с раздражением подумал, что он единственный в доме, кому есть дело до собаки. Он это сказал вслух, Шифра сделала вид, что не слышит.

Она сидела за столом на кухне, и на нее падал свет из окна. На столе — вазочка с косточками черешни. Пол был пыльным.

На соседний двор вышла старушка и пыталась разглядеть Шифру в окне.

— Отпусти шторы, пожалуйста, — попросил Эхри. — Я пол вытру.

Шифра не сразу двинулась с места.

— Хоть не на ковер нагадила… Тебя ведь по-настоящему зовут не ШифраШифра (Siofra) с ирландского — «фея». ? — спросил Эхри.

Шифра вернулась за стол.

— С чего ты взял?

— А с чего бы тебя назвали Шифрой?

— И как долго ты об этом думал?

— Та с неделю уже, наверное.

— Некоторые и быстрее догадываются.

— Не все же значения имен знают-то.

Шифра взглянула на завядший букет на столе.

— Не все, — согласилась она. — Тебе это ничего?

Эхри отправился мыть тряпку на кухне. Сначала послушал, как льется вода.

— Ну, я не знал, что феи настолько хитрые, понимаешь. Как тебя по-настоящему зовут-то?

— А какая разница? Тебе это мешает?

— Не то чтобы… Сама пойми.

— Я не человек. И мы не хитрые. Настоящее имя ты бы не запомнил.

— Постарался уж, я не тупой.

— Никакой человек не запоминает таких имен.

— Я думал, я особенный.

— Особенный, — сказала Шифра. — Но не настолько.

Эхри коротко улыбнулся. Шифра не заметила. Эхри помыл тряпку и повесил её под раковиной.

С тех пор, как стала приходить Шифра, ржавчина с трубы исчезла.

Каждое утро и каждый вечер старушка из дома напротив выходила во двор, опускалась в соломенное кресло и с любопытством разглядывала все, что двигалось, особенно нравилось ей смотреть на чужие жизни.

Порой выходил её муж, старичок, он курил, тяжело опираясь на поручни крыльца.

Иногда они сидели вместе, не разговаривая, читая разные книги. Эхри порой слышал, что они ругаются, но что-то в их поведении внушало надежду.

Эхри иногда представлял, что это его и Шифры будущее. Хоть Шифра сказала, что феи не стареют.

«И наши возлюбленные тоже не стареют, если только захотят, потому что это больно».

Эхри выглянул за штору. На дворе больше никого не было.

— Будешь кофе?

— Нет. Я хочу к морю.

— Передавали дождь.

— Я спрошу у чаек. Они знают погоду лучше.

— Чего тогда у собаки не спросила, хочет ли она выйти?

Шифра в ответ лишь улыбнулась, как она умела — нежно и уверенно. Эхри немного растерялся: всегда так улыбка на него действовала, от нее он чувствовал себя маленьким и слабым, хоть ростом был под два метра.

Шифра вышла за порог, некоторое время смотрела на соседние дома и четырехугольную лужайку. Край неба потемнел. Возле желтых пластиковых качелей играли дети. Под синими тучами парили и смеялись чайки. Прямо посередине лужайки Эхри выложил камешками круг — чтобы феи знали, что их сестрица в безопасности. Чужие феи не приходили. Соседи любопытствовали.

По дороге на работу старик Шулебан любил окликнуть:

— Ай, а не подменыш ты ль?

В округе не очень жаловали Шулебана.

Шифра запела. Пела она тихо, чисто, на таком старом языке, что его никто не знал. Эхри любил его слушать, любил воображать, что смысл и понимание от него совсем близко.

Чайки в ответ продолжали кричать.

Шифра умолкла и некоторое время наблюдала за птицами.

— Тут раньше не было этих серых домов, — изрекла она. — Все меняется. А дождя не будет.

— А что тут было раньше?

— Широкое зеленое поле. Мы иногда устраивали тут танцы. Потом приехали большие машины, и нам пришлось уйти в лес.

— Ты скучаешь по полю, да?

— Нет. В лесу лучше.

— А зачем феи танцуют?

Шифра взглянула на него.

— А почему нам не танцевать?

Глава 2. Море

Серые волны разбивались пеной о черные камни. Эхри не очень любил море. Ветер бил в лицо, песок застревал в волосах.

Эхри представлял, что заходит в холодную, соленую воду и тонет.

В грустные дни ему хотелось утонуть.

Шифра говорила, что он всего лишь поэт.

Собака лаяла на волны, пыталась зайти в воду, но боялась, резвилась и пачкалась в коричневом песке.

Волны заглушали шум машин и музыку бара, были дикими, норовили уничтожить, утащить белые лежаки и пляжные зонтики, но не дотягивались.

В небе были нарисованы строительные краны. Прокладывали мост. Об этом все вокруг много говорили — компания обещала много возможностей.

Ноги утопали в сыром песке. Шифра гуляла по воде, не обращая внимания на мокрое платье. Она выглядела так, будто состояла из морской пены. Она глядела перед собой, иногда опускала пальцы в воду, волны слушались её, ласкали.

Эхри чувствовал тревогу: ему вспоминались недружелюбные стены офиса. Думал о возможном скором увольнении. Слабый интерес к работе терялся. Море не менялось.

— Сколько мы уже вместе? — спросила Шифра.

— Почти полгода вроде как, — ответил Эхри.

— Ты любишь меня? — спросила она.

Эхри ответил не сразу, он разглядывал её и пытался вспомнить свою жизнь пять месяцев назад. Пять месяцев назад он редко ходил на пляж, и пять месяцев назад он еще реже писал стихи.

— Я тебя люблю, — сказала Шифра. — Мне нравится на тебя смотреть.

— Да, — ответил он. — Сейчас я тебя тоже люблю.

— Я люблю море. Ты напоминаешь мне море.

Эхри не был доволен таким сравнением и не знал, откуда могло оно возникнуть.

— Почему? — спросил он.

Шифра не ответила.

— Я хочу пригласить тебя на наш бал, — сказала вдруг она. — Показать тебя моему народу.

Эхри был польщен.

— Почему это вдруг, а?

— Раз мы любим друг друга, ты должен быть одним из нас.

— И часто вы приглашаете людей, которые, как ты говоришь, становятся феями?

— Феей можно только родиться, и нет, не часто. Это опасно.

— Из-за злых человеческих мотивов?

— Да. Таинственность — хорошая защита.

— Люди склонны врать и отмалчиваться, я понимаю вашу скрытность.

— Но тебе я хочу доверять.

— Я тоже человек…

Эхри поглядел на темно-синее небо и белых альбатросов, круживших под ним.

— А я похож на фею?

— Нет. Ты слишком большой, — Шифра помолчала. — Любовь — это в первую очередь доверие.

— Но я люблю молчать.

— Ты не доверяешь мне?

— Я не знаю.

— При этом ты любишь меня?

— Да, потому что я терпеть не могу одиночество.

— Твоя любовь эгоистична?

— Люди любят ради себя, и ты ведь тоже.

Шифра вышла из воды. Стояла, выжимая подол платья. Эхри подумал: феи и люди — одно и то же.

— Когда у вас бал? — спросил Эхри.

Шифра подошла и, взяв его под руку, повела вдоль побережья.

— В начале октября, когда на время становится теплее, — ответила она.

— А оно станет? В прошлому году бабье лето как-то мимо прошло.

— Станет, — ответила Шифра. — Но тебя не пустят, если ты мне не доверяешь. Доверять мне — это больно.

— Не стареть больно и доверять больно?

— Это взаимосвязано.

— Наверное, потому что я буду наблюдать за смертью близких или переменами любимых мест?

— Физически больно.

— Если я тебя люблю, значит, это не страшно, не так ли?

Шифра улыбнулась и на мгновение положила голову ему на плечо. Собака вертелась вокруг них.

— Ты бываешь противоречивым, — сказала она.

Глава 3. Генри и Салли

В пабе было непривычно шумно, мигал в середине красный и синий свет, гремела танцевальная музыка. Кто-то праздновал помолвку. Эхри почувствовал усталость. Он подумал о своей спальне, о странном не то сне, не то видении: посреди его спальни, возле шкафа — олень.

Новое пиво ему не понравилось.

— Ай, я слышал, что феи обидчивые, так, — сказал Генри, притом его голос звучал слишком весело для подобного вопроса. — Ты мне скажи-то, твоя Шифра как, истерики закатывает?

— Нет, все разные, как и люди, — отрезал Эхри.

— А с феями вообще как? — подхватила Салли. — Всегда было интересно.

— Так же, как и с людьми.

— А в физическом смысле? — полюбопытствовал Генри.

— Отстань, мне почем знать.

— Две ханжи нашли друг друга?

— А она где живет? — спросила Салли.

— В районе фей.

— А где это, знаешь-то?

— Знаю.

— Ты там был?

— Я не скажу, где это, Шифра не хочет.

— Иначе что?

— Ничего.

— Несговорчивый ты какой-то, Эхри, — обиделась Салли. — Я слышала где-то, что какая-то фея убила своего бывшего… Или даже двух.

— Люди тоже могут убить своих бывших.

— То есть феи, по-твоему, вообще ничем от людей не отличаются?

— Ничем особенно не отличаются. Мифов много просто, понимаешь?

— Отличаются, — засмеялся Генри. — Просто тот, кто с ними водится, заражается, видимо, загадочностью, то. И гордостью.

Эхри на это промолчал. Он снова думал об олене. Олень часто приходил во сне (или среди ночи). Впервые подошел так близко. Раньше он стоял в дверях, призрачно мелькал в зеркале. Лунный белый свет светил в окно, окрасив комнату в светло-голубой, жалюзи он не опустил, в окне ветер качал ветви кустарника и в комнате надувал занавески, и оленьи глаза — как черное стекло — блестели, и шерсть его казалась серой. Животное по-человечески вздыхало. Поступь его была негромкой и осторожной. От оленя пахло хорошо и спокойно — травой и свежей землей.

— Эхри с коллегами общался недостаточно часто, а с приходом Шифры стал нелюдимым, — критично сказала Салли.

— Я просто устал, — ответил Эхри.

— От чего?

— От хмурой погоды.

И иногда — от того, что нужно говорить, — подумал Эхри, — и придумывать, как сказать вслух то, что хорошо выходит только в написанном. Мысли стройные, слова — неловкие, и это влияет на работу с клиентами… Из-за этого наверняка уволят.

Шифра не просила его все время улыбаться, чтобы не выглядеть злым, или отрастить челку, чтобы смягчить черты лица, и потому Эхри её обманывал и уходил рано утром к феям — там люди не могли его найти.

Эхри заказал еще пива. Понаблюдал, опершись о стойку, за болтающими коллегами, с грустью вспомнил Дублин, колледж. Он надеялся, что Диего и Лори будут всегда в его жизни и они вместе будут заниматься тем, чем всем нравится.

Когда они в последний раз виделись, Эхри надеялся, что они действительно счастливы.

Вместо Диего и Лори пришли Генри и Салли.

Эхри к коллегам не вернулся, сел за отдельный столик и достал блокнот с продетой между пружинками ручкой.

Стихи, написанные в пабе, Эхри никогда не перечитывал, а Шифре говорил: не смотри, они дурные.

Глава 4. Телевизор

В матовой дымке потерялось восходящее солнце, фонари горели, окрашивали туман в желтый.

Феи спали. Дорога городка фей — района за разрушенной, покрытой крапивой и мхом каменной стеной, — проросла травой. Около маленьких, вросших в землю домов с выкрашенными вручную в буро-желтый стенами и бордовым — подоконниками, буйно цвели мокрые осенние цветы.

Дома стояли кругом, и каждая улица закручивалась вокруг центра — старинных, выложенных кругом каменных бесформенных изваяний. Эхри ступал тихо, зарылся подбородком во влажный колючий шарф, поднял воротник пальто.

Утренние птицы шуршали и чирикали в ветвях, маскировали стук его ботинок. Он не заглядывал в окна, избегал выставленных на воздух детских колыбелей.

Однажды он подошел к колыбели, увидел ребенка — маленького мальчика. Эхри наклонился к нему и спросил:

— Ты человек, или ты фея, а?

Ребенок только взглянул и заулыбался. Взгляд у ребенка был строгий и осознанный, понимающий.

Крадучись, Эхри добрался до каменного кольца. Это была танцевальная зала: с внутренней стороны камни были украшены травами и цветами, свисающими с верхушек, точно простыни. Кругом стояли фонари с лампами в виде цветов. В центре клубился туман. Легкий ветер сбрасывал росу с травы, и потому казалось, кто-то невидимый ходит по сухим листьям.

Эхри опустился на влажный, скользкий камень и достал из сумки блокнот. Здесь он любил писать стихи, подражая ирландским старинным поэтам. В последнее время они были об усталости. Эхри устал от страны, унылости офиса, нелюбви к больному делу, то, что мечется туда-сюда бесцельно, писал о своем бессилии и иногда — о коллизиях своих чувств.

Пальцы покрылись синими беспорядочными линиями чернил.

Мать ему вчера позвонила.

Он вчера навестил родителей. Разглядывал никогда не менявшуюся гостиную: африканские статуэтки на камине, блеклость стен из-за стучавшего по стеклу дождя, ряд классически написанных картин, купленных на еженедельных блошиных рынках, слушал шипение пластинки The Doors. Ему не о чем было говорить. В шкафу книги были расположены беспорядочно: библия стояла между словарем и сборником анекдотов, старые кроссворды лежали неровной стопкой на шкафу. На крупных листьях альпинии — бархатная мелкая пыль. Эхри протер их смоченной в воде салфеткой. Родители были еще молодыми, а обстановка — несуразно старинной. Отец читал газету, мать копошилась на кухне. Собака Эхри лежала под столом и грызла лапы.

Комната Эхри не изменилась, мать не сняла помятые и выцветшие музыкальные постеры. На столе — исписанные стихами тетради, даже совсем старые, детские. На подоконнике Эхри выложил подобранной на пляже галькой кольцо. Мать, протирая пыль, ставила гальку в ряд. Эхри приходил и снова делал круг.

— Феи детей похищают, — сказала мать. — Меняют на своих больных.

— Это древние сказки, зачем им это делать, — отвечал Эхри.

— Просто я думаю, что не бывает дыма без огня.

— Мы живем в современном мире, мама, а.

— Сказки — не сказки, но есть разница культур, — сказал отец.

Эхри ответил:

— Очень предсказуемо, то.

— А все-таки, к чему у них все эти тайны? — спросил отец, — Что не спрошу, ничего не знаешь.

— Потому что люди выдумывают про них сказки, то, в них верят, всякую чушь талдычат, как идиоты, вот и верь таким.

Отец обиделся и открыл было рот, чтобы начать возмущаться, но тут вошла с миской салата мать.

— А я возьму дочку Дороти к себе на выходные. Ты же хорош с детьми, повозишься с ней немножко? — спросила она.

— Кто это сказал?

— Что сказал?

— Что я хорош с детьми?..

Включили телевизор. Эхри отправился к шкафу — искать книгу. Взял перечитанный десятки раз сборник научно-фантастических рассказов, вернулся на диван. Реклама действовала ему на нервы, а мать привыкла — во время рекламы наводила порядок на кухне.

Отец комментировал, который раз он видит эту рекламу. Жаловался на то, что не работает и что ноги едва ходят, когда увидел рекламу нового телевизора. На рекламе пива вспомнил, что хотел пригласить Эхри в бар вечером.

Эхри ответил, что завтра.

— Может, хочешь посмотреть что-то конкретное? — спросил отец.

— Можно.

До ночи они смотрели малоизвестный детективный сериал. В двенадцать часов Эхри вспомнил, что ему утром на работу. Эхри думал, что как ни любил он обыкновенность, привычность и антикварную нелепость родного дома, у него перестало получаться писать здесь хорошие стихи. Раньше — редкие глухие разговоры родителей за стенкой, бормотание телевизора, сменяющиеся цвета стен во время рекламы, одновременно — тихо играющая музыка, заглушавший все каждые полчаса бой часов, казались ему обыденно поэтичными. А стало вселять утомленность, стало слишком беспорядочным, бесконечным и неопределенным. Эхри подумал — он все чаще нуждался в тишине.

Мать предложила постелить у него в комнате, Эхри отказался — он не знал, придет ли олень в родительский дом. Рассудил — если олень был феей, ему навряд ли захотелось бы явиться к тем, кто сомневался в выборе их сына.

И не хотел слушать до глубокой ночи рекламу, получасный бой часов...

Эхри писал стих про телевизор. Услышал шорох. Зазвенел колокол: феи просыпались. Эхри сгреб портфель и тетрадь, прижал их к груди, спрятался за камнем. Ручка упала, щелкнула, ударившись о землю. Камень был исписан древними стихами. Эхри прижался щекой к мокрой поверхности, закрыл глаза и слушал, пока шаги — хруст старой засохшей листвы — не прекратился.

Эхри понял, что хотел спать.

Глава 5. Leanan sídhe*

Годы её жизни принесли понимание: что феи, что люди. Разнообразие мелкое.

Суеверные избегали леса, а потом все чаще наблюдала — довольно бегали собаки, пока хозяин глядел под ноги на сухие листья. Некоторые любили дергать дикие мелкие цветы, глядеть на небо сквозь ветви, как солнце мигает сквозь листву.

Городок людей, возле которого она жила, был маленьким, бедным и скучным, вот и жители тоже были маленькими, бедными и скучными. Даже богатые и успешные, их было — раз-два-три… — оставляли впечатление мелкости, равнодушной усталости и тоски. Все богатые уезжали в Лондон.

Шифра, наблюдала за людьми поодаль, прячась среди стволов, белая, иногда распевая что-то по-птичьи. Пришла к выводу: рутина, привычка.

Дети вырастали и терялись среди прохожих, уходили жить между старыми стенами.

Шифра помнила, когда люди сменили длинные, строгие пальто на скользкие куртки, привыкла смотреть по сторонам, переходя дорогу в городе людей.

Но на людях в тот день не было курток. Посчитала — двенадцать. С первого взгляда — металлические нагрудники, кожаные рубахи. Маска ящерицы, маска льва, на лице — голубая краска, острые уши из резины, пригляделась — где блестящая сталь молота, а где пластик. Шифра знала, что такое театр.

Шифра поискала глазами человека, одетого в обычную одежду: с актерами обычно приходил режиссер. Она почти высунулась из-за дерева. Люди переговаривались между собой, но язык был ей не знаком. Они не обращали внимания ни на то, что впереди тропа была скрыта неуместным туманом, ни на древние, скользкие от мха осколки стен, вынырнувшие из-под земли.

Их язык звучал по-древнему мелодично, люди на нем разговаривали спокойно.

Шифра проскользнула за деревьями и, ступая тихо, как она умела, обошла вокруг группы. Камер не было.

Один из них, высокий, широкий, с низким голосом, одетый в плащ с капюшоном, отошел, что-то бормоча, начал рыскать среди кустов, хозяйственно раздвигать траву и листья.

Это было нагло: человек шнырял по лесу, слишком близко находясь у границы, будто по своей собственности. Шифра даже подумала, не закричать ли ей, как банши.

Вместо этого — невидимые нити, перебирала, водила пальцами, и ветер сильнее шумел в кронах. И вдруг Шифра поняла, что она смотрит человеку прямо в глаза.

Они не поняли друг друга.

Она не сразу закрыла грудь руками. А потом она побежала.

И человек, как и все наивные слабые люди, бросился за ней.

В нем не было опасности.

Но ветка за ветку, змеей, случайно уронила ключи — и встал дыбом туман, и тропинка вдруг разошлась в три стороны, и где ель — там сосна, где дуб — там кустарник. Все глубже и глубже, и все больше тумана, и темнота наступила тесная и твердая. А Шифра все танцевала, позволяя туману и дальше обманывать и душить, а кронам замереть.

Шифра остановилась. Человек глубоко дышал. Поднял голову, оглянулся и неуверенно позвал — все на своем языке. Набрал в грудь побольше воздуха и крикнул снова. А потом он снова крикнул, по-английски.

Зачем же он за ней погнался?

Человек подождал, прислушался. Сел на черную землю.

Шифра тоже ждала.

Она завела его в ловушку, тут — впечатление ночи. Туман делал все мутным и мокрым. Человек кутался в плащ, слегка качался — вперед-назад, и время от времени звал.

Шифра дальше наблюдала. Человек вел себя спокойно, не кричал громче и не порывался с места. Его лицо стало очень неприветливым.

Стал растирать руки. Люди ломались. В ловушке завыло — в этот миг люди обычно вопили, спотыкались и лезли на деревья. Он не ломался. Поднял голову, прислушался. В ловушке становилось холоднее.

— Круг-то ведь, — сказал он громко. — Это круг.

Он встал, сделал несколько шагов в сторону темноты и тумана, а затем вернулся на место.

— Ráth Sídhe, — сказал он, снова садясь. — Видел там… Камни торчали… Угораздило, вот же.

Человек на нее не смотрел. На кончиках травы появился иней.

Она вышла, обошла его бесшумно и опустилась на землю за его спиной. Они сидели спиной к спине. Человек заметил. Сел поудобнее, обнял колени, но не оборачивался. Шифра старалась его согреть.

— Ты кто? — спросила она тихо.

— Эхри. Ну, зовут меня так, — ответил человек.

— Нет, но кто ты? Почему ты так странно одет?

— Я-то думал, ты одна из наших… Я… Это игра такая. Ролевики…

— Игра? Театр?

— Типа того, да. А ты фея будешь?

— Да. Зачем ты гнался за мной?

— Так я же думал, ты часть игры, — Эхри вздохнул, закрыл лицо руками. — Дураки мы уж, к феям полезли… Я на тебя не смотрю, ты не бойся-то.

— Я не боюсь, я удивляюсь. Обычно люди пугаются, если попадают в ловушку.

— Та ну? Прям все? Ну, я-то не совсем дурак. Место фей от нашего не отличу, что ли? И не первый-то я здесь, в местном пабе чего не наслушаешься… Но только… Вы меня усыпите, да? Это больно как-то?.. Я, ну, с детства боюсь этих всяких усыпляющих штук…

— Я тебя отсюда выведу, — пообещала Шифра. Больно у Эхри был мрачный вид. — Не буду усыплять. Ты кажешься тяжелым.

— Нормальный у меня вес-то. Здоровый. А ты что, маленькая?

— Можешь посмотреть.

Шифра прикрыла руками грудь.

Эхри обернулся, быстро скользнул взглядом по ней и просто и откровенно заглянул в глаза. Глаза у него были синие и грустные, как море. Шифра расслабилась. Спокойно стала глядеть. И ей это даже понравилось. Ощущалось интимно.

— Увидел бы тебя, вот так, на улице просто, понимаешь… Одетую в футболочку там, брюки… И решил бы, что ты — обыкновенная девчушка.

— Я не похожа на фею?

— Может, и похожа, мне-то почем знать. Ты красивая.

— Я? — она все-таки рассмеялась. — Да ну. Ты не бойся, я тебя не заворожу.

— С чего мне врать-то? Я тебя впервые вижу.

— Разве первым встречным не легко врать?

— Легко, но бессмысленно. И не такие вещи же, ну.

— Моя одежда не предназначена для человеческих глаз…

— Я и не смотрю.

— Люди разучились быть невинными.

Эхри расстегнул плащ и протянул ей.

— Я знаю.

Шифра накинула его на себя. Акрил и шерсть. Тянуть время ей не хотелось. Она тут же встала и сказала:

— Идем. Ты возьми меня за руку, а то потеряешься и уснешь. И говори со мной всю дорогу. Иначе уснешь.

— Как это так — усну?

— Я слишком много туману навела.

— Ты природой управляешь?

— В тумане не спят. Это не туман. Но так легче его называть.

Рука Шифры была теплой. Эхри сжал её пальцы, и она повела его сквозь деревья и темноту. Эхри разглядывал цветы в её волосах.

Ему сквозь туман чудились видения — серебристые горы, река в зеленых холмах, розовые цветы вишни над головой, и все это краем глаза, в углу, за спиной…

— Что это за игра? — спросила Шифра.

— Какая?

— Из-за которой ты носишь плащи.

— А… Так это… Ролевики. Ты и сама догадалась — это что-то вроде театра-то. Ты берешь себе персонажа и играешь его, импровизируешь и отчасти даже веришь, что то все серьезно. Выдумываешь жизнь, такую, какой у тебя никогда не было. Да и не будет. Это весело.

— И часто ты играешь?

— Не очень, я живу-то слишком далеко от этого всего цивилизованного. Они все едва ли сюда смогли приехать. А я сейчас для них пропал. Злятся, небось. Или волнуются. Или сами залезли невесть куда… Но мне это очень нравится. Ролевики. Всегда хотел попробовать вот так, не на ярмарках… Там все слишком понарошку, и все смотрят, как на актеров. А это другое. Миром-то этим жить надо.

— Жить в грезах? Если я фантазирую, то мне так говорят.

— А о чем ты фантазируешь?

— Обо всяком. Но я живу много лет, а фантазировать так и не разучилась. Реальность в глаза бьет, а я не сдаюсь.

— Интересно ты так. Балансируешь. То закрываешься, то открываешься. Как устрица.

— А ты о чем грезишь?

— Та понятно уже ведь. О чужих берегах. Вот я и играю, и читаю. Писать пробовал — но писать могу только о реальности. Играю, потому что так хоть немного-то приближусь, понимаешь? Раз мне не даны другие миры, хоть притворюсь, а раз можно притвориться, то есть эти миры. А если они есть — значит, это не такое уж и притворство. Понимаешь?

— Понимаю. А я поняла, что раз я живу в мечтах, пусть у меня будут земные мечты.

— Мечты у меня земные-то. Грезы — это сны, далекое что-то.

— Но ты пишешь о реальности.

— Да, чтобы она не казалась такой скучной. Я покоя хочу. Вот и пишу про реальность, там чуть больше покоя, чем у меня.

— Покоя? Ты кажешься спокойным.

— Я и есть спокойный, неинтересный, а надо из себя что-то строить-то, доказывать там, а я не особо-то и хочу. Не люблю спешить, вот. И хоть живу так далеко от всего, а тут тоска прям, а не покой. Я недавно-то у коллеги спросил, когда это он в последний раз просто шел неспеша — а он-то и вспомнить не смог. А я вот помню. И потому не хочу спешить. И все так бессмысленно становится. Глупо. Если торопишься. Как клетка какая-то без прутьев…

Шифра ответила не сразу. Только покрепче сжала его пальцы.

— Мои мечты и грезы земные. Тебе все-таки сказать?

— Как хочешь.

— Скажу уж. Ты все видел. Счастья я хочу. Улыбаться почаще. Чтобы все имело смысл для кого-то, не только для меня. Чтобы в невинности иногда разглядеть страсть. Чтобы тоже все это клеткой не казалось. Безопасность чтобы телом чувствовалась, не только умом. И другие у меня мечты есть, невозможные, а я хочу, чтобы у меня было то, что позволило ощутить себя счастливой и без этих мечт, и чтобы невозможное стало глупостью казаться, а не горечью.

— У тебя хорошая улыбка. А мечты — это разве глупость?

— А реальность — разве такая скучная?

Эхри промолчал.

— Ты не скучный, — сказала Шифра.

— Любви ты хочешь.

— Я так не говорила.

— А с людьми вы, феи, часто дружите?

— Не все люди с нами дружить хотят.

— Я хочу.

— Я живу здесь много лет. Конечно, я общаюсь с людьми.

Вишни и серебряные горы не проходили, и Эхри принялся её рьяно расспрашивать, кем работала, что любила, а Шифра, на свое удивление отвечала. И все её фейские увлечения — петь по-птичьи, высаживать цветы узорами, резьба по камню, создание витражей — были для него чем-то диковинным. Она попросила прочитать его любимый стих на память: он прочитал отрывок из «Прелюдий» Элиота. И на удивление гармонично звучали стихи его голосом и акцентом, ритмично, плавно, уверенно, будто это были его собственные слова.

Когда из деревьев уже вышло закатное солнце, небо было розовым, а облака — синими, стало тепло, резко запели птицы, туман ушел, видения растворились, мир оказался ярким, зеленым, буйным, они услышали голоса.

— Вот там люди, — Шифра отпустила его руку, на секунду осознав, что ей нравилось её держать.

Эхри стоял и смотрел на нее. Шифра ответила улыбкой.

— Спасибо, — Эхри смутился. — И… У тебя улыбка красивая… Я говорил уже, но это правда, не вру.

Она сняла его плащ.

— Увидишь так увидишь, — сказала она, протягивая одежду.

Эхри отвел глаза.

Шифра мягко взяла его лицо в ладони. Эхри замер в нерешительности и чуть не выронил плащ.

— Посмотри на меня. Мы еще увидимся? — спросила она.

Эхри закивал. Шифра рассмеялась. Ей нравилось, когда люди так удивлялись фейским действиям. Она отпустила его и побежала назад, расстилая позади себя туман.

— Как тебя зовут-то, а? — крикнул он вслед.

— Шифра!

И, уходя, она надеялась, что он все-таки на нее посмотрел.

*Leanan sídhe — фея, влюбленная в человека.

*Ráth Sídhе — c ирландского — круг фей.

Глава 6. Bean sídhe*

Эхри полулежал в кресле-качалке на крыльце, смотрел в сплошное ночное небо.

Старушка из соседнего дома снова вышла во двор и тоже глядела в небо. Эхри улыбнулся ей, хоть знал, что она его не увидит. Ему была интересна её жизнь. Писал стихотворение про нее.

Старушка любила наблюдать за людьми, делала это будто не всегда осознанно, но рутинно. Утро, вечер. Рождение и смерть дня. Кто родился и кто умер за день. Ведет отчеты. «Наблюдает, как банши. Банши тоже сидят на крыльцах этих, на верхушках всяких, на старых телеграфных столбах и на новых, как их, электропроводных, и то и видно им все. А человеку кажется: предсказывают. А они просто наблюдательные-то», — думал Эхри. На банши старушка была совсем не похожа. Банши ругалась с мужем, несла ему трубку, заваривала чай. Любили вместе молчать, напоминать о знании существования другого, и не только знании — личной важности.

Шифра выключила в гостиной свет, вышла на крыльцо, оперлась и некоторое время смотрела в желтые окна соседних домов.

Шифра села ему на колени и обняла за шею. Эхри обхватил её талию.

— Почему ты не доверяешь другим? — спросила Шифра.

— Так получилось.

— Как именно?

— Как обычно ведь: сначала люди добрые, а потом про тебя забывают.

— Но ведь так делают не все?

— Не все, но не могу так с собой ничего поделать.

— Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что ты злой, — Шифра ласково погладила его по волосам.

— Злым-то быть тоже нехорошо. Слабость какая-то нападает. А что, я злым выгляжу?

— Немножко.

В стихах — та же слабость, то же бессилие.

— А почему ты мне грустные стихи не покажешь?

— Наивные они.

— Не доверяешь?

— Не то чтобы…

— Тебя часто критиковали?

— Та, не особо так. Кто-то хвалил. И близким показывать — иногда боюсь, начнутся вопросы — зачем, почему. Хоть им всегда нормально было вроде. Учителя-то что-то мне говорили по литературе. Я им писал про них же им назло и в журналы с оценками пихал.

— Твоя грусть — значит, не глупо.

— Моя грусть может быть глупой, потому что она — довольно бесцельна.

— Ты мне в стихах очень нравишься. Значит, понравишься и грустным.

Эхри помолчал. Изучал линию света на горизонте.

— Некрасивое небо из-за чужого света, — сказал он. — Смотреть-то некуда.

— Если придешь к нам на бал, вечером увидишь звезды. Их хорошо видно.

Эхри помолчал. Олень ночью снова его навещал, и Эхри почти к нему прикоснулся. Сел на кровати, подвинулся к краю, протянул руку к его носу. Олень фыркнул и отвернулся.

— Послушай, а олень — твои проделки, а? — спросил Эхри.

— Какой олень?

— Не хитри, а, Шифра.

Шифра молчала. Лежала на его груди, глядела на две едва живые в небе звезды.

— Если олень — фея, то передай ему, что я хочу его погладить, — сказал Эхри.

— Холодно, — произнесла Шифра, — А с тобой тепло. Мне нравится, что я слышу твое сердце. Так и трепыхается.

— Ага. А мне вот не нравится, что оно все трепыхается.

— Почему?

— Хотелось бы, чтобы мне было спокойнее. Понимаешь, а?

— Значит, отдай мне его, тогда я его буду беречь, — ответила Шифра.

Глава 7. Скука

Шифра оставила ему лесные цветы на пороге, перевязанные кружевной лентой. Запах сырости.

Эхри наступил на них, когда выходил с собакой перед работой.

Быстро поставил цветы в вазу, не развязав ленту. Погладил собаку, уронил ключи, они звякнули — будто что-то разбилось.

Чуть не опоздал на автобус. Побежал. Вцепился в ручку, пытался отдышаться, скользнул билетом… Свободное место у окна. Поправил наушники. Проехали мимо автобусной станции. Люди там часто бежали, опаздывали, теряли зонтики.

В мыслях — пугающая пустота. В наушниках — музыка, Эхри пытался ею заглушить тревогу: страх перед заурядностью. Реже пишет стихи.

За окном из-за тумана не видно моря. Блестели окна домов. «Опасно ли было водить в такой туман?» — думал Эхри. Свет автомобильных фар путался в водяной пыли.

Старички — куда они направлялись в такую рань? Каждую среду. Из интересного была дама с большим комнатным растением на коленях, Шивон — работала три раза в неделю в спортзале. Листья дрожали. Земля просыпалась на край сидения.

Был и старик, муж «наблюдательницы». Сидел у окна, выглядел живописно. Обнимал длинный зонтик двумя руками. В сапогах — старых, помятых, с желтыми царапинами. Одет в верблюжий коричневый свитер, рубашку синюю и плотные шерстяные брюки, и всегда коричневый толстый ремень. И выглядел он так, будто всю жизнь сидел на одном месте, у окна, обнимал портфели и зонтики, в этом же «верблюде».

Потом — высокое здание офиса, скучные лица у рецепции. Тесный офис, шкафы неаккуратно заполнены бумагами и папками, дождь в окне — серо.

Эхри поздоровался с Генри и Салли, взял кофе из автомата. Кофе шипел, брызнул на столешницу. Эхри отправился на место.

— Какие новости? — спросила Сара на рецепции. — Что-то совсем тоска.

Эхри ответил, что никаких новостей у него нет, все по-прежнему. Подошла Салли.

— Мэри выложила фотографию с её новым триумфом. Страшный, как не знаю что.

Малознакомые Эхри имена, отрывки подробностей жизней — все без контекста, контекст Эхри прослушал. Островки жизней, маленькие, одинаковые.

Во время обеда — стоял в очереди в ларек. Голодный. Много людей. Много голубей. Голуби были наглые, скользили между ногами, едва на ботинки не лезли. Эхри наблюдал за ними, а голуби наблюдали за людьми. С бутербродом подсел к Гарри и Салли, но большую часть разговоров молчал. Думал о голубях. Как те почему-то знали, что заходить в ларек нельзя, а могли бы. Люди не умеют летать. У голубей потому было преимущество. Путались под ногами, как и люди постоянно путались. Все возле ларька с одной целью, и все так же одинаково ждали чего-то и одинаково ходили кругами.

Эхри все время мысленно искал возможность уйти от любого диалога, чтобы потом чувствовать легкие уколы совести. Бутерброд был предсказуемый. Вспомнил невольно, насколько жизнь была легче, если он пил, и насколько симпатичнее и открытее казались люди, и эта мысль сильно расстроила — мысли алкоголика так и начинаются. В его семье алкоголиков нет, может, дед? От деда всего можно было ожидать. Эхри вроде бы даже помнил бутылки в углу коридора — старые, пыльные.

По дороге обратно думал о Шифре. Дождь закончился, свет фонарей отражался на мокром асфальте, в лужах. Шифра опасно вписывалась в рутину, становилась очередным знакомым действием, даже если приносила цветы к дверям. И остров, город, маленький, затыканный — и городом не назвать. Не убежать от скуки. И сам Эхри — был абсолютно бесполезный, такой же, как его жизнь, игры, стихи и отчеты.

Выгуливая собаку, ушел ближе к морю. Жухлая трава в песке, синее и красное по краям небо. Грязь, все штаны измазал.

На мокром поле встретил коров. С пастухом не поздоровался, только кивнул ему, а пастух будто сказал, как говорил однажды: ты изменился, другой какой-то. Эхри подумал — хотел бы быть другим.

Глава 8. Чужак

Дома — темные, колыбели — пустые, в центре — смех и музыка на скрипках. Фонари горели слабее обычного. Звезд не было, лишь темно-синий кусок неба над стеной.

Эхри знал, что в городе никого не было: Шифра вечером не пришла, а задерживался возле домов, прислушивался.

Вдохновляло: цветы на клумбах, герань на окнах, лужи на дорогах, деревья, укрытые туманом, отрешенность от внешнего мира. Но он думал — ведь так тут, только когда никого нет, а тайна накрывает пустоту в любом месте. В другой час тут так же шумно, как и везде, и сейчас музыка ему казалась красивой, а если он пошел бы вглубь их празднества — она неприятно бы ударила в уши. Зато можно молчать.

Эхри сел на скамью, глядел на дома, попытался представить, что он тут жил. И дикий, незнакомый — это его городишко, а морские волны и леса воспринимались понятными и прирученными. Он попытался представить, какого это — считать других людей загадкой и не знать, что от них ожидать, любой — чужеземец. Это удалось представить хорошо.

Эхри достал блокнот и начал писать.

Поступь, тень, в ухо — вздох. Эхри резко встал, сжал ручку, судорожно в разуме подбирал извинения и придумывал мотивы. Поискал глазами — среди тумана на него смотрел олень.

Улыбнулся, положил тетрадь и ручку на скамью, протянул руку. Олень оперся мордой об его ладонь. Эхри погладил его.

«Значит, ты мне не привиделся».

Шерсть оленя была теплой и влажной, гладкой, чистой. Эхри чесал его вдоль носа, за ухом, между маленькими рогами.

Олень мотнул головой, отошел.

Подобрал блокнот и ручку. Олень исчез в тумане. Эхри постоял немного, послушал фейскую музыку и отправился назад, в город.

А городок, с его ленивой суетой, пивными кабаками, людьми и электрическим светом чужим не показался.

Глава 9. Паб

В пабе было темно и непривычно тихо. Два часа дня. Завсегдатаи — за столом в углу. Эхри — возле окна, оттуда открывался вид на серое море. Где-то вдали пронесся поезд.

Суббота. На столике — программа местных мероприятий: мелкое кино в единственном кинотеатре, ярмарка в среду, паб-квиз в этом же пабе и вечер регги в клубе…

Утром вздумалось вступить в какой-нибудь клуб, поэтичный, может, рок-клуб или научиться танцевать… Из интересного — только спортивный зал, туда Эхри был уже записан.

Наблюдал за бильярдными шариками. Из колонок приглушенно играла старая музыка. В телевизоре забили гол. Шарики звонко ударились друг о друга.

Эхри позвонил Генри, позвал выпить.

Генри, конечно, подумал Эхри, притащит Салли.

В бильярд играли без особого энтузиазма. Эхри подумал, что надо что-то сказать — так находят друзей. У Эхри появилось ощущение, что он разучился разговаривать. Все, что лезло в голову, было уже сказано им много раз, и все какие-никакие интересные мысли или строчки — вторичные и использованные. И даже если бы он познакомился, думал он, вся радость и азарт только на первую пору. Потом он бы изучил человека, изучил его привычки, и он стал бы снова предсказуемым.

Снова вспомнил студенческие дни и почувствовал грусть. Там он был полон надежд и ощущения будущей значимости. Он там хоть и не всегда, но все-таки заговаривал первым. Там он воображал себя умным и людей вокруг тоже считал умными. Он любил сходить в парк с Диего и Лори, сесть под деревом, обсуждать поэзию и философию и думать, что они достигли того, к чему стремились. Наблюдать за людьми на лавочках и за солнцем в листве и воображать, что через десять лет, когда они все станут успешными, они также будут втроем сидеть и вдохновляться.

Парк сменился приземистыми домами, поэзия ушла в прошлое и жила в тетрадках, их мало кто читал. Только солнце в листве осталось.

Звякнул телефон. Эхри не сделал вид, что доволен их видеть. Они сели за стол. Генри заказал пиво.

— Как там твоя феечка, а?

— Нормально, ну, — ответил Эхри.

— А я так устала сегодня, — сказала Салли и фамильярно склонила голову на плечо Эхри.

— Что делала? — спросил Эхри безучастно.

— Все то же самое, дорогуша. Матери задумалось позвать меня помогать с её коровами. Будто я не выбирала работу в офисе специально, чтобы не нюхать их навоз… А слыхал новость-то? Ребекка снова беременна!

Эхри слушал их без всякого интереса, взял еще бутылку. А потом еще бутылку. Он уже не знал, о ком они говорят — незнакомые имена, коровы, Дублин…

— А ко мне Дэвид подходит, а я ему — та пошел ты! Видели бы вы его лицо. Но я была пьяная, и знаешь, я бы наверное, еще что-то бы ему сказала, все, что думаю о нем, будь я еще немного…

— Это кто? — спросил Эхри, как в тумане.

— Та босс наш, Эхри, тю!

И в какой-то момент ему стало весело. Он начал танцевать, чуть-чуть подпевать песням. Свет мелькал на стенах. Салли казалась красивой, Генри — милым, Эхри обнял веселого Генри, они вместе пели, орали друг другу в лицо дурацкую песню, видимо, занюханную Mr BrightsideMr Brightside — песня американской группы The Killers 2004-го года. Из-за очень британского звучания, это самая популярная песня в Великобритании, Ирландии и Шотландии., Генри обнял его крепче, Эхри поцеловал его, а потом Эхри почувствовал руки Салли вокруг шеи, услышал запах пива, и прикосновение её мокрых губ к его щеке, потом к шее. Эхри поцеловал Генри еще раз, куда-то в високЧтобы снять все вопросы — в кельтских странах и в некоторых частях Великобритании представители одного пола нередко целуют друг друга в щеку или вообще в губы не имея романтического подтекста., мягко отталкивая при этом Салли, пошутил — ты сейчас опасная… Мир закрутился, но стал теплым, мягким и очень приятным. Эхри решил, что и Генри и Салли — замечательные люди, он даже начал их любить. Ему нравились их прикосновения, их близость, не смущал больше запах алкоголя и грязный пол паба.

Глава 10. Власть

Жизнь бессмысленна, решил Эхри. Завтра не наступит.

В комнате пахло моющим средством и мокрой тряпкой.

Шифра решила убраться в кладовой. Она вытаскивала каждую вещь — соковыжималку, старые кастрюли, подсвечники, резиновые перчатки, губки. Она рассматривала каждый предмет, протирала тряпкой и ставила на пол. Бардак кладовой перешел в гостиную, теперь блестящий и воняющий химикатами. Её лицо было сосредоточенным, она выполняла работу с показной ответственностью. Волосы заколоты назад — простота, человечность. Точно так же она будет выглядеть и через много лет, даже когда снова приедут строительные краны и бульдозеры и снесут еще одно прошлое.

Эхри пребывал в состоянии безразличия. Дата сокращения кадров приближалась. Он стал опаздывать на работу и много спал. Только Шифра доставляла какую-то радость, из-за чего Эхри валялся на диване в гостиной, а не в кровати.

Побег в выдуманную жизнь не помогал или стал таким же пресным, как и все остальное. Надоело теряться среди букв и имен. Выдуманный язык — сложный в несуразности. И все эти плащи, оружие — глупость. Раньше Эхри себя оправдывал, теперь правда лежала на ладони, очень ясная, тусклая и неуклюжая: Эхри просто не вырос. Весь сюжет повторялся, реплики — Эхри разучился сочинять. И его персонаж — далекий, бесстрастный. Реальность не исчезала, а давила еще больше. Буквы в телефоне. Другой мир. В шкафу пылились доспехи. Когда в них падала рубашка или ремень, приходилось доставать, иначе смешивалось и терялось. Занимали место. Видно, что пластиковые. Бессмыслица. Мозг иссох в цифровом мире, в картинках, на работе. Устал разум, истлел. Персонажем сначала Эхри восхищался. Теперь же он стал слишком близок — противно.

Через десять лет завтра не будет.

— Мы можем-то пойти в паб, когда закончишь, — сказал Эхри.

— У тебя сегодня разве не игра? — Шифра посмотрела на него. Волосы растрепанные, лицо румяное.

— Мне не хочется. Мне хочется в паб.

— Почему?

— Глупость-то все просто.

— Ты действительно так думаешь? — Шифра бросила тряпку и села на диван.

От нее пахло хозяйственным мылом и резиновыми перчатками.

— Да, просто глупости. Одинаково. Надоело.

— Тебе грустно?

— Нет. Немного. Хандра напала. Зараза.

— Ты много молчишь.

— Та мыслей нету просто.

— Но стихи…

— Я месяц уже ничего путного не писал.

— Они тебе не кажутся глупыми?

— Нет. Глупые.

— Зря, твои стихи неглупые.

Шифра говорила медленно, глядела в сторону. Собака понюхала ведро с водой.

— Совсем, — продолжила Шифра. — Я ведь люблю твои стихи. Значит ли это, что я глупая?

Эхри усмехнулся и погладил Шифру вдоль спины, её талию.

— И твои истории не глупые. Они интересные, — продолжала Шифра. — В Алероне…

Эхри её не слушал.

— Брось ты, Шифра-то. Не бери в голову, быть может, что человеку не интересно просто стало, ну.

— Не интересно?

— Другие, там, увлечения появились.

— Какие?

— Появятся, — собака подошла и начала облизывать пальцы Эхри. Эхри дернул рукой, спрятал под ногу. — Да и книжки… Я реализм больше люблю, оно-то и в стихах моих дурацких видно. Классику читал в основном. Понятное дело, что мне говорят, дескать, это тебе на руку только, что как будто роман у меня получается, по-книжному и реалистично будто, но я-то в жанре больше ничего такого не делаю… Да и если подумать, то они так из вежливости всем говорят. Несерьезно это. Гуляю, бывает, по городу, и не о Алероне своем думаю, а к людям прислушиваюсь. О чем болтают. Но только глупости везде одни, даже в чужих разговорах. Асфальт обсуждают. Скотину. Или молчат. Только влюбленных чужих хочется послушать, они-то тогда хотят интересными быть, но до них не дотянешься. Вот и стихи ты мои любишь, какие бы они ни были, из вежливости, просто меня знаешь.

— Я тебя совсем плохо знала, и твои стихи мне были ближе, чем ты, — ответила Шифра. — Я помню, какой ты был и можешь быть. Ты с радостью мне стихи показал свои, журнал принес. У тебя есть друзья.

— Товарищи по играм, коллеги. А не друзья.

— Ты мне говоришь, что твое фэнтези — несерьезно. И нет ничего плохого в том, чтобы быть несерьезным. Мы в садах не растим же овощи. Мы растим в них цветы.

— Цветы умирают, — ответил Эхри.

Шифра вздохнула.

— Даже мертвые цветы красивые.

— Если умру, то ты меня сухими цветами засыпь.

— Зачем тебе умирать?

— Пойдем таки в паб, а, сестрица.

Эхри провел рукой по спине Шифры в последний раз и хотел встать, но она легонько толкнула его на диван и тут же нагнулась над ним. Руки она его держала некрепко, играючи, и Эхри улыбнулся.

Шифра поцеловала его, сильно, почти больно.

— Не убежишь, — сказала она. — Не буду пускать тебя в твою грусть.

Она провела рукой по его груди, расстегнула воротник, одну, вторую пуговицу, сухая ладонь — на обнаженной груди, её губы целовали в ключицу.

— Сердце твое успокою, если позволишь.

Она ласково погладила там, где стучало. Затем еще раз, резко, будто норовя поймать то, что ей принадлежало. Эхри неуверенно взял её запястье, останавливая. Шифра заглянула ему в глаза, и на мгновение Эхри подумалось — она должна быть сильная, захочет и придавит к дивану так, что ни дернуться, ни сбросить её не сможет.

Глаза у нее были древние, глубокие и строгие. В них тонула власть. Эхри первый отвел глаза.

— Хорошо, пошли в паб, — Шифра быстро поцеловала его еще раз напоследок, уже не царапая губы, легко, и встала.

Стала подправлять прическу, сняла заколку, волосы мягко упали на плечи.

— Ты мною владеешь, не я, и не мы друг другом, — сказал Эхри, не зная, что именно он ощущал.

Ветер в окне. Звезды в ледяную пустынную ночь. Край фьорда под черным штормовым небом. И она — вот-вот обрушится горячей лавиной.

Глава 11. Мечта

Диего приехал.

Эхри лежал, проснувшись, сжал руками край наволочки, глядел в потолок и кормил себя надеждами. Сквозь жалюзи падал свет и рисовал полоски на стене и на постере The Pogues в рамке над кроватью.

Эхри часто глядел на этот постер, вспоминал Диего и чувствовал себя отвратительно.

Когда-то он был на репетиции, сидел на тумбадоре, как на табуретке, наблюдал, как Диего настраивал гитару и рассказывал, что в Дублине ему не нравится и он переедет в Лондон или Париж.

Эхри ответил, что и там, и там грязно.

А сам завидовал, что Диего может очень легко себе позволить переехать. Для него это было как комнату в доме сменить.

Диего ответил:

— А тут чище, что ли?

— Я к тому, что переедь-то куда-нибудь поинтереснее. Хотя бы в Оксфорд-то, там поменьше туристов, понимаешь?

— Да ну, Оксфорд, что я там забыл.

— Или в деревню.

— Я родился в деревне и сейчас перееду в деревню. Не, спасибо.

— Место побольше-то будет. Купишь себе большущий дом, с садиком. А то будешь торчать в Лондоне или в Париже в какой-то мелочи за те же деньги.

— Ты в этом просто не шаришь. По глазам вижу, что тебе только предложи, мигом в Париже бы оказался. Город художников, поэтов, все дела.

— Я в Париж не впишусь, выдумал тоже.

— А куда ты впишешься?

— Та то в Нью-Йорк хотя бы. Или Южная Америка.

— Будто в Нью-Йорке мало туристов. А Южная — там же дыра.

— Я просто-то подальше хочу быть. Потом можно и обратно, если надоест.

— Америка такая себе страна.

— Зато далеко.

— Австралия тогда хотя бы, раз так далеко рвешься. И лучше не сиди на инструменте. Испортишь.

Эхри нехотя сел на пол. Диего дал ему пиво.

Потом началась репетиция. И Эхри подумал — никогда он не испытывал такого единства, общности, чистого творчества. А Диего каждый день это испытывал. Выглядел радостно, хоть занимался всем серьезно. Повезло: мозги, талант и внешность нормальная. Говорил хорошо, гладко. И одеваться всегда умел. Рядом с ним Эхри выглядел просто и грузно. Сразу на роже написано: деревня. И в одежде, и в манерах.

У Эхри слезы на глазах выступили. Представил — вставать каждый день, может, за окном светит солнце и видно красивое здание, облепленное пышными кронами, он, абсолютно счастливый пьет кофе, может, говорит утром с Шифрой, целует её в лицо и отправляется в ателье или студию, а там его ждет Диего, может, и Лори, и компания Диего — Карлос и два Коннора, настоящие коллеги, дружные, понимающие, воспринимающие Эхри таким, каким он есть. Пахнет краской, пахнет чернилами и свежей распечаткой, кто-то балуется на инструментах.

Диего опустился рядом снова, он вспотел. Эхри подвинулся ближе, хоть рука прикоснулась к влажной футболке.

— Очень красиво, — Эхри вытер глаза.

— Это тебе. У меня такая же. У тебя что, уши проколоты?

— Нет, это клипса. Я недостаточно еще бунтарен, — Эхри взял из рук бумажный мешочек и раскрыл его. — Да и иголки в уши пихать не очень-то хочется.

Это было короткое жемчужное ожерелье с кулоном-сердечком посередине.

— Красивое. Дорогое там, наверное. Буду как дама.

— Ничего не как дама. Нормально выглядит.

— А без сердечка не было? Якорь хотя бы для приличия.

— Носи, что дарят.

— Жаль, что не открывается, вставил бы твою фотографию, и все бы думали…

— Твоя мужественность от сердечек никуда не денется. К тому же, тебе нужно что-то помягче носить. А то выглядишь иногда опасно.

— Та знаю, что не денется. Спасибо. Буду теперь гламурным.

— Оно короткое, под джампер можно носить. И даже под поло.

— Надо было то мне в коробочке его преподнести. Как Ричард Гир. А то что за бедность.

Эхри посмотрел на часы. Была половина двенадцатого. Он вскочил, собака тоже вскочила, Эхри поднял ногу, чтобы не наступить ей на лапу и чуть не упал, запутавшись в одеяле.

Ворвавшись на кухню, он увидел Шифру. Она готовила кофе. Волосы собрала наверх, в большой бесформенной футболке — и тут Эхри заметил, что что-то было мальчишечье в ней, как бы она ни гордилась женскими прелестями. Как и все феи — были озорство и лукавость. Неловко держала кофейник, напрягла плечи, губу прикусила и оказалась совсем юной. Выставила лопоухие уши, и теперь сразу понятно, что фея. Такая и обмануть могла, и засмеять.

— Ты то тут со скольки?

— С половины девятого, — Шифра заулыбалась, увидев, что он в одних трусах. — Выспался?

— Вообще не слышал, как ты вошла.

Эхри помчался в душ, но оставил дверь приоткрытой, чтобы переговариваться.

— Заделай мне что-нибудь, сестрица, а то мне убегать скоро. Еще собаку выгуливать…

— А ты куда?

— С Диего договорился. Хочу попросить его о чем-то. Он сегодня выступает.

— О чем попросить? — Шифра, жуя бутерброд, оперлась плечом о косяк дверей.

На нее падало солнце.

— Песню там написать. На мои стихи.

— Ого, на какие?

— Выйду прочитаю. Или сама поищи, там, на прикроватной тумбочке. Я-то раньше так не делал, но чувствую чего-то сегодня, что надо как-то след оставить. Хотя бы так.

— Зачем?

— Ну как зачем. Попробовать жизнь ту, которой нету вот у меня.

— А мне нравится твоя жизнь. И моя жизнь нравится, потому что ты в ней такой, какой есть. Но это хорошее занятие — песню написать.

— Чего ты, Шифра, меня не поддерживаешь, а.

— Я поддерживаю. Я просто тебя хорошо знаю.

— Зря. Просто я эгоист еще тот. Эгоизм меня и толкает на всякое. Может, толкнет и на подвиг. Просто хочу, вот, чтобы меня услышали. Не меня, так от меня что-то.

— Я тебя слышу.

Эхри вышел из душа, вытираясь полотенцем, взглянул на Шифру. Она смотрела серьезно. Не улыбалась. Эхри вздохнул.

— Стихотворение я написал о том, как люди прячутся, а к ним ломятся, и штукатурка сыпется, окна разбиваются, а все из-за признаний.

Эхри пошел в спальню, натянул одежду на влажное тело. Застегнул ожерелье на шее и разглядывал себя в зеркале.

Шифра обняла его сзади.

— Откуда у тебя это?

— Диего подарил.

— Тебе идет. Эхри, помни, пожалуйста, — Шифра обошла его и взяла его руки. — Даже если Диего не возьмет твои стихи, ты для меня достаточен.

Глава 12. Уязвимость

Диего сказал:

— Это круто, Эхри, но я не думаю, что текст подходит к имиджу группы… И то, как ты все это представляешь — spoken word и тому подобное, а-ля вечер поэзии с музыкой… Мы не битники, это не то, как тебе сказать… Без обид. Ты можешь написать, но только больше в нашем стиле. Понимаешь?

А увидев расстроенное лицо, услышав оправдания, начал обещать и говорить внезапно:

— Я тебя люблю, Эхри. Не думай.

Легко было проститься с офисом и легко сказать Генри и Салли: «Увидимся».

Но выйдя из конторы навстречу светлому дню, Эхри ощутил уныние, и солнечный свет для него предстал слабым и невзрачным.

Он зашел в паб, выпил пива. Это его не взбодрило. Он сел в углу, чтобы никто не видел его угрюмое лицо, хоть знал, что все были заняты своим. Эхри сидел долго, подперев голову кулаками, и думал о будущей безрадостной перспективе безработицы. Он вытащил из портфеля блокнот и написал все, что в мыслях. А в тот момент вся жизнь казалась хуже некуда: больной отец, сумасшедший дед, бесчувственный босс, недостаток друзей, не понравившийся Диего стих и его пустое обещание, сырая погода, и ему вспомнились все плохие новости, которые он прочитал в газетах за месяц. Стих вышел злым, отчаянным и абстрактным. Дописав, Эхри сунул блокнот в глубину портфеля. Накрыл пустой пинтой денежную купюру и вышел из бара.

Вернувшись домой, он увидел, что собака опять нагадила. Во время уборки позвонил телефон. Звонила мать. Эхри не взял трубку.

В пять часов пришла Шифра. Эхри лежал на диване в гостиной, поджав ноги, и, положив руку под голову, дремал. Собака, увидев Шифру, завиляла хвостом у него в ногах.

Шифра подошла тихонько и накрыла его пледом. Под диваном лежал блокнот. Подняв его, Шифра не положила его на стол: она увидела, что он исписан стихами.

Она прочитала несколько последних страниц, закрыла блокнот и положила его на столик возле дивана.

Эхри проснулся от шума воды. Шифра готовила ужин. Он поднял голову, вспомнил увольнение и все отвратительные чувства и мысли, связанные с ним. Взглянул на блокнот, на тень Шифры, пробивающуюся сквозь закрытые двери, и её фигуру в решетчатом стекле двери. Эхри понял, что она прочитала его стихи: сквозь сон он различил шелест страниц. Это его не расстроило. Наоборот, принесло облегчение. «Мы квиты. Она прочитала то, что было моим личным секретом, но их я написал, прячась в поселении — её личном секрете».

Он встал, собака спрыгнула с дивана, отряхнулась. Эхри вошел на кухню. Она резала овощи, её волосы были заколоты назад. Эхри обнял Шифру за талию, положил голову ей на плечо и некоторое время слушал тикание часов, надеясь, что она улыбается.

Эхри пожаловался, что так ему все опротивело, что ему хотелось бы присоединиться к кладбищу, мимо которого ему пришлось проехать мимо в среду, и увольнение только подстегнуло это желание. Они сидели и ужинали приготовленным спагетти. Шифра зажгла свечи. Закатное солнце окрасило край стола оранжевым.

Шифра засмеялась и сказала:

— Не стоит, ты мне нужен.

Эхри это не успокоило.

— Зачем ты прочитала мои стихи? Я не хотел, чтобы ты их читала. Не сейчас, не сегодня-то.

— А почему ты мне не доверяешь их?

Эхри вздохнул, нахмурился.

— Ладно, прочитала и прочитала. Ничего не поделаешь.

— Прости меня. Ты мне читаешь некоторые свои стихи, и я подумала…

Эхри взглянул на нее коротко.

— Теперь я больше тебя понимаю, — произнесла Шифра. — Это хорошие стихи. Я бы их где-то напечатала.

— Это хорошо, что ты лучше меня понимаешь, — ответил Эхри недовольно. — Мне-то легче писать стихи, чем говорить обо всем вслух. Я-то не хотел, чтобы ты видела мою… Более дурную сторону.

— Она недурная, — ответила Шифра.

— Грустные стихи легче читать незнакомцам-то.

— Легче, но не лучше… Почему ты не отдашь мне свое сердце? Ты слишком осторожен со мной.

— Я не сержусь, там, хорошо, что прочитала. Теперь никаких секретов, — соврал Эхри.

— Почему ты не отдашь мне свое сердце? — снова спросила Шифра.

Эхри сжал вилку, посмотрел в её неприступное лицо. Вспомнил, как розовое утреннее солнце золотило флюгера поместья, прохладный воздух, словно летом, наполненный ароматом цветов.

— То ведь больно, я могу бояться боли.

— Я буду стеречь твое сердце и впредь оберегать его от боли, — ответила Шифра.

Эхри вспомнил, как тосковал по её городу, особенно если вокруг него собирались люди. И еще подумал: нечего ему терять.

— Хорошо, — сказал он. — А что будет стучать? Я ведь умру-то без сердца.

— У тебя там будет машинка.

— А если со мной что-то случится, я пойду на рентген… Доктора-то удар хватит.

— Не волнуйся, снаружи машинка выглядит как настоящее сердце.

— Я таки отдам тебе его, если ты будешь счастлива.

Шифра радостно улыбнулась.

— Буду.

После ужина Шифра поцеловала его. А Эхри не мог побороть мутный страх. Сердце, словно зная, что его ждало, панически трепыхалось. «Ничего», — подумал Эхри. — «Скоро я перестану так мучаться».

Глава 13. Каменое сердце

Сердце Шифра забрала не сразу. После их вечера она попросила медицинскую страховку и исчезла на две недели. Эхри чувствовал странную покорность своему решению, убедив себя, что назад пути нет.

Дни без работы проходили скучно и одинаково: вставал Эхри поздно, искал работу, поправлял и отправлял резюме, а вечером отправлялся в паб и пил, считая себя если не неудачником, то никому не нужным и бесполезным.

Старик Шулебан снова цеплялся:

— Ай, фея какая дурь наслала что ль?

Родителей он не навестил — не хотел слушать советы и причитания. Однажды вечером обнаружил, что кто-то убрал с лужайки кольцо фей. Эхри впервые сам, без Шифры отправился на пляж, собирал гальку, но только ту, что была одинаковой. Море в тот вечер было спокойным. У берега белая пена и волны были серыми, а потом была только черная мгла — где небо, а где море — не разобрать. Эхри зашел в воду — она была прохладной, но поверхность её чуть-чуть согрелась под дневным солнцем. Он постоял немного, глядя вдаль, но разглядел только мигающий свет дальнего маяка. Стихи в голову не приходили, только одна грустная строчка, но не слишком поэтичная, чтобы её запоминать.

Эхри выложил круг, затем сел на траву. Приехала ярмарка, и вдали кричали десятилетние песни, разноцветные огни окрасили горизонт. Эхри слушал преувеличенные возгласы хозяев каруселей, и думал, как хотел бы куда-нибудь уехать, и начать жизнь полностью заново. Уплыть бы за море, в черноту, и увидеть — пустота ли там, или земли, только в телевизоре мелькавшие.

Шифра вернулась неожиданно, ранним утром. Эхри встал, услышав, как залаяла собака. Шифра в коридоре снимала туфли, лицо её было серьезным, взгляд — собранным. Возле нее стоял черный квадратный портфель — «новое сердце» — понял Эхри и тут стало ему так страшно, что на глазах слезы появились.

Шифра прошла на кухню (сказала — места там больше, чем в ванной). Достала из кармана пакетик с какими-то таблетками, налила в воду стакан. Таблетки зашипели, вода забурлила.

— Выпей.

Эхри взял стакан и сердце его отчаянно забилось, протестуя. Он залпом выпил горькую воду. Ему тут же стало трудно дышать. Он тяжело оперся об стол, в ожидании, зажмурился. Сердце барабанило, в груди заныло. Через минуту Шифра вскрикнула — «Футболка, её надо было снять!». Эхри открыл глаза, схватился за футболку — из груди текла кровь.

— Давай, вытаскивай, вытаскивай! — Шифра испугалась не на шутку, увидев, как побелел Эхри.

Эхри сунул руку под футболку, и рука его прошла сквозь что-то острое, твердое — его кости. Эхри сунул руку дальше, сквозь липкую слизь, и вдруг нащупал что-то горячее, пульсирующее, скользкое. Эхри вырвал это что-то, поднял рубашку. В его руке трепыхался маленький, невзрачный, красный кусок мяса — его сердце. Ребра зачесались, и заболели так, будто их пронзили ножом. Эхри подумал — «это сколько крови надо будет отмывать». Услышал голос Шифры, но вместо нее увидел лишь размытый силуэт.

Эхри рухнул на пол без чувств, его сердце выпало из руки, и больше не стучало.

Очнулся Эхри в своей кровати. Футболки на нем не было. Он глядел в потолок, слабо горел ночник. Жалюзи были опущены. Эхри оглядел комнату — знакомый шкаф, стол, синие стены… Эхри подумал — неужели это был всего лишь страшный сон? В голове — ни ясности мыслей, ни восприятия. Он прикоснулся к груди — реальность: нащупал повязку. Шифра сидела напротив в его антикварном кресле и читала книгу. Эхри прислушался к сердцу, вернее, его замене — ничего необычного он не ощутил. Ни холода, ни боли. Он положил руку на грудь. Там равномерно билось.

Шифра отвлеклась от книги. Увидев, что Эхри пришел в себя, она мягко улыбнулась. Встала и погладила его лоб.

— Врач сказал тебе отдыхать и не вставать неделю, иначе швы разойдутся.

— Ты еще и врача-то позвала… И что ты ему, интересно, сказала, а?

Шифра не ответила. Она села на край кровати и разглядывала его.

— Что ты читала, а? — спросил Эхри.

— Да так, сборник каких-то странных рассказов. У тебя нашла. Что-то вроде первых ужасов…

— Ты могла врачу сказать правду, я должно быть, не единственный, кому феи сердце-то меняли.

— Это был врач фей.

— Врач-фея?

— Возможно, у него родственники феи. Он данным-давно живет исключительно среди людей. На балах я его никогда не видела.

— А мое сердце-то… У тебя?

— А как же. Показать?

— Покажи.

Шифра встала и он услышал, как она спускается по лестнице. Эхри пытался думать. Понятно, что-то, что он отдал свое сердце, сделало его подобием феи. Но Шифра не стала ему понятнее, и — он прислушался к шуму за окном, стекло царапали ветки — ветер на улице оставался ветром. Его также терзали сомнения — а что будет теперь, надо ли объяснять родным и друзьям, он думал, что надо искать новую работу, что надо навестить родителей, и дочитать «Основные фигуры философии», поменять пластинку в секонд-хэнде и что он, должно быть, почти сутки ничего не ел — обычные, человеческие мысли.

Шифра вошла в комнату, в её руках была небольшая стеклянная банка, наполненная чем-то прозрачным. В ней Эхри увидел маленькое пульсирующее сердце.

— Я буду знать, когда тебе плохо, и когда с тобой что-то случится. Твое сердце тогда будет быстрее стучать. И если оно вдруг застынет, я смогу заставить снова его биться. Это довольно полезно.

— Будешь оберегать меня от сердечного приступа?

— И тебе нужно пропить месяц те таблетки, которые я тебе дала.

— От которых у меня ребра разошлись?

— Больше не разойдутся, — Шифра засмеялась. — Но люди слабые. Некоторые так пугаются, что потом всю вечность боятся крови, костей, или сами не знают чего. Поэтому я тебе дам и другие лекарства, которые помогут тебе это забыть.

— Прозаично-то все на самом деле у фей, как погляжу: врачи, лекарства, аппараты, небось в мое сердце чип вставили, вот и знаете, когда и что у меня происходит, а?

— Но мы же феи не из сказок, волшебных палочек у нас нет, — усмехнулась Шифра, а затем, отвернувшись, добавила: — Мы самые обычные феи.

Глава 14. Лак для ногтей

Эхри сощурился и посмотрел на фигуру отца в кресле. Солнце очертило его золотой линией. Он смотрел телевизор.

Пахло лаком. Мария красила Эхри ногти, притащила все свои заколки и блестки. Твердо намеревалась «сделать Эхри принцессой».

— Почему дядя Лукас все время смотрит телевизор? — спросила Мария, — Не дергайся, иначе весь лак размажу! Будет некрасиво.

— У дяди Лукаса болят ноги, вот он гулять не может и смотрит телевизор, — ответил Эхри.

— А там интересное показывает? Мультики? — Мария с надеждой повернулась к телевизору.

— Интересное, но интересные только для больших-то, и не мультики, поэтому тебе там смотреть не на что.

— Про войну?

— Нет, наверное, то про ремонты домов, — Эхри нагнулся, чтобы разглядеть экран.

— Не дергайся! А когда я буду большой, мне будут тоже интересны ремонты домов?

— Не обязательно. Я большой и мне это совсем неинтересно.

— А что тебе интересно?

— Мне интересны принцессы и феи.

Мария обрадовалась, затем взяла его за безымянный палец. Лак был прохладным.

— Как и мне! — сказала она. — А ты видел принцесс?

— Видел та только по телевизору. А ты?

— Я видела, — с гордостью похвасталась Мария. — Я видела Золушку. Я даже с ней сфотографировалась.

— Как здорово, я тебе завидую.

— А фей ты видел?

— Видел, и даже знаю хорошо одну.

— Ухты! А у них крылышки есть? Они маленькие?

— Нет, они без крылышек, и не маленькие, — Эхри водил пальцем свободной руки по выцветшему цветку на старом ковре. — Они хорошие, умеют говорить с животными и красиво танцевать.

— И все?

— Ну как люди, они много чего умеют-то, но они не совсем волшебные.

— Как жалко! А фей с крылышками ты видел?

— Нет, но если увижу обязательно пошлю их к тебе.

— А больших фей ты мне покажешь?

— Покажу, если в гости придешь.

Мать, сидевшая за столом и читающая новости, хмыкнула.

— Если только тебя не похитят и не подменят кем-то больным, — сказала она.

— Похитят? — переспросила Мария.

— Мам, — возмутился Эхри. — Опять то ты за свои выдумки.

— Какие выдумки, в новостях написано!

— А ты поменьше желтую прессу читай, — посоветовал Эхри. — Я очень хорошо знаю фей, и знаю на что они способны и на что нет. Делать-то им нечего, а — детей похищать. Мне очень надоели эти одинаковые разговоры.

— Надоели ему. А то, что к нам постоянно птицы залетают, и все падает, и дверь сарая ним того ни с чего сломалась с тех пор как ты свои кольца выстроил — это нормально?

— Феи — это обычные люди, мама. У них нет никаких волшебных способностей. Мало ли то — с животными разговаривают. Мой тут выбор, моя жизнь в конце концов.

— Да, но ты молодой, а я почти полвека прожила…

— Полвека прожила рядом с феями, даже не разбираясь, кто перед тобой — фея или человек, так, а как только я встречаться начал, сразу во всякие росказни стала верить, и плевать на то, что они — такие же ирландцы, как и мы то. Кончай со своей ксенофобией! — разозлился Эхри.

— Словами и я разбрасываться могу, — обиделась мать.

— Ну и что, если меня феи похитят, — миролюбиво заявила Мария. — Я попрошу, и они маму похитят, и нам будет хорошо, с животными будем разговаривать! — с эти словами Мария старательно выводила цветочки на ногтях Эхри, но получились не цветочки, а кляксы.

Оставаться на ужин Эхри не захотел — был зол на родителей. Выйдя на улицу, сделал селфи демонстрируя «маникюр», выслал его Шифре.

Ради этого и встречаются, женятся, ради этого у него и шрам был на груди, — думал Эхри, — чтобы было, с кем делиться как и чепухой так и горестями.

Глава 15. Медальон

Солнце грело лицо Эхри. Было холодно, ветер около моря был пронизывающий насквозь. Бурые камни под закатным солнцем казались мягкими, позолоченными. Море отражало небо, медная дорожка вела к горизонту и обрывалась темной насыпью. В груди болело.

«Я никому не принадлежу», — подумал Эхри, глядя на чайку, опустившуюся на воду. — «Не хочу никому принадлежать».

Шифра радовалась, чаще улыбалась и чаще прикасалась к его руке. Приходила раньше, уходила позже. Они лежали вместе на паркете, слушали пластинки. Шифра лежа пальцами ног снимала кружевные чулки, вставала босая и танцевала. Эхри наблюдал за ней или смотрел в сторону, невольно касаясь груди. Иногда ему казалось, что сердце вот-вот перестанет стучать. Олень по ночам больше не приходил.

Эхри лучше ухаживал за домом. Выводил собаку по несколько раз в день и долго бродил по пустырю, рассматривая огромные строительные краны. И каждый раз глядя на железные скелеты, думал: «Что-то медленно они мост строят». Чаще в одиночку с собакой ходил по пляжу, но на море не смотрел. Вывел плесень в ванной, покрасил полку, починил скрипучую дверцу шкафчика в гостиной. Пришил пуговицу на рубашке, исколол себе пальцы. Попытался сам постричь собаку, но пришлось сдаться и везти недостриженную к парикмахеру. Ел один пустой тост на завтрак и только ждал Шифру.

— У меня для тебя что-то есть, — Шифра достала из кармана бумажный сверток. — Я сделала.

Эхри развернул его. На медальоне с одной стороны были вырезаны закругленные узоры, похожие на кельтские, а с другой был написан фейский стих.

— Красиво. Что тут написано?

— Стихотворение о том, что я тебя люблю. «Разбились об камни волны, и стали твоими глазами, упало дерево, и среди ветвей родился ты, ветер принес ко мне твое имя, и я знала, что должна тебя найти, моя любовь пройдет тогда, когда не будет волн морских, утихнет ветер навсегда, и от деревьев не останется ветвей». Ты его надень на бал, тогда все поймут, что ты принадлежишь феям.

«Нужен я им, в самом деле?»

— Я и сейчас его надену. Это народное творчество фей? Узоры те. На кельтские похожи.

— А кто, думаешь, придумал эти узоры?

Эхри смотрел на воду и думал: вот почему он похож на море. Всего лишь глазами, а он думал, голову ломал. Море ведь редко бывает спокойным, и не настолько он был сильный, ни духом, ни руками, чтобы напоминать его.

— Нужно нам с тобой куда-то поехать-то. А то я ничего с детства не видел, кроме двух-трех городов. Моя мать говорила: живем возле моря, зачем куда-то ездить, все, наоборот, ездят, чтобы море повидать.

— Может быть, — ответила Шифра. — Но я не хочу и не могу уходить слишком далеко. Мы феи, можем заболеть.

— И ты никогда не хотела посмотреть мир?

— Мне хватит того, что со мной — ты, — Шифра взяла его ладонь и прижала к своей груди. — А так, все меняется: озера появляются и исчезают, дома строят и сносят, в итоге достаточно разнообразия наблюдаешь, даже если не сходишь с места.

— Мне-то тоже хорошо здесь, но, возможно, не в этом городе.

— Если грустно в одном месте, грустно будет и в другом. Но у меня есть ты, твое сердце, а у тебя — я и мой медальон, а значит, я смогу оберегать тебя от грусти. Ты взглянешь на медальон и вспомнишь, что я тебя люблю. А если сердце твое сожмется, я положу на него руку и ты почувствуешь мое тепло.

— А если то тебе будет грустно и я буду далеко?

— Тогда я тебе скажу, пошлю к тебе птицу, и ты мне что-то светлое передашь.

— Иль напишешь мне то сообщение и я тебе отвечу.

— Я привыкла слушать птиц, они правду говорят, — улыбнулась Шифра. — Но так тоже можно. Но навряд ли будет день, когда я тебя заждусь. Мне будет хорошо от той мысли, что ты придешь с работы домой.

— Ай, если я то найду работу, — сокрушенно вздохнул Эхри.

Под шарфом медальон прикоснулся металлической прохладой к шраму. Боль ослабла.

Глава 16. Разбитый стакан

Стакан выскользнул из рук и разбился. Собака с любопытством подбежала, понюхала осколки.

— Кыш! — фыркнул на нее Эхри. — Лапы порежешь.

Дверцу кухонного буфета украсили мелкие солнечные зайчики.

Эхри одернул руку, уронил осколок. Царапина быстро наполнилась кровью. Эхри прижал раненый палец к губам, почувствовал привкус железа. Эхри с отвращением вспомнил последнее, что он видел перед тем, как сердце ему подменили — каменный пол залит бордовым, густым…

Из гостиной зазвонил телефон.

— А-ай… А ну кыш отсюда, сказал! — он махнул рукой собаке, снова испытавшей рвение обнюхать останки стакана.

Звонила мать. Эхри аккуратно взял телефон, стараясь не касаться им больным пальцем.

— Алло?

Расстроенный голос матери сообщил коротко:

— Дедушка умер.

— Мне то… очень жаль, — сказал Эхри.

Он больше не знал, что сказать.

Собака подошла и стала облизывать руку. Она вся была в крови и липкая.

В трубке — горечь, усталость, причитания и скорбные вздохи.

Выслушав мать, Эхри сказал незначительное «Держись, скоро приеду», повесил трубку.

Вымыл руку, наклеил пластырь. Вернулся на кухню, подмел осколки. Затем — в спальню, лег на спину на кровать и позвал собаку лечь рядом.

Он лежал, глядел на занавески и на пылинки, пляшущие на свету. Вспоминать ничего не хотелось. Чувства Эхри обмякли, мысли — споткнулись и утонули. Эхри гладил собаку, слушал глухой шум из окна, и потом не заметил, как сжал фейский медальон на своей груди.

Стук в дверь раздался неожиданно и ненужно. Собака вскочила, громко залаяла.

Эхри поспешил в коридор. Шифра стояла перед ним в дверях. Она оделась наспех, не накрасилась, и конечно же, забыла ключи. Она глядела на него сочувственно, и была в эту минуту такой понятной и человечной.

— У тебя сжалось сердце. Что случилось? — спросила она грустно.

А Эхри, хоть так не хотел кого-то видеть, почувствовал слабую радость.

Шифра села на его кровать, Эхри опустился рядом. Шифра ждала, а Эхри начал говорить не сразу, все еще не понимая своих чувств.

— Умер дедушка, — сказал Эхри. — А мне мать жаль.

— Мои соболезнования… Бедняжка.

— Мне не жаль, — ответил Эхри. — Я его только не очень любил.

— Почему?

— Он там… Слишком много жаловался, и слишком много требовал — от матери, от меня. При этом был уверен, что счастлив я не буду. Мне то его трудно было понять, а он все говорил, и говорил, понимаешь, а?

— Ты боишься, что он оказался прав?

— Нет, я этого не боюсь, — соврал Эхри. — Но я боюсь, что не чувствую то, что должен. А мать решит, что-то я бессердечный, — подумав, он добавил: — Он-то не виноват, что разочаровался в жизни.

— Ты не бессердечен, я бы не пришла сюда, если бы тебе не было плохо, — сказала Шифра.

— Хотелось бы, чтобы мое сердце не страдало, и чтобы я не вспоминал только хорошее о нем, — признался Эхри.

— Значит, ты любил его, хоть тебя он ранил. Я горжусь тобой, — и Шифра взяла его за руку. — Я поеду с тобой на похороны.

— Мне придется уехать. Он хотел, чтобы его похоронили в родном городе. Ты не боишься то заболеть?

— Я поеду, — твердо повторила Шифра. — Ты не бойся грустить, Эхри.

Эхри лег, положив голову ей на колени. Шифра мягко гладила его по плечу и по волосам.

Глава 17. Púca de Tír na nÓg*

Феи крепче всего спят рано утром, как раз тогда, когда первые птицы разминают перья.

Шифра осталась на ночь и Эхри впервые почувствовал то, что надеялся ощущать всегда — безопасный уют, осознание того, что кто-то хочет остаться с ним навсегда. Шифра настояла, чтобы Эхри постелил ей на диване, а не уступал свою кровать.

Спящей она выглядела родной и любимой. Эхри наклонился и поцеловал ее в висок. Она не проснулась.

Эхри ступал все равно тихо. Собака подняла свою сонную морду и наблюдала, как он переодевался. Эхри надел куртку и вышел в сырое утро.

Он выучил маршрут наизусть, и шел, не замечая то, что замечал раньше: ни шороха упавших капель росы, ни хлопанья крыльев, ни слабого жужжания насекомых, ни поступи шагов одинокого фермера. Но сегодня что-то изменилось. Не было тумана. И когда Эхри вошел в поселение фей, оно уже не казалось ни загадочным, ни зовущем.

Улицы не несли в себе в то утро что-то желанное и неоднозначное. Эхри шагал быстрее, высунув из-за куртки медальон. Эхри подходил близко к домам, задерживался у садов. Три раза заглянул в колыбели и попробовал улыбнуться детям. Он заворачивал в узкие улицы и проскользнул в узкий проем между двумя домами. И стены оказались обычными. Они были исписаны граффити, в пучках травы запутался мусор, валялись подтаявшие цветные мелки и пустые баллончики из-под краски. На каменной дороге криво нарисованы «классики» — каждый квадратик был разного цвета. Эхри подобрал остаток мелка и написал на стене — «Тир на Ног в тумане — мой».

Эхри выглядывал на каждое движение, но это были всего лишь птицы. Он искал оленя. Поэтому он с уверенностью шел к плотному кольцу сонных деревьев — место, которое он раньше избегал. Эхри хотел еще раз встретиться взглядом с оленем, и поблагодарить его за доброту.

Больше олень был не нужен, Шифра получила то, что хотела. По ночам Эхри все равно просыпался, садился на кровати и надеялся, что услышит стук копыт, что в зеркале промелькнет блестящая шерсть.

Среди деревьев резко стало темно. Трава была высокой, земля мокрой. Листва — мрачная, в траве — не единого упавшего листка. Деревья — огромные, древние. Ветер гулял в ветвях.

Чем дальше он уходил, тем темнее становилось. Исчезали дома. Ушел запах цветов. В конце концов не стало слышно ничего — ни птиц, ни скрипа качелей. Среди черных стволов промелькнула белая колонна.

Сквозь густую листву — линия света. Колона — покрыта трещинами, сухие линии плюща.

Эхри подошел поближе. Прикоснулся к колонне. Мрамор был холодным.

— Что ты здесь делаешь?

Эхри вздрогнул. Среди деревьев стоял мужчина и глядел на него. Он был худым, даже хрупким, а взгляд —пронизывающим, острым. Одет он был легко, Эхри посмотрел на его руки — а они были покрыты волосами, светлыми, но такими густыми, что напоминали шерсть. Глаза — знакомые.

Эхри растерялся.

— Э-э… Простите, я… Я… Кое-кого ищу тут-то.

Мужчина хмыкнул. Из кармана он достал деревянную трубку и зажигалку. Вспыхнул огонек, он закурил. Дым не имел запаха.

— Людям сюда нельзя, — сказал он.

— Я знаю, то… Знаю… Это… Простите меня. Я… Я вроде как феям принадлежу. Я отдал свое сердце.

— Я знаю, — ответил мужчина.

— Ко мне раньше приходил олень. И мне, понимаете, с ним так было спокойно. Я его даже один раз погладил… Я… Я знал, что он отсюда. И я хочу поблагодарить его. Я, понимаете, скучаю.

— Приятно слышать, — ответил мужчина. — Моя работа окончена. Я навещал тебя, но сейчас у нее есть твое сердце.

— То ты принимаешь облик оленя? — Эхри не почувствовал удивления.

— Когда как. Если бы я приходил в обычном виде, ты бы принял меня за грабителя, — Олень выпустил дым. — Я тоже по тебе скучаю.

— Мне неспокойно тут. Ну, я отдал свое сердце, надеясь-то на покой, понимаешь? Ты не хочешь снова ко мне приходить?

— Это твои мысли делают тебя беспокойным.

— Я знаю то, но я надеялся. Если сердце спокойно бьется, человеку тоже спокойно. А я не сплю по ночам.

— Когда возлюбленным феям отдаешь сердце, то они начинают оберегать тебя.

— А разве ты то не можешь приходить ко мне… Просто так?

— Прости, сынок, но это моя работа. У меня куча заказов. Если освободиться ночь-другая, может, зайду. Но я с клиентами редко вне работы общаюсь.

— Мне одиноко. Я хоть и отдал свое сердце, мне одиноко. Я деда-то своего ненавижу, и не могу никому ничего сказать, даже ей не могу, никому… И я так устал.

И Эхри неожиданно для себя заплакал.

Олень вздохнул, потушил пальцем трубку, вытряхнул траву.

— Начни принимать таблетки от бессонницы, — сказал Олень. — Если я долго не сплю, мне тоже становится одиноко. И твоя невеста ничего сделать не сможет, если ты не попросишь ее успокаивать твое сердце перед сном.

Эхри кивнул, борясь с разочарованием. Олень подошел и вдруг крепко обнял его. От него пахло травой и свежей землей.

— Ну вот, — сказал он, отпустив Эхри, и хлопая его успокаивающе по плечу. — Надеюсь, увидимся на праздниках. Скоро проснутся остальные. И не плачь ты так, лучше расскажи, что на самом деле тебя тревожит, но не мне — Шифре.

*Púca — в кельтской (в том числе ирландской) мифологии — существо-оборотень, фея, которое может дать совет или навредить части урожая/съесть часть урожая в зависимости от его настроения. Принимает формы человека, лошади, козы, зайца, рыбы, кошки и собаки. В моем произведении — еще и оленя, что мифологии не соответствует, но мне кажется, ему ничего не мешает быть оленем. В ирландской версии, пука — существо безобидное. Если его оседлать в виде лошади, поездка будет не из приятных, но безвредной.

*Tír na nÓg — в ирландской мифологии — страна вечной молодости, где живут шиды (sídhe) (или феи). В данном случае — это название поселения, но мое поселение не является описанием этой страны.

Глава 18. Страх

Стихи получались такими, какими Эхри и хотел их написать — холодные, параноидальные. Зачеркнул последнюю строчку и написал последнее слово четыре раза.

В окне поезда — линия полей, телефонные провода резали небо.

Руки холодные. Эхри отложил ручку, спрятал их между коленями. Шифра пыталась задремать.

Слишком много денег уходят на похороны — подумал Эхри. Еще он подумал — отец разозлится. Я приеду последним.

Эхри это не волновало, но и оправдывать себя он не спешил. Попытался защититься — «Я-то за все заплатил», но это было сказано потому что в той ситуации это казалось предсказуемым и очевидным.

Он думал об этом и когда писал стих.

— Ты в порядке? — спросила Шифра.

— Да, — глухо ответил Эхри.

Шифра положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

— Ты встретишься с моими родителями, так-то. Надеялся, что это будет не в таких обстоятельствах.

— Возможно, они сейчас будут добрее ко мне.

— Ты то знала?

— Конечно.

— Олень, а?

Шифра не ответила. Небо по краям посерело.

Когда они приехали, тучи немного разошлись. Солнце — блеклое, неясное создало на асфальте бледные пятна. В такси Эхри заметил осторожность и даже нежность в том, как Шифра держала на коленях дорожную сумку. В груди защекотало — там его сердце.

Догадка подтвердилась: дом все ближе, волнение — ощутимей. Шифра открыла сумку, запустила туда руку, и через несколько мгновений стало тепло.

Эхри посмотрел на Шифру. Ее лицо было серьезным. Ее нос был великоватым для ее лица, а подбородок — слишком маленьким, чтобы быть гармоничным, она была вся в веснушках. То, что она была феей выдавал ее взгляд — отрешенный, глубокий, пронзительный. Не такими фей писали на картинах, и не такими они представали в легендах. А родители боялись ее, словно чудовища из сказок.

На крыльце дома Эхри взял её за руку. Крыльцо почистили. В последний раз, когда он здесь был, оно все было усеяно серыми листьями, а возле дверей — стопка посеревших газет. Непривычная аккуратность.

Лицо матери — хмурое. Эхри ощутил резкую тоску по собаке. Отец был насупленным. Шифра вежливо поздоровалась, сочувственно произнесла слова соболезнования. Передала купленный шоколад и два букета цветов — один для мертвого, второй — живым. Родители кивнули, поблагодарили. Эхри сердился.

Гостей было немного. Лишь семь человек. На подоконнике — открытки.

В комнате деда — непривычный порядок. Пахло сыростью. В ванной в углу — плесень. Розетка около умывальника позеленела.

Похороны прошли коротко и официально. Кроме матери никто не плакал, а мать плакала совсем тихо. Шифра держала Эхри за руку. Она редко видела чью-то смерть, и еще реже бывала на похоронах. Для нее все было подчеркнуто несчастным, странным — она не понимала, зачем все-таки нужны цветы, и зачем бросать землю на гроб. Её лицо стало озабоченным, она нахмурилась — и прекрасно из-за этого вписалась в окружение.

Четверо гостей ушли сразу после похорон.

Во время ужина лицо Эхри стало злым, но от грустного его мало было чем отличить. До похорон воспоминания еще теплились в душе, после — очерствели. Дом, еда наполнились неприятными ассоциациями. Гости быстро устали говорить о его дедушке — многим было нечего сказать. Все стали интересоваться Эхри — работой, отношениями, невыносимо. Эхри извинился, встал со стола и ушел, кивнув Шифре. Гости переглянулись. Кто-то решил, что Эхри любил его.

Шифра взглянула с пониманием, но за столом осталась. Оставшись без темы разговоров, гости замолчали.

Мать взглянула на Шифру враждебно. Шифра этого не заметила — глядела в тарелку. Ей даже начало нравится быть среди людей так близко и далеко от дома, хоть вокруг было тоскливо.

— Скажи-ка, как вы познакомились с Эхри? — спросила мать, пытаясь выдавить из себя улыбку.

— В лесу, — ответила Шифра. — Случайно.

— Прям возле поселения фей?

Несколько гостей удивленно уставились на Шифру.

— Да, — Шифра, говорила спокойно, взглянула на его мать.

Та выглядела взволнованно.

— Он сразу понял, что вы фея?

— Не сразу, — Шифра положила куриную кость в тарелку. — Только когда увидел, куда забрел. Обычно люди не замечают, фея я или нет.

— Вам он сразу понравился?

— Да, сразу. Ваш сын очень симпатичный.

— И как, для того, чтобы понравится в ответ, нужны какие-нибудь зелья, влияете на мозги? Так интересно, я так мало знаю, Эхри ничего почти не рассказывает… — но услышав, что её сына считают симпатичным, она улыбнулась более искренно.

— Нет, — Шифра, не зная, как интерпретировать такое любопытство, все же сохранила приветливое выражение лица. — Если мы и делаем зелья, то лекарственные. Мы неплохо разбираемся в травах. Мы продаем их на рынках. У нас есть человек, у которого на травах целый бизнес, и даже свой магазин в Дублине. Другими словами, разбираемся в народной медицине и создаем натуральные лекарства, мази там всякие… — Шифра чувствовала, как сердце её забилось.

— Так вы считаете себя людьми? — спросил отец.

— И да, и нет. Но мы обычные. Мы обычные феи… Может, легче будет сказать, мы как отдельная раса… Народ…

— Эта правда, что вы детей похищаете? — спросила мать.

— Глупость какая. Зачем нам похищать детей?

— И вы не устраиваете несчастий, если вам кто-то не понравится?

— Нет… Мы миролюбивые в основном.

— Надо же, но про вас так говорят… откуда тогда эта информация, раз там нет даже и доли правды? — мать усмехнулась.

Шифра почувствовала, как напряжение растет.

— Люди разное болтают. Мы древний народ, и когда происходит несчастья, людям было легче найти одного виноватого. Вот они и обвиняли нас, ведь про нас долгое время было мало, что известно, а когда закрытый народ, то вокруг много мифов и легенд. Так же как и было например, с коренными американцами, — Шифре не нравился этот разговор.

— Вот как… Столько несправедливости в мире, — произнес отец, пытаясь убрать напряжение.

— Хорошо, спасибо, что делитесь… А как же то, что вы отбираете сердца? — продолжала мать.

Вежливость была такой наигранной.

Кто-то из гостей начал переговариваться, а Шифра покраснела.

— Отбирать — это громко сказано, — ответила Шифра. — Миссис, я лишь хотела выразить сочувствие вашей потере. Может, как-то договоримся об отдельной встрече, чтобы обсудить мифы? Расскажите мне побольше о вашем отце…

— Вы лучше не уходите от вопроса, раз мы уже здесь. Вы отбирали у моего сына сердце или нет? — голос матери стал напряженным.

— Что? — спросил кто-то из гостей.

— Оставь ты девушку в покое, Анна! — воскликнул отец.

— Если это не так, то ей ничего не стоит ответить!

— Ничего я у него не отбирала! — воскликнула Шифра.

— Что тогда за банка в сумке?

— Так вы копались в моих вещах?

— Она просто проверила, не разбилось ли там, — ответил отец.

— Там было сердце! Сердце, Лукас! Представь мой ужас! И что мне прикажешь думать?..

— Да, это сердце, но Эхри сам его мне отдал, — спокойно произнесла Шифра. — И, прошу прощения, это не ваше дело…

— Мое это дело, как его матери! Вы причините ему вред! Говорят, если фей разозлить они проткнут сердце и человек умрет! Не зря люди с вами осторожничают…

— Анна!

— Да возьми ты себя в руки!

— Что вы такое говорите! — закричала Шифра, теряя самообладание. — Мы вам не враги, я б сюда не пришла, если…

— Ты обрела власть над моим сыном! Отберешь и у меня сердце?

Шифра вышла из-за стола.

— Прошу прощения, — она кивнула гостям.

Эхри дремал, но громкие возгласы его разбудили. Он поспешно встал, ринулся было в гостиную, но столкнулся с Шифрой. Из гостиной доносились возмущенные голоса гостей и плач матери.

— Что случилось? — спросил он, взяв её за плечи.

Шифра старательно прятала лицо.

— Твоим родителям я не понравилась.

В такси Шифра дала волю слезам. Эхри злился, крепко обнимал её, давал обещания — он им покажет, разговаривать не будет… Шифра его не слушала, только, когда они прибыли на станцию, произнесла:

— Потому мы не пускаем людей. Лишь тех, кого любим, и кто любит нас.

Ужин в семейном доме прервался, когда десятки летучих мышей забились во все окна.

Глава 19. Витраж

Эхри сидел на полу, опираясь спиной об кровать и наблюдал за Шифрой. По всему полу было разложено разноцветное стекло. Посреди комнаты — газета, на ней — начатый витраж. Постепенно выкладывался рисунок летучей мыши.

— Я простила твоих родителей, — сказала Шифра.

Эхри кивнул. Несколько дней назад он встречался с отцом в баре.

— Если-то ты хочешь знать, то я на вас с мамой злюсь, — сказал ему, глядя в пиво. — То мой выбор был!

— Что-то я не припомню у тебя девушки еще, для которой ты донором сердца становился, — отвечал отец спокойно. — Ясно, что это твое дело, но как родитель, мать должна за тебя беспокоится. Где это у людей видано?

— У людей то не видано, у фей то видано.

— То есть, не с человеком ты встречаешься, а мы с Анной должны не волноваться.

— У меня все в порядке с сердцем то. Спрашивать меня не обязательно, то, видимо, сразу делать выводы, это вы-то умеете, знаю. Хочешь — послушай, бьется там у меня. Никто не умер.

— А зачем это?

— Мое дело то. Захотел. И это полезно.

— Твоя фея к нам летучих мышей средь бела дня созвала. И ты хочешь чтобы мы на более крупные вещи внимания не обращали.

— Ну так вам и надо.

— Штукатурку кто менять будет? И чистить?

— Сами это и сделайте. Меня нечего просить. Дом она вам на разрушила. И не испортила. Я может всю жизнь хотел с феей встречаться, не знал просто об этом. Мне это надо.

— Как это — надо?

— Нету у меня больше радости в жизни, ну никакой. А как только я по своему делаю, надо вам со мной поспорить.

— Выдумаешь, тоже. Чем тебе не нравится?

Эхри вздохнул. Взглянул на отца — он сидел перед ним, в инвалидной коляске, постаревший, скукожившийся, глаза стали меньше от морщин, а нос острее. И начал осторожно:

— Не веду ту жизнь, которую я хотел бы. На одном месте топчусь, вот. Диего… Лукас… У них все получается.

— Не понял. А что ты хотел делать?

— Не знаю. Быть художником каким-то. Писателем. Музыкантом.

— Ясно, жить без профессии.

— Другие места повидать. Другим человеком быть.

— Ну, а мешает тебе что?

Эхри потупил взгляд.

— Воспитание такое получил, что пришлось делать, как надо, но надо — это по-вашему. А ты заболел, и дедушка… И деньги стали нужнее.

— То есть, я виноват? Тем, что заболел?

— Нет. Я просто-то говорю, что привело-то, ну.

— Орать на сцене много ума не надо. Образование творческое хотел — получил, писал стихи — хвалили. Чья вина, что тебе оно не пригодилось. Мы тебе говорили. А мои ноги для тебя, обуза оказывается. А сердце фее отдашь — так вообще дорогу себе закрыл, я чтоль отдавал? И как заговоришь — все ты правильно делаешь, оказывается. А мы не понимаем с матерью. У меня ноги не ходят, а ты здоровый. Дед твой сдох. Денежек побольше. Но тебе поныть надо и родителей обвинить.

— Ты не обуза, я совсем другое имею в виду то, — тихо сказал Эхри, крутя по столу пальцем бирдекель.

— А что ты имеешь в виду?

— Другое. Та забудь, ну его. Не хочу продолжать, вот.

— Нет, но я хочу знать, что ты имел в виду.

— Ничего.

— Ну, будь мужиком значит.

— Зря ты так про дедушку.

— Ты мне еще указывать будешь? Сам же говорил, как он тебе не нравился.

— Не нравился, но он все равно человеком был.

— А у меня другое мнение.

Эхри промолчал, разглядывая внимательнее линии лица: а вдруг отец узнал? Отец повернулся к телевизору. Там показывали футбол. Из-за музыки и разговоров ничего в телевизоре не было слышно. А Эхри ощутил знакомую ему скуку.

Такая скука находила постоянно, когда стоило говорить с людьми. И потом, думал и осознавал Эхри, не сказать, что без людей ему было интереснее. Часто сидел в телефоне и потом чувствовал себя совсем никчемным — перед собой и перед Богом. Старался говорить побольше, двигаться, а заканчивал с пивом в баре. И пил в последнее время больше и чаще. Без работы было только три радости: Шифра, собака, пиво.

Шифра положила еще парочку стекол, выпрямилась, отошла, с хлопком отряхнула ладони.

— Так себе получается, — сказала она. — Надоело.

— А по-моему красиво, — ответил Эхри, не взглянув.

Шифра обернулась на него, потом на витраж.

— Ты в этом не разбираешься, — ответила она.

— Да нет, вроде разбираюсь, мы по искусству-то изучали.

— Значит знал бы, что так себе получается.

— Вполне в готическом стиле. При чем любом-то.

Шифра засмеялась.

— Вот как. Завтра продолжу. Может, не будет больше казаться некрасивым.

Она плюхнулась на кровать.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Ни о чем, — Эхри поднял голову, Шифра залезла на его кровать с ногами. — Вот совсем.

— Не хочешь говорить, — обижено произнесла она.

— Ну, про папу думал. Немножко. Ничего интересного.

— Тебе твой папа нравится?

— Мне в последнее время никто не нравится. Кроме, может, Марии.

— А это кто?

— Маленькая девочка. Дочка Стива и Дороти Маккей.

— Мне дети тоже нравятся, пока они не вырастут.

Эхри поднял руку, нашел ладонь Шифры и сжал на секунду.

— А почему тебе твой отец не нравится?

Эхри пожал плечами.

— Зачем оно тебе надо, сестрица? Вот тебе твои родители нравятся?

— Да, нравятся. Когда становишься взрослой и проходит лет сто, то почти с ними на равных. Я давно воспринимаю их, как старых друзей. А ты… Ты становишься грустным.

— Не всегда так было. Да и нормальные у меня родители, говорю же. Просто никто мне не нравится.

— Почему?

— Скучно, я говорил тебе-то, ну.

— А что мне сделать, чтобы тебе не было скучно?

Её рука гладила его за плечи.

— Просто рядом-то будь и все, — вздохнул Эхри.

Шифра села на пол с ним, обняла и поцеловала в щеку.

— Мне тоже люди казались скучными, пока я не встретила тебя, — произнесла она.

От нее пахло клеем.

— Видимо, ты просто боялась их узнать, — вздохнул Эхри.

— Возможно. Люди все время меняются. А потом я узнала тебя. И я рада этому.

— Что же тебя держало раньше? Что ты на меня обратила внимание?

— Ничто не держало. Я просто любила свою землю. И люди только сейчас стали более циничными, прагматиками, — Шифра улыбнулась и сжала его руку. — Это хорошо.

— Почему?

— Они не романтизируют нас и видят, что мы обычные феи. Таких людей стало больше.

— Все равно верят во всякую дичь про вас, а ты меня не испугалась.

— Да и ты не испугался…

— … Хоть я совсем не похож на фею.

— А разве я за это тебя люблю?

— А я не думал, что за это можно любить.

Шифра в своей манере повернула его лицо к себе.

— Но мы похожи на людей, а люди на нас.

— Люди чаще врут, — ответил Эхри, не глядя на нее.

— Ты тоже врешь?

— Я тому молчание предпочитаю.

— Но ведь и я не все рассказываю.

— Вот мы и висим в невесомости.

— Но с тех пор, как ты отдал мне сердце, я готова тебе раскрыться и все показать.

— Ты же сама все видишь, Шифра. Сама все знаешь. Только на сердце взглянешь.

— Значит, ты чувствуешь себя виноватым?

— Тем люди от фей то и отличаются — они чувствуют себя виноватыми.

— Неправда, у нас есть совесть.

— Но вы не позволяете себе нести вину.

— Ведь от нее легче избавиться прощением.

— А я ношу в себе и знаю, что мои извинения не помогут, вот. Может, они и не нужны.

— Поэтому я и напустила летучих мышей.

— Поэтому то я и тебе отдался.

— Ты мне отдался и поэтому я буду твоей.

Шифра поцеловала его. Затем встала и снова склонилась над витражом.

— Откуда берешь вдохновение? — спросил Эхри.

Он встал, взял пустые чашки и пивную бутылку со стола.

— Я его не беру, — ответила Шифра, рассматривая стекло. — Я творю, не думая. Ни за чем не гонюсь. Когда хочу. Но в последнее время я смотрю и думаю о тебе и о нас, когда что-то делаю. Даже птичьи песни мои о тебе.

— Только ты и заставляешь меня писать дальше стихи.

— Я люблю тебя.

— И я говорил, что люблю.

Глава 20. Церковь

Эхри вошел в церковь зная, кому она принадлежала. Когда тень падала на покрытые паутинкой трещин статуи их мертвые лица впускали правду.

Пахло старым деревом и пылью. Сквозь дырявые окна — разбитый свет садящегося солнца.

Эхри рассматривал остатки витражей, и при солнечном оранжевом свете сюжеты менялись, и там были истории фей.

Вокруг церкви ходили легенды, а с тех пор, как Эхри отдал свое сердце, церковь манила его, звала. Она была похожа на стихотворение, но Эхри никак не мог его написать.

С башни под колоколом открывался вид на остров. Основная земля находилась совсем близко, но была такой же бесполезной, как и все острова. Эхри побродил, дряхлые полы скрипели и он думал — Вот возьму и уеду. Кто что захочет скажет то, а я все равно уеду.

Вся поэзия и искусство строятся на поиске красоты, попытках найти ее, придумать в тривиальности, уродстве и скуке, думал Эхри. Даже он пытался поверить в нарисованные фантазии, но они иссыхали, серели и рассыпались.

Эхри не хотелось думать, а думалось, и стихотворение приходило, но грубое, громкое и про астму. Представил — на сцене, вечер поэзии, он читает, быстро, как битник и хватает ртом воздух, будто задыхается. Оно никак не подходило к церкви, смотрелось нелепо.

Возле органа стоял олень, в человеческом облике, и под полами пальто у него — бурлило, проливалось, лепестки цветов и туман. Клубы тумана валили дымом за спиной из труб органа и заполняли щели. И маленькие птицы прыгали по клавишам, воздух полнился его воем.

Олень стоял, худой, острый, как дерево, и смотрел серьезно. Эхри подошел, близко, так, что видел его зрачки, еще шаг — различил бы дыхание. Олень не шарахнулся, не спрятался в сорняки. Стоял, не двигаясь.

— Ты попросил её успокоить твое сердце? — спросил Олень.

Эхри молчал.

— Зачем ты меня ищешь? И зачем преследуешь? Я не могу тебе ничего дать, — Олень говорил твердо и громко.

— Можешь, — ответил Эхри. — Я это знаю.

— Я не леприкон, у меня нет золота. Я тебе дал предостережение, и ничего большего дать не могу.

— Можешь, — повторил Эхри.

Олень улыбнулся. У него были острые зубы.

— Я не ищу тебя и не преследую-то, — продолжил Эхри. — Разве то не ты ворвался в мои сны, а? Разве не тебя-то я видел в восемь лет, разве нет? Разве не то ты обнял меня и разве не ты меня-то слушаешься, ты… лишь изображаешь свою независимость?

Эхри взял его за руку, а Олень рассмеялся. И птицы вдруг упали на пол, и появились феи — высокие, их волосы длинные, покрытые цветами, их одежды — прозрачные вуали. Олень повел Эхри за орган, а там его встретила плакучая ива, и старый деревянный пол закончился, началась поляна — мягкая и нежная. Стены оказались долиной — небо было розовым. Феи смеялись, окружили их, и каждая норовила к Эхри прикоснутся, Олень отпустил его руку, и феи танцевали вокруг, увлекая Эхри за собой. Запах цветов заменил воздух. Кто-то возложил на голову Эхри венок, и аромат цветов стал удушающим.

Одна из фей, рыжая, кудрявая, сняла футболку Эхри — неожиданно, грубо, и руки фей оказались холодными, воздушная вуаль покрыла плечи. Феи посмотрели на его кулон, показали его друг другу. Их звонкий смех оглушал. Рыжая фея поцеловала его — но этот поцелуй ощутился незаметным, просто дуновение ветра, правильным, но Эхри пытался отвернуться. Но феи схватили его за руки, за лицо, толкнули в грудь, трава — как перина, как пыль. Эхри вырваться уже не пытался, подняться не мог. Феи играли с его волосами, их тела — мягкие и тяжелые, как волны моря, надели на руки браслет из травы, и кто-то сунул ему в рот виноград. Много ягод, сок льется в горло.

Эхри кое-как привстал, увидел Оленя — он стоял поодаль, наблюдал, улыбался.

— Вы врете, — сказал Эхри.

— Нет, — певуче ответили феи, — Ты сам хотел быть одним из нас.

Олень подошел, феи расступились, упорхнули, засмеялись, закружились, разбились по парам, держась за руки. Олень подал Эхри руку, поднял его, и вдруг тоже закружился с ним. И двигался Эхри как никогда прежде — удивительно легко, знал все движения, но глядеть в лицо Оленю боялся. Почувствовал его пальцы на подбородке. Олень, как все феи, продолжая кружиться, хозяйски заставил Эхри глядеть в глаза. И они были глубокими, как небо, и пугающими, как будто он видел, как умирают и рождаются звезды.

— Ты отдал сердце, но не отдал его на алтарь, — пели феи. — Ты отдал его своей любви, но хочешь принадлежать лесам и долинам, рекам и фейским песням. Хочешь отдать его нам, ведь мир людей его не принял, ждешь Финбара, потому что хочешь быть ближе — ближе к тому, о чем ты стыдишься думать, о чем играешь, ту оболочку, истории выдуманные про рыцарей и орков.

Олень отпустил руки Эхри.

— Для тебя все чужое, — произнес Олень, расстроенно — твои друзья, твой мир, твоя любовь. Тебе нравится быть чужим. Это дает тебе то, за чем ты гонишься. За индивидуальностью.

Белая вуаль покрылась красными пятнами. Лепестки венка упали на ресницы. Руки Эхри держались у груди и были в крови.

Олень взял его руки, мягко отодвинул их.

— Взгляни. Тут бьется твое фальшивое сердце.

Эхри опустил глаза. В руках трепыхалось сердце.

Резко проснулся. Солнце обожгло щеки. Горело сквозь разбитое окно церкви. Эхри лежал на пыльном, разбитом полу, вокруг — пивные бутылки, на голой груди — кулон, скомканная футболка — на скамье, и был не закат, а рассвет.

Глава 21. Тайны

Шифра лежала на кровати, квадратный кусок неба в окне был белым по краям, а облака становились синими. Она читала. Вокруг нее цвели цветы, они проросли сквозь щели в полу, обвили ножки кровати, вырвались на простыни и покрыли лепестками брошенный на край плед. Окно было открыто, звонко играла мелкая группа в фейском трактире. Песни пелись известные, громкие.

Читала она человеческие книги.

Шифра заткнула уши, но музыка просачивалась сквозь ладони.

Матан вошла к ней, покачала головой, увидев, как ярый плющ захватил стену.

— Сестрица, совсем ты дом забросила.

— Нет, не забросила, это все чувства мои, — ответила Шифра, убрав руки. — Захочу, уберу их. А так, пусть хозяйствует у меня весна.

— За что ты его так любишь?

Шифра села на кровати.

— За то, как звучит его голос, — ответила она с неохотой.

— Не от тебя я этого ожидала.

— Он посмотрел мне в глаза, и посмотрел в них честно. Много ты знаешь тех, кто будет честен?

— Ты разве так хорошо знаешь его?

Матан села на край кровати. Шифра не смотрела на нее.

— Люди показывают то, что хотят показать. И я показываю им то, что хочу. Люди женятся, чтобы потом разглядеть все получше и поближе.

— Странный вывод, сестрица. Ведь феи женятся, потому что знают друг друга. А ты его не знаешь.

— Я его знаю, знаю, что его беспокоит.

— И ты читала его стихи, хоть он тебе не позволял. Иначе он тебе не говорил. И любишь ты его будто музу, вдохновение.

— Люди по своей натуре нелогичны и непредсказуемы. А мы тоже люди.

— Предсказуемы ведь люди, сама так говорила.

— Что ты хочешь от меня?

— Ничего. Я просто наблюдаю. И ты утверждала, что люди лицемерны.

— Вдохновение тоже не всем и не всегда приходит. И лицемерие, я знаю, бывает условным.

Шифра встала, открыла шкаф и стала перебирать одежду — человеческую, простую, закрытую.

— Ведь он тебя не просит успокоить сердце перед сном, — продолжала Матан. — Ты только догадываешься о его мотивах. Мне Финбар рассказал и я там была.

Шифра улыбнулась.

— Ты просто злишься, — и дверцу шкафа резко закрыла. — Злишься за то, что я привожу чужака. Злишься, что и я уйти могу. Хоть тебе раньше никогда не было до этого дела. И я не ухожу. Вот тебе тоже пример лицемерия.

— Нет, я не злюсь, — Матан встала. — И чужаков я никогда не боялась. Я лишь говорю — ты плохо узнала его сердце, а сам он нам свое не отдал — испугался.

— Мне отдал, — ответила Шифра медленно. — Мне этого достаточно.

— Часто ты это говоришь.

— Что говорю?

— Слово это.

— Какое?

— «Достаточно».

Шифра не ответила, лишь улыбнулась, как она умела. Матан отвела глаза. Шифра набросила на себя желтое, легкое платье, взяла корзинку и выпорхнула из дома, не прощаясь.

Она отправлялась на ярмарку, и хоть весело и по-человечьи звучали песни из трактира, стало Шифре неспокойно.

Люди не бывали счастливы, если у них было все, в чем они нуждались. Они были счастливы только тогда, когда у них было то, что они хотели. Бесполезные вещи: билеты в кино, спортивные машины, яркие полотенца, конфеты. Если им чего-то желаемого не хватало, люди начинали задумываться и грустить.

Шифра знала, что хотел Эхри. И пыталась его иногда разубедить. Но он сам этого не желал.

И, пытаясь себя защитить, заменить свои желания, заглушить в чужих городах и странах люди жили в шуме, и умирали тихо и незаметно.

Но Шифра мечтала и сама. Мечтала и желала — и хотела верить, что все исполнилось или исполняется. Или она гналась за мечтой — но так долго и близко, что поверила, что наконец, нашла ее.

На похоронах было в Эхри что-то — отрешенное, безжалостное, хоть днем раньше он явно мучился, сочувствовал и тосковал. И отец его был не расстроенным, а злым, и все смотрел и смотрел на Эхри, будто был в чем-то виноват. Лишь Анна страдала по-настоящему. Гости плохо изображали скорбь. Шифра знала — бывает, что людей просто не любят. От старых и больных устают. А тут было равнодушие, а в сердце Эхри — непонимание. И когда вернулись — он злился, а его сердце в банке трепыхалось, вырывалось и кровоточило. Потом она увидела, что он плакал. Плакал тихо, робко. Не хотел, чтобы его видели. И Шифра замерла, не зная, что делать. Это не были слезы траура. Это были злые слезы.

На ярмарке в глазах зарябило. Слишком громко играла шарманка, и слишком весело все улыбались, и стало Шифре от этого будто противно. И беспокойство разбушевалось еще больше, захотелось по-человечески куда-то уйти и спрятаться, где ее никто не достанет. Она рассеянно взглянула на товар, на фрукты, цветы, рукоделие, но не хотело ничего внутри отзываться. Кто-то её окликнул, она улыбнулась, бездумно, пусто.

— А я тебе говорю — ты загляни-то в сердце, столько секретов там прячется? — женский голос под ухом. — Люди врут, их мысли врут, но сердце врать не может. И потом можно им же по полочкам разложить, мысли все поскладывать. И тогда человеку хоть спать легче будет.

— Не буду я этого делать. Врачебной лицензии еще лишусь, — один из фей задумчиво разглядывал крупное яблоко.

— Зря способности свои не используешь, — малознакомая фея поправила прозрачную шаль на плечах.

— Если каждому пациенту буду предлагать сердце отдать — быстро по мне дело схлопочут. А если нет, то куда мне это девать все? Коллекционировать?

— А ты просто сфотографируй. Не заменяй.

— Мороки много и риска. От людей открытости добиваться нужно, но раз работаю я с ними — по их правилам лечить их буду.

Повернулась и пошла прочь. И впервые за долгое время ощутила себя по странному чужой — платье ей показалось таким закрытым, жестким, почти уродливым. Прическа её была растрепанная, без лютиков в волосах, слишком неряшливая. Шифра поспешила, почти побежала, а перед глазами мелькало, будто она почти что-то разгадала — больное, хрупкое сердце Эхри, в ушах — его сдержанные всхлипывания.

Она вышла за улицу, на поляну, села в траву. Трава была холодно-зеленого цвета, прятались мелкие, заурядные цветы. Глядела на плакучую иву, ветер играл в её листве, казалось, что ветки текут, как вода. Обняла колени, зарылась подбородком. Наступала прохлада. Пустая корзинка склонилась набок. А Шифра думала. Смотрела на низкое, осеннее небо, и пыталась понять. Она знала, почему люди скрываются. Им бессмысленно, нелогично стыдно за то, что что-то уходит из-под контроля. Люди боялись боли. Эхри боялся боли, и боли боялась сама Шифра. Но в отличии от людей, она не стыдилась признать этого.

Шифра пыталась понять, как она видела их будущее. Оно рисовалось неясным, неуверенным, но жизнь сама по себе была неровной и нечеткой. И люди, когда они несчастны, часто принимают неверные решения — в погоне за мимолетным чувством изменений.

А даже когда Эхри поселится среди фей, жизнь их не изменится. Она также будет вырезать из камня, изготавливать на заказ и для себя витражи, петь по птичьи и наблюдать за тем, как все вокруг стареет и рождается, строится что-то новое. А Эхри может не сразу привыкнуть к медленному течению времени, к уютной бесконечности, а значит — эфемерности, бесполезности его собственных творческих мук. Но это то, что ему нужно. То, что он хотел — перестать бежать и находиться в клетке. В вечности всегда можно дождаться того, как клетка заржавеет и раскрошится.

А люди привыкли видеть все мимолетным и торопливым. И даже желая уйти, уходили с неохотой и искали причины смотреть на часы.

Уже совсем стемнело, когда Шифра вернулась домой. На столе заботливо лежала коробка яиц, хлеб и ягоды — «Матан», догадалась Шифра, но не улыбнулась. Взглянула с благодарностью, подошла к окну. Разбудила щегла трелью и послала его к Матан с благодарностями.

Постояв еще, глядя в ночной сад, Шифра размышляла. Взвесила все за и против. Её лицо насупилось. Она решилась.

Пошла в спальню — деревянные стены покрыты плющом, вечными цветами и серебристыми, похожими на паутину, нитями. Из прикроватной тумбочки она достала маленький стальной прибор, похожий на острый ножик, сплошь украшенный резьбой. Рукоятка была в форме длинноволосой феи, склонившейся на колени среди роз, а лезвие — будто её меч. На конце рукоятки блестел красный, будто из стекла, шар. Подошла к сундуку, достала банку с сердцем. Поколебавшись, открыла.

Она аккуратно достала трепещущее сердце. Держала его в ладонях. Оно спокойно билось, но, чувствуя, что его потревожили, сжалось. Шифра ласково погладила его, прижала к уху, закрыла глаза. Послушала стук, но сердце боялось, не пускало. Шифра вздохнула, и стиснула непослушное сердце в руках. «Эхри, ты мне расскажешь, я должна знать». Сердце панически задрожало. Шифра резко воткнула прибор в сердце.

Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из ладони. Оно в агонии тряслось, вырывалось, и густые капли крови дождем полились на колени Шифры. Шар мигал, записывая информацию. Кровь в теле человека в поселении людей качалась искусственным сердцем, поступала в мозг, высасывала воспоминания, исполняла фейский приказ.

Шифра в коде, мелькавшем стремительно в красном тумане увидела слабость, беззащитность, непонимание. Боль в суставах, вранье родителям, ненависть. Оно было совсем близко, физическая, душевная боль, скрытая психикой, но сохранившееся в страхе, в хрупком неверии. На глазах Шифоы выступили слезы. Она не могла больше его мучать. Она с силой вырвала из мучащегося органа прибор.

А Эхри лежал на кухне, на полу, свернувшись калачиком, не понимая, почему глаза мокрые, почему болит и рвет в груди. Почему вспомнил себя маленьким, откуда странные и страшные призрачные картинки лица деда в мозгу… Кто-то ворвался в его сердце, насильно, не спрашивая.

Собака, будто понимая хозяина, боязливо сжав хвост и уши, подкралась к нему, прижалась телом к его животу. Эхри обнял её и не выдержал, тихо застонал. А потом внезапно горько заплакал.

Глава 22. Доверие

Звонок в дверь разбудил Эхри. Собака, лежавшая в ногах, встрепенулась, вскочила, оглушительно залаяла. Эхри остался лежать в кровати, глядя в стену.

Щелкнул замок. Дверь открылась. Хвост собаки завилял. Звон ключей и брелка.

Довольная собака спрыгнула с кровати и помчалась в коридор. Эхри застонал. Вчерашний вечер. После внезапных, непонятных рыданий, он сразу пошел в постель, вдруг ощутив резкую, смертельную слабость. И уснул в чем был, в худи. Вспотел. А уже ясно в окно слепил день. Сколько же времени он проспал? Внутри было пусто и холодно. Еще два дня назад не помнил случай с дедом, мозг тщательно похоронил трагедию, она съежилась, скрылась в подсознании, и даже не показывала себя на похоронах — воспоминаний не было, но были злость и неясная паника. А теперь — все словно произошло вчера. Болела спина, болели ноги, ныло между ногами.

Услышал шаги, поспешил встать. Мазнул взглядом по зеркалу — лицо осунувшееся, волосы спутаны. Противно было смотреть на себя, отвратным, тяжелым ощущалось тело.

Шифра уже стояла на пороге спальни. Он сумел только понять выражение её лица — заплаканное. Увидев его, она бросилась к нему, обняла его. Эхри замер.

— Эхри! — произнесла она, крепко прижимаясь к нему. — Ты этого не заслуживаешь, Эхри! Я ненавижу его, и ты не виноват ни в чем…

Эхри задохнулся, отшатнулся от нее, отошел вглубь спальни. Ударился бедром об кроватную раму. Он глядел на нее, широко раскрытыми глазами, а его фальшивое сердце затрещало. Его внезапно бросило в жар, он ощутил полную беспомощность, знакомую давно, но гораздо более страшную.

— Я сделал тебе одолжение! — воскликнул он не своим голосом. — Я отдал-то тебе сердце, излился кровью, а ты!..

— Я должна была знать! — растерянно ответила Шифра. — Ты бы мне не рассказал, а я бы…

— Я не помнил! Я ничего не помнил! А теперь я помню… — он не сразу смог выдохнуть. — То… Боль…

— Я помогу тебе, — Шифра сделала к нему шаг, но он отошел подальше. — Мы вместе поищем тебе терапевта.

— У меня нет денег. Я решил бы сам, — говорил Эхри тихо, кричать сил у него не осталось, а его руки судорожно теребили шнурок капюшона. — Я все решил бы сам, а ты ворвалась… В меня… Как Доменек, ты… Ты сделала не лучше Доменека!

— Это не так! — испугалась Шифра. — Это твоя боль, я её вытащила, да, тебе сейчас больно, но вместе мы справимся, вместе мы…

— Я себе не принадлежу, я-то тебе принадлежу, — Эхри смотрел в пол, не слушая, не слыша почти своего голоса, говорил скороговоркой, чтобы не пустить мерзкие слезы, удержать контроль. — А я искал, надеялся, а ты забрала, забрала сердце, но тебе мало, тебе нужно мое сознание, мои воспоминания, но я не соглашался, я не пускал, я-то не хотел, ты ворвалась, вот так, ворвалась, не оставила, разрушила, не спросила, стала меня мучать, как собственность, а я как собака, в углу, загнанная, загнан в угол, а ты меня бьешь… Моим-то прутом бьешь, но я не хотел, я не мог, мать не выдержит, отец знает, но мать не выдержит, и я не выдержу, как я смогу выдержать… Доменек, старый ублюдок, сгинул в одиночестве, как и должен, а надо было его отправить в сумасшедший дом, там его и место, там-то вот так всегда и было его место, мы-то его закопали, вот так, по-человечески, а не должны были, выкинуть было его надо-то, в канаву там, на свалку…

— Эхри… — заплакала Шифра. — Что я наделала, Эхри!

Он её не слышал, и не смотрел, он прошел мимо нее, вон из дома, на улицу, где высокое небо, соленый ветер, где много воздуха… Собака шла за ним, Эхри вышел с ней из дома, и не оборачивался и не смотрел по сторонам, не давая отчет своим мыслям. А мысли — молниями. Старушка из дома напротив сидела на крыльце, оторвалась от чтения, посмотрела ему вслед. Шулебайн впервые ничего не сказал вдогонку, а сам всполошился, поспешно отскочил, давая Эхри дорогу, чуть не уронил ведро.

Нету доверия, нету! — думал Эхри, — Нету у меня больше доверия. И не было, сначала-то люди добрые, и ласковые, как цветы, как волны, и добротой потом секут, думая, что могут врываться и ранить добротой, вот так, нигде мне нет доверия, и нет места, и феи не пускают, и я не пускаю, а все потому что… Потому что знаю, и всегда знал, люди не только забывают, они в тебя врываются, лишь доверишь, мои стены, мои двери — снесли, вот так, штукатурка сыплется с моих стен, петли срываются — с моих дверей, и только море успокоит, затопит… Я не могу существовать, я не могу думать и решать, меня окружают, и фантазии мои — игры, о чудесах, а все хожу в пластиковых доспехах, изображаю, а ничего у меня нет. Кроме собаки. И собака существо такое, верит всем, и отдашь добряку и тебя забудет, не умрет без меня моя собака, а в море не бросишься, глупо-то ведь, идиоту ясно, что глупо, а хочу, разрушили меня, маленьким, украли мою силу, мою волю, и научили прятать, потому что ранит, ранит, когда в зеркало смотришь, и она, имя свое не сказала, сама в город не привела, а зашла в меня, так грубо, так бессовестно…

— Эхри! Осторожно, Эхри!

Рука схватила его под локоть, неожиданно увела с дороги, в траву, но удержала, и Эхри не упал. Эхри вскрикнул имя собаки, но она оказалась за спиной. Салли держала его за плечи, мимо пронесся мотоцикл. Всколыхнулась земляная пыль.

— Разъехался, козел! — рявкнула Салли мотоциклу вдогонку, обернулась на Эхри. — А ты чего, дурачок, не смотришь? И ослеп, и оглох?

— Не обратил внимания-то… Задумался… — пробормотал он.

Салли отпустила его плечи, отошла, поглядела на него внимательно и вмиг обеспокоилась.

— Что с тобой! Ты ужасно выглядишь!

— Ничего, Салли, ты иди-то, куда шла…

— Ишь ты, разбежался. Ни ответа ни привета от тебя, я уже решила, умер ты… Соболезнования свои не передала даже.

— Они мне не нужны, мне Доменека не жалко совсем.

— А чего это? — удивилась Салли.

— Отвяжись, — Эхри попробовал сделать шаг вперед, но Салли схватила его за локоть.

— Тебе совсем погано, как погляжу, — сказала Салли. — Что стряслось у тебя? Заболел?

— Заболел, — ответил Эхри.

— Да я к тебе шла как раз, а ты больной по улице шастаешь.

— Я бы тебя не пустил, и домой я не хочу.

— Грубишь ты мне, будто меня не знаешь, — обиделась Салли.

— А мы что, друзьями были?

— Тю, — ответила Салли. — Есть. Я за тебя волнуюсь, поэтому пошла. А ты толкаешься. И грубишь.

Эхри дернул рукой. Салли её отпустила, но вместо этого подошла ближе, и взяла его за щеки. Эхри не ожидал такого, но вырываться не стал.

— С феями чтоль водиться стала? — спросил он.

Лицо Салли было крайне озабоченным.

— У меня на тебя предчувствие плохое, а в таком виде на тебя гляжу и вовсе жуть берет, — сказала она, и добавила: — Вожусь, в том и дело, что вожусь, поэтому пошла искать тебя, говорила недавно… Думала, заяц, а то пука оказалась.

— О чем ты говоришь? — Эхри грубо убрал ее руки со своего лица.

— Не уходи! — воскликнула Салли. — Мне надо было тебя увидеть, меня жуть при мысли о тебе охватывает! В поле, коров мамы загоняла, чтобы им всем пусто было, зайца увидела, оказалась — пука… Я этого зайца все время видела, под окнами у себя, глаза золотые… Не уходи! — снова вскрикнула она, увидев, как Эхри отвернулся. — Ты уйдешь сейчас, и я боюсь, что не увижу тебя, предчувствие у меня, не было у меня такого! Ко мне же твои феи ходят — они предупреждают, послушай!

— Не хочу ничего слушать! — разозлился Эхри, пошел вперед мимо нее. — И феям я не верю!

— Не уходи! — взвизгнула Салли. — Люблю я тебя, паршивца эдакого! Вот они и ко мне ходят! Хоть ты и бросил всех!

— Я умирать не иду, дуреха! — ответил Эхри. — Просто очень плохо мне сейчас, и вот тебе-то и привидится всякое. А о любви раньше тебе было говорить мне надо.

Но Салли его догнала, схватила его ладонь, сжала.

— Фея ранила тебя? — спросила она. — Выпьем вместе?

— Нет, и не скажу тебе ничего, говорю, отстань, пока не заплакал!

— Ты никогда не плакал раньше, Эхри… И ты не болеешь, холодный ты.

— А теперь плачу, приходится, — ответил Эхри.

— Выпьем вместе, пожалуйста, тебе легче станет.

— Не хочу я с тобой быть, Салли, слишком поздно ты пришла, и слишком много тебя сейчас. Не знаю, что тебе феи рассказали — говорят они всегда много.

— Я знаю, не подхожу я тебе, — произнесла Салли. — Ты ханжа, каких мало, и я совсем другая, и сплетничать люблю, что поделать. Но душа за тебя болит. И не могу я тебя таким видеть, прости уж.

— Ханжа то ханжа, — буркнул Эхри. — За что ты меня вдруг любишь — не понимаю, да и не поможет твоя любовь мне ни капли.

— Не поможет, знаю, но авось все-таки выслушаешь?

— Не могу, не хочу, прости…

Салли смотрела на него. Волосы в две косы убраны, макияжа толком нет — и это Салли! — и глаза у нее вдруг большие оказались, глубокие, голубые, а тонкие, красные губы стиснуты. А он о ней и не думал никогда… Эхри сдался, нагнулся и, толком не думая, быстро поцеловал её.

— Прощай, получила, что хотела, а теперь оставь меня в покое. Люблю я Шифру, все еще люблю, хоть и убиться от этого хочется.

Сказал это, Салли послушно сделала шаг назад, хоть хмурая была. Эхри, не глядя на нее, окликнул собаку и пошел дальше.

— Я все равно приду к тебе, не сейчас, то потом! Когда мозги свои подберешь, как следует, — бросила она ему.

Эхри не пустил её слова себе в разум, а слушал ветер. Он хотел было пойти к морю, но передумал. Решил, сильно захочется войти в него, да поглубже.

Когда он вышел на пустырь, и перед ним открылось тусклое поле травы, Эхри понял, что все еще жив. О Салли думать не хотелось. Не хотелось и о Шифре, мысли о теле упрямо лезли в голову. От них надо было избавиться. И поэтому, подумав, он отправился в паб.

В пабе он сел у барной стойки, наплевав, что его увидят, узнают. А пил и заказывал выпивку до тех пор, пока чувства не затупились совсем, а мысли окутал и вытолкнул густой, но безболезненный туман.

Глава 23. Шулебан

Шифра отправила длинное сообщение с извинениями, с беспомощными попытками оправдаться, а Эхри смог только ответить — «Мне нужно побыть одному».

Чтобы избавиться от отвращения, Эхри убирался. Ревностно, заглядывая во все углы, тщательно, с фанатизмом. Дом пропах мокрой пылью, горьким, лимонным запахом дешевого средства. Вспотев, и преисполнившись еще большей брезгливости, отправился надолго в душ.

Стрелка часов продвигалась к пяти, когда Эхри вышел на улицу. Прошел дождь. Соль пропитала запах мокрой травы и песка. Эхри глядел вперед, воспоминания его мучили. Собака гулять не хотела, — останавливалась, тоскливо оборачивалась, дергала поводок вбок и упиралась лапами. Пришлось отвести её в дом.

Из-за туч на улице было намного темнее, чем обычно. Вот-вот казалось, должны вспыхнуть фонарики.

На крыльце «банши» никого не было. Она была в окне. Глядела грустно, возможно, и за Эхри наблюдала. Эхри кивнул ей, а та коротко улыбнулась.

Шулебан же был тут как тут. В расстегнутой куртке. Эхри ему тоже кивнул. Сам он отправлялся не зная куда. Фей в глаза видеть не хотел… Наверное, думал Эхри, к морю. Там и поле есть. Можно лечь в поле и его долго не смогут найти.

Ухмыляясь в усы, старик поравнялся с Эхри.

— Куда путь держишь, ай? — спросил.

— Чего тебе надо-то? — отмахнулся Эхри.

— Ай, все-таки, куда идешь, ась?

Эхри подавил вздох.

— Куда глаза глядят.

— Ай да грустный ты стал, сынок.

— А ты наблюдательный, — ответил Эхри и ускорил шаг.

— С феечкой поссорился, думаешь, секрет? — Шулебан не отставал.— Знаю я их, фей этих, тьфу. Сердце возьмут и делают, что вздумается. В мозги заглядывают.

— Откуда-то ты фей знаешь, а? — недоверчиво спросил Эхри.

— А так, нету сердца у меня, — заявил внезапно Шулебан. — Отобрали мое, потом и свое. У меня там совсем другое что-то теперь. Послушай — не стучит.

Эхри остановился и посмотрел на Шулебана во все глаза. Тот усмехнулся. Сделал шаг вперед, расстегнул пуговицу на рубашке.

Неуверенно, Эхри положил ладонь ему на грудь. Под пальцами ощущалось — щелк-щелк, будто кто-то ломал сухие ветки.

— Тикает, — сказал Шулебан немного горько. — Не стучит. А иногда и не тикает даже.

— И как ты живешь-то? — поражено спросил Эхри.

— Так и живу. А люди сумасшедшим кличут.

— Никто тебя так не называет.

— Называют за спиной, будто я не знаю.

— Не называют, — упрямо повторил Эхри, не скрывая раздражения. — Что случилось-то у тебя лучше расскажи, а не на жалость дави, а.

Шулебан взглянул на него насмешливо.

— Ай тебе-то все знать надо.

— Надо. Я к этому непосредственное отношение имею-то, между прочим. Если стоять рассказывать не хочешь, можем зайти куда-то. Выпить. Тогда и расскажешь.

— Пьяницей считаешь?

— А ты и не пьяница? — удивился Эхри.

— Пьяница, — ответил Шулебан, — Но пить с тобой не хочу.

— Это почему еще? — обиделся Эхри.

— Знаю я вас, вы над выпивкой плачете. Особенно такие как ты, сердца отдаете.

— Ага, сам значит, слезы-то лить склоняешься, вот и не хочешь, — Эхри прищурился. — Или и рассказывать-то тебе нечего, а?

— Есть чего.

— Так рассказывай-то, а не голову мне морочь.

— Ишь ты. Может, я не хочу рассказывать. А предупредить и пожалеть хочу, ай. Молодость я свою тоже отдал. И вижу, что ты ай, тоже тратишь.

— Я может и трачу, но сердце мое к этому не при чем, — хмуро ответил Эхри. — Тут делать нечего и все-то гниют, и ты, и я. Раз родился в дыре, где поддаться некуда…

— То и сердце тогда зачем отдаешь? Раз оставаться здесь не хочешь?

— Счастливым в одном месте не быть, значит, не быть и в другом.

— И думаешь, что кто-то тебе другой это счастье сделает? Я тоже отдал, думал, счастье…

— Нет, я ничего такого не думаю, — перебил Эхри. — Я её счастливой сделал, тем, что сердце отдал.

— А она тебя в ответ обидела?

— Тебе-то знать это незачем. Может, и я с ней плохо поступил. Не все сказал.

— А почему это?

— Такой я человек, скрытный. Только так близко я к ней никогда не подходил. А она ворвалась, — тут Эхри спохватился. — Ты мне тут никто, чтобы я тебе распинался. А у тебя что?

— Раз ты распинаться не хочешь, то и мне тогда с чего?

— Значит, это ты виноват был, что у тебя сердце забрали, — Эхри отвернулся и продолжил путь. — Я это уже понял, иначе ты бы все рассказал.

— Да, именно, — спокойно ответил Шулебан, поравнявшись с ним. — Я сам был виноват. Была тут такая, тебя еще не было — Марго…

Эхри тут же Шулебан противен стал.

— Ясно, кобель ты старый, — разозлился он. — Только я не такой. Я на других не смотрю, и не буду. Поэтому и предупреждения мне твои-то не нужны.

— Ты б послушал уже, — обиделся Шулебан. — Будто сам тут не…

— Я же то думал ты толковое мне что-то расскажешь. А ты просто… Твоя фея забрала то, что ей принадлежало. А у меня внутри холодно. Поэтому и банши тебя не любит, знает, что ты за человек такой…

— А сам-то свою фею не обманываешь, ась? Сам же сказал.

— Я в душу ей не плюю. Я ищу свое место. Она сама меня зовет.

Больше Эхри говорить не хотел. Повернулся и пошел прочь от Шулебана, чувствуя, как злится на него, на Шифру, на жизнь, на себя, а злость все силы выжигает.

В пабе напротив окна, где обычно сидел Эхри, была Салли. Она пила пиво, но перед ней стояла пустая пинта. Гарри нигде не было. Увидев Эхри, она там же встала и помахала рукой. Разговаривать с ней Эхри особо не желал, но чувствовал, что она его ждала. И ждала со всей ответственностью, пила аккуратно.

Эхри заказал и себе пиво, и сел напротив нее.

— Чего ждала меня? Надо тебе чего, а? — хмуро спросил он.

— Тебя увидеть, — ответила Салли, — Что еще? И не все я тебе рассказала.

— Думаешь, что раз в любви призналась, так и право за мной таскаться имеешь? Я тебя уже поцеловал, а еще чего надо?

— Бесстыжий ты.

— Ну, извини, — Эхри кивнул официанту, принесшему пиво. — Извини. Просто достали меня все, сам не свой второй, а то и третий день хожу.

— Та ты давно сам не свой, — тоже уже примирительно сказала Салли, — С тех пор как с феей той гуляешь.

— И злой я. Шулебана встретил. Ты знала, что у него сердца нет, а?

— У него и мозгов нет.

— Я серьезно, феи сердце-то отобрали. Заслужено. Там теперь часы.

— Никто не любит Шулебана.

— Мне было его жалко.

— А сейчас?

— Не знаю, — признался Эхри. — Трудно-то жить без сердца. И теперь, получается-то, я тоже могу лишиться даже машинки, и получить часы и всегда ощущать холод.

— А сейчас что? — спросила Салли.

— Что сейчас?

— Что ощущаешь?

— Боль.

— Я не слепая, тут приглядываться не надо. А почему?

— Я право-то говорить об этом и не имею будто, — вздохнул Эхри и сделал несколько глотков из пинты.

— Почему это? Мне можешь сказать.

Эхри сощурился. Поглядел на Салли, а та спокойно смотрела, открыто, ждала.

— Не нравится мне это-то, Салли. Преднамеренно-то будто ко мне пригреваешься, как только худо случилось.

— Я тебя дольше, чем она знаю-то. И не бойся, отбивать тебя не собираюсь. Ты мне не нужен такой. Просто любовь не выбирают. Она случается, даже если тебе не нужно.

— Я нарушал её границы, заходил. Она меня не пускала в селение. А я заходил. Почти каждый день. Вот она и зашла в мой мир.

Салли хмыкнула.

— Феи это хотят, — сказала она. — Вот они и рассказали. Они сами тебя пускают. Пуку послали. Вот так. Не хотели бы видеть тебя, навели бы туману, в болото завели или еще что выдумали. Она сама и хочет, чтобы ты к ним пошел. Медальон носишь, сердце отдал. Где принадлежишь там и околачиваешься. А она ранила тебя.

— Ранила, — сказал Эхри. — Я в дом ей не заглядывал, но и честен с ней не был. Вот она и мою честность сама вырвала из сердца и мозгов.

Он опустил голову и стал смотреть на свои пальцы. Короткие, криво стриженные ногти. И все стало таким мрачным, и тяжелым, тесным, душным, что хотелось сломаться. Еще больше сломаться.

Салли вздохнула. Накрыла его ладонь своей, а Эхри тут же руку убрал.

— Я согреть тебя хочу, — сказала она. — Ни к тебе пригреться, а тебя. Лихо ты наше, — вздохнула она. — Будто подменышь. Может, и не было никогда подменышей… А это сердца феи отбирали.

— Может, — буркнул Эхри.

— Ко мне феи давно ходят, — сказала Салли. — Я их боялась, а с детства моего они ко мне ходят. Буренка была у нас. Глаза золотые, умные. Человеческие будто, всегда мне страшно было. Мамаша меня все время коров водить заставляла. И все коровы как коровы. Воняют, мухи их облепляют. А буренка та не пахла, как корова. Всегда будто полем цветочным. Или свежей землей. И слепней на ней не было. Все хвостами по бокам бьют, а она стоит и просто смотрит. Поговорить будто хочет. А потом просто сбежала. А по ночам ко мне в окно заглядывала, но не буренка, а фея. Красивая, но я боялась её. И потом несколько раз снились мне их балы, но я то думала — сон это, а не я сама с ней к ним хожу. Я очень их всех боялась. А потом, когда ты стал с ними водиться, и они стали наведываться. Зайца вижу, а глаза золотые и умные. В поле, то в саду. А потом, недавно, начали со мной разговаривать. Я ночью выходила. Кто-то стучал. Тут ко мне и подошли… Как люди, не зверье. И сказали, что… Что худо тебе совсем, и ты можешь умереть, утонуть. Что случилось что-то, между тобой и твоей феей, вот ты и в море кинешься. Сердце наверное на твое глядят. Вот и поняла я, что нужно мне тут рядом быть. Не хочу, чтобы ты в море кидался.

— А я и не буду, — ответил Эхри. — В детстве случилось что-то со мной, от Доменека. И я это похоронил, а отец знал, а человек он слабый, и ничего не сделал. А потом я из-за нее все вспомнил, и понял, почему забыл-то. Слишком больно. И слишком несправедливо. Я хотел бы забыть, чтобы все было-то… Как раньше. Но не будет теперь, я у фей в плену за то, что сердце им отдал. Но и море меня не похоронит. Потому что глупо-то это все. А ты-ка, Салли, шла бы лучше. Ничего тебе со мной не сделать, и никак не помочь. И я лучше бы тебя не видел-то, чтобы не знал, что по-другому могло все быть.

Салли поглядела на него внимательно, хотела будто прикоснуться, но не смогла.

— Значит, не хочешь говорить со мной? — сказала она расстроенно.

— Нет, — сказал Эхри. — И тебе не нужно говорить со мной. Тебе же больнее. Я тебя обижаю, и не могу иначе и не знаю, как еще тебя оттолкнуть, чтобы нам с тобой не было больно допытываться если бы да кабы.

— Ты был бы со мной, если не было Шифры? — спросила она прямо.

— Я не знаю, — сказал Эхри. — И знать не хочу. И любить больше я тоже не хочу.

Он не заметил как Салли ушла, и вдруг стало тихо. Он глядел в окно, почти что отсутствующим взглядом. И было две галки, они ходили кругами, черные на белом. Наблюдали, как смерть, и где-то вдали было море, сине-серая стена, твердая, холодная. Галки бродили молча, то расходуясь, то кружась, взлетали, на пару секунд и снова садились на песок. Эхри думал — это могут быть феи. Феи часто врут. Люди врут. Феи и люди — одно и тоже. А люди хотят верить, что есть что-то другое. Более возвышенное и менее понятное. А на самом деле все вокруг одинаково, одинаково тоскливо, и везде ему будет сыро, даже у фей. И феи одинаково, как и люди, бесчестны, скрытны, эгоистичны. А боль будет жить, вырвалась, окропила кровью. Разве для этого ему нужна была любовь?

Он почувствовал запах Оленя. В нос ударил запах мокрой земли и травы. Он понял, что тот подошел сзади, и обнял его со спины. Он почувствовал холодное, из-за дождя прикосновение кожи к своей щеке. Эхри не обернулся, также глядел в окно. Он увидел краем глаза — стоит виски. Олень был с виски, но не пах алкоголем.

— Зачем ты здесь, а? — спросил он. — Зачем ты со мной играешься?

— Мне очень жаль, — сказал Олень. — Мне очень жаль, что все так сложилось.

— А ничего-то не сделаешь.

— Сделаешь.

— Тебя Шифра прислала?

— Я сам пришел, — голос Оленя был меланхоличный, тихий, почти шепотом на ухо. — Я знаю, что не должен, но ты ко мне привязался, я к тебе привязался. И я хочу помочь.

Эхри вытер подбородок, и понял, что он плачет.

Олень поцеловал его в висок. Поцелуй был таким же холодным, как дождь. Галок все также было двое. Порой птицы просто птицы — думал Эхри. Эхри прикрыл глаза. Он не думал, что Олень так близко, и слишком долго длится это прикосновение, а потом и не давал отчета своим мыслям больше.

Но боль уходила. Уходила память. Но Эхри этого не знал.

Олень плакал. А Эхри нет.

Глава 24. ЛАРП*

Эхри сразу обратил на него внимание. Невозможно встретиться взглядами через экран. Зачем так смотреть остро?

Стивен — красивый афрошотландец — в начале видеосвязи широко улыбался, ровные зубы, голос — приятный, с сильным акцентом.

Шифра на мгновение заглянула в комнату, в фартуке, её руки мокрые, волосы в домашнем пучке… Улыбнулась, взглянув на экран компьютера. Кивнула, ушла.

Что-то изменилось. Вернулся домой из бара. Внутри растерзанно, горло ноет, будто он плакал, воспоминания — Салли призналась в любви. Подошла на прогулке с собакой. Ее серые глаза, волосы в косах, кривой рот.

Они поговорили. Он ушел в бар? Они?

Яркое и странное. Олень плачет. Пахнет землей, листьями, дождем. Олень целует в висок, потом снова, потом в щеку, потом несколько раз в лицо, будто не разбираясь, и снова плачет. Нежность? Он будто что-то забирал. Будто заставлял себя что-то выпить, проглотить, и целовал спешно и слепо из-за слез и боли.

Убеждение — это сон.

Олень тоже пил. Может, ему что-то тоже привиделось. Вдруг феи тоже склонны видеть видения и путать реальность. Октябрь на дворе.

Что-то случилось, и случилось важное, и это важное пряталось в глазах Шифры, печальных, виноватых, движения её стали мягче и голос тише…

Эхри пытался разобраться, но пустота. Что-то случилось, думал Эхри, у нее, а она не рассказывает. Поссорилась с подругой. А я начинаю заболевать и слишком много пью.

Подошел Стивен к игре со всей ответственностью и в своем костюме эльфа — в светло-коричневом плаще — выглядел органично. А как он вошел роль…

Серьезный, устрашающий, в хитром прищуре мелькает веселье.

Эхри взглянул в общий чат, читая описание сцены, но заинтересованность в новом участнике его не покидала.

— Выход ищешь?.. — спросил Эхри, взглянул на имя. Имя персонажа Стивен пока что держал в секрете. Дешевый трюк с творческой точки зрения. — «Странник»?

Стивен удивился, что в его сюжетную линию кто-то вторгся без подготовки, но быстро нашелся.

— А здесь есть выход?

— Это-то ты мне скажи, — ответил Эхри.

— Делать нечего?

Играет хорошо. Тон выдержан, а глаза блестят.

— Мне не до твоей оценки-то моих действий. У тебя-то тут какое дело? — осмелел Эхри.

— Тут болото, — хмуро ответил «Странник».

— Топиться собрался?

— Что надо, то и собрался,— Стивен умело оставался в роли.

Эхри понадобилось усилие, чтобы не улыбнуться.

— Меня зовут Аллерон, — сказал он.

— Скучное имя, — неожиданный ответ.

— Но мне идёт-то.

— Наверное.

— Где опасно, там и ты, а? — спросил Эхри.

— Старею. Жить надоедает.

— Но ты не выглядишь таким уж старым-то.

— Приходится быть достаточно старым.

— Ты тоже ищешь Книгу Знаний? — эта фраза была больше напоминанием о том, что они все еще в игре.

— Ага. Книги всякие…

— Сбегаешь от реальности?

— Отвяжись, — по взгляду понятно, на самом деле — заинтригован.

Почему-то Эхри это тешило.

— Знание может быть одиноким.

— Значит, что-то случится? Раз ты тут на пути появился.

— Почему? — Эхри на мгновение растерялся от этого вопроса и ответил то, что ответил бы в реальности: — Нет. Я никак не влияю на жизнь людей, вот. Вернее, не больше, чем обычно-то. Почему обязательно должно что-то случаться?

— Всегда что-то случается, когда появляются такие настырные, как ты, да так внезапно.

— Если я влияю на жизнь, то очень обыкновенно. Вот твои друзья сильно влияют на твою жизнь?

— Ну-у… — Стивен, настоящий, растерялся.

— У тебя нет друзей, что ли?

— Что ты хочешь?

— Что у тебя случилось-то?

— У меня много чего случилось и все время случается, — Стивен снова стал серьезным.

— Нет в мире совершенства, — продолжил Эхри, снова входя в роль. — И твой выбор тропинок. Не то чтобы я искал совершенство-то, просто, я все время убеждаюсь в его несуществовании, вот. Я-то вижу, что тебе плохо, и мне бы хотелось тебя утешить, если хочешь честности. Я сразу замечаю одиноких.

«Заканчивайте уже», — мелькнуло в групповом чате. Стивен сразу собрался, выпрямился. Нужно дать место другим. Эхри даже испытал легкое разочарование.

— Присоединяйся тогда, раз тебе так одиноко.

Впустил в сюжетную линию. Эхри так искренно обрадовался, что заулыбался. Пришлось отвернуться, настроиться на роль.

На полпути в игре «Странник» его неожиданно бросил.

Эхри даже чуть-чуть обиделся: мог бы и не впускать в сюжет, раз на самом деле не хотел. Стивен улыбается, играет с другим актером.

А ведущий быстро скинул в чат набросок сюжетной линии Эхри и Стивена. С разными концовками. Фантазию можно использовать, историей вертеть, как хочется.

Ведущий включает микрофон.

— Аллерон, у тебя тут ревенанты.

Эхри улыбнулся, размял пальцы: решил дать персонажу пострадать. Стивен — в сюжет, спасает, будто без особой охоты. Описывать Стивен был не мастак. А диалоги вести…

— Вставай, — произнес Стивен.

— Я мог бы-то и сам справиться.

— Может быть.

— Я думал, мы обо всем договорились. Сам меня спрашивал, что что-то случится, а сам… Нож в спину. Когда хорошо знаешь, что будет, ничего не «случается».

— Это ты за себя говори. Что я тебе, нянька? Обижаешься?

— Да.

— А спасибо?

— Обойдешься.

— Молодцы, — сказал ведущий.

Специально сказал. Эхри охватила досада.

Когда в игре снова нашлось место для спокойного диалога, Стивен принялся описывать:

— После нескольких часов блужданий в мраке катакомб Аллерон и эльф оказались на поляне — небольшой, залитой лунным светом…

— Мда.

— Не мешай. Они сели отдохнуть у упавшего дерева.

Стивен сделал драматичное выражение лица.

— Аллерон. Ты никогда мне не говорил. Почему ты так решительно настроен найти Книгу Знаний?

— Я не хочу об этом говорить, — сразу ответил Эхри.

— О, пожалуйста, — подкатил глаза Стивен. — Сам же ко мне привязался.

— Это другое-то.

— Какое другое? Знание ради знания? Думаешь, поверил?

— Почему тебя это волнует?

— Потому что я знаю, каково это — никому не рассказывать, каково это, когда эта цель… Дорого достается. У меня был брат.

— Брат? — и впрямь удивился Эхри.

«Что-то сплоховал ты, брат. Клише на клише», — подумал Эхри. Послушал слащавый трагизм, едва вышел из роли — не смог удержать лицо.

— …Ты ворвался в мою жизнь. И как ты вообще выбираешь, в чью жизнь ворваться? — спросил «Странник».

— Необычные люди… Или эльфы есть везде. Просто иногда что-то получается с кем-то. Я-то не выбираю, с кем дружить. И не выбирал, чтобы ты мне открылся. Мне все нравятся, но я не любого могу заболтать.

— Я очень плохо разбираюсь, что у остальных принято, а что нет. Если я не понимаю смысла, мне трудно самому догадаться, что нужно делать правильно. После того, что случилось…

— Нет ни в ком совершенства, и я это знаю. Потому что я просто наблюдаю. И убеждаюсь. Наверное, в несовершенстве есть своя прелесть, и ты это во мне чувствуешь. Например, естественность. Но мне кажется, что несовершенство и естественность — это все-таки разные вещи.

— Мне никак не кажется. Я просто живу, я не думаю о разнице в понятиях, если меня об этом не просят. Уже не думаю.

— Для нас с тобой проще не соответствовать стандартам. И мы не будем особо не соответствовать — мы с тобой хоть и носим ношу, мы — самые обыкновенные, мы не бросаемся в глаза.

— Ты по-своему бросаешься.

— Это потому что здесь никого больше нет.

«Что-то на флирт получилось похоже», — смеется Эхри, поспешно отключая микрофон.

Игра продолжилась. С другими не так интересно, чувство новизны. С другими привык, любимые сюжетные повороты других запомнил. А тут не знаешь, что от Стивена ожидать. Добавляет жизни.

Ведущий тоже решил добавить жизни и заставил Аллерона и «Странника» бороться с очередными тварями. Эхри старательно проигнорировал выпадение кубиков, захотелось клишированной драмы в ответ. Взгляд на Стивена.

Сочинил сцену: Аллерон едва жизнью не жертвует ради эльфа. Участника сцены это удивило, игра на мгновенье застопорилась, пока тот быстро вспоминал, что его персонаж умеет делать.

— Битва оставила комнату в руинах. Осколки древнего камня разбросаны по полу, стены изуродованы. А Аллерон лежит, прислонившись к потрескавшемуся каменному алтарю...

Эхри улыбается. Стивен добавляет:

— Эльф опускается на колени рядом с ним, он прижимает руку к его ране, пытается остановить кровотечение. Мои… Эльфийские пальцы дрожат. Зачем ты это сделал?

— Что, спас тебе жизнь? Не льсти себе, эльф. Я просто…

— Идиот. Я тебя не просил.

— Ты для меня важен, — Эхри решил рискнуть. — Это-то ты хочешь услышать? Признания чистосердечные, а?

— Аллерон…

Эхри ради нагнетания сцены даже покашлял.

— Плохого ты мнения о себе, эльф. Нет в мире совершенства.

— Меня зовут Элиндер.

«О, завершаем арку персонажа».

— Интересное.

— Что интересное?

— Имя.

— Мне идет? — в голосе эльфа промелькнул Стивен.

— Я не знаю, — Эхри сохраняет лицо. — Мне не до этого.

— Тебе следует отдохнуть.

— Куда я денусь. Элиндер. У тебя разве в товарищи есть еще кандидаты?

Фантазия у Эхри на этом эпизоде закончилось, он улыбнулся, как он считал, должен улыбаться почти умирающий, закрыл глаза и выключил микрофон.

— Полагаю, на этой сцене можем завершить, — произнес ведущий. — Хорошая линия вышла. Молодцы.

— Любовная, — засмеялся Стивен.

— Что ты понимаешь, — ответил Эхри, включив микрофон. — В крепкой мужской дружбе.

— А я не говорил, что это плохо или что это твоя вина.

— Твоя вина не в этом-то, дружище. А в дурацкой предыстории про брата. Сам начал.

— Нормальная предыстория. Хорошая. В стиле игры. Что тебе еще надо?

— Прям все тебя не поняли. Ничего, кроме братоубийства, в тебе не видели. Когда брат там твой тираном оказался, или что ты там имел в виду.

— В следующий раз к тебе обращусь, — засмеялся Стивен.

— Буду очень рад. Но я шучу-то. Дразнюсь. Играешь-то ты отлично.

— Я знаю. С такими, как ты, хочется хорошо играть.

— Ого, значит, то не совсем персонаж был, а?

— Это да. Вы хорошо друг другу подошли, — улыбался ведущий. — Сколько времени у тебя, Стив?

— Полдесятого утра.

— Ого, — восхитился Эхри. — То ты так рано встал?

— Искусство требует жертв. Искусство сторителлинга в том числе.

— Откуда ты такой взялся? Ты где живешь, а?

— В Лос Анджелесе.

— А акцент…

— Так я переехал то только. Женился.

— О-о… На американке?

Глупый вопрос.

— Нет, на исландке, — он заулыбался.

— Продолжаете традицию американцев не быть на самом деле американцами?

— Да вообще! Еще и в ЛА…

Шифра в комнату заглянула.

— Закончили? Есть будешь?

— Простите, парни, — Эхри помогал рукой, — долг зовет.

— Я тебе напишу, — на прощание сказал Стив.

Эхри кивнул, улыбнулся. Встретился глазами с Шифрой. А в них было немое беспокойство.

*LARP — это ролевые игры живого действия. Здесь я основала её на реальной ролевой игре, The Elder Scrolls, и ЛАРП по этой франшизе существует, но знания по этой части у меня минимальные

Глава 25. Предсказуемость

Все короче становились дни. Деревья стояли голые. На прогулках коровы встречались реже, а собака просилась домой быстрее — не хотела резвиться в холодной траве. Дождь лил каждый день, серый и угрюмый, прилипли листья к грязной земле. Ветер разрывал облака и красил небо в неприятный мутно-синий оттенок. На фоне неба — встопорщенный скелет моста. Теперь на главную землю попасть трудно. И люди плывут на маленьких лодках. Осень — говорит старина Деклан — дожди и ветра, опасно. Надо ждать весны.

Жена Стива — маленькая, шустрая, волосы длинные и черные, глаза маленькие — она была похожа на фею, все время смеялась. Сидела во время видеозвонка на коленях мужа и гордо рассказывала:

— А я в группе Стива на гитаре играю. Шумно. И на компьютере… Говорят, в компьютерной музыке нет души, а я так не думаю. Это в ИИ нет души, имитация. А в компьютер ее надо вкладывать. Иначе нельзя.

Любить такую наверное легко — думал Эхри. Заходил в комнату и обнимал Шифру. Тепло все еще жило и рвалось наружу. Но его хоронила осень. А Шифра молчала. И не уходила, лепила в его комнате стеклянные мозаики и витражи. Весь дом пропах клеем. А ее руки — холодом.

— Почему ты молчишь? — спросил Эхри.

— Потому что я виновата, — ответила Шифра.

Они сидели на диване, она — у него на коленях, и ее забирала к себе неведомая бездна. За окном хлестал дождь. Тень капель — на ее лице. Катится вниз, к шее.

— Чем виновата, а, сестрица?

— Тем, что ты мне не рассказал. А я сама это из тебя вырвала.

— А я этого-то и не помню.

— Не помнишь, это да.

— Значит, и не должна ты быть виновата, — рассудил Эхри.

Поцеловал ее в висок.

— А мне почему ты сам не рассказываешь? — спросила она тихо.

— Потому что не хочу быть слабым.

— Но ты слабым не будешь. Разве сила не в том, чтобы посмотреть страху в глаза?

— Значит, я не хочу быть сильным, — Эхри откинул голову на спинку дивана, смотрел в потолок. — Жаль-то, заката сегодня не видно.

— Почему?

— Когда день-то заканчивается, веришь, что у тебя есть завтра.

— И завтра ты станешь сильнее?

— Наверное, грустить буду, что пропустил рассвет, или наоборот, что увидел. Значит, завтра наступило, а надежды-то не сбылись.

— А какие у тебя надежды?

— На существование завтра. А мост еще не построили. А у тебя, а, Шифра?

— На то, что будет также, как вчера.

— А разве вчера было хорошо? — удивился Эхри.

— Была надежда на завтра.

— А сейчас ее нет?

— Есть, но ее все меньше.

— Почему?

— Потому что ты ускользаешь.

— Но я же тебя держу.

Шифра вздохнула. Сжала кисть его руки.

— Говорю — я сама в этом виновата. Вся кровь с сердца утекла. Я слишком сильно его сжала, когда причиняла ему боль. Как губка — высушила… Оно становится холоднее.

— Давай вместе убежим, когда мост достроят. И больше не будем об этом думать.

— Не могу, я к месту привязана. А тебя море заберет. Мне это передали птицы. Они прилетели из Калифорнии.

— Неужели заберет?

— Заберет, потому что ты не давал обещаний. Я их вырвала у тебя.

— Не говори так, Шифра. Я сам тебе все отдал, — он прижал ее к себе, на мгновение зарылся лицом в ее волосы.

— Ты боишься искренности, — сказала она грустно.

— А почему ты-то меня боишься? Моей неискренности?

— Придешь на танцы и навсегда станешь моим. И я перестану бояться.

— А имя мне свое назовешь тогда, а, Шифра?

— Назову…

— Я не хочу тонуть в море.

— Хочешь, ты это сам рассказал птицам.

Эхри группу Стивена слушал и восхищался. Музыка ревела, а голос Стивена — приятно льется. «Где твои манеры?». Слушал в наушниках, глядел на улицу — а там, как и в сердце, волновалось.

— А мне бы так хотелось уехать куда-нибудь-то. Например, во Францию. В Париж, — сказал Эхри.

— Все почему-то хотят в Париж, — вздыхал Стив в трубку.

— После Парижа можно поехать куда-то в глубинку.

— В Париже много путешественников, но ненастоящих.

— Туристы.

— Да.

Стоял посреди улицы маленького города. Немногочисленные прохожие кутались в плащи. Ругались на погоду. Собака вырывала поводок из рук. Тканевый ремешок резал пальцы, оставлял красные полоски.

— Почему ты уехал из Шотландии?

— Я не планировал, — отвечал Стивен. — Так получилось.

— Я тоже хочу уехать.

— Еще бы. Ты туда вообще не вписываешься.

— А ты вписывался?

— Я всюду могу вписаться. Это ты нет.

Темнота съедала радость. Шифра спала в другой комнате, а Эхри глядел во мглу потолка. Ловил себя на всяких гнусных мыслях. Что он на самом деле никого не любит, даже себя — а не любят себя только крайне эгоистичные люди. Садился на кровати и понимал, что ждет Оленя. И в голове гремела музыка. И слова стихов — злые. «Где твои манеры?». А он все хотел спросить почему Олень плакал в тот день, что именно, он, Эхри забыл и в чем они оба с Шифрой виноваты. Эхри надеялся или даже догадывался, что забыл он что-то очень паршивое. А Олень не приходил. А он слишком часто начал созваниваться со Стивеном. Перестал идти к феям. Оправдывал напавшей честностью.

По видеозвонку жена Стива — а звали ее каким-то очень диковинным именем и она просила называть ее Рейч — показывала их дом, а сам Стив расхаживал в своем дизайнером пиджаке и рассказывал. В каждой комнате был телевизор. Все они были старые, деревянные, с круглыми пузырями-экранами. Только в гостиной стоял современный — черный, плоский и большой. Весь дом их был полон богатой эксцентричности — только, по утверждению Стивена, большинство картин и скульптур были созданы его знакомыми, а все настоящие художники — бедные. И он просто любит экспрессионизм с пост-модернизмом — вот и ищет такие шкафы, в том числе в винтажных магазинах, триста долларов за книжную полку, а это настоящий «Мемфис». У продавших не было знаний. Поэтому не в богатстве дело, а во вкусе и связях. Настоящий ли художник Стивен?

— Нет, — отвечала Рейч, — потому что нам хочется имени.

— Большинству творческим хочется имя-то. Главное-то не гнаться ради этого за трендами.

— Все равно не настоящий, — отвечал Стивен. — Потому что я хочу стать знаменитым вопреки трендам.

Стивен ухаживал за ногтями, иногда красил их в красный, и оба с женой носили одинаковый макияж. Иногда Рейч ходила без макияжа, но носил его Стивен. Почему-то в голове Эхри это крайне совпадало с желанием Стивена прославиться.

— У тебя-то телевизор в каждой комнате. Почему так? — спросил он.

— Мне было интересно, какого это — жить не одним, а постоянно что-то видеть или слышать, — улыбнулся Стивен.

Музыка Стивена с его образом и аккуратными ногтями плохо совпадала. Стивен иногда выглядел почти неискренне, а музыка отзывалась правдой.

— И как? —спросил Эхри.

— И я их не выбрасываю. Только звук иногда отключал, чтобы не слышать.

— Ну да, люди-то тоже умеют молчать.

— А потом появилась Рейч и мы поняли, что если в каждой комнате телевизор, то это похоже на концептуальное искусство. И можно их всех поставить вряд, и сделать фотографии.

— Я не люблю телевизор-то. Шумно.

— Тут много шума. Привыкаешь.

— Слова иногда мешают друг другу. Ведь люди и телевизоры любят врать. А молчание — нет.

— Ты говоришь так, потому что сам часто врешь? — спросила Рейч.

— Как называется то, когда обман от правды отличить не можешь? — спросил Эхри.

— Самообман, — ответил Стивен.

— Наивность, — ответила Рейч.

Эхри с собакой почаще выходил в центр их забытого городка. На улице было темно. Облака на мрачном небе были как-будто бы не настоящими, пролитыми на мокрую бумагу чернилами. По обеим бокам улицы стояли длинные четырехугольные, идеально ровные дома, и всё, что их отличало друг от друга — цвета дверей. Дома прерывались такими же ровными и длинными заборами разной высоты, потом внезапно и нелогично геометрия пропадала и появлялась лужайка, магазин или площадка для игр. Расположение деревьев осталось верным математическим расчетам — все деревья росли на одном расстоянии друг от друга, были одинаково высокими и торчали из одинаковых квадратов с землей. Напротив заборов попадалось что-то из четырёх — желтая телефонная будка, белый знак остановки, красный почтовый ящик или темно-зелёный мусорный бак. На дорогах на почтительном расстоянии друг от друга стояли автомобили. Напротив улицы — дорога с автобусами, грузовиками и машинами, и устраивающими пробки тележки с ослами. А чуть отойдешь за дома — начинается поле, дикость, грязные коровы…

… Эхри крепко держался за скользкий поручень, а Шифра крепко держала его за плечо. Собака прижималась к ногам, на поворотах волновалось сердце, Эхри думал — взобраться бы и вовсе на крышу, ощутить себя другими, чужими, самопровозглашенными хулиганами, наплевать на правила, соответствия, и поэтому он улыбался. Эхри глядел в окно, посмотрел вслед голубям, фонтаном взмывшими словно из-под земли. Они летели над крышами, тонким лесом антенн, чёрные точки на сером. Люди, стоявшие на остановках были бесцветные и скучные, в таких же серых и неинтересных одеждах. Эхри хотел, чтобы его замечали, раздражались и ностальгировали. И дети в строгих школьных формах, с треплющимися на их шеях полуразвязанными галстуками поворачивали свои головы, вытягивали шеи и щурились, когда Эхри махал им рукой.

Люди надеялись на абстрактное «завтра» и буквы в телефонах, потому что больше не на что было надеятся, Эхри подумал, что ему хотелось бы, чтобы ему это было безразлично. Все равно он сидит на одном месте. А начало или конец века, или всё вместе и одновременно — никогда ничего особенного не происходит, только глупости. А если убежать с Шифрой, то у фей и время относительно, «вчера» и «завтра» нет. А если убежать к Стивену, то он перестанет гнить и сливаться с серостью.

Но его держит — держат люди и присутствие понятий, правило о том, что желание быть хорошим человеком — уже по сути добродетель.

Автобус остановился в самом центре города. Центр казался местом очень просторным, из-за того, что там была огромная круглая площадь с невысоким памятником, но все было залито бетоном и на площади не было ни одного дерева. Деревья прятались за домами, обнимая листвой углы крыш. Возле скамеек росли высокие кустарники с худыми ветками, а посередине были голые клумбы.

Шифра просунула руку под локоть Эхри и они вместе, неспешно стали гулять. Эхри больше всего нравилось наблюдать за взлетающими птицами. Несколько раз он отпускал собаку и та бежала к стайкам голубей, разгоняя их и иногда подпрыгивая вслед за ними, силясь поймать. Он думал, что их взлёт напоминает фейерверк водных брызг.

Они вышли в маленький парк. Хмурый и мокрый. Они шли вдоль аллеи и Эхри думал, что хорошо здесь гулять весной и летом, когда деревья отбрасывают пятнистые тени. Зеркальная гладь озёра переливается тогда, блики танцуют, разбегаются и складываются в ослепительные тропинки. На другом берегу казалось красивее — там никто не спешил, и можно было иногда наткнуться на художника. Художник писал другой берег — для него он был красивее, там деревья и крыши домов позировали, как для старинных картин.

— Жаль мы здесь с тобой, сестрица, весной или летом не гуляли, — сказал Эхри. — Тут танцы. А я бы взглянул, как ты среди всех танцуешь.

— Ты успеешь посмотреть, как я танцую.

— А успею ли я взглянуть на тебя, как на человека?

— Тебе не нравится, что я необычный человек?

— Я не о том. Ведь я-то могу уехать. А ты к месту-то привязана.

— Уехать куда?

— Хотя бы в Калифорнию, вот. К Стивену. Ты красиво поешь — представь, если ты будешь петь-то на записях, а?

— Ты знаешь, что я не могу, — ответила Шифра печально.

— Ты здесь-то цветешь и расцветаешь, каждую весну, даже если твои глаза грустные. А я ведь порастаю-то здесь травой. Твои корни-то делают тебя сильной, а меня — искривленным. Ты не хотела бы уехать-то сама?

— Нет. Мы не люди. Нам не нужны имена, нам не нужно быть известными. Нам достаточно, если слышит нас один человек.

— Я просто тоже не настоящий-то художник, — вздохнул Эхри. — Как говорит Стивен. Мне-то мало. Есть люди, которым, как и вам — одного доброго слова достаточно. А мне кажется, если не делишься тем, чем хочешь поделиться с миром, то оно будет тлеть и ты сгоришь изнутри, вот так.

— Тебе всегда тогда мало будет.

— И всегда я буду несчастным?

— В несчастье твое вдохновение.

— Вдохновение приходит, если несчастье отступает или знаешь, что оно отступит. А коль и надежды то нету, то и вдохновение слабое. Должно-то быть что-то кроме тоски, хотя бы злость. А злость от надежды и существует. Ведь раз человек злится, то надеется, что по-другому-то будет.

— Но Калифорнии ты не принадлежишь. Ты там чужим будешь.

— А зачем мне-то принадлежать? Ведь нужно дышать. Чтобы было много места, куда песне-то литься.

— Если ты кому-то принадлежишь, а тебе принадлежат в ответ, то мир оказывается не таким широким.

— Поэтому-то и тоскую, Шифра, что если что, то со мной поехать не сможешь.

— А ты очень хочешь?

— Всякое может быть.

Собака перестала бегать вокруг и теперь близко вертелась возле обоих и норовила попасть под ноги. Шифра крепче сжала руку Эхри — она едва об нее не споткнулась.

— Это плохо-то, наверное, — сказал Эхри. — Что я хочу-то творить, чтобы иметь контроль. Контроль над своими мечтами, вот. Что до сих пор думаю о Диего и Лори. Что мне нравится идея могущества. А не самого творчества.

— Жизнь непредсказуема.

— Я-то не хочу спешить, и предсказуемости хочу. Но только в событиях-то определенных. И эгоистично это. Предсказуемым в плане того, что мои планы, вот, сбываются, а не что жизнь идет одинаково.

— Слишком многого желаешь, — улыбнулась Шифра.

— Тебе-то легко говорить. Ты могущественна.

А потом вечер. Эхри румяный после холода. В доме тепло. Пахнет свечами. Желтый свет лампы. Окна домика напротив тоже горят, где живет банши с ее мужем, и будь Эхри счастливее, думала Шифра, он бы понял, что счастье состоит в таких моментах, в спокойном уюте, тепле, когда грустная осень обволакивает ласково маленькие дома, и жизнь хочется ценить за ее простоту. И что желают люди покоя и уюта, а Эхри молодой, и этого не понимает. А может и она Шифра правде в глаза не смотрит — что и выставки, выступления хочется в одни дни, и такое умиротворение — в другие. В парке городском ей не понравилось — слабое зеленое пятно на фоне бетона. Другое дело — родные леса… А люди летом и весной прячут прозрачность и тривиальность этой зелени под танцевальными туфлями. А осенью и зимой даже убегают в темные, шумные ночные клубы. А Шифра грустила. Ждала, когда заварится чайник.

А Эхри переписывался со Стивеном. И больно было Шифре думать, что Стивен со своей энергией и сбывшимися мечтами вскружит Эхри голову, и птицы правы окажутся.

— А кем ты работал? — спросил Стивен в сообщении.

— Клерком. И назад пути нет, — напечатал Эхри.

— Почему? Тебе не нравится?

— Не нравится. Я хоть и внимателен, но могу ведь что-то не понять, и сделать всё точно — но в точности неправильно.

— А кем бы ты хотел быть?

— Кем-то творческим.

— А почему не стал?

— Жизнь не изменилась, когда я этого хотел.

Глава 26. Честная ложь

Эхри взял старенькую гитару и долго вспоминал аккорды за закрытыми дверьми. За это время мать позвонила ему четыре раза. Шифра в гостиной складывала витраж с оленем.

Вечер наступил жестоко и быстро. Бабье лето так и не наступило. Оно придет в фейское поместье. А билет в один конец в Калифорнию уже куплен. Все чаще звучит Bauhaus*. Шифре холодно от их музыки.

Через очень долгое время, так как садящиеся солнце окрасило коричневый пол в рыжий, Эхри запел. «Она гуляла над волнами, словно мечта, и снег по кругу падал, растворяясь в морской пене».

Голос Эхри, думала Шифра, приятный и честный.

Жизнь честной не была.

Эхри вышел, пробормотал, что песня была о ней. Но Шифре не было приятно, она лишь поглядела на него очень грустно, потому что понимала, что последует за этим.

— Меня Стивен взял в свою группу. Мне нужно уехать в Америку на год.

Шифра села на корточки, положила на пол цветное стекло. Вела пальцем по острому краю.

— А как же я? — сказала она жестко, не поднимая головы.

— Поедем-то со мной.

— Ты знаешь, что я не могу.

— Почему? Там точно-то нету фей?

— Нет, — произнесла она. — За год я погибну.

— Это всего лишь на год-то… Я обязательно вернусь. Что год по сравнению-то с вечностью. Если не выйдет, то вернусь. А если выйдет, то точно-то вернусь. Год-то, Шифра.

— Ты не будешь на танцах? Ты когда уезжаешь?

— Через десять дней.

— Так скоро.

— Шифра…

— Я знаю, что ты хочешь большого от жизни. Мы можем переехать в Дублин. Там могут быть группы…

— Где Дублин, а где — Лос-Анджелес…

Шифра встала, заглянула ему в лицо. Эхри отвел глаза. И Шифра подумала, что надо его схватить, украсть, как когда-то давно и как это бывает в сказках, завести в иллюзию, чтобы прошло лет десять, а ему казалось — что пару дней, навести туману, уронить ключи, позвать Оленя.

Она ушла. А Эхри некоторое время стоял, думая. А потом медленно и аккуратно подвинул газету, на которой был витраж в угол, и стал складывать стекло в стопку. Собака подошла к нему из спальни, виляя хвостом.

— А ты со мной поедешь, — сказал Эхри собаке. — Тебе-то все равно, где жить. Главное, чтобы я был рядом-то. Неужели феи такие хрупкие, а? Неужели для них год — это много? Это для обычных людей это много. А я-то и приехать могу на недельку-две, время от времени-то. Неужели она не знает меня? Любит, а не знает?

Собака в ответ зевнула.

А на следующий день у Эхри стало болеть сердце. Боль была тягучей. Эхри старался не обращать на нее внимания. Он лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка, собака — калачиком на ногах. А боль давила, и от этого давило все — стены, потолок, воздух. День за окном был сизый, ничего не менялось, кричали чайки, каркали галки, и каркали они странно, будто звали Эхри по имени. Эхри слушал, слушал, не выдержал, встал. В окно заглянул. Банши была тут как тут. Стояла рядом с мужем, муж курил трубку. А банши сразу поняла, что Эхри на нее смотрит. Скользнула взглядом, отвернулась. Вздохнула. Глупости — решил Эхри. Никакая она не банши. И вздыхает о своем. Что еще старикам делать, как не на других смотреть. А он совсем голову потерял, или надеялся на что-то. Но романтику в жизни. А ведь на самом деле — реклама в телевизоре у родителей, безработица и лень, Салли с неуместными признаниями, Олень, который о чем-то врет, Шифра тоже врет и его не понимает. И только город фей чужой — а перестал ходить, а и он таинственным не был. Просто несколько темных улиц. Деревня аборигенов.

А теперь появилась приятная реальность, а Шифра понять не может. А злиться по-настоящему мешает боль в сердце.

Эхри резко задвинул штору. Почистил зубы, кофе пить не стал, сразу накинул пальто, позвал собаку и отправился к родителям.

В автобусе в окно не глядел.

Родители отреагировали предсказуемо. Мать сидела за столом, намазывала масло на хлеб. Отец находился в любимом кресле, выключил звук в телевизоре. Подлокотники с вышитыми цветами кресла стерлись, вместо золотистых ниток — бесцветное пятно, как лысина. Эхри заметил, что ковер надо в химчистку — поблек.

Отец сразу заявил, что идея группы ему не нравится. А мать сказала, что Эхри человек взрослый, и сам пусть решает, что хочет. Эхри все равно начал оправдываться.

— Стивен не стандартный, но они тоже христиане, — взгляд Эхри упал на библию, стоявшему на своем обычном месте. Между сборником анекдотов и словарем.

— Не похож, — ответил отец.

— Христиане-то разные бывают, — обиделся Эхри.

— А фея твоя что? — спросила мать.

— Ничего.

— Поссорились? — сразу спросил отец.

— А вам-то знать зачем, — вздохнул, добавил. — Я не знаю.

— Что тебя там ждет? — спросил отец.

— Запишем-то демку, подготовим материал для альбома. У Стивена уже есть какие-никакие связи. Знаменитостью-то я становиться не хочу. Я хочу творить. Даже если ничего не выйдет-то, то я все равно что-то создам. Буду услышанным. Да и в наше время-то с такой музыкой, как у Стивена, не станешь-то знаменитостью. И Стивен это знает.

— Богема? — спросил отец.

— Просто старательно делает вид, — ответил Эхри честно.

Эхри глядел в столешницу, на светлые кольца из-под горячих чашек. На шкаф, полоски музыкальных пластинок, камин с золой и пеплом, африканские статуэтки.

— Если я здесь-то останусь, то возможности может и не быть. И будут у меня когда-нибудь стоять статуэтки из Нигерии, хоть никто из нас не был в Африке.

Мать сказала:

— Я знала, что ты будешь другим. Ты когда маленький был, ты любил уходить в поле и глядеть на коров. Я думала, коровы тебе нравятся, а ты говорил, что тебе легче так думается. Потому что где есть коровы, нет людей.

— Я просто-то знал, что меня ты похвалишь. Мне на самом-то деле нравились просто коровы.

Прощание с родителями не было грустным. Оба считали, что год пройдет быстро.

На следующий день пришла Шифра. Открыла дверь своим ключом. Одета она была тепло, в темно-синее пальто, в серый свитер и джинсы, и совсем не была похожей на фею. Эхри не стал ждать, когда она что-то скажет, когда она снимет сапоги, подошел, взял ее за плечи, прижал ее к груди.

— Год, всего лишь год, и я твоим буду… У тебя все равное мое сердце-то, ну.

Шифра не ответила на объятие.

Они сидели за столом друг на против друга. Оба молчали. На них падал белый свет из окна. На столе стояли две белой тарелки, на них — крошки из-под овощного пирога Шифры. Возле тарелки — тетрадь, вся исписанная текстами для песен с пружинкой, тоже в крошках. Гитара опиралась об ножку стола. Собака лежала возле гитары. Шифра сидела, сложив руки на коленях, повернулась к окну, а там был туман. Черные галки говорили что-то Шифре.

У обоих болело сердце.

— За мной последуют феи? — Эхри взглянул на нее.

А Шифра молчала.

Эхри понял, что ей сказали галки.

Что они договорятся с дельфинами и бросят его в море.

Но Эхри им не поверил.

*Bauhaus — Британская готическая/пост-панк группа 1980-х, назвали себя в честь одноименной немецкой школы архитектуры, искусства и дизайна.

Глава 27. Разбились волны

Шифра говорила с мерроу. Собиралось на шторм. Небо было густым и почти черным. Песок после дождя — коричневый, полы платья измазались в нем. Шифра стояла на краю камня, ветер трепал ее волосы. Мерроу слушали ее, кивали, ныряли, мелькая серебряными хвостами. Белые, как морская пена, с волосами как водоросль темно-зелеными, полностью исчезали в темной воде. Они были добрыми, но кто мог отказать расстроенной фее? Они уплывали, звали дельфинов и говорили им, брали обещания.

Шифра не попрощалась с Эхри. Поджала губы, последний раз посмотрела ему в лицо — и знала, что он, слабый человек, испугался. Она позвала с собой его собаку.

— Раз вернешься, то доверишь.

Это все, что она ему сказала.

Не виновата его собака. К чему рисковать?

Теперь все было решено.

Старина Деклан у себя дома, забираясь с ногами на диван, сказал жене:

— Ох, не хотел бы я в такую погоду плыть… Предупреждал я его, этого малого. А он — да все хорошо, лодка с мотором, что там плыть — десять минут. В аэропорт. Нет, чтобы весны дождаться или когда мост достроят. Билет, говорит, купил. А я говорю — волны волнуются, и мерроу мелькают, а дураку известно — что морским девам в радость, то человеку к беде.

Эхри стоял в дождевике. Дождь лез в глаза. Ощущение сырости, тело сухое, лицо мокрое. Будто не хотела отпускать его природа. И думает — почему галки кричат, почему не прячутся, когда на шторм собирается? А шторм обещают часа через два. Успеет.

Зашел в пляшущую лодку. Сердце болело, волновалось. Блеклая надежда, что она его простит. Взяла себе собаку — значит, знает, что вернется. Понимает, что ее обида пройдет и год пролетит незаметно. Ведь он, Эхри, будет скучать. Будет сверять часы, звонить, писать. Посылать ей птиц, ведь кулон висит на шее, поймет, научится. Чемодан и гитару пристегнул ко дну лодки.

Лодка белая, легкая. Повернул ключ, зажужжало, завибрировало, резало дикие волны. Соленые тяжелые брызги — в лицо, на корму. Он думал о Шифре. О ее ладонях. Соленые губы. Голосе, улыбке, властном взгляде. Дождь, пена. О ее прикосновениях, смехе. И в груди ныло.

А под лодкой — мерроу, дельфины. Волны качались. Берег не видно — дождь, туман, мокрые волосы. Эхри вцепился в руль до боли в пальцах. Волны небольшие, почему же лодка норовит накрениться набок? Какая-то сила, не морская, внешняя. И почему-то ему показалось, что на самом деле Шифра стояла на берегу, глядела вслед. Хоть он не мог развернуться и что-то увидеть. И что туман белый сгущается, и это ее туман — она бросила на землю ключи. Туман, дождь — разве так бывает?

А феи — народ обидчивый.

А банши…. Она ведь плакала утром.

Мелькали в пучине большие рыбьи хвосты. Блестели дельфиньи спины. Лодка жалобно заскрипела. Эхри знал, чувствовал, не боялся. Гнал лодку вперед, до упора, не смотрел по сторонам и не слушал морские песни. А они неслись над водой, вместе с ветром. И совсем темно стало… Голоса высокие, ангельские, поют на ирландском. Волна достигла палубы. Эхри не удержал руль, упал, ударился локтем, виском об скользкую палубу. И лодка перевернулась.

Взмахнул руками, попытался выплыть, рванулся на поверхность. А вода давила, со всех сторон. Тяжелая одежда тянула на дно. Взмахивал руками, болели мышцы. И он знал, чувствовал, как его толкали, хватали за руки, и уносили дальше, от лодки, от берега. Эхри отчаянно бил ногами, царапал сильные руки. Удалось вырваться, рвануться к свету, к ветру и дождю. Пытался вздохнуть, в лицо ударила вода. А потом его снова кто-то схватил — за плечи, за руки, потянули вниз, затолкали под холодные волны. Голова кружилась, шумело в ушах. Где верх, где низ. Эхри отчаянно задергался. И его ненастоящее сердце болезненно затрепыхалось.

… Шифра — в своей комнате. Ее цветы, обвившее кровать и стены завяли и высохли. Она не убрала сморщенные лепестки и почерневшие листья. На ней одежда фей, прозрачное, легкое платье — совсем скоро танцы. Все деревья в Тир на Ног золотые. Собака скулила, царапала входные двери. Шифра ходила кругами, металась. На глазах — слезы. Сбилось дыхание. Сердце в банке дрожало так, что стекло звенело. Едва слышно.

Матан заглянула в окно. Оперлась руками об подоконник, просунула голову. Встревожилась.

— Что с тобой, сестрица?

— Что я наделала… — ответила Шифра.

Бросилась к банке, открыла ее. Взяла дрожащее сердце, стала гладить, греть, прижимать к щеке.

— Успокойся же, солнце мое, успокойся.

Прежде, чем захлебнуться, Эхри думал, что не стоило ему оставлять Шифру. А возможно, не стоило гнаться за феями… Ему представилось, какая могла бы быть жизнь с Салли. Скучной, спокойной, человеческой. Она бы его любила, а он бы терпел ее бесконечные рассказы о других. Но тогда бы она могла поехать с ним, в Калифорнию…

И представлялась ему жизнь с Шифрой. Он жил бы среди фей, возможно, завели бы детей. И живя в такой близкой, отрешенной, сказочной стране, смог бы он забыть про свои мечты? О чем могут мечтать феи? Наверное, об улыбках любимых?

А сердце дрожало, дергалось, словно в конвульсиях. И все реже дергалось, из последних сил.

Олень стоял на скале, бил ветер. Загрохотало внизу — перевернутая, бесполезная лодка ударилась об камни. Разбежался, обернулся оленем. Прыгнул в морскую пучину, в воздухе стал рыбой.

Шифра бежала к берегу. Сердце в ее руках стучало совсем слабо. Дождь бил в лицо, она кричала птицам, чтобы они вылетели, несмотря на ветер. И сказали дельфинам, мерроу прекратить.

Олень наполовину обернулся человеком, когда разглядел тело Эхри. Мерроу отпустили его сами, когда он перестал вырываться. Олень не заметил, что по его щекам текли слезы — от морской соли и так щипало глаза. Подхватил Эхри, поспешно его наружу, развернул на спину, поскорее, ему надо вздохнуть. Проклятый дождь. Одна вода, но тут ветер, это лучше. Это много воздуха. Люди так тяжелы, когда они беспомощны. А лицо Эхри — бледное, мертвое. Но Олень не думал. Он стремительно плыл вперед, против волн, к берегу. Сосредотачивался на рыбьем хвосте, нужно не полностью превратиться в рыбу, иначе уронит Эхри под воду…

Шифра упала на колени на мокрый песок. Глотала слезы. Яростно массировала остановившееся сердце.

Олень вытолкал Эхри на песок, упал рядом, тяжело дыша. Шифра бросилась к нему, схватила Эхри за лицо. Прильнула к холодным губам. Стала нажимать на легкие, снова к губам, отчаянно, стараясь не паниковать, не плакать. Подняла с песка его сердце и снова замассировала, почти била.

Олень ничего ей не сказал. И не глядел на нее. Встал, покачиваясь, тяжело опустился на песок около камня. Не наблюдал, закрыл лицо руками.

Когда у Шифры уже начало темнеть в глазах от усилий, сердце на ее коленях дернулось, застучало. Эхри разразился кашлем. Олень встал, бросился к нему, перевернул набок, прижал его колени к животу. Водил рукой по спине, не глядел на его лицо.

Шифра грела его сердце, гладила его, пока Эхри не избавился от воды. В сознание он не пришел.

Олень медленно побрел вдоль берега.

Шифра легла рядом с Эхри, взяла его руки, прижалась к его спине. Волны достигали их ног.

… Когда Эхри очнулся, было тихо. Ветра не было. Тучи расступились, ярко сияли звезды. Он никогда раньше не видел их такими ясными… Он был один. Море спокойно шумело под ногами. Приподнялся на локте, обернулся. Мерроу выловили его чемоданы, аккуратно положили под камнем. Лодка, целая, мирно покачивалась у пирса. Белела и блестела в ночном свете.

Будто ничего не случилось.

В ушах звенело. Горло саднило при вздохе. Он подумал, отрешенно — сегодня танцы у фей. В том замечательном, красивом зале. Увидеть бы, перед смертью. Странная мысль — его спасли, он не умрет. Он жив, хоть все тело ломит. Шифра спасла его сердце. Даже не пришлось ломать ребра. Рука потянулась к шее. Неизменный кулон. Умерла мечта.

Эхри брел, не думая. Мокрый, мир то и дело терял очертание и слегка кружился и покачивался, мирно, как волны. Эхри ничего не чувствовал. Двигался, как во сне. Соленые губы, дождевик пропал, рубашка не полностью засохла, еще липнет к телу, к царапинам. Пахнет кровью — наверное, разбил нос…

Тумана в поместье фей не было. Темно, ни души. Из центра — свет, фейская музыка, смех. Эхри ступал тихо, почти как призрак. Усмехнулся — наверное, тот же скрипач, что мелькал в баре. Как все-таки феи похожи на людей.

Шифру он увидел сразу. Она радостно смеялась, танцевала — легкая, как солнечный свет. Мягкий свет фонарей-цветков. Все феи в своих одеждах, прозрачных, как лесной туман. Олень стоял у резного камня, держал в руке бокал. Смотрел в землю. Музыка — стремительная, звонкая, почти что оглушительная. Горели фонари, а все равно видно звезды. И тепло, как летом.

Собака Эхри, виляя хвостом, бросилась к нему. Эхри чувствуя, что вот-вот потеряет все силы, не думая, что его увидят, вышел, оперся об резной камень плечом. Еще немного, постоит, посмотрит, как танцуют феи, он имеет право, приглашен… Мысли путались. А потом можно лечь на эту траву, закрыть глаза, слушать оглушительные скрипки, пока не уснет…

Шифра обернулась, остановилась. Феи продолжили танец, не замечали ее, толкали. Смеялись. Бегали дети, махая ленточками. А она глядела на него. Пронзительно, грустно.

Эхри смотрел на ее лицо. Такое красивое и нечеловеческое.