Волкодлак

Глава 1

Волчий вой, тяжелый и суровый, не взмывал в сумеречное небо, а полз, припадая к земле, по окраине Звенца. Низко пластался он, словно сам был зверем, который что-то вынюхивает у крайних домов города.

Заслышав этот жуткий вой, трезвели расходившиеся по домам из кабака забулдыги. Вздрагивали загулявшиеся парочки. Не одна девица невольно, не понимая, что делает, припала в тот миг к груди своего парня. А парни – все, до единого! – не обняли подруг, а коснулись рукоятей своих ножей.

Страшно, страшно было заслышать этот вой под открытым небом, в сумерках, не ощущая защиты крепких стен...

Но и стены не казались такими уж прочными, когда доходил до ушей горожан мрачный голос зверя. Спешили люди захлопнуть ставни и набросить на них железный крюк, хоть и был за окнами душный летний вечер...

Вот и Незвана, хозяйка постоялого двора «Мирный очаг», взялась обеими руками за ставни – и замерла, вслушиваясь в полумрак.

– Тетенька Незвана, – с опаской заговорила у нее за спиной Дарёнка, девочка-приемыш, – чего это он летом в Звенец забрел охотиться? Не зима же...

Не оборачиваясь, Незвана ответила:

– Не охотится он, Дарёна. И стаю не скликает. Ищет что-то. И сильно тоскует.

Дарёнка промолчала. Не стала спрашивать, с чего хозяйка это взяла – не сам же волк ей сказал, верно?

А не спросила потому, что Незвана и впрямь знала больше, чем прочие женщины в Звенце.

Откуда пришла она в город, как прежде жила – про то хозяйка говорила скупо. (К тому же рассказы эти могли и не быть правдой.) Но Дарёна два года уже в «Мирном очаге»: как осиротела, так сразу и взяла ее к себе Незвана. А трудно жить столько времени рядом – и совсем ничего не узнать о человеке!

Иногда Незвана сказывала Дарёне то ли сказки, то ли былички о девочке по имени Ива, которая жила в ученицах у колдуньи Чернавы, а потом подросла, влюбилась в заезжего молодца и убежала с ним. Не раз Дарёна думала: ой, ведь про себя сказывает!

Много знала Незвана про повадки нечисти и нежити. Иной раз казалась Дарёнке, что хозяйка понимает язык зверей и птиц. Вот недавно, например, шла она по двору – и на ходу устало бросила громко каркающей вороне: «Да врешь ты всё, дура старая!..»

А сейчас внимательно вслушивалась в удаляющийся волчий вой. Наконец выпустила ставни из рук, так и не закрыв окно:

– В лес ушел. Что искал – не нашел... Ну и ладно, у него свои дела, у нас – свои. Ты мне, голуба, вот что скажи: почему эти вечера тебя дома не бывает?

– Так я с утра побольше дел переделаю, тетя Незвана, а вечером с девушками купаться бегаю... – зачастила Дарена, но хозяйка остановила ее взмахом руки:

– Последние дни ты и с утра пропадала, хотя время самое горячее, гостей полон двор, моих рук не хватает... Да не делай такую рожицу виноватую, я не очень-то сержусь. Понимаю же – ярмарка! Тебе охота на площади покрутиться, пряников или лент купить... Я тебе даже медяков на это дело отсыпала, верно?

– Спасибо, тетя Незвана. Я отработаю...

– Отработает она! Вот кончится ярмарка, разъедутся гости, опустеет «Мирный очаг», дел почти не будет – тогда она и отработает, да? Слышали, люди добрые?

Никакие «люди добрые» на вопрос хозяйки не ответили, потому что немногочисленные постояльцы, что еще не собрались в дорогу, пораньше улеглись и сейчас мирно спали наверху. А внизу, у окна стояли только Незвана с Дарёной.

Девочку не напугали сердитые слова. Хозяйка ее никогда не обижала. Пошумит да перестанет! Вот уже и утихает помаленьку:

– Впрочем, и ладно, всегда есть работа, была бы охота... А твое дело молодое, хочется и людей поглядеть, и себя показать. Правда, не купаться ты вечерами бегала, а хороводы водила с парнями да девицами, рассказали мне. Но ведь и годы твои такие – четырнадцать уже. Самое время с парнями плясать. Это мне, старой, о таком думать поздно...

Хоть и старалась Дарёна напустить на себя смиренный вид, а не выдержала, хихикнула.

Старая! Это же надо такое про себя сказать! Да все бабы в округе своих мужей к Незване ревнуют! Как пройдет она по улице – мужики шеи, как совы, выворачивают, чтоб на нее взглянуть! Хоть и одевается молодая вдовушка скромно, косы под платок прячет, но как поведет глазами – мужиков точно огнем обжигает! Об этом Дарёна от мужиков и знает – слыхала, как постояльцы сплетничают о хозяйке постоялого двора.

– Пляски то плясками, чего же не поплясать. А вот другое нехорошо – подарки у парней брать. Вот это мне, девонька, не по сердцу!

– Да я и не...

– Рукав закатай, – перебила Дарёну хозяйка. – Да не этот, левый...

Покраснев до ушей, Дарёна закатала рукав, открыв узенькое обручье с бирюзой.

Надо, надо было спрятать его подальше... Но так не хотелось расставаться с украшеньем даже ненадолго!

Незвана, кажется, хотела сказать что-то насмешливое. Но вдруг встрепенулась, посерьезнела, глянула жестко:

– А ну, в лицо мне смотри, правду говори, как есть! Не Сомёнок ли тебе подарки дарит?

Вопрос так поразил Дарёну, что у нее даже румянец с щек сошел:

– Сомёнок?! Да что ты такое сказала, тетя Незвана?! Да попробовал бы он только... Я бы ему сказала: «Нацепи это обручье себе на нос и так ходи!»

Незвана облегченно вздохнула:

– Тогда это не беда, а полбеды... Ты, девонька, поосторожнее с Сомёнком. Он только выглядит добродушным недотепой. За любой свой подарок он сполна спросит.

– Я знаю, тетя Незвана. Сомёнок – он подлый. Вон Березка от него всего-то ленточку взяла, да и ту потом ей пришлось ему при всех обратно кинуть, чтоб отвязался.

– Во-во, он просто так не подарит... А ты все равно не путем себя ведешь. Мне вон сказывали, что ты с парнями пляшешь и подарки от них берешь.

– Вот как? – вскинула голову Дарёна. – И что же это за люди такие, мудрые да прозорливые, про меня сплетни распускают?

– Ну, люди не люди, а так – Теребиха старая.

Дарёна озадаченно примолкла.

Откуда Теребихе было знать про Званко? Что она вообще могла ведать про Дарёну, воронья душа? Такая старуха, что ходит – вот-вот рассыплется. Говорят, зельями торгует, да не теми, что от болезней исцеляют, а теми, о которых бабы шепотом друг другу говорят да оглядываются, чтоб мужья не услыхали...

– Подошла ко мне на улице и давай про тебя толковать, – подтвердила Незвана, заметив растерянность девочки. – Еще и брякнула, что мне, мол, недолго осталось с тобой нянчиться... это про замужество, что ли? Я, понятное дело, пообещала ей язык поганый оторвать и на заборе на просушку повесить. Но ты, девонька, изволь рассказать, что за царевич-королевич тебя драгоценными подарками осыпает.

* * *

Рассказать про Званко? Но рассказ начнется как раз с мерзкого Сомёнка.

Его отца, богатого купца, прозвали люди Сомом за круглую рожу, выпуклые глаза и обвислые усы. А Сомёнок весь в отца, только усами пока не обзавелся.

Прицепился к Дарёне на ярмарке в самый первый день, когда торг начался: пойдем, мол, на качелях качаться!

А Дарёна в ответ: так же, как Беляна с тобой качалась?

Сомёнок запыхтел, как самовар: сколько, мол, его будут тем давним случаем попрекать? Сорвалась девка с качелей, бывает. Не удержалась. Сама ногу и сломала.

Но Беляна про то иначе рассказывала. Нарочно, дескать, для потехи столкнул ее Сомёнок с доски. Засмеялся и спихнул. Тогда он младше был – и еще глупее, чем сейчас.

Вот Дарёна ему и говорит: пускай с тобой леший качается!

А Сомёнок обиделся – и за косу ее!..

А Вторак, дружок Сомёнка, ржать начал!

И тут рядом раздалось:

– А ну, отпусти косу! Чай, не ботва морковная!

Сомёнок так растерялся, что выпустил косу. Тут бы девочке наутек пуститься или разреветься, да только много чести Сомёнку, чтоб его, паршивца, бояться! Как Незвана учила: «Гляди страху в глаза, так страх первым смигнет!» Даренка только волосы растрепанные пригладила. Даже в первый миг не глянула на того, кто за нее заступился.

А когда все-таки глянула...

Вроде бы паренек как паренек – ненамного старше Дарёны, ростом не так чтоб выше, в плечах не косая сажень. Но взгляд до того бесстрашный, жесткий, соколиный, что Сомёнок попятился. Но тут же опомнился, вознегодовал:

– Это еще кто тут мне приказывает?! А ну, Вторуша, вдарь ему.

– Ага! – обрадовался дружок Сомёнка.

Втораку двадцать скоро, он балбес и бездельник. Ему бы в кузне с отцом работать, а он за Сомёнком таскается. Тот его сладкими плюшками да ватрушками прикормил, а за то Вторак лупит тех, кто приятелю не по нраву пришелся.

Во всю рожу Вторак заухмылялся, шагнул к Дарёнкиному заступнику, на ходу замахиваясь...

Девочка не поняла, как оно получилось, что здоровенный дурень Вторак споткнулся, коротко всхлипнул, упал на колени, согнулся.

– Ничего-ничего, продышишься, – строго сказал незнакомый паренек. – Не покалечил я тебя, только воздух вышиб... Встанешь – продолжим?

Видно, из Вторака вместе с воздухом вышибло и храбрость. Ответить он не мог, но замотал головой так, что любому стало бы ясно: драки не будет, он вообще случайно мимо проходил! Вот встанет и дальше пойдет своей дорогой! И оборачиваться не будет!

– Тогда ты? – деловито спросил паренек Сомёнка.

Тот отступил на безопасное расстояние и зло прошипел:

– Попадешься ты мне еще...

– Так я уже попался, – удивился паренек. – Чего меня вдругорядь-то ловить? Поди ближе и вдарь!

Сомёнок сплюнул и пошел прочь. Даже не задержался, чтоб помочь своему дружку встать на ноги.

А победитель повернулся к Дарёне:

– Ты на качели только с ним не хотела – или боишься? Если только с ним, то пошли, покачаемся! А если боишься, то просто так по ярмарке погуляем, на торг посмотрим, пряники пожуем...

Дарёна задрала носик и заявила, что качелей только дети малые боятся.

И вскоре поняла, что поспешила храбриться. Паренек, который прозывался Званко, раскачал доску на длинных веревках так, что у Дарёнки сердце оборвалось и в глазах всё смешалось. Визжала она или нет – того девочка не помнит. Но если и не визжала, то не из храбрости, а потому, что у нее, как у того Вторака, воздуха в груди не осталось.

Когда качели остановились и Дарёна слезла с доски, оказалось, что она и шагу сделать не может. Пришлось опереться на руку Званко – и это оказалось очень приятно.

Никуда не делся торг, никуда не делись пряники, но слаще было просто разговаривать. Рассказывать друг другу о себе.

Оказалось, в их судьбах много схожего. Как и Дарёна, Званко был сиротой. Только Дарёнку сразу, как без матери осталась, забрала к себе тетя Незвана. А Званко, похоже, успел горя хлебнуть. Сам он не плакался, но девочке много сказал его вопрос: «Она тебя бьет?» Это про тетю Незвану-то!

Но потом и у Званко жизнь наладилась. Его взял к себе дядька Молчан. Дарёна не поняла, приходится ли он пареньку роднёй – или чужой человек о сироте позаботился. Но Званко уверял, что Молчан Гораздыч – человек бывалый, смелый, умелый. Многому научил своего приемыша. А в Звенец оба прибыли с купеческим обозом – их торговец в охрану нанял.

– А где вы остановились? Неужели у Курлычихи? – ревниво спросила Дарёнка. Она терпеть не могла хозяйку второго звенецкого постоялого двора, который соперничал с «Мирным очагом». – Жаль, что не у нас...

И на миг представила себе, как сидит Званко у них за столом, а она, Дарёна, ставит перед ним миску густой лапши с гусятиной...

– И мне жаль, – кивнул Званко. – Но у дядьки Молчана вдовушка знакомая в Гончарном конце, у нее и остановились...

– А драться тоже Молчан тебя научил? Вон как ловко ты Вторака стукнул!

– Нет, – заулыбался парнишка, – это раньше... Я в большом селе жил. Каждый праздник мужики с двух концов ходили стенка на стенку... дрались, стало быть. Старшие не сразу в бой шли, мальцов вперед пускали, чтоб те старших раззадорили. А мальцы уж так стараются, так друг друга лупят... А я с пяти лет в таких драках не последний был. И к большим мужикам приглядывался, уловки перенимал... Молчун как раз в праздник проезжал через наше село, поглядел забавы ради на драку – и приметил меня...

* * *

– И что, в первую же встречу он тебе обручье подарил? – с легкой насмешкой спросила Незвана.

– Ой, что ты! Как это можно, чтоб в первую встречу?.. – смиренно опустила глазки Дарёна. – От незнакомого совсем – да подарки брать? Во вторую встречу и подарил, мы тогда уже знакомы были.

Незвана коротко хохотнула:

– Эк ты рассудила... Ну да ладно, украшенье не из дорогих, большой беды нет в том, что ты его взяла. Меня другое тревожит.

– Что, тетенька Незвана?

– Учила я тебя, что чужим людям, которых впервой видишь, лучше свое имя не называть?

– Учила. Чтоб порчу не навели. И другое разное бывает...

– Если чужой человек спросит, как тебя зовут, что надо отвечать?

– «Зовут зовуткой, величают уткой», – бойко оттарабанила девчонка. – Или «как вчера звали, так и сегодня зовут». Или «как зовут, так и прозывают»... Ой! Ты не про то ли, что я ему Дарёной назвалась? Но он же... он же не чужой, тетя Незвана! Совсем-совсем не чужой! Мне и в голову не пришло...

Незвана посмотрела на нее с жалостью:

– Парни, если у них имя спросишь, тоже могут прибауткой ответить. Например: «Зовут званом, величают величаном...» Вот я и думаю: а знаешь ли ты, девонька, настоящее имя твоего дружка?

Дарёна задохнулась: поняла!

Званко...

Неужто он не доверяет ей, Дарёне? Боится порчи или... еще чего похуже?

– Ладно, – вздохнула Незвана. – Утро вечера мудренее. Пора нам спать ложиться. Только поставим на ночь в печь репу париться. Почисть репу, девонька, да порежь...

Дарёна кивнула, думая о своем.

Незвана рассеянно взяла нож, принялась скоблить и без того чистую столешницу. Потом опомнилась, посмотрела на нож в своих руках, перевела взгляд на девочку.

Дарёна сидела на лавке и с отсутствующим выражением лица чистила круглую крепенькую репку. Вторым ножом.

– Это откуда у нас такой взялся? – удивилась хозяйка.

Девочка вздрогнула, не сразу поняла, о чем речь, а потом заулыбалась:

– Ой, совсем из головы вылетело! Это ж моя сегодняшняя находка! Я его в лесу нашла, когда с девчатами утром по грибы ходила. Домой вернулась хоть и без грибов, а все-таки с прибылью. А тут коза из хлева вырвалась и деда Карася по двору гоняет. Я кинулась козу за рога ловить – да и забыла про нож. Он так в корзинке лежать и остался. А теперь руки за него сами взялись...

– Покажи-ка! – Незвана повертела нож в руках. – Хороший какой! В хозяйстве сгодится.

Дарёна рада была отвлечься от невеселых дум:

– Я немного заплутала, отстала от девчат. Не иначе как леший меня водить начал. Выбрела туда, где в речку Гремячку впадает Черный ручей... Там еще, люди сказывают, лет пять назад нашли девицу зарезанную.

– Меня тогда еще не было в Звенце. Но да, слыхала я про такое...

– Вот я обрадовалась, пошла вниз по берегу Гремячки – и вскоре услыхала, как девчата перекликаются...

– А я тебя чему учила? Если водит тебя леший – сядь да переобуйся. С правой ноги на левую. И кофту можно наизнанку вывернуть... Нож на берегу нашла?

– Нет, немного выше, по Черному ручью. Там дерево поваленное лежит, а в пень этот нож был воткнут...

Нож, выпав из пальцев Незваны, с глухим стуком упал на пол.

– Воткнут? – севшим голосом переспросила женщина. – В пень?

Дарёна вместо ответа широко распахнула глаза.

Она за два года видела хозяйку всякой. И веселой, и грустной, и до полусмерти уставшей, и рассерженной – хоть в драку! Но впервые она увидала Незвану испуганной.

Женщина резко побледнела, вскинула к вискам ладони, словно хотела унять головокружение. Затем обеими руками ухватила девочку за плечи, резко подняла со скамьи, прижала к себе, словно хотела убедиться, что Дарёнка тут, не пропала никуда. Потом оттолкнула Дарёну на скамью, кинулась к еще открытому окну, со стуком захлопнула ставни и накинула железный крюк в петлю. Тяжело дыша, вновь обернулась к Дарёне.

– Что ж ты натворила, приемыш мой дорогой! – сказала она с тоской. – Какую же ты беду к себе приманила! Могла бы догадаться, что просто так среди леса ножи из пней не торчат. Слышала вой по окраинам? По твою душу тот вой!..

Усилием воли Незвана заставила себя успокоиться и продолжила почти обычным голосом:

– Про волкодлаков, людей-волков, слыхала? А как они волками оборачиваются – знаешь? Через нож, воткнутый в пень, слева направо перекидываются. А как набегаются всласть по лесу, так через тот же нож справа налево перемахнут – и вновь человеком становятся. А ты нож выдернула! Не может волк человеком стать, вот и воет... вот и до Звенца добрался...

Дарёна охнула.

Но Незвана уже стала прежней – сильной, бесстрашной, насмешливой.

– Не робей, девка, мы с тобой в любой реке брод сыщем и любого волка на тулуп пустим. Но запомни крепко-накрепко: с этой поры для тебя со двора путь закрыт. Ни на рынок, ни к подружке, ни на речку искупаться, пока не разберемся мы с тем клятым волкодлаком. А если сам наберется наглости да на двор пожалует, так встречу его я. Ничего не бойся, Дарёна. Не на то я за четыре года тебе столько хлеба да каши скормила, чтоб теперь взять да выдать тебя зверю поганому. Сейчас ступай спать. Репу я сама в печь поставлю. А завтра с утра задам тебе столько работы, что ты у меня забудешь про всех волков на свете! Работа страх из души гонит...

* * *

Глава 2

* * *

Оставшись одна в своей каморке, Дарёна всплакнула было... Может, это и было бы самым лучшим для нее: всласть наплакаться и уснуть без сновидений. Но сквозь страх и смятение всплыла одна мысль – и заслонила всё собой.

Ведь завтра уедут Званко и его дядька Молчан!

Про это она не сказала хозяйке. Промолчала и о том, что условились они со Званко встретиться на рассвете на берегу, под старой ивой. И тогда скажет Званко то, чего вчера еще сам не знал: куда они с дядькой Молчаном уезжают и когда собираются воротиться в Звенец.

А теперь, выходит, Дарёна не придет под иву. Не простится с таким хорошим парнем. Не скажет, что будет его ждать. И Званко подумает, что ей всё равно... что она нарочно не пришла...

А вот это будет ужаснее любой передряги с волкодлаками и с колдовскими ножами!

Сразу просохли слезы.

Ей велено сидеть дома? Она и будет сидеть. Ни на шаг за порог не ступит, ни на самый маленький шажочек! Но – когда Званко уедет. А на встречу под ивой прийти надо. Обязательно. Тут и раздумывать не о чем.

Но тетя Незвана встает очень рано – и теперь мимо нее не проскользнешь. Это раньше можно было убежать, а с завтрашнего дня не выйдет.

Впервые за два года у девочки промелькнуло в душе недоброе чувство к хозяйке: ведь в оба глаза будет караулить!

Значит, единственный выход – убежать сейчас, когда ее не стерегут. Ночью. И ждать до утра под ивой. Просто показаться Званко, просто сказать ему пару слов, всего-навсего... А потом сразу вернуться домой, покаяться перед хозяйкой в непослушании и, наверное, получить первую в жизни трепку. Заслужила, чего уж...

В дверь не выйдешь: это надо идти мимо комнаты Незваны. А пол скрипит. А Незвана спит чутко. Дверь на крыльцо тоже скрипит... знала б заранее, масла бы не пожалела, смазала бы петли!

Но есть и другой путь. Проверенный. В окно. А в заборе доска отодвигается, можно пролезть.

И плевать, кто там ходит по ночному Звенцу: волкодлак ли, упырь ли, сама ли Морана-смерть. У Дарёны просто нет выбора, так что пусть ей лучше никто не попадается на пути. Только надо прихватить нож. Небось, ножом в глаз – это и волкодлаку не понравится...

И не знала Дарёна, что была она в этот миг очень похожа на Незвану – такая же спокойная, жесткая, бесстрашная.

* * *

Храбрости Дарёне хватило почти на полдороги.

Почему-то особенно страшила ее тишина. Даже собаки из-за глухих заборов не лаяли на позднюю одинокую путницу. Видно, чуяли своим собачьим умишком, что ночь на двор пришла особая, страшная. А потому, коли хочешь дожить до рассвета, лучше забиться в будку да помалкивать...

До окраинных домов Дарёна старалась не ступать в потоки лунного света, залившие спящий Звенец, жалась во тьму к заборам и напоминала себе, что утром уедет Званко. Это удерживало ее на пути, не давало бегом кинуться назад, в такой привычный и надежный «Мирный очаг».

А когда дома кончились и вокруг зашелестели прибрежные кусты («Чего они, подлые, шелестят, если ветра нет?»), девочка сказала себе: «До ивы ближе, чем до дома». Она и сама не понимала, почему ива казалась ей безопасным местом, где ее никто не обидит.

Но когда добежала до склонившегося над водой старого дерева – не почувствовала облегчения. Спустилась к самой воде, села на вылезший из земли корень и принялась ждать, тоскливо вслушиваясь в плеск играющей в реке рыбы и в шорох ветвей, ожидая жуткого воя.

Дарёна гнала от себя мысли о том, что волкодлак может подойти и молча. И еще старательно не думала о том, что место для встречи они со Званко выбрали плохое: выше по берегу, совсем рядом – старый погост. Про тот погост люди рассказывали страшные байки, над которыми хорошо смеяться ясным солнечным днем – мол, чего только болтуны не выдумают! А по ночам эти байки имеют подлую привычку припоминаться – и уже не кажутся смешными...

И когда лунный свет закрыла черная фигура, девочка чуть в воду не кинулась от ужаса. Но не успела даже вскрикнуть – услышала знакомый голос:

– Дарёнушка! Пришла, умница?

– Званко!..

Парень ловко спрыгнул на корни ивы, положил руки Дарёне на плечи:

– Я не мог уснуть. Дай, думаю, приду пораньше, чтоб ни одного мига нашей встречи не упустить...

Тут-то и послышался где-то неподалеку тот вой – тоскливый, угрожающий, леденящий душу...

Дарёна сама не поняла, как кинулась парню на грудь, вцепилась обеими руками в рубаху.

Званко обернулся на вой и сказал негромко:

– Ничего не бойся. Никому не дам тебя обидеть.

Дарёна всхлипнула и принялась рассказывать...

* * *

– Да, – вздохнул Званко. – Угодила ты, бусинка моя хрустальная, в беду, словно лиса в капкан...

«Хрустальная бусинка» тоскливо молчала.

Только сейчас Дарёна до конца поняла, в какую глубокую яму свалилась. В «Мирном очаге», рядом с Незваной всё казалось не так страшно. Придется посидеть дома, а потом Незвана что-нибудь придумает...

Но что тут придумаешь?

– Слыхал я кое-что про волкодлаков, – глядя в темноту мимо головы девушки, продолжил Званко. – С простым-то волком я бы управился, а этих, говорят, не всякое оружие возьмет... Но и на них можно найти управу, если знать – как...

Дарёна и тут промолчала – да и что ответишь?

Ей хотелось сказать:

«Уходи, Званко, покуда жив. Если уж погибать, так мне одной... Тебе-то зачем пропадать? Тебе нельзя!»

– Покажи нож, – мрачно попросил Званко.

Дарёна молча протянула ему рукоятью вперед свою опасную находку.

Званко повертел нож в руках, вернул девушке и сказал:

– Было бы зло от простого человека, я бы тебя за советом к дядьке Молчану отвел, он головастый и много в жизни повидал. Но раз тут не человек, а нечисть... У вас в Звенце живет одна старуха. Все ее зовут Теребихой. Молчан Гораздыч говорит, что она крепко разбирается в нежити и нечисти. Я знаю, где она живет. Вот кто нам расскажет, как справиться с волкодлаком.

– Теребиху я знаю. Она же просто старая дура! Да еще вредная такая...

– Знаем сами, что кривы сани, да ехать-то надо... – невесело усмехнулся Званко. – Может, и вредная, да не к кому больше за советом сунуться. К тому же Молчан Гораздыч зря говорить не будет. Он вроде бы у этой старой росомахи что-то вызнавал несколько лет назад. И то, что он хотел узнать, Теребиха ему растолковала. Правда, и денег хорошо взяла, не постеснялась. Но деньги у меня есть, заплатим, не поскупимся.

– Но сейчас же ночь, она спит...

– А нам что, до утра сидеть у реки да песенки слушать, какие волкодлак на опушке распевает?.. Идем. Вытащим бабку из постели. Чай, не помрет!

* * *

Незвана не спала. Не легла в постель, даже не начала на ночь раздеваться.

Это перед девочкой она храбрилась. А оставшись одна, ходила по комнате, словно зверь в клетке. И думала, думала, думала...

Сперва вспоминала всё, что когда-то слыхала про волкодлаков. Мало слыхала! Знать бы заранее – всё бы у Чернавы вызнала! И у всех старых людей, с кем судьба сводила, спрашивала бы: мол, ты долго живешь, дедушка, так не узнал ли чего про волкодлаков? Чем можно извести злую тварь?

Потом начала перебирать своих знакомых на Гончарном конце: к кому завтра в гости наведаться, расспросить про вдовушку, у которой двое постояльцев остановились, молодой да постарше... Сама Незвана такую вдовушку припомнить не могла, хотя неплохо знала баб с Гончарного конца. Вот и надо сходить да вызнать: что это за мальчишка явился кружить голову Дарёнке, с каким-таким Молчаном Гораздычем он по белу свету шляется и не будет ли он них обоих беды девочке?

Потом из памяти вылезли слова Теребихи: мол, недолго Незване осталось нянчиться с Дарёной... полно, о замужестве ли это она?.. Может, о чем-то худом? Надо бы тряхнуть Теребиху так, чтоб из нее тайны высыпались...

Но было еще что-то, не дававшее покоя, как песчинка в глазу...

Незвана расслабилась. Заставила лишние думы уйти прочь.

Растаяли воспоминания о волкодлаках.

Исчезло желтое, иссохшее, свитое из морщин лицо Теребихи.

Ушли мысли о Гончарном конце, ушло злое недоверие к чужому мальчишке, свалившемуся неведомо откуда и задурившему голову приемной дочери.

И осталось только одно. То, что в разговоре проскользнуло незамеченным, а сейчас встало во весь рост – жесткое, резкое, страшное.

Голос Дарёны:

«Выбрела туда, где в речку Гремячку впадает Черный ручей... Там еще, люди сказывают, лет пять назад нашли девицу зарезанную...»

Словно кто-то откинул завесу с глаз женщины – поняла она, поняла...

Птицей вылетела Незвана из комнаты, кинулась к каморке Дарены.

И не вскрикнула, не потеряла сознание от ужаса, увидев, что каморка пуста.

* * *

Теребиху не пришлось вытаскивать из постели.

Теребиха встретила гостей, стоя у распахнутой калитки. Вся в черном, в лунном свете, была она страшна, как сама Морана-смерть.

Дарёна даже отступила на шаг, но тут же устыдилась своей робости. Еще не хватало от старухи шарахаться! Ей сейчас и без того есть чего бояться!

– Знала, что придете, – сказала Теребиха, не поздоровавшись, – и знала, что с бедой. Вот только не знала, с какой. Рассказывай, девица!

Дарёна с благодарностью коснулась локтя Званко: он оказался прав, Теребиха-то и впрямь из тех, кто сквозь камень видит!

А затем девочка принялась рассказывать про лес, пень, нож и вой, что летит теперь над Звенцом. Она старалась говорить не сбивчиво, понятно и без слез.

– Вой-то и я слыхала, – спокойно кивнула Теребиха. – Только не знала, что это ты, деваха, всему виною.

Дарёна всхлипнула.

– Не она виновата, а такая судьба выпала, – поспешил заступиться за подружку Званко.

– Что-то я сроду не слыхала, чтоб судьба по лесу бродила и подбирала то, что не ею положено, – ехидно возразила парню Теребиха и обернулась к девочке: – Что ж, девица, ты пряжу спряла, тебе и полотно ткать. Если сегодня до рассвета не воротить нож на место, до полудня ты не доживешь.

– А тетя Незвана говорила... – начала Дарена, но Теребиха перебила ее:

– Тетя Незвана? Так и ступай к своей тете Незване, прячься за ее юбку. До полудня время у тебя есть.

Званко предупреждающе сжал плечо подруги – дескать, помалкивай! – и сказал:

– Тогда надо не болтать, а дело делать. Летние ночи короткие. Я сбегаю, отнесу нож на место.

– Не выйдет, – твердо возразила старуха. – Не ты нож из лесу забрал, не тебе его и назад нести.

Дарёна строго, сдержанно поклонилась старухе:

– За науку спасибо, бабушка Теребиха. Никто меня под руку не толкал, никто советов не шептал, сама глупостей наделала. Что откусила, то и проглочу. Сейчас же и пойду в лес.

– Одна не пойдешь! – жестко заявил Званко. – И не спорь даже, я с тобой...

– А как нож на место ставить, какие слова при том говорить, что делать – это ты знаешь? – хмыкнула Теребиха. – Эх, молодые, бестолковые.

– А ты научи, бабушка...

– Ты мне не ученица, чтоб я тебе тайные слова говорила... Э-эх, гадала я сегодня на рассыпанных бобах, и выпала мне дорога – недальняя, но опасная. Может, как раз с тобой в лес? Толька стара я для этаких прогулок, ноги совсем худые, каждая косточка болит...

– За хлопоты да за беспокойство, бабушка, я тебе заплачу, как только вернемся, – догадалась Дарёна.

В лунном свете видно было, каким ястребиным взглядом впилась старуха в ее лицо.

– Да, девушка, – подтвердила Теребиха, – за мои хлопоты ты мне заплатишь.

* * *

Ставни распахнуты – в окно удрала негодная девчонка! И нож исчез, тот самый... О чем только Незвана с вечера думала?! Этот проклятый нож надо бы получше спрятать... да кто же знал, что паршивку Дарёну ночью из дому понесет? Или ее тот вой выманил? Пошла за ним против своей воли...

Незвана взяла стоявший у печи топор для колки дров. Хороший топор. Тяжелый, но по руке. Говорят, оборотней не всякое оружие берет? Вот она сегодня и проверит, что тверже: полено или башка волкодлака...

Что еще бы с собой прихватить?..

Взгляд метнулся к печи. Может, угли еще не прогорели? Хотя люди говорят, что двуликим тварям и огонь нипочем...

Незвана отложила топор, взяла небольшой глиняный горшочек, распахнула печную дверцу. Глянула на сизо-багровые угли, над которыми уже давно не плясали язычки пламени.

И вдруг показалось женщине, что услыхала она беззвучный вопрос печи: «Чего тебе, хозяйка? Зачем меня тревожишь?»

– Сварожич, хранитель моего очага, прости, что зову тебя на бой, – заговорила истово. – Твое дело – дом согревать, пищу нам готовить, в кузнице помогать кузнецу. Знаю, что худо это – с огнем на ворога идти. Но и ты пойми – там дитё малое гибнет! Доченька моя родимая!

Горшочком зачерпнула углей и легко поднялась на ноги. Вскользь сама себе подивилась:

«Чего это я сейчас сказала? Что на меня нашло? Непонятное дело...»

Не тому удивлялась женщина, что говорила она с печью. Многие хозяйки шепчутся с домашним огнем, сыном Сварога, просят помочь в своих немудреных делах, выполнить свои простые желания, поддержать в своих ежедневных испытаниях...

Странным было другое.

Никогда Незвана не считала, что идти с огнем на врага – это худо. Если бы к ее лесному костру ночью вышел зверь или тать, он получил бы горящей головней по башке. Но угли, обогревавшие избу, вдруг показались женщине такими добрыми! Репу на них парить всю ночь – это в самый раз. А вот убить ими кого-то...

«И что я несла про Дарёну? – размышляла Незвана, поспешно повязывая платок. – Дитё малое... Да девке уже замуж пора! Четырнадцать, самое времечко приспело... Ан нет, не приспело! Вот верну девку домой, а отдавать-то погожу. Зелена́ ягодка! Фигурой вышла, а мозгам бы еще малость созреть...»

Мысли о возможном замужестве Дарёнки слегка успокоили женщину. Какие там волкодлаки! Дарёнка еще под венец встанет, детей родит...

И только идя по улице, с топором в правой руке и с закутанным в платок горшком – в левой, вспомнила Незвана и другие свои слова непонятные:

«Это ж я приемыша доченькой родимой назвала? Неужто я к ней сердцем приросла? Худо, если так. Положила же я себе зарок, как овдовела, ни к кому сердечно не привязываться... Да и то сказать: жила бы тихо, да накатило лихо! Лежала бы сейчас в постели да мирно спала, кабы не было мне ни до кого дела, кроме как до себя самой. Так нет же: иду одна в темный лес с топором наперевес, с волкодлака шкуру спускать... Аника-воин в юбке! Вот оно, сердце-то глупое, до какой дурости людей доводит!»

* * *

Дарёна тревожилась, что дряхлая Теребиха поневоле будет задерживать их в нелегком пути по ночному лесу. Но старуха словно помолодела – шла так шустро, что парень с девушкой за ней не поспевали, да еще ни разу не обернулась, словно ей всё равно было, идут ли следом ее путники или заблудились. Черная фигура Теребихи смутным пятном маячила впереди в лунном свете.

А вот сама Дарёна отставала. Да и каково же было девочке в ночном лесу, где смешались лунный свет и тьма! Юбка мешала перелезать через поваленные деревья, перешагивать коряги, ломиться сквозь высокий, по грудь, папоротник.

Хорошо еще, Званко рядом шел, шаг в шаг, держал под руку, не давал упасть.

– Почему так тихо, Званко? Даже ночные птицы не перекликаются!

– Да разве тихо? Вот от тебя какой хруст стоит... И птицы не молчат. Вот за рекой филин ухнул.

– А ты и расслышал? Какой у тебя острый слух, Званко...

– Иди, не болтай... Правее возьми, а то в колючий шиповник влетишь.

– Просто черное пятно... Откуда ты знаешь, что это шиповник, Званко?

– Молодыми ягодами пахнет.

– А ты и почуял? Какое у тебя острое чутье, Званко...

– Иди, не болтай... Все-таки ветка за подол тебя поймала, отцепи...

– А ты и увидел? Как ты зорко видишь ночью, Званко...

– Иди, не болтай... Вот мы и вышли к Черному ручью.

– Почему у тебя так странно светятся глаза, Званко?.. Званко?!

* * *

Глава 3

* * *

Громадный темно-серый волк стоял на маленькой поляне. По-хозяйски стоял, не прячась и не нападая, положив одну лапу на пень от большого поваленного дерева. Над пнем редкой сеткой, ажурным сводом сплелись ветки соседних деревьев, сквозь сетку эту дождем проливался лунный свет, и глаза волка отсвечивали зеленым огнем.

Дарёна в пояс поклонилась чудовищу. Сказала смело и твердо, словно обращалась не к зверю, а к соседу:

– Уж ты прости меня, грозный хозяин лесной. По недоумию взяла я твой нож. Принесла я его назад. Признаю свою вину. Дозволь ее исправить, нож в пень воткнуть, как было...

Позади раздался смех – молодой, звонкий и до того недобрый, что Дарёна, до того мига не сводившая глаз со страшного волка, не выдержала и обернулась к новой опасности.

Хохотала Теребиха.

Она стояла на краю поляны, ветви сливались с ее черной фигурой – то ли обнимали женщину, то ли пытались ее удержать.

Лица было не разглядеть, но голос изменился – стал таким же молодым и звонким, как смех:

– Ой, не могу! Ой, позабавила! И как Незвана такую дурочку в доме терпит! Она и впрямь думает, что воткнет нож в пень – и на том дело кончится! Нет, голубка, сначала этот нож в твоем горле побывает!

– Эй, такого уговору не было! – Званко сделал шаг вперед и заслонил собой Дарёну.

– А уговору вообще никакого не было, – нагло возразила Теребиха. – Тебе, я вижу, Молчан Гораздыч не сказывал, как он впервой-то этот нож в пень втыкал?

Слова не требовали ответа, но Званко так растерялся, что мотнул головой:

– Не сказывал.

От пня донеслось раскатистое рычание – волк начинал сердиться. Но ни Дарёна, ни Званко на него не оглянулись: они глядели на Теребиху. Им обоим она сейчас казалась опаснее волка.

Теребиха не испугалась рычания. Продолжила весело, явно получая удовольствия от каждого слова:

– Не сказывал, стало быть, как завел в лес влюбленную дуреху Веснянку? Не сказывал, с кем ее кровью расплатился за помощь?..

Вдруг оборвала веселую речь – и продолжила серьезно, даже мрачно, причем голос опять стал хриплым, старческим:

– Дураки думают, что стать волкодлаком просто! Воткнул нож в пень, перекинулся через него – и можно рыскать себе волком по лесу! Да ежели бы так было, все бы волками бегали! Нет, облик не сменишь без дозволения хозяина... не лешего я сейчас поминаю, нет, не лешего! Я о древнем боге, что повелевает дикими зверями... о том, чье имя не посмею назвать... да, о том самом, с медвежьей головой! И он не берет другой жертвы, кроме жизни...

Тут Теребиха насторожилась, заозиралась:

– Кто тут?.. Здесь кто-то есть! Я чую!

Дарёна онемела от ужаса: не тот ли, с медвежьей головой?..

Волк прекратил рычать, вскинулся, принюхался.

– Да нет тут никого! – гневно воскликнул Званко. – Я бы услышал... учуял бы...

– Вы с твоим дядькой Молчуном чары не чуете, – напряженно отозвалась Теребиха. – А вот я сейчас...

И яростно, пронзительно выкрикнула несколько неразборчивых слов.

До сих пор видна она была черной расплывчатой фигурой. Но теперь лунный свет разом высветил Теребиху четко, показал каждую морщину, и Дарёне показалось даже, что меж оскаленных зубов старухи мелькнул раздвоенный змеиный язык.

– Вот она! – с ненавистью завопила Теребиха.

Все обернулись туда, куда указал повелительный взмах ее руки.

Посреди поляны лунный свет сгустился столбом – и вновь рассеялся, открыв людским и волчьим глазам женщину с топором в руке и с какой-то небольшой ношей – в левой.

Дарёна ахнула.

А Незвана не смутилась.

– Всем доброго вечера, – сказала она без тени страха. – Люди добрые, не припозднилась ли моя Дарёнка с прогулкой? Не пора ли ей домой вернуться?

– Явилась, недоучка? – грозно вопросила Теребиха. – И даже не понимаешь, что Хозяин-с-медвежьей-головой сегодня две жертвы получит?

– Ах, вот вы здесь какие хороводы водите? – посерьезнел голос Незваны. – А ты, злыдня старая, не подумала, что жертвы приносить не-скажу-кому тебе будет трудно – с топором-то во лбу? Не нужно много знаний, чтоб тебя топором по башке хряснуть!

Волк подобрался для прыжка, но Незвана успела обернуться к нему:

– Только прыгни, добрый человек, только пасть раскрой! У меня тут полный горшок печного жара – прямо в глотку и получишь, досыта наешься!

Волк замер.

– Волкодлака огонь не возьмет! – завопила Теребиха.

– Да ну? – с насмешкой откликнулась Незвана, глядя волку в глаза. – Ежели ты в том уверен, волчья морда, то иди сюда. Мне самой занятно поглядеть, что получится!

Волк попятился.

– Отпусти их обеих, Молчан Гораздыч! – прорезался голос у паренька.

Волк грозно рявкнул в ответ.

– А ты не Званко ли? – не поворачиваясь к парнишке, спросила Незвана. – Хорошие места выбираешь, чтоб девушку на прогулку сводить!

Не ответив на издевку, юноша поклонился волку:

– Молчан Гораздыч, ты мне много добра сделал. Если тебе кровь нужна, чтоб вновь человеком стать, возьми мою!

– Или кровь Теребихи, – злобно подсказала Дарёна из-за его локтя.

– Э-эй, – встревожилась старуха, – ежели меня убьете, кто обряд проведет? Не эта же недоучка! Нож-то девчонка выдернула, только ее жизнь и поправит ошибку.

– Не старайся, паренек, – сочувственно вздохнула Незвана. – Хоть три обряда проведите, хоть всех древних богов сюда соберите, чтоб на поляне от них тесно стало... Все равно твоему дядьке Молчану человеком не бывать!

– Почему? – осторожно спросил Званко.

– Да, почему? – сердито подхватила Теребиха.

Волк подался вперед – но не было в этом движении угрозы. Кажется, он тоже был удивлен.

– Он давно уже не человек, – спокойно разъяснила Незвана. – Он не тогда зверем стал, когда впервой через нож перекинулся, а тогда, когда этим ножом девичье горло перерезал. С той самой поры и нет ему обратного пути в люди. И тебе обратного пути не будет, ежели свою девушку убьешь. Или другим позволишь убить.

– Я Дарёну зарезать не дам, – твердо сказал Званко.

– А коли так, – воскликнула Незвана, – то уводи ее отсюда, я зверюгу задержу!.. Иди сюда, шуба драная!

И таким боевым азартом полыхало ее лицо, что волк вновь попятился.

– Я без тебя не уйду... – пискнула Дарёнка.

– Тащи ее силой, Зван! На руках уноси! – Незвана шагнула к самому пню.

Волк и Зван глядели на неистовую Незвану, а вот Дарёна, словно ее кто-то толкнул, обернулась на забытую всеми Теребиху. И увидела, что старуха, вскинув перед собой руки, шевелит пальцами, словно прядет незримую нить.

Дарёна не успела вскрикнуть, не успела предупредить Незвану...

Старуха резко цокнула языком – словно бичом щелкнула!

И по этому звуку сверху, из сплетающихся над поляной ветвей, на голову и плечи Незваны, словно снег, посыпались огромные пауки. Несколько мгновений – и женщина уже была, словно коконом, окутана белесыми нитями. Незвана выронила топор в тщетных попытках вырваться, он упал возле пня. Левая рука с горшком была примотана паутиной к туловищу. На лице были видны только глаза, что сверкали яростной беспомощностью, да нос. Рот был скрыт под паутиной.

Все произошло так быстро, что ни Дарёна, ни Званко не успели прийти на помощь. Не успели даже понять, что происходит.

– Тетя Незвана! – горестно вскрикнула Дарёна и бросилась к застывшей женщине.

Но тут на плечи девочке, словно рысь, обрушилась Теребиха.

Откуда в дряхлой старушонке взялась такая могучая, мужская силища? Теребиха повалила девочку наземь, вжала в траву, почти не давала пошевелиться.

– Званко... – пискнула девочка. С трудом повернула голову, чтобы хоть увидеть поляну... и поняла, что Званко не придет на помощь.

По поляне словно катился ком – сплелись в схватке зверь и человек.

В ужасе девочка поняла, что победил волк, прижал человека к земле. Оскаленные клыки были у шеи Званко.

– Погоди! – крикнула Теребиха. Голос ее снова был молодым. – Не убивай его! Дай мне поговорить с парнем, Молчан Гораздыч... Эй, Званко! Выслушай меня, не то задавлю твою девку! Будешь слушать?

– Буду... – с трудом отозвался придушенный Званко.

– Пусти его, Молчан Гораздыч. Пусть встанет. Он глупостей не натворит. Я только потолкую с ним немного, а там он сделает всё, как сам захочет.

Парень с трудом поднялся на ноги. Дарёна едва шею себе не свернула, пытаясь взглянуть ему в лицо, но снизу видела его только до пояса. Руки Званко были сжаты в кулаки.

Теребиха заговорила с неожиданной мягкостью, с сочувствием:

– Ты, Званко, парень бесстрашный. За свою девушку жизнь отдашь – не задумаешься. Так?

– Так, – со злым недоверием откликнулся Званко.

– А глаза? Глаза свои за нее отдать согласишься? А слух? Каково тебе будет – век доживать калекой-то? Вокруг мир такой широкий да красивый, а ты его не видишь да не слышишь...

– Это что еще вы с дядькой Молчаном выдумали? Какую гадость?

– Да что ты, сынок, что ты...

– Хоть сынком-то меня не зови, злыдня старая! Был бы я тебе и впрямь родичем, пошел бы да утопился с позора!

– Как прикажешь, Зван, не буду... Я тебе только напомнить хочу. Когда ты впервой через нож перекинулся, тебе страшно стало. Не того ты испугался, что руки-ноги в лапы превратились, а того, каким огромным стал мир вокруг! Видишь – вдаль! Слышишь – вдаль! Чуешь – вдаль! Так?

– Ну... так.

– Расскажи мне, – еще мягче попросила Теребиха. – Прошу тебя, расскажи. Я-то этого никогда не узна́ю, разве что с чужих слов.

Дарёна, все еще распластанная на земле, увидела, что кулаки Званко разжались. Парень развел ладони в беспомощном, недоуменном жесте:

– Да разве такое расскажешь? Кто не пережил, не поймет. Мир-то стал большим, но и я словно вырос: вершины деревьев ко мне придвинулись. Вдали по Гремячей плоты плывут, плотогоны переговариваются, а я каждое словечко слышу! Но главное – запахи! Я и не думал, что их на свете столько... волной нахлынули... сначала я чуть без чувств не свалился. А потом чую: каждый запах – отдельно... не мешают друг другу... и каждый про что-то рассказывает. И главное... – Званко вдруг оживился: нашел верные слова. – Все это было мое! Я в тот миг всему был хозяин, вот!

Дарена сдержала тоскливое рыдание. Чего бы ни добивалась подлая Теребиха, она была на верном пути. Вот у Званко голос уже не злой. Даже вроде радостный...

– А когда вновь человеком обернулся, – вкрадчиво спросила старуха, – враз все потерял, чему был господином? Тошно было, а?

– И не говори, – выдохнул с горечью Званко. – Вроде как ослеп и оглох разом! И до того стало жить постыло, что хоть камень на шею – да в Гремячую с берега! Хорошо еще, дядька Молчан посулил: «Обожди, парень, скоро и в человечьем обличье все так будешь видеть, слышать да чуять!»

– Так и сбылось, как он сказал?

– Почти. Лучше вижу, чем прежде. Слышу – тоже. С чутьем малость похуже, а все же с человечьим не сравнишь.

– А! – вскинулась Теребиха. – Это не я, это ты сам сказал: с человечьим не сравнишь! Не человек ты уже, Званко! Не чета тебе людишки, жалкие калеки! Никогда им не взглянуть на мир так, как ты смотришь! Вы с Молчаном Гораздычем этому миру – господа! Скоро в полную силу войдешь, тогда узнают человечишки, кто выше них стоит! И такое ты хочешь сменять на пустяк? Стать калекой, как прочие, ради зеленой девчонки, каких в дюжине тринадцать? Где ты ее нашел, на ярмарке? Да у тебя, Зван, в жизни еще будет таких ярмарок... и таких девок...

А Зван молчал! Храни Дарёну чуры-предки, Зван молчал!

Девушка хотела крикнуть: «Не слушай злыдню, Званко, ты человек!..» Но рука Теребихи лежала на горле Дарёны, и девушка понимала: стоит ей хоть пискнуть, старуха ее придушит.

– Тебе надо это перешагнуть, – тепло посоветовала старуха. – Да, погорюешь, а потом забудется. Другую девку найдешь, втрое краше. Зато силы колдовские при тебе останутся. А и делать почти ничего не надо. Просто два раза шагни – и возле пня окажешься...

И со смертной тоской, с черным отчаянием увидела Дарёна, что Зван сделал два шага в сторону и остановился у пня.

Хоть бы в лицо его проклятое взглянуть!.. Казалось девушке, что встреться они глазами – и рассыплются в прах чары проклятой Теребихи.

– Вот и хорошо, – участливо продолжала старая гадина. – А теперь возьми в руку нож, он перед тобой на пне лежит.

И ведь протянул руку! И ведь взял нож!

Сердце Дарёны рвалось пополам. Ей разом хотелось и выцарапать проклятому парню его бесстыжие глаза – и умереть прямо здесь, сейчас, у Звана на ноже! Все равно с сего часа Дарёне жизни нет – так пусть уж он сам, своею рукой...

Теребиха легко, не обидно попеняла парню:

– Что ж ты его в левую руку взял, неловко же будет! В правую переложи... Сейчас я нужные слова скажу. Кому надо – услышит и придет. И тогда мы с тобой... А-а-а!.. Не смей!.. Не-е-ет!!!

Да, не видела Дарёна лица Званко. Зато видела, как парень, левой рукой положив нож на пень, правой подхватил лежащий рядом топор Незваны и обрушил лезвие топора на нож! От тяжелого удара нож раскололся, рукоять упала с пня на землю.

Волк, коротко взвыв, кинулся на Званко. Парень ударом сбоку сбил обухом прыжок зверя и тут же развернулся к промахнувшемуся врагу с топором наготове:

– Ты меня многому учил, Молчан Гораздыч! Вот и иди сюда – поглядим, чему я выучился!

Потрясенная Теребиха ослабила хватку. Дарёна не стала терять случай – крепкими зубами вцепилась в сухое запястье старухи. Та взвыла, а Дарена вырвалась из ее рук.

Нет, девушка не бросилась к Званко, не стала путаться у него под рукой. Она подбежала к Незване, вцепилась в паутину, что оплетала женщину.

Дарёна ожидала, что паутина будет очень прочной, ее придется рвать изо всех сил. Но от первого же рывка путы, спеленавшие Незвану, разом осыпались к ногам белесой пылью.

Освобожденная Незвана, обеими руками подняв перед собой горшок с углями, шагнула туда, где застыли друг против друга Молчан и Званко. Крикнула со злым весельем:

– А ну, мужики, пустите бабу поперед! Сперва выверну весь жар на серую башку, в клыкастую пасть – а потом деритесь, забавляйте друг друга!

Молчан и впрямь был воякой бывалым, зря на рожон не лез. Злобно зарычал и отступил в кусты.

И тут Дарёна не выдержала. Плюхнулась на пень и горько разревелась.

Званко подбежал, обнял ее за плечи, начал тихо утешать.

Чуть прихрамывая, подошла Теребиха. Сказала устало:

– Ох, дурак ты, дурак. Даже не знаешь, каково теперь тебе придется. Хуже, чем горькому пьянице без вина, ой, хуже! Изведет тебя тоска.

– Потерплю, – огрызнулся Званко.

– Вот и терпи, терпи. А как невмоготу станет – разыщи меня. Что-нибудь да придумаем. На том ноже белый свет клином не сошелся...

У Дарёны разом высохли слезы.

– Тетенька Незвана, – ласково пропела она, – дай-ка мне твой горшок с углями. Не зря ж ты его в лес тащила! Я сейчас кой-кого отучу моего парня на худое подбивать.

– А ты, дуреха, знаешь хотя бы, что бывает с теми, кто ведьму убьет? – поспешно спросила Теребиха.

– Не знаю, – ответила Дарёна. – Но очень хочу узнать. Дай горшочек, тетя Незвана.

Теребиха тут же сорвала с головы черный платок, взмахнула им – и исчезла с глаз, словно растворилась в лесных тенях.

– А ведь она верно сказала, – мрачно опустил голову Званко. – Для меня ничего не кончилось. Волкодлак я, милая. Не человек. Будет меня лес звать, пока не рехнусь. Не боишься, что разум потеряю и тебя загрызу?

– Ты человек! – топнула ножкой Дарёна. – И не смей про себя худое говорить!

– Ты человек, – подтвердила Незвана. – Но не такой, как все. Чутье, слух, глаза волчьи при тебе остались, верно?

Званко угрюмо кивнул.

– И Теребиха верно сказала, что тебе придется туго, – продолжила Незвана. – Волчья порода в тебе играть будет, наружу рваться. Я хоть и недоучка, как меня эта гадюка назвала, а кое-чем тебе помочь смогла бы. Но это если ты в Звенце останешься. А если уйдешь... – Незвана развела руками.

– Так я и хотел остаться, – глянул Званко на Дарёну. – Сегодня же пойду работу искать.

– Ой, тетя Незвана, – всплеснула руками девушка. – От нас же как по весне охранник ушел, так мы нового не нашли! Званко, пойдешь к нам постоялый двор охранять?

– Да с радостью, – откликнулся парень.

– Ох, и прост же ты! – махнула рукой Незвана. – Не спросил, какую плату я тебе положу. Не разузнал, с чего от нас прежний охранник ушел.

Званко напустил на себя строгий вид:

– А и впрямь... С чего от вас прежний охранник ушел?

– А он мне все намекал, чтоб я ему службишку подсластила, – с усмешкой объяснила женщина. – Я пообещала за кочергу взяться, а он обиделся и ушел... – Она глянула в светлеющее небо. – О деньгах дома поговорим, а пока спешить пора. Проснутся гости, а хозяек в доме нет...

* * *

Когда они уже шли берегом Гремячей, Незвана, нарочно поотстав от парня, шепнула Дарёне:

– Но ты у меня, девка, смотри, чтоб без глупостей! Я ж понимаю, что пускаю волка в овчарню... Но следить за вами буду в оба глаза, уж не обижайся!

Дарёна напустила на себя серьезный и строгий вид, ответила чинно:

– Я, тетя Незвана, даже не понимаю, про что ты про такое говоришь!

Званко, идущий впереди, обернулся и усмехнулся.

Тут и Незвана, и Дарена разом вспомнили про его острый слух – и расхохотались.

Рассмеялся и Званко. Так шли они, легко и весело, и радость победителей не сбил даже донесшийся откуда-то из чащи надрывный, тяжелый волчий вой.

КОНЕЦ