Волхвы

Глава 1

Их было трое. Валтасар, черней ночи, в одеждах, ослепляющих золотом, ветхий Мельхиор, заблудившийся в прошлом, и женоподобный Каспар, безбородый, с третьей рукой, ласкающей его нежное тело под пурпурной накидкой. Три бога, снизошедших до смертного.

Третью ночь он метался в горячке; разум его окончательно помутился от непосильного горя, тело обмякло, голос пропал, и он наконец-то затих, дал людям поспать. Слава богам! Про себя они порешили, что он отойдет с рассветом, и кошмар покинет их дом. К плотнику они были безжалостны: топтались у его двери, украдкой заглядывая в его комнаты и присматривая, что из обстановки унесут себе, но лишний раз заходить к нему боялись: себе дороже.

Не даром же солдаты ворвались в их дом и грубо допытывались, где он живет; не даром же запытали его жену и ребенка до смерти, выясняя, где он спрятал награбленное. О, с каким отчаянием он кричал, что они обознались, что у них нет ничего, он простой плотник, вот посмотрите, посмотрите, кричал он, вот стулья, вот стол, что я сделал своими руками, вот шкафы – и шкафы с громовым грохотом летели на пол, бились глиняные кувшины, крупа градом рассыпалась по полу, но пол не принял ее в себя; затоптанная, она погибла бы зря, если бы люди ее не собрали. И что из того, что женщина и ребенок лежали на столе, замотанные в белые ткани, а несчастный, брошенный недобитым, метался в бреду на постели, что из того: не пропадать же добру. Да и кто бы мог подумать, что такой злой человек, разбойник да еще и богач живет в их доме, скромно и неприметно – если справедливо то, что говорили солдаты. А спорить с ними нельзя, сомневаться в их правоте не разумно.

Они недавно вернулись с войны. Все знают, что они ее проиграли и позорно бежали, унося то, что успели награбить. В город входили поодиночке, ночами, как воры, или небольшими отрядами, пыхтя и толкая скрипучую тележку с добром. Прыгали в дома свои, как в короба, и сидели, прислушиваясь к дыханию города: что он решит? Выходили только по службе. Мечи и доспехи прятали под плащами, но весь их облик с головой выдавал их. И тогда со всех сторон окружала их ненависть, голоса зловеще гудели в толпе, озлобленные глаза смотрели из темных углов, сверкая, как лезвия отточенных ножей, нерадивый прохожий, самый чахлый батрак, норовил толкнуть плечом, на голову вываливались помои и содержимое ночных горшков, и не было того, кто не посмеялся бы над ними. Город, обнищавший, озлобившийся, не принимал их, изгонял прочь... Понятно, что долго так продолжаться не могло, настроения изменились очень быстро. Начались совсем другие разговоры, и тон их не терпел возражений. Появились те, кто якобы видел, как они возвращались, и они рассказывали странное. Говорили, что их снаряжение и оружие были насквозь изъедены ржавчиной. Говорили, что они спустились со звезд в железных гробах, похожих на лунные камни. Говорили, что их с собой несли черные птицы, которые пели странные песни, похожие на рычание своры собак. От этого жуткого пения делалось дурно. Поговаривали, что многие из вернувшихся были безумны и никого не узнавали, ни друзей, ни родных, и уж тем более не любили они чужаков. Они похожи на таких же мертвецов, как и те, которых приносили на кладбище. Так что убить их нельзя, нечего и пытаться. Ведь в руках у этих покойников были мечи и пики и, кажется, они продолжали свою войну здесь, в своем городе, и уж если они поднимали оружие на своих братьев, то у них были на то веские основания. Кто возразит? Желающих поспорить становилось меньше день ото дня, солдатские патрули наводили страх на прохожих, теперь уже спорщиков не сыщешь совсем... Время от времени они устраивали в каком-нибудь квартале настоящую бойню, никто не мог остановить их. Случались нападения и на дома знати. По-видимому, кто-то из солдат был умнее других, кто-то за ними стоял и направлял их удары, ибо не все их дела были спонтанны и омрачены печатью безумия. После нападения на такой дом по городу разносились слухи, что у богачей в домах находили обезглавленных мертвецов в пестрых одеждах, с перьями и цветными камнями на пальцах, приносимых ими в качестве жертвы на костяные алтари богам еретиков. Их клеймили изменниками и, стремясь уйти от ответственности за нападение, совершали еще два-три, жгли дома по соседству, казнили хозяев, насиловали пригожих девиц, знатных и их служанок, без разбора. Насильники и убийцы, трусы и подлецы, они принесли с собой голод и нищету, принесли злобу и мстительность, а еще говорят – привели за собой древнее зло, черной тенью проскользнувшее в город, но кто усомнится в их праве, тот пожалеет. Даже царь их боится. Так говорят...

Старик давно сидел подле постели умирающего плотника; он давал ему пить, а когда тот забылся, выжимал мокрый платок на иссохшие губы; он обтирал горячее тело и менял компресс с терпким уксусом, который сам от долгой скуки попивал из бутыли. Старик не боялся, что солдаты вернутся, ибо все знают, что солдаты, даже пьяные, не убивают стариков, они смеются над ними, требуют сказок о былых временах или просто не замечают, точно бы старики были прозрачные, так что старик не боялся солдат... Он засыпал, сидя на стуле, и вздрагивал, пробуждаясь от громкого стона. Тогда он ощупывал стул под собой: тут, на месте, не унесли. Стул был хорош: высокий, массивный, с замысловатым узором, такой удобный для старых костей, что словами не передать. Когда плотник отойдет, он снесет стул к себе и поставит возле окна, возле того самого, к подоконнику которого прирос старый горшок без цветка, с одной землей, давно окаменевшей под солнцем; горшок он собьет палкой, усядется у окна и, кривя рот, станет смотреть, как дым вьется над городом, а в дыму носится хвостатая бестия о трех головах. Тогда он посмеется над ними. Да, так он и сделает. Но к этому времени дракон улетит, все окна будут темными, двери сгорят, деревья повалятся, а крики затихнут – и он сможет заснуть. И ему приснится, что над ним, возле гроба, стоит его мертвый отец, которого он не знал с самого детства, а теперь вот узнал, и господин в золотой шапочке, похожей на корону, с золотыми буквами на груди, но подозрительно черный, как трубочист, скажет ему, наклонившись поближе, что если он будет и дальше молчать, ничего не видя и ничего не слыша, то сможет таким же образом узнать тайну золота. А потом придут солдаты и станут требовать, чтобы он сознался, где спрятал награбленное. Он же, припоминая, что такое уже когда-то случалось с кем-то из его знакомых и тот человек повел себя весьма неразумно, он же признается во всем и немедля поведет солдат за собой. Большой железный фонарь будет раскачиваться в его руке, высвечивая в темноте изломанные углы домов и каменную дорогу, уводящую из города; он поведет их куда-то на гору, а потом в лес, и укажет там место, где спрятал добро. Они с жадностью примутся рыть и до того увлекутся, что не смогут вылезти из ямы, что вырыли. И тогда он закопает их сверху, приговаривая, что он же обещал: все что у него есть – будет их, а что еще есть у бедного старика, кроме земли для его тела. И вот он отдал ее, землю, и могилу отдал, а значит – обманул смерть. И он посмеется. О, как он посмеется! Обманул смерть!.. Он подойдет, чтобы сплясать на их головах, но увидит, что яма все так же черна и глубока, будто бы съела всю его землю, и он испугается, и приблизится, и заглянет внутрь, но яма будет уже не яма, а плотниково тело, исстрадавшееся, обмякшее, вскрытое, и там, внутри, посреди грязи и мутного света, как если бы кто смешал не только землю с водой, но и свет с тьмой, там будут копошится гады, непостижимые видом, неисчислимые числом, и среди них, вздрогнув, узрит он себя. И тогда черный человек в золотой шапочке, склонясь, достанет его, отряхнет и поставит на землю, но в благодарность попросит помочь им, а их будет трое, и он согласится; и тогда они примутся вычерпывать из плотника слизь, кишащую гадами, и отдавать ему на руки, а он будет брать и, зачарованный, заглядывать внутрь, в изнанку, меж складок флюида, где в черноте вертятся мировые светила, где нет еще ничего, но уже было все и будет вовек все, что ни есть, где тысячи тропок ведут в тысячи мест, где все дано разом и все есть ничто; он будет смотреть и изумляться, что такова болезнь плотника, ибо что же это, если не болезнь и не врачеватели, корпящие над больным; в полумраке будут блестеть их крючковатые носы и выпуклые глаза, голоса сольются в низкий гул песнопения и тела будут качаться, возясь руками в непостижимом. И он спросит, долго ли еще держать слизь, ведь руки его так слабы, на что черный человек в золотой шапочке укажет на стул; он засомневается, класть ли, ибо стул так хорош, но положит – и слизь растечется по резным завиткам. Черный господин в золотой шапочке подмигнет, помашет рукой и уйдет...

Старик вздрогнул и проснулся. Стул был под ним, но он все же досадливо причмокнул, расстроившись, что такая страсть ему приснилась. Выходит, он не обманул смерть, не убежал от нее, наоборот – вот она, перед ним, неестественно растянулась в полумраке, едва дышит; чахлая грудь серебрится в свете луны, скоро перестанет вздыматься, и тогда в самом деле придется ему повстречаться со смертью, а он что-то не захотел попадаться ей на глаза. Зачем лишний раз напоминать о себе?

Он встал и, боязливо озираясь, потащил стул к двери, проклиная его за тяжесть. Как же он будет тащить его по лестнице? Не убьет ли его эта затея? Не встретит ли он смерть на лестнице, когда она будет спускаться за плотником...

Так он размышлял, когда вдруг отворилась дверь и вошли трое. Безбородый щеголь в пурпурных одеждах, пухлый и кучерявый, с короткими пружинистыми ножками в золоченых сандалиях, с мордочкой грызуна, глаза на выкате, нос крючком, подбородка почти нет, и кривая рана вместо рта до того гадливо ему улыбнулась, что старик поспешил спрятать глаза. Следом проковылял старец с длиннющей седой бородой, которая волочилась за ним, собирая сор и пыль на распушенный конец; он до того был ветх и бледен, что старик подивился в изумлении, что такое вообще бывает. Последним вошел черный великан, и старик невольно отступил. Тот самый, что явился ему во сне! Золотая шапочка с красной кисточкой, на груди, под кустистой, черной, как смоль, бородой горят золотые буквы, и черен, черен как трубочист, но такой, пожалуй, ни в какую трубу не пролезет, ибо был он величественно огромен.

«Каспар, – сказал он голосом не терпящим возражений, – помоги старику. Только быстро.»

Безбородый схватил стул и выбежал с ним вон. Старик взвыл и бросился в погоню. Поднимаясь по лестнице, он все пытался кричать, что воры, воры! но голос не повиновался ему. Наверх он уже вползал на четвереньках, как собака, и, задыхаясь, проклинал все на свете. Чьи-то руки подняли его, понесли и посадили на стул, у окна, как он и хотел, даже старый горшок был уже сброшен, и глазам старика открылся желанный вид, пока без огня, но он подождет... О, он умеет ждать. Сколько лет он прожил в этом вертепе, терпя их самоволие и гордыню; никто не слушал его, а ведь он говорил им! Теперь они заплатят за свое непослушание. Гордыня и спесь выйдут им боком, да-да, выйдут, ибо надо было слушать его слова! Он вытягивал руку и сжимал пальцы над городом, давя дома в кулаке. Да, так он и поступит! Казнит его огнем небесным, и градом каменным, и водами яростными! Да, так и сделает! И посмеется! О, как он посмеется...

Когда Каспар вернулся, в очаге уже горел огонь, трещали поленья, Мельхиор дремал, прислонившись к стене, а ослепительно сияющий Валтасар топтался возле огня, смешивая какие-то травы. Перетирал меж алых ладоней и ссыпал в бурлящую воду, приправляя бормотанием на непонятном языке. Вскоре он зачерпнул из котелка и отнес питье плотнику.

Приняв питье, тело плотника забилось в судорогах, он страшно изгибался, напрягая все мускулы, потом опадал и молотил руками и ногами; к нему вернулся голос, страшный крик разрезал тишину ночи; потом он обмяк и затих и лежал минуту как будто мертвый; потом вздохнул, открыл глаза и сел на постели.

Вид у него был безумный; лицо мертвеца выглядит не так страшно, как выглядело его лицо; следы побоев превратились в кроваво-синие потеки, один глаз заплыл и ничего не видел, щека была разодрана, изо рта тонкой струйкой текла черная кровь, частое дыхание было зловонно и жарко.

Он обвел единственным глазом комнату и увидел троих странных гостей, вставших перед ним с видом торжественным, в одеждах торжественных, с лицами, предвещавшими великое торжество, как будто долго ждали его.

– Кто вы такие? – просипел он.

«Вспомни!» – сказал Валтасар.

И он вспомнил... вспомнил, как уплывал все дальше и дальше, в глубь тела своего, в глубь разума, и там, на дне, почти беспамятный, он проклял богов за то, что они допустили столь страшное зло, и тут же молил их простить его дерзость, в последний раз он просил вернуть ему жену и ребенка; он предлагал им душу, предлагал жертвы, предлагал послушание, но отозвались они, только когда он предложил золото. Да, так и было, он достал монету, протянул руку небу – из норы в земле выпрыгнула крыса, впилась зубами в золотой диск, засиявший на ее небосклоне, и утащила с собой в землю; жирная, облезлая крыса, в гноящихся язвах и чумных пузырях. Вспомнив ее, плотник преисполнился мрачных мыслей, но куда уж было мрачнее, когда его сын и жена лежали тут же, на столе, завернутые в белые ткани. Боги явились, но не для того, чтобы вернуть их: что мертво, то мертво, сказали они, – а для того, чтобы помочь отомстить. Если он хочет...

И вот они тут. Он заметил, что они резко как-то осунулись, будто устали; великан нервически сжимал в пальцах золотую монету; гадкий карлик запустил руку в мошну на поясе и гадко ухмылялся, а старик раззявил беззубый рот и глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег; глаза его были затянуты бельмами. Хорошие же они помощники, подумал плотник, пытаясь встать.

Они расступились, давая ему пройти к столу, Валтасар поддержал его и подвел к двум белым сверткам. Плотник тупо, непонимающими глазами смотрел на них в гробовой тишине, а потом сказал, что сначала они их похоронят.

«Справедливо.» – сказал Валтасар.

Они нашли внизу, на складе, по соседству с которым плотник держал свою мастерскую, тележку, снесли тела, но толкать ее не стали, пришлось плотнику самому везти тела на кладбище.

Они шли чрез спящий город; редкие прохожие, встречавшиеся им, пьяные и веселые гуляки и продажные девки, разгоряченные похотью и вином, увидев, что он везет, мрачнели и отходили подальше; встретился патруль из пяти солдат; плотник порешил на них не смотреть, чтобы не узнать тех, кого надо будет убить на месте; сейчас у него было дело важнее. По лицам людей он понял, что никто из них не видит богов, идущих за ним следом. Он оборачивался и видел, что боги стали высоки; плутоватый коротышка был в два раза выше его самого, старик задевал седой головой звезды на небе, а великан пропадал совершенно, обращаясь в ожившую золотую одежду.

Кладбище сильно изменилось за последние годы. Когда-то ухоженное и надзираемое, оно являло пример упорядоченности жизни, теперь же могилы разбросаны как попало, новых мертвецов хоронят чужие им люди, все стали друг другу чужие, всем завладел хаос...

Плотник нашел место под высокой сосной, вокруг которой уже высились холмики полукругом; такой путь проходит тень дерева за день. И начал копать.

В голове его теснились тысячи мыслей; они перебивали друг друга, душили его своим жаром и теснотой. Он все пытался поймать ту самую мысль, самую важную, которую одну надо было думать сейчас, но не мог. Почему-то он совсем не чувствовал ярости. Может, был слишком слаб и потом почувствует, когда тело окрепнет; он хотел ярости, вонзал острое железо в землю, имитируя ее или призывая, как призывают нечистую силу; он чувствовал, что должен быть разъярен, иначе зачем же он согласился на помощь богов? Да боги ли они, подумал он и, разогнувшись, стал искать их глазами.

Ночь близилась к концу, воздух посинел, из земли выполз туман, и где-то в его густых клубнях, там внизу, у реки, шумели и плескались его боги. Он присмотрелся и увидел их маленькие фигурки. Сперва ему показалось, что они ходят по воде, как люди по земле, но присмотревшись, он увидел, что, подтянув полы, они бродят на мелководье, выискивая в воде рыбу, запутавшуюся в тине. Потом один из них направился к нему; к его отвращению это был гнусный Каспар, тот, которого он меньше всего хотел бы видеть рядом с могилой родных.

Подойдя, Каспар гадливо улыбнулся и сказал, что покопает за него, а он должен спустится на берег и помочь им развести огонь, у них не получается.

Просьба показалась плотнику абсурдной, но возражать он не стал, вылез и посмотрел в глаза богу, чтобы тот не шарил глазами по телам его родных – и бог отвел взгляд. Он поспешил спрыгнуть в яму и принялся копать.

Плотник спустился к реке, перенял из рук Валтасара, сидевшего над грудой сухих веток, кресало с привязанным к нему кремнием, чиркнул несколько раз, распалил пух, от него занялись и ветки. Старик Мельхиор восторжествовал, увидев (да видит ли он?) пламя и стал неуклюже нанизывать пойманную рыбину на заостренную палку. Валтасар занялся тем же, но с большим успехом. Плотник смотрел на них и удивлялся.

– Вы едите ее с потрохами? – спросил он.

Оба с недоумением уставились на него. Валтасар протянул ему рыбину. Плотник взял и попросил нож. Оба протянули ему ножи, и он узнал их: большой, которым он строгал дерево в своей мастерской; зачем старик стянул его? И маленький, с черной ручкой, которым жена его резала хлеб... Он взял нож из рук Валтасара, вскрыл рыбине пузо, вычистил от смердящих кишок, промыл в воде и отдал удивленному великану.

Шагая вверх по склону, он прогонял из памяти вид своих рук, обагренных смердящей рыбьей кровью, черной и вязкой, как смола. Но нож он оставил при себе...

Каспар, подпрыгивая, как горный козел, пробежал мимо вниз, и, вернувшись к могиле, плотник увидел, что гнусный бог не так много выкопал. Он спрыгнул вниз и принялся за дело.

К рассвету работа была кончена. Усталый плотник смотрел на дно вырытой ямы и думал, что ляжет в нее сам. Вот была та самая мысль, которую надо было думать. Жизнь его кончена, дальше нет ничего. Жить самому, без них, это предательство, величайшая подлость. На глаза наворачивались слезы, к горлу подступил спазм. Надо лечь и уснуть, думал он, пусть кто-нибудь закопает его, а боги пусть ищут другого, кто добудет им все золото мира. В нем нет ярости, она едва шевелится, как ленивая кошка, сытая и уставшая. Он не хочет мстить, он хочет все бросить, хочет перестать быть, чтобы не чувствовать всего этого ужаса. Но боги уже подошли и передавали ему тела; механически он принимал их и, обнимая, опускал вниз, укладывая одно подле другого. Он хотел оплакать каждого, развернуть ткань и поцеловать лица, но мерзкий рыбий дух вдруг наполнил яму и он стал задыхаться. Что это? Поветрие с реки? Или это руки его? Или так разлагаются тела под обмотками? Или боги смердят?

Он вылез и принялся забрасывать тела землей. Надо было что-то делать, только бы не думать.

Однажды выкопанная, земля теперь стала рыхлой и податливой, вот так же и его душа, изрытая горем...

И кому мстить, думал он, глядя как белые свертки исчезают под черной землей, этим пьяным, развращенным войной солдатам? Они острие булавочной иглы, ничто, мираж, призраки, напавшие на них в недобрый час. Прогнило все, все надо стереть в порошок, весь мир затопить кровью злодеев и их прихлебателей. Тех, которые принимают их в своих лавках и продают им хлеб и вино, которые обстирывают их и дают кров, девок, которые с н6ими ложатся, всех, кто так долго молчал, всех трусов и подлецов, и себя убить в конце. Лишить их детей, чтобы познали черноту той бездны, куда сбросили его. Лопата с жадностью входила в жирную землю, напитавшуюся воздухом на добрые сто лет вперед, плотник не замечал, как закипает в нем ярость, как умирает человек и рождается что-то иное. Боги смотрели на него с восхищением. Старик забылся и начал бормотать, что это было давно, и вот там оно началось, да, так и было, он помнит, он тогда был там и видел, как родилась его ярость, и видел к чему это привело... Черная рука прикрыла беззубый рот, болтающий без умолку, гадкий карлик пробормотал, шаркая ножкой, что старик, дескать, совсем заблудился в своей голове, запутался в словах и несет всякий вздор, плотнику не следует принимать его слова всерьез, но плотник не слышал ни его, ни старика, в голове его яростно шипела кровь, он еще повторял, что не хочет мстить, но уже мстил, пока только земле...

Он очнулся на закате; три черные фигуры стояли в проеме склепа, где он спрятался от палящего солнца. Он вспомнил, как упал и стал кричать, вонзая пальцы в землю, как отбивался от сильных рук, поднявших его, как бежал, не помня себя, испепеляемый яростным солнцем; он думал, что ослеп, и спрятался во тьму ближайшего склепа; там, дрожа и моля богов лишить его разума, забылся беспамятным сном на целый день...

Валтасар выступил вперед и сказал так:

«Мы знаем, где живет один из них – мечник Илия. Идем скорее, плотник, ночь не так длинна, как тебе хотелось бы.»

Они пошли обратно в город; четыре фигуры, из которых прохожие могли видеть только одну – какого-то бедняка в лохмотьях, то ли больного, то ли пьяного, который шел, едва держась на ногах и передыхал, припадая к стенам домов. Один раз он выпил воды из колодца, но его тут же стошнило; и женщина, подходившая к колодцу с ведром, испугавшись, что он болен чумой, убежала и заперла в доме все окна и двери.

В Волчьей улице, куда его привели боги, горела только одна лампа, да и та была далеко, и плотник долго высматривал окно в третьем этаже каменного дома с плоским фасадом, на которое ему указали боги.

Он мог бы взойти по лестнице, но тогда пришлось бы ломать дверь; даже получись у него это, мечник пробудится и встретит его с оружием наготове. Так не годилось. Он посмотрел на богов, мирно стоявших в отдалении, и не стал ни о чем просить. Он запрыгнул на камень, с него – подпрыгнул и ухватился за торчащую балку, подтянулся, залез на нее, выпрямился, прижимаясь к стене дома, стал ногой на чей-то подоконник, поднял себя выше – и схватился за другую балку; так, по углу дома, дивясь своей силе и ловкости, он залез в третий этаж и ступил ногой на подоконник нужного окна. Красная грубая занавесь трепыхалась перед самыми его глазами; ему показалось на миг, что кровь застелила ему глаза, но он отмахнулся – и смахнул занавесь. Он присел и всмотрелся. Прямо перед ним, занимая почти всю маленькую комнату, стояла кровать с призрачно белой простыней, а на ней, бесстыдно развалившись, раскинув руки и ноги, спал нагой Илия – и его надо было убить...

«Долго он всматривался в черты злодея, пытаясь постичь тайну злодейства, – говорил Мельхиор, стоя внизу, – ему казалось, что время остановилось, но он чувствовал нетерпение богов, ведущих его. И тогда он вспомнил лица жены своей и сына, преисполнился ненавистью к злодею, отнявшему их у него, и, плюнув в мерзкую рожу, вонзил нож в грудь спящего мечника. Подлый Илия пробудился от страшной боли, вскричал и испустил дух, выпучив бессмысленные глаза свои. Он мычал и брызгал кровью уже мертвый, нож вился в его груди, он сдох как собака... Да, так и было... Так плотник причастился крови... да, я помню тот день... помню звон мечей под ногами, словно магический круг, начертанный испуганным мечником против злых духов; только так этот нечестивец мог успокоить свой страх; несчастный и глупый, жестокий, ибо не знал ничего, кроме жестокости, обиженный и завистливый, ибо жил как зверь среди зверья, затравленный памятью о своих злодеяниях, только так мог он уснуть и забыться, налитый кислой брагой, как бурдюк беспамятства...»

Валтасар в беспокойстве вскинул голову вверх, Каспар посмеялся и провел по телу рукой под накидкой, вызвав у себя волну сладостной дрожи.

Плотник не слышал слов старика; он хотел спустить ногу на пол, но черная рука удержала его; он резко обернулся и встретился с глазами бога, взгляд его был дик и указывал на что-то внутри. Плотник всмотрелся во тьму и увидел, что пол комнаты завален мечами. Хладная сталь блестела ровными недвижными полосами, тьма иссечена косыми иглами, мазками луны на полу.

Он аккуратно ступил меж них, прокрался, выбирая путь, до кровати. От тлевшей на полу, среди мечей, лучины он поджег плошку с остатками масла. Пламя скоро бы потухло, так что он поспешил поднести свет к лицу спящего.

Сначала был дух, смрад немытого тела, нечистой похоти, гниль утробы и гарь браги, выдыхаемые с хриплым свистом, потом проявились очертания, вызвавшие судорогу узнавания: большая голова, квадратное лицо с перебитым носом, тонкие губы, кустистые брови... Плотник узнал его.

Он вдруг вспомнил все разом и зажмурился от боли; вспомнил, как решали они, кого убить первым, предлагали выбрать ему, но он только вопил, и тогда порешили они убить сына, чтобы страдали двое, он и жена, потому что сын не так будет страдать по родителям, как те по нему. Так в мудрости своей решил их командир; нога его крепко придавливал его к полу, и воющий как зверь плотник не мог ничего сделать. А этот, этот – тот самый, который стоял у дверей, пока другие убивали его сына, истязали жену, скрестив руки стоял, отвернув голову, происходящее было ему не по нраву, в нем плотник увидел надежду, ухватился, как утопающий за соломинку. Плотник кричал ему, звал на помощь, умолял остановить их, но Илия только нахмурился, плотнее сжал руки на груди и отвернулся, но один взгляд он все же на него бросил, короткий и скользкий, взгляд труса, и этого было довольно, ибо плотник к ужасу своему понял, что ему было скучно, да, было ему скучно! не интересно, он хотел уйти, побыстрее уйти... «...хотел упиться любимой браги, объестся мясом и снять девку, зрелую да потолще, с задом как у кровы, как он любил. Так он и сделал, да, так и сделал, это был славный пир, Илия заедал и запивал, заполнял дикой похотью, потной шлюхой, опоенной и избитой им, заполнял все, что было у него в нутре, куда могли скатится мысли из глаз и так там и остаться, прожигая его насквозь, он уже знал себя и действовал наверняка: упиться, объестся, насладиться – и до смерти дотянуть... да, так и жил Илия, трусливейший из людей...»

Он задышал часто, ноздри яростно раздувались, рука шарила за поясом в поисках ножа, который он вонзит в жирную грудь этой твари – и капля масла упала с плошки на лицо спящего. Он вздрогнул и открыл глаза. Секунду смотрел он на замершего в испуге плотника, потом взвыл, вскочил с кровати, выхватил, казалось, из самой тьмы меч и пронзил его насквозь. Плотник, успевший нашарить нож за спиной, инстинктивно ударил, прошив грудь мечника между ребер; свет погас; оба они, пронзенные, осели на пол; плотник из последних сил вырвал нож и ударил в другой раз, в третий. Из шеи мечника брызнула струя крови; другой рукой он ухватил с пола меч и, яростно вскричав, ударил плотника наотмашь, разрубив ему плечо; ударом того отбросило в стену, он слетел с меча и кровь хлынула из живота на ноги; рука держалась на кости, мотылялась и никак не хотела прижать рану на животе, когда он, разрезая в кровь ноги, пробирался к двери. Он упал на мечи и раздался столь ужасный грохот, лязг, скрежет, что разбудил бы весь город, если бы боги не усыпили людей.

Выкручивая шею, он пытался рассмотреть в темноте своего врага, но увидел нечто иное, и увиденное поразило его. Трое жадных богов рылись в сундуках, в шкафу и под кроватью, ковыряли половицы, выискивая тайники, облизывали ручки мечей в темноте своими мокрыми языками, ища золото на вкус. Жалкие, жалкие боги, похотливые и ничтожные. Они рвали, рычали друг на друга, ползали и прыгали на четвереньках, как собаки, ищущие падаль на помойке, среди отбросов. Плотник лежал и думал, что умрет вот так, среди своры голодных псов, которым даже не нужно его тело... Но потом все стихло и сильные руки подняли его и понесли. Последнее, что он видел, обмякшее тело мечника, нагого и сияющего в лунном свете, упавшего на свои мечи-погремушки...

Он отбивался от рук Валтасара, как непослушный ребенок от рук трепетной матери; он понял, что жив, когда, убегая от бога, опустившего его на землю, споткнулся и покатился по пыльной земле. Туника была насквозь пропитана кровью, все тело грязно, сковано засохшей коркой, но ран не было. Он щупал себя и гладил, вызывая завистливые взгляды Каспара, но не мог их найти. Только что он был изрезан, проткнут насквозь, а теперь и следа ран нет. Ужас обуял плотника, он испугался темноты и простора улицы, испугался богов, таящихся где-то во тьме, убежал в переулок, еще более темный, и там его вытошнило кровью. Похоже, в нем ничего другого не было, одна кровь, своя и чужая...

Боги наловили рыбы в колодце, весело вырезали ей потроха и насаживали на заостренные ветки; тут же разложили костер, насобирав хлама по-над стенами. Он высек им пламя и сел в стороне. Он убил Илию, злодея, хотя и самого невиновного из них, но убил не из мести, а спасая себя, защищаясь. Может быть, поэтому он не чувствовал укоров совести. А может, потому, что она умерла вместе с родными. Он жалел, что убил не из мести, он злился на себя, ведь он должен был убить из мести, а еще злился, что не сумел допросить его, узнать про других, его пособников. Не хотелось спрашивать у богов, да и не знал он, знают ли они еще кого-то из них. Он оборачивался на них, поедающих рыбу, и думал, что это очень странные боги. Говорили, что бог один, а тут трое. Настоящие ли они боги или демоны-обманщики? Боги помогают людям мстить? Боги древности помогали, он помнил много легенд про подобные союзы людей и богов. Может быть, это и есть боги древности? Может, их привели солдаты за собой из дальних земель?

Так думал плотник, пока боги пировали рыбой. Потом он принялся смывать грязь и кровь с тела, выливая на голову ведро за ведром, перегнувшись через стенки колодца и глядя в бездонный мрак, пропахший рыбой. Вода текла по спине, его трясло от холода. Потом он подсел к богам и научил их вытаскивать кости. Боги застонали от удовольствия, вкусив нежное белое мясо, прожаренное на огне. Потом они сказали ему, что мечник Захария живет тут недалеко, и если плотник набрался сил и готов к новым свершениям, то они могут проводить его прямо сейчас. Он согласился...

У дома Илии уже бегали в беспокойстве люди, порхали факелы в вытянутых руках, беспокойные окрики будоражили тишину ночи; они осторожно перешли улицу и скрылись в подворотне; так, идя за богами, позвякивавшими в темноте, плотник дошел до дома Захарии.

В этом доме не спали. Из окна наверху струился призрачный свет, но боги, с нетерпеливым вожделения уставившиеся на это окно, сказали, что Захария живет не там, а по соседству, в его окне тьма, но пусть плотник будет осторожнее, ибо этот дом – считай казармы, жадный хозяин разрезал его на тесные клетушки и сдает их солдатам, чем больше – тем лучше. «Да, хозяин жил там по соседству, – сказал Мельхиор, – жадный меняла и ростовщик, на свою беду он страдал бессонницей...» Третья рука пихнула старика в бок, он икнул и замолчал.

Плотник вошел в дом и тихо, крадясь по темной лестнице, поднялся на крышу. С нее, держась за камни, спустился на подоконник и, осмотрев пол, сошел в комнату. Она была пуста и тиха. Большой овальный стол, наполовину освещенный луной, стоял посередине, весь заваленный серебряной посудой, со всклоченной белой скатертью и спелыми фруктами на зеркальных подносах. Блюда, ножи, кубки и кувшины, все горело холодным белым огнем во тьме; боги поморщились, увидав такую безвкусицу, но послали Каспара взять что-нибудь из серебра, да побольше, чтобы выменять на него рыбы.

Плотник крался во мраке, ведя рукой по шершавой стене; он отодвинул занавесь и вошел в спальню. На постели лежали двое; мужчину он узнал сразу – длинный как жердь, разлапистый, беловолосый. Но женщина, кто она и что делать с ней? Он хотел отступить обратно в залу и еще подумать, спрятавшись за горами серебра, но черная тень подпирала его: боги шли следом.

Он вошел и стал над спящими; в тишине он слышал слова старика, рассказывающие о нем, и тихо кивал, соглашаясь: да, так и было...

«...плотник узнал злодея, надругавшегося над его женой. Он вспомнил его длинный и вялый уд, вспомнил, как он бил его жену, возбуждая себя, посмеивался своей неудаче, но вошел под дружное улюлюканье товарищей по злодейству. Долгий путь он проделал до той ночи. Захария чах без наследника, женщины ополчились против него, так он думал в злобе, а за что – он не знал. Почему ни одна не понесла от него за долгие годы? Он пробовал всех, кого мог получить, покупал и брал силой, настолько он хотел наследника. Он испробовал многое; в дальние земли его увлекали тайные знания врачевателей, а вовсе не богатства царей, но у них было все то же: чрево зайчихи, истолченное в порошок, яйца дикого кабана да молоко ослицы. И только потом, терпя неудачу за неудачей, отвергнутый женским лоном, он озлобился, ибо стал равнодушен к будущему, своему и чужому. Глядя на жену плотника, испускавшую дух под ним, он досадовал, что вот, может быть, в этот раз получилось бы, но проклятый командир убил ее, вонзил меч точно в живот, показывая ему, тряпке, каким должен быть мужчина, а ведь Захария знал, что командир – мужчина так себе, смешной даже, он любит смотреть, но сам не участвует; почему, интересно? И он посмеялся, и возбудился, и остановится уже не мог – животное взяло верх над разумным, ибо не разумно было продолжать, когда женщина мертва, но он продолжал, скалил в ярости зубы, вбивал в нее свою плоть, отвердевшую подобно мечу, мстя злым женщинам, обокравшим его. И в ту роковую ночь ему снилось, что мертвая женщина родила ему сына в том мире, он принял свою смерть как дар. Да, так и было...»

Плотник вынул нож. Черная ручка была липкой и он сжал пальцы сильнее, чтобы нож стал с ним одним целым.

Женщина мешала ему, и он невзлюбил ее. Он не знал, как вести себя с двумя. Убить злодея пока тот спит, а женщина пусть бежит себе, но тогда он снова не сможет отомстить, ибо злодей не увидит его, не поймет в последний миг, что сам стал причиной своей гибели. А может, убить ее на его глазах? Кто она на ему: любимая или девка на ночь?

Так думал плотник, когда женщина, повернувшись, вдруг вскочила и напоролась на его нож. Он мог бы поклясться, что глаза ее были закрыты, что она убилась во сне, точно злой дух поднял ее и бросил в его объятия. Да, он двинул рукой, но нечаянно, защищаясь от резкого движения. Она застонала, согнулась, упала обратно на постель и скорчилась от боли, а проснувшийся Захария вскочил на постели и всматривался в темноту, бессмысленно раскрыв рот.

Плотник сшиб его одним сильным ударом, запрыгнул сверху и прижал лезвие к горлу. Захария дернулся, схватился рукой за нож и обрезал пальцы; он замер, все поняв, глотал воздух и выталкивал его коротки толчками, ноздри его раздувались как у быка. Он в ужасе смотрел на мертвую женщину; ее кровь заливалась под его тело. Когда он узнал плотника, тело его совершенно обмякло, лицо, отвернутое в сторону, ничего не выражало; он затих.

– Ты! Ты! – шипел плотник, задыхаясь от гнева.

– Я... – отвечал Захария.

– Мою жену!

– Да...

Плотник давился ненавистью, слова сгорали в нем, он не мог понять, что происходит. Он всматривался в лицо человека под ним и искал в нем то, за что сможет убить его, но не находил, моргал, утирал пот, заливающий глаза, но лицо мечника было безлико, одни губы медленно шевелились во тьме, он вдруг понял, что мечник давно говорит с ним.

Он говорил, что выполнял приказ. Да, такие приказы у них нынче, он-то тут при чем. Ему говорят – он делает. Ну и что из того, что он получал удовольствие от работы, разве плотник не получает удовольствие, строгая дерево, создавая из досок стол или стул? Надо убить плотника за это?

– Чего медлишь, – спрашивал он, – кончай со всем пока я в настроении умереть. Я лишил тебя всего, лиши и ты меня всего – это равный обмен.

Плотник онемел от его слов; мерзкий Захария был не прав, он лгал, он смеялся над ним, он все переиначил, перетянул на свою сторону, выдал себя за правого, хотя был не прав. Не прав! «Равный обмен, хотел вскричать плотник, равный! Ты... да ты... А-а!» – и вот тут бы вонзить нож, да, вот тут бы! Но он вдруг понял, что не сможет, ни вскричать, ни вонзить, не сможет вот так просто, рука не двинется. Тогда черная тень легла на его руку, мягко обняла ее и повела, словно кисть по холсту, медленно, но сильно нажимая. Захария отошел на вдохе, сквозь длинную рану он еще тянул воздух с кровью, когда глаза его закатилась, а голова неестественно запрокинулась на подушке.

Плотник забился в угол, пропахший рыбой, и сидел, стеклянными глазами обводя комнату. Злодей смирился, а значит, месть снова ускользнула от него. Он убил, но опять как-то не так. Где же она, месть? В какой точке убийства ему поймать ее? Где оно не просто убийство, а что-то иное? Он содрогнулся от мысли, что месть должна быть в нем, а не в убийстве, как вера не в боге, а в человеке. Надо верить, что мстишь, надо верить и потом, отомстив, долгие годы нести эту веру, чтобы нечто стало и пребывало вовек отмщенным. Чтобы содеянное имело смысл. А он не верит, не понимает, как верить. Он какой-то чужой своим чувствам; он глядел на руки, и казалось ему, что он – накидка, покрывало, небрежно наброшенное на что-то другое; сосуд, размокший от налитого в него содержимого, испаряющий его сквозь себя, но скоро он высохнет и все, что было в нем, исчезнет. Что же останется? С сожалением он глядел на постель с двумя мертвецами, будто спящими, на свои руки, черные от крови, и на ликующих богов. Как были они жалки в этот момент; сердце его преисполнилось отвращения. Они рыскали в поисках золота, мелкие и проворные, как крысы; пищали друг на друга, лаялись и кусались, вырывая редкую добычу. Когда они насытились и затихли, он спросил у старика:

– Мельхиор, расскажи мне про нее. Кто она?

Боги лукаво переглянулись; плотник хотел, чтобы женщина оказалась дурной, подлой, такой, которую не жалко убить, и Мельхиор угодил ему.

«С детства была она источником скверны, – говорил старик, причмокивая, – всем приносила несчастия. Мать выбросила ее, прокляв отца ее, исчезнувшего без следа. Нищие подняли дитя и с ним на руках просили милостыню. Когда подросла, ее били, уча унижаться и выпрашивать, ее обучили воровать, а когда увидели, что она созревает, стали шептать ей на ухо, но она была непокорна, и они продали ее, оставшись одни в своей нищете. Она кусалась и травила клиентов, а потом бежала, но ее ловили, а потом били, уча послушанию, но не сильно, ибо негоже портить товар, а потом продали. Наконец продали Зосиме. О, вы помните Зосиму? – Боги довольно покивали головами, – Он купил, но не себе, а другим, которым сдавал комнаты. Зачем им еще девки, когда она под рукой? Так рассудил он – и выгадал. Она была красива и многих привела в его дом, дом, где ее не били, да, она поселилась тут, как кошка; привела и Захарию, за которым пришел плотник. Всем она приносила несчастия... Она шпионила для хозяина, выдавала секреты, выведанные ночью, и он торговал ими. Он давал в рост, менял в храме, сон имел чуткий, как тот, кому должны многие. Да, Захария изрядно был должен ему. Скрипя зубами, он относил ему свое серебро, поедая с которого морских устриц, дорогих, как шелка, желал обрести плодовитость. Он брался за самую черную работу, чтобы найти денег и сохранить свое серебро, а девка шептала ему на ухо, что кровь у нее перестала, и он ждал, ждал. Да, старик и женщина пили из него соки. Так и было... Они хотели золота, еще золота, больше золота, на которое не имели права. У него была тьма тайников, и у нее был тайник. В самом надежном месте на свете – в комнате жадного Зосимы, под половицей, среди его тайников. Да, там лежало ее золото. Много таких, как они, да, много. Все слеплены по подобию их бога, творящего в ревности, на скорую руку, и сброшены вниз...» – так говорил Мельхиор, и боги насторожились, ибо старик стал заговариваться.

Каспар встал и, наступив на ногу старику, тихо выскользнул из комнаты. Он отворил дверь и вышел на лестницу. Под соседней дверью залегла желтая полоса света, лицо бога расплылось в довольной улыбке, глаза заблестели; перелив блеска пурпурной накидки выдавал его постыдные движения. Он подошел к двери и, прислушавшись, тихо поскребся когтями. Усмехнулся своей выдумке, постучал: тук – тук-тук – и убежал. Дверь приоткрылась, в проеме появились беспокойные глаза, потом показался низенький человек в шапочке и со свечей. Зосима осмотрелся и увидел открытую дверь соседа Захарии, должника своего. Ростовщик был жаден и любопытен, нерешительно он прошел внутрь и вскрикнул, увидав двух мертвецов, растерзанных на постели, и обезумевшего убийцу в углу. Плотник испугался, в руках человека ему померещился меч, он подбежал и пронзил Зосиму насмерть. Руки ростовщика, выронив свечу, схватили руки плотника и не хотели выпускать нож из своей плоти, точно бы он был золотой. Рванувшись, плотник высвободился, и третий мертвец растянулся на полу. Плотник отступил, а боги, вскричав в ликовании, взвились, как коршуны, закружились и бросились рыскать по тайникам ростовщика. Плотник закрывал уши, чтобы не оглохнуть, ибо такого лая и гвалта не могли вынести уши смертного.

Не помня себя, он выбежал из дома. Боги подхватили его; Валтасар шептал на ухо, что копейщик Исайя, убийца его сына, тот коротышка, плотник помнит его? так вот, он не спит. Да-да, многих подняли по тревоге, и сейчас он, сонный и пьяный, шатается по темным улицам, желая проветрится перед службой. Его можно настигнуть, легкая добыча для славного мужа! Легкая добыча! Черный великан крепко сжимал его плечи, энергия бога передавалась плотнику; он смотрел вниз и видел ноги богов, раскачиваемые ветром, как ноги повешенных, и видел свои ноги, напряженные от страха, судорожно подогнутые, как ноги того, кто еще давится в петле, хватается за то, что его убивает, – и он расслабился, прикрыл глаза и отдался на волю богов. Ветер мощной струей бил в лицо, очищал его...

Настигнув Исайю, они призамедлились и пробудили его легким толчком. Он открыл глаза и увидел бредущего вперевалку человечка, коротко и полного, с длинным копьем, на которое опирался как на посох и смешно прыгал, стараясь не упасть, утянутый им вперед. Они крались за ним, и плотник начинал узнавать его, жалкого коротышку, почти карлика, с длинным копьем, которым ткнул грудь сына, так легко, как бы ради насмешки, что он и не понял сразу, продолжил молить, чтобы отпустили ребенка, не замечал, что смех их обрел иное звучание, а сын его мертв, уже мертв, убит подлым Исайей, карликом с длинным копьем! Плотник взъярился. О, он пришпорил богов. Вытащил нож и вытянул руку в сторону; струя ветра, огибая его, зловеще свистела, лезвие, резавшее когда-то хлеба, вибрировало подобно струне. Коротышка бросил свое оружие и бежал, перепуганный насмерть явлением смерти, а плотник торжествовал: его мысли оказались пустышкой, ибо вот же оно, да, вот оно, он поймал месть, это она, он чувствует, ибо един с женой и сыном, точно бы они живы. Смерти нет больше! Вот зачем мстить, боги показали ему, да святятся их имена!

Он еще прыгнул вперед, еще вскричал, нанося удар, и Исайя покатился по земле, пораженный и бездыханный. Собаки сожрут его...

И снова настал миг отрезвления, тем более горшего после такой радости. Когда гонка кончилось, боги обирали тело, лаялись и гоготали в клубах пыли, а плотник впал в задумчивость.

Вон он валяется, думал плотник, в пыли, черный ком, убийца его сына. Он готов был плакать по нем, не по сыну, по убийце, так бездарно потраченному. Гонясь, замахиваясь, ударяя, он мстил, был полон веры, а теперь что? Как удержать месть после убийства? Ловить их и сажать в ямы без еды и света, истязать, сбрасывая змей и скорпионов, глумится, испражняясь на головы? Так, что ли?

Он сел и прислонился к стене, еще хранившей тепло дня. Голову обхватил руками, зажал уши, чтобы не слышать божий гвалт, и стал раскачиваться, стеная. Черная рука легла на его плечо, глаза бога, ярко белые, строго смотрели на него. Старик, разлегшись рядом, тихо ворчал себе под нос, оглаживая руками пыльную бороду.

«Затравлен. – говорил он, – Как заяц собаками. Да, так и было, таков был конец несчастного Исайи. Не выросший, озлобился Исайя на людей, и особенно на детей, ибо был подобен им и чурался подобия. Многих убил он в чужой земле, нескольких убил дома, попрошаек, которых никто не хватился бы, и каждый раз он убивал что-то в себе, то, что душило его – и мог дышать. Радовался, отпускал сальные шуточки женщинам, которых почти не знал, и ему становилось легче, он мог жить, забывая на время, каков есть, и наконец совсем забыл, каков был Исайя, нелепейший из людей...»

Плотник вскочил и хотел убежать от мерзких богов, но гнусный Каспар, будто нечаянно, стал на его пути, черный бог обнял его, повернул и спросил, указывая на темную стену:

«Знаешь, чей это дом?»

Плотник догадывался. Боги обещали – и боги исполнили.

Он направился вдоль стены, ища какой-то проход, а потом вдруг бросился прямо на стену, высокую и голую, как ладонь. Чутье не подвело его, боги всегда были рядом. Он пошел по стене, как пьяный идет по дороге. Со стены перебрался на крышу дома, покрытую черепицей, залез на козырек и оттуда заглянул во внутренний двор.

Он увидел столы с остатками трапезы возле фонтана и слуг, убиравших блюда и дравшихся за объедки. Кого-то они ему напомнили.

«Малахия долго и верно служил своему царю, – шептал на ухо Мельхиор, – пока не понял, что служить надо тому, кто ближе. Тогда служба пошла в гору. Он заслужил репутацию человека исполнительного, не задающего лишних вопросов, многим он стал нужен, нашел покровителей. Да, покровителей. Он усердно служил им, и они не забывали о нем, вели за собой, как верного пса на привязи, все выше и выше. Малахия богател. Он все тащил в дом, таков уж он был. Безвкусные статуи стояли вдоль стен атриума, и Малахия гордо расхаживал мимо них, мимо алтаря с предсмертными масками предков, отлитых с лиц чужих мертвецов, ибо предки его были ничтожны и не заботились о такой ерунде. Война стала для него праздником, сидя в своей палатке, он принимал добычу, приносимую воинами, точно божок – дары, а что там творилось, это уж не его дело. Для сына он нанял лучших учителей, не скупился, прочил ему карьеру в сенате, благо покровители были щедры к нему, но сорванец любил мечи и рассказы о славных сражениях, гордился отцом, наплетшим ему с три короба о своих похождениях. Да, таков был юный Малахия, сын Малахии. Не единожды ребенок бился с тенью и падал навзничь, сраженный черным мечем, он стонал, повторяя смерть, какой представлял ее по рассказам, и любовался собой, умирающим. Невинное дитя не знало, что праздность и сытость их дома стояли на костях, на крови, нет, не знало, дитя было невинно... Да, дитя было невинно...»

Плотник уже не слушал; облизываясь, он примерялся, как ему перепрыгнуть двор и проскочить мимо слуг в одну из дверей, за которой была тьма. Боги подхватят его, он знал.

Он оттолкнулся – и полетел; моргнуть не успел как оказался внутри. Комната была тиха и темна; он двинулся почти на ощупь и вышел в сумрачный коридор, выложенный мрамором; в нишах сидели каменные истуканы, головы, отделенные от тулов, женщины без рук, расписные вазы и кубки, все, что сумел утащить домовитый Малихия. На углу, у небольшого прохода, тонущего во мраке, плотник остановился и приник к колонне. Он увидел людей в комнате, военных в красных плащах, сгрудившихся вокруг одного – Малахии, убийцы жены, убийцы сына, приведшего злодеев в его дом.

Малахия был беспокоен; ему, видно, сообщили, что кто-то убивает его людей. Он задумчиво кивал головой, слушая донесение, облекся в доспех с двумя гарцующими лошадьми, а блистающий шлем с плюмажем держал в руках. Потом он отдал распоряжения, солдаты поклонились ему и выбежали. Тогда плотник вышел из тени. Малахия не видел его, он отвернулся к окну. Плотник приближался, достал нож и решил, что сначала подрежет его, полосонет по ахиллову сухожилию, повалит, обезоружит, приставит нож к горлу и хорошенько расспросит обо всем, узнает все, и тогда что-то станет на свои места. Да, так он и поступит...

Вдруг громкий, испуганный вскрик раздался за его спиной:

– Мой господин!

Это был солдат, застывший на пороге.

Малахия обернулся и увидел плотника. Он отбросил шлем и с металлическим лязгом вытащил меч из ножен; его примеру последовали солдаты, вмиг возвратившиеся по его зову, на улице кто-то бил в колокол, звали подмогу.

Плотника обступили. Малахия, узнав его, устыдился, но тут же возрадовался, ибо это был только плотник. Сейчас солдаты убьют его и делу конец. Он дал команду солдатам. Один стал обходить плотника, тесня его длинным копьем, второй, спрятавшись в тени, набросился сзади и вонзил меч в бок плотника. Тот вскрикнул, упал на одно колено, но вывернулся с мечем, буравящим рану, и полосонул солдата по доспеху, заставив отпрыгнуть; нож плотника изогнулся, едва не сломался, и копейщик, с разбегу, вонзил в него копье, припер к стене и прошил насквозь. Тогда плотник схватился рукой за копье и, страшно крича, толкнул копейщика древком, тот упал, и второй удар ножа пришелся удачнее, плотник вонзил его прямо в глаз злодею. Тогда трое других бросились на плотника и каждый, если бы пережил эту ночь, мог бы поклясться, что не раз зарубил его насмерть, но он не хотел умирать. Ужас обуял Малахию и его солдат. Плотник восстал после первой атаки, обломал древко копья, протянул оставшееся через свое тело, выбросил со звоном и кинулся на ближайшего солдата, перепуганного на смерть. Тот разил его мечем, слеп от крови, высекаемой из плотникова тела, но упал замертво с перерезанным горлом. Наступила пора следующего, и сколько бы их не прибегало с улицы, все, познав ужас, падали замертво, а те, что спасались бегством, разносили по городу весть о бессмертном демоне, которого не берет ни одно оружие.

Оглядевшись, плотник не увидел Малахию; он все пытался прорубится к нему, но тот прятался за солдатами, перепуганный, почти отчаявшийся. Плотник просто пошел. По дому бегали кричащие слуги и женщины; натыкаясь на него, отшатывались как от покойника; он их не видел, он не решал, куда поворачивать, он отдался на волю богов, и те вывели его в атриум.

Малахия стоял у стены, стеклянными глазами, не моргая, смотрел куда-то в сторону; ладони его лежали на плечах сына, белокудрого мальчика лет десяти, с лицом девичьим, в белой тоге, подпоясанной кожаным пояском с висящим на нем ножичком в ножнах. Изрезанный плотник подходил ближе, и Малахия, все так же страшась взглянуть на него, стал говорить, едва владея голосом. Он говорил, что выполнял приказ, их послали, велев пытать злодея, укравшего золото. Если подобное будет оставаться безнаказанным, люди растащат всю казну и страна погибнет, кто-то должен следить за порядком, чтобы люди не принялись резать друг друга за горсть проса. Государство – это сложное сооружение, он сам не все понимает, он человек маленький, но тяжесть долга велела ему поступать жестоко. Да, жестоко, но он доискивался правды.

– Малахия, сын, ты слышишь меня, я выполнял долг, запомни, ты понял? ты понял? Малахия, сын...

И он выступил вперед, закрывая сына своим телом. Но плотник был уже не человек, он обрел то, о чем грезил: поймал месть, стал с ней одно целое. Он забыл, что это уже было – и прошло, как только он отомстил. Он только помнил, как Малахия, наслаждаясь властью над ним, велел своим людям убить сперва его сына, и плотник согласился с Малахией, человеком опытным, – сына надо убить первым, так лучше всего. Он хотел сказать Малахии, что научился этому у него, что благодарит его за урок, но слова он забыл. Он пыхтел, вытаскивая сына из-за спины отца, отделяя одного от другого; и командир с руками твердыми, как дерево, но бессильными, рыдал как женщина. В отчаянии он вынул ножик из ножен сына и пронзил плотника в грудь, но плотник разве что моргнул и едва покачнулся. И тогда отец взвыл, поняв неизбежное.

– Стой, погоди! – кричал он, притопывая на месте, как человек, которому приспичило по нужде, – Я солгал тебе. О, Малахия, сын мой, не слушай! Я солгал, плотник. Подлый Осия, цензор, грозивший произнести мне инфамию, требовал золота. Он сказал, что ты разбойник, что у тебя тайники, полные сокровищ, и если я вернусь к нему с пустыми руками, он очень расстроится. Я не хотел, услышь меня, плотник, я попал в западню, увяз. Я, я во всем виноват, не щади меня, пощади сына. Прости мне, что я сотворил, будь выше меня, плотник, прости... Возьми его себе, взамен того, что мы отобрали, возьми, он будет тебе верным сыном...

Малахия не понимал, что говорит, он рыдал и молил. Плотник пришел бы в ярость от его слов, но он уже ничего не слышал.

Вот он, тот миг, в котором плотник готов раствориться; боги смотрят на него с восхищением, но руки его движутся, кровь льется, белые кудри разбрасываются по белому полу в черных прожилках, следом падает бездыханный Малахия, успевший осознать то самое, что плотник пришел до него донести, покрывает руками тело сына – и миг кончается.

Плотник стоял в урагане беснующихся богов, оглушенный их лаем и громоподобным звоном золотых монет, смотрел на дело рук своих и скорбел. По всем мире...

Он выбежал на улицу и побрел, шатаясь как сумасшедший. Что он такое? Убийца, зло во плоти? Об этом ли он мечтал?

Одежда на нем была изорвана и черна от крови и грязи, редкие прохожие шарахались его. Солнце поднималось над землей и начинало припекать. Он оборачивался, шипел на него и прыгал в тень домов, жался к стенам, глядя на ослепительно сияющий мир из под руки. Он искал дорогу домой. Боги подхватили его.

Когда они вернулись к дому плотника, солнце уже палило им спины; плотник задыхался от резко напавшей духоты, вся тяжесть ночи вдруг улеглась на его спину, он едва доковылял до своей кровати, грязной, пропахшей потом и смертью, которую оставили с носом, затворил ставни, умыл руки и лицо и свалился без чувств. Погружаясь в сон, он вздрагивал от возни богов, решивших устроить себе пир. Неуклюжие, они едва не спалили дом, разводя огонь, а потом принялись чистить рыбу, пачкая полы и стены, наливая в воздух удушливой вони, от которой дурели, как кошки от кошачьей травы. Каждый звук причинял плотнику боль; во сне он разрыдался, вспомнив, как в былые времена жена после ссоры гремит посудой, и в каждом звуке – ее злоба и его стыд. Тогда он вскочил и, придя в ярость, отобрал у них рыбу и выбросил в окно, обжегши руки. Боги обозлились, лица их ощетинились словно бы чешуей, показались клыки и раздвоенные змеиные языки, рты шипели проклятия, но только на миг, потом наваждение отступило, Валтасар удержал их, но смотрел на плотника строго. Плотник уже не скрывал своего к ним отношения, он бросил на них презрительный взгляд, усмехнулся, говоря как бы, что понимает, какова их природа. Потом поставил на огонь сковороду, достал бутыль масла, на которое боги воззрились с удивлением, ибо оно горело золотым светом; он очистил рыбину от шелухи, выпотрошил и бросил на раскаленную сковороду. Засыпая, он слышал их ликование. «Масло! – кричали они, – Что за чудо чудес! Да благословен будет плотник! Слава! Слава!» С набитыми ртами они пели ему гимны, и он уснул. Во сне, забыв, что спит, он бродил по пустому городу и размышлял, отчего ярость в нем редка, как комки в тесте? Что с ним не так? Или так должно быть? Кто из смертных способен жить в непрерывной ярости? Без раскаяния, без раздумья. Месть-вспышка – это он чувствовал в себе, но месть во времени, месть длящаяся, словно молния, вечно опускающаяся на землю, как ее обрести? Как ему соединить себя, время и месть? Он досадовал, что он какой-то самозванец, мнимый мститель, что, выходит, не любил жену и сына, ибо тот, кто любил бы, весь обратился бы в месть, сжался в единую точку, и сам он, и время поместились бы в этой мести как в космической сфере. Таков мститель, а он что такое? Зачем взвалил на себя то, что не способен нести? Да, прав Мельхиор, люди подобны луне, светят отраженным светом богов, по подобию которых сотворены. Все в них подобно, фальшиво, вымученно, тень тени, отражение отражения. И месть их – бледная тень истинной мести, люди неумелы в ней, смешны, неуклюжи, как ребенок, делающий первые шаги. Надо быть богом, чтобы уметь мстить – так думал плотник и проваливался в сон без сновидений, в небытие, где все вокруг было черно и оттого прекрасно: ни мира, ни его самого, абсолютный покой, безмятежность; таково, наверное, быть богом. Тут бы ему и остаться, в вечности, вечно текущей, но он возвращался, ибо удел человека – жизнь от мига до мига, прыгать с кочки на кочку по бескрайней пустыне болота его жизни. Лживые боги будут его дурачить, водить за нос, да вот и они, лживые боги... Сквозь сон он слышал их голоса, они о чем-то шептались на непонятном языке, в котором не было ни одного знакомого слова, потом начали что-то напевать, а под конец завели песенку, в которой были такие слова:

Звездный свет и ветер –

Из могил поднимутся,

И полчища мертвецов придут.

Летят и летят, как птицы,

К звездам и к свету летят.

Лети к черным звездам,

Сильный и лихой...

Там и правда злато!

Злато, злато, злато...

Они замолчали, и он притворился, что еще спит...

Плотник проснулся разбитый и преисполнившийся грусти. Он сел на постели, провел рукой по лицу и осмотрел свое унылое жилище.

У ножки кровати что-то лежало. Он поднял. Это был браслет, что он когда-то сам сделал и подарил жене. Бедный подарок бедного подмастерья плотника. Набран он был из простых камушков, собранных на берегу реки; с какой любовью он их полировал и сверлил отверстие в центре каждого, чтобы нанизать на одну нить. Он взгрустнул, крутя его в руках, но порадовался тоже – тому, что камни не золотые. Золото имеет свою цену, для всех одну, и он тут не исключение. Он все же человек, хотя бы подобие, и живет общей памятью человеческой, и что ценно для человека, то против воли его ценно и для него. Будь браслет золотым, он не смог бы за его блеском разглядеть своей жены, он смотрел бы на золото, дальше которого нет ничего. К нему не липнет память, золото – это всегда золото, и ничего больше. Не говоря уже о том, что боги давно бы его подобрали...

Боги, проклятые боги...

Они спали. Валтасар развалился на столе, ноздри его сипели и клокотали как порванные кузнечные меха; Мельхиор скрутился на стуле, как кот; Каспар скулил, лежа на полу, под стеной, свернувшись калачиком, третья рука беспокойно металась под накидкой.

Солнце уже зашло, улицы были залиты зловеще-красным светом, который тихо чернел.

Он решил пройтись, один, без богов. Накинул балахон с капюшоном и выбежал на улицу.

Боги пробудились. Валтасар, не моргая, уставился в потолок. Каспар сладко потягивался и оглаживал себя. Мельхиор ворчал, поворачиваясь на стуле, ощупывая его руками. Стул был хорош: высокий, массивный, удобный для старых костей, бог отдал должное плотнику.

«Хороший был плотник, да, хороший...» – бормотал он себе в бороду.

«Где он?» – спросил Каспар, зевая.

«Гнил он на дне городской канавы, пока дожди не переполнили ее и вода не вынесла остатки несчастного в море. Да, так и было...»

«Не тот. Где наш плотник?»

«Куда он отправился?» – сказал Валтасар, вставая и оправляя золотые одежды. Он добыл где-то шкуру льва с головой, ощеренной зубами, с глазами желтыми и взъяренными, и набрасывал ее на спину, а голову надевал поверх своей, и любовался собой, крутясь, как девица у медного таза.

«Да, плотник в ту ночь проснулся первым. – начал Мельхиор, – Глядя на объевшихся богов, спящих сном младенцев, он думал сквозь бред, что есть, наверное, некие неясные области, куда они ускользают во снах. Пускай там и остаются, решил он, и отправился на улицу, побыть один, без богов. Он искал толпы, чтобы в ней растворится. Искал те странные улицы, на которых бывал когда-то давно и лишь смутно припоминал их из поры своей молодости. Ночные улицы, стелящиеся по-над землей подобно туману, которых днем не сыскать. Те злачные места, где все лица обозначены печатью порока, где обитают злодеи, детоубийцы, такие как он. Где один притон переходит в другой, архитектура вытягивается мыльными пузырями, бессильная противостоять людской похоти и корысти. И он их нашел: тесные тропы среди ветхого камня, полные крика и дурманящих запахов. Он влился в толпу и стал кружить, уверенный, что боги не найдут его здесь. И думал о том, отчего его ярость столь преходяща, отчего месть то сверкает, но гаснет, как молния, проклинал себя за то, что взялся не за свое дело и не может ничего изменить. Он мог бы смирится, жить памятью, а теперь он вовсе не живет. Он пробовал вспомнить лицо сына, но видел лицо Малахии, сына Малахии; сын злодея заслонил собой его сына, и он проклял себя и трижды проклял богов. Он понял, думал, что понял, их замысел: в конце они отдадут ему смерть, если он отдаст им все золото.

Он прислушивался и начинал понимать здешний язык, ибо слова ночной жизни отличались от привычных ему слов. Обитатели ночи гудели как встревоженный улей. Демон, говорили они, бессмертный, перебивший роту солдат, неуязвимый для их пик и мечей, которыми держат они город в страхе. Он ходит по городу в человеческом обличии и мстит всем, кто причинил ему зло. Это мертвец, говорили другие, восставший из могилы. Он не успокоится, пока не покарает обидчиков. Третьи кричали, впадая в ликование, что это спаситель, давно обещанный прорицателями, он мстит за них, за простой люд, за их страдания и лишения. Уж теперь-то солдатам несдобровать! В углах шептались о скором восстании...

А плотник все бродил, загипнотизированный толпой, ее круговоротом и безумными голосами. Он потерял свои мысли; может, какой-то воришка срезал их с его души. Но тут – о провидение! – тут он зацепился за чьи-то глаза. Он узнал их и вздрогнул. Это был Зосима, ростовщик Зосима, зарезанный им прошлой ночью. Не обознался ли он? Но нет, это он, бледный, точно потерял много крови, низенький, в черной шапочке. Он спешил, толкался, и люди рычали на него. Плотник проследил за ним и увидел, как Зосима забегает в разные лавки, разговаривает с торговцами, кричит, угрожает, и тогда хозяин нехотя отдает ему несколько монет, которые ростовщик прячет в мешочек на поясе. Он забегал в разные дома и отовсюду выходил с деньгами. Плотник видел, как бледный старик, воровато оглядываясь, срезал кошель с чьего-то пояса и спрятал в складках одежды. Как мелкий воришка. Зачем это Зосиме, думал он? Чудом выжив, он обнаружил разоренные тайники и принялся восстановить богатство свое, собирать долги с должников? Или это плата, которую он обязался уплатить... Плотник вдруг все понял, понял, что боги воскресили к жизни жадного Зосиму и возложили на него обязанность собирать для них золото. Лживые боги, сказавшие, что не могут вернуть его жену и сына. Что мертво – то мертво, сказали они. Он обезумел от открывшегося ему. Он брел, широко раскрыв глаза, мысли путались в голове, ярость ослепила его, внутри бушевал ураган и он не замечал, как на землю падают первые капли дождя... Ой-ей-ей-ей!» – закричал перепуганный Мельхиор и подтянул ноги к груди.

«Что такое?» – взревел Валтасар, вскакивая.

Каспар навострил уши. Ставни забились на окнах.

«О, это тот день, – кричал старик, – день, когда река вышла из берегов, на город обрушился ливень, подобный блещущей стали. Вода выгнала крыс из подвалов. Это тот день, тот самый, да, тот самый день...»

Боги поднялись на крышу и смотрели на город, захлестываемый стихией.

Плотник очнулся, когда брел уже по колено. Он ужаснулся и побежал. Вода прибывала стремительно и сносила все на своем пути. Люди брели против ветра, задыхаясь, закрываясь руками, дождь сек им глаза, и вода утягивала их за ноги, одного за другим, словно там, в глубине, охотились на них неведомые чудовища. Ночь побелела, выгорела; казалось, вода светилась, словно луна. Он забежал в какой-то дом, хотел подняться наверх, но лестница оказалась завалена. Вода поднималась, приперев его к потолку, но потом вдруг отступила, отхлынула, будто кто-то ее отхлебнул, дав ему выбраться из ловушки, в которую загнал себя. Он подумал, что это боги охраняют его, и боги, узнав его мысли, посмеялись наивности плотника. На улице он уже не мог достать ногами земли, он тонул и схватился за какую-то балку, вцепился в нее, стараясь держать голову над водой, и поплыл по течению. Вокруг кружился город, дома шатались, некоторые горели в воде, другие обваливались. Он видел как люди вываливаются из своих жилищ вместе с кроватями, на которых жались друг к другу; видел, как волна ударила в дом и сорвала с него крышу, ветер подхватил ее, подкинул и разорвал в щепки. Хаос, хаос, который давно ждали...

Течение вынесло плотника на ступени, он перелез гору рухляди, спрыгнул и оглянулся. Что за страшное зрелище! Вода набухла, съела небо, казалось, не было ничего, кроме взъяренной воды; неимоверные валы вскидывались, врезались друг в руга, высекая искры, и обрушались на дома, разнося их в щепки, точно ветер, сдувающий опавшие листья...

Вода гнала его вверх, он взбегал все выше, пока не споткнулся о камень. Он поднял голову и увидел богов, стоящих на ступенях; они были огромны, фигуры их были подобны исполинским колоннам за их спинами, на которых лежал массивный фронтон царского дворца. Валтасар о двух головах, подлый Каспар с третьей рукой и ветхий Мельхиор, заблудившийся в прошлом, или в словах, или во снах; бог знает, где бродит этот старик...

Боги позвали его, напомнив про сделку. Цензор Осия, злодей, науськавший солдат на дом плотника, жил тут же, под сенью стен дворца; у него были роскошные хоромы, гарем из наложниц и евнухи, якобы стерегущие их, но поговаривали, что евнухи были не совсем правильные и вовсе не девушки привлекали Осию. «Да, так и было, – бормотал Мельхиор, пока они шли сумрачными и гулкими коридорами царского дворца, – Осия был человек важный. Когда-то людям было довольно знать, что где-то в пустыне бродит козел, взваливший на спину все грехи города, но потом все изменилось, тогда им стал нужен Осия. Да, такой как Осия, цензор, объявлявший бесчестие, изгонявший из рода и племени, лишающий прав состояния, пресекающий наследование, отделяющий сынов от отцов, зерна от плевел. Да, Осия, такой как Осия... Они написали кодексы, многомудрые книги, и жили по ним, притворившись или поверив, что все делают правильно, и Осия был первым законником, Осия надзирал за всеми и всем, ничто не могло укрыться от его недремлющих глаз, а уши у него были остры и торчали, как у лисицы, а нос мог унюхать предательство загодя. Царь любил Осию, а уж как Осия любил царя! Да, так и было...»

Солдаты, обозленные и испуганные, чиновники в тогах, похожие на дев, спасающихся из горящих бань, все они пробегали мимо плотника, не обращая на него никакого внимания. В городе царил хаос, кому было дело до какого-то плотника, а богов они вовсе не видели. Так они провели его до казематов Осии, упрятанных под дворцом, в залитых подвалах, и указали на него, согбенно выуживающего что-то из грязной воды, точно рылся в своем отражении.

Когда он вошел в тесную комнатку, набитую золотом до потолка, круги по воде достигли Осию, сырой хруст из-под ног пробудил его, и тот, распрямившись, прищурился и писклявым манерным голоском спросил, кто он таков, как пробрался сюда мимо стражи, да знает ли он, кто перед ним, как смеет он тревожить самого Осию, царского цензора!

– А ты, Осия, знаешь кто перед тобой? – спросил он.

Осия напрягся.

– Кто ты? – спросил он.

– Плотник.

Осия задрожал всем телом, оступился, ибо пол был не ровен, и опустился на колени, наполовину скрывшись в воде. Он взмолился подошедшему плотнику:

– Пощади меня плотник, я ни в чем не виновен, я случайно оказался замешан в твое дело. О, если б я знал. Пощади меня, плотник, я наслышан о твоих делах, они велики и праведны, но выслушай меня, дай сказать, не торопись. Я все объясню. Ты поймешь, поймешь и примешь мудрое решение. В ту, плотник, ночь царь разбудил меня. Он был испуган, безумен. Он опять ходил в город, и старик на базаре предсказал ему, что его убьет сын плотника. Так и сказал: найдешь смерть от руки сына плотника. Он прибежал, бродил по сумрачным залам своего дворца, этого кита, символа его власти, устланного мраморами, украшенного золотом и драгоценными камнями, бродил и не находил покоя. Он сказал, чтобы я принял меры. Понимаешь? И что мне оставалось? Это мой долг. Каково государству, когда царь сходит с ума от страха? Что такое сын плотника по сравнению с тем ужасом, который принесет людям безумный царь, царь слабый, больной, порченый? А? Я был обязан, сам понимаешь, на мне такая ответственность. Но, послушай, послушай, плотник, я был на твоей стороне, да-да, я нашел людей, и не самых искусных, но не сказал им: убейте сына плотника, нет, я сочинил, что ты вор. Я думал так: если дойдут они до убийства сына, чтобы развязать тебе язык, – хорошо, не дойдут – тоже хорошо. Я пришлю других, но к тому времени плотник с семьей наверняка уберется из города. Я не знал, что будет. Я давал тебе шанс, согласись. Я не виновен, плотник, это все царь. Он спятил. Всем говорит, что у него гарем, но там одни старики и старухи, блажные уродцы, они ворожат для него, а жен он убил. У него нет наследника, его власть кончится, он сходит с ума. Он начал эту войну, слушая своих предсказателей, проиграл ее и оказался в плену у солдат, у убийц, возвратившихся из преисподней; он глуп, он жалок, запуган... Вот, плотник, возьми. Это ключ от его комнат. Возьми...

Осия снял с шеи золотой ключ на цепи и протянул плотнику.

– Возьми и убей. Его убей, не меня – его, а я помогу тебе, не дам в обиду. Слышишь меня?

Плотник усмехнулся и с отвращением смотрел сверху вниз на скулящего цензора. Он осмотрел его казематы, полные золота; он знал, что будет после смерти Осии и приказал ему есть золото. Осия, заливаясь слезами, запихивал в глотку монету за монетой и глотал, запивая грязной водой, и все скулил и скулил, прося прощения и обещая свое покровительство. В очередной раз он нагнулся зачерпнуть воды, и плотник всадил ему нож в основание черепа. Осия упал замертво.

Боги взвились в ликовании. Вода отделилась и поднялась над землей, волной бросилась вон, вытащив с собой и плотника. Боги набросились на горы золота, жадными руками хватали его и прятали под одежной, ели его, подобно Осие, а потом, собрав все, набросились на Осию, вспороли его брюхо и кровавыми руками, как гадатели, таскали его дымящиеся потроха, выбирая монеты.

– Дать вам масла? – крикнул плотник, – Развести огонь?

Он засмеялся, и смех его был безумен. Он прошел к выходу и окрикнул богов:

– Живее, вы, псы! Или не хотите в царские закрома? А, бежите! Хорошие, хорошие боги! Каспар! – крикнул он гадкому богу, – Сидеть! – и показал в пальцах монету.

Каспар, выпучив глаза, свел ручки и покорно сел.

– Молодец! Лови!

Плотник подбросил монету и все трое бросились на нее. Он вытаскивал их горстями и бросал в обезумевших богов. «Жалкие, жалкие существа, – думал он, – на что им золото, они питаются им? Ну так обожритесь, я накормлю вас до отвала. Но как же это смешно, три дрессированных бога.»

Когда монеты кончились, он пошел. Он знал, что выйдет туда, куда нужно. Вокруг творился погром, по лестницам бегали люди, испуганные и в крови, в своей и чужой; они тащили мебель и статуи, грызлись, подобно богам, иные тащили горы свитков, другие отирали мечи страницами кодекса. Чернь ворвалась во дворец, все рубились, не понимая, кто за кого, тащили добро, пытались укрыться, от людей и стихии, от гнева богов. Плотнику не было ни до кого дела, а боги и вовсе не заметили перемены: люди как люди.

Он взбежал по витой лестнице, казавшейся бесконечной, нашел нужную дверь. Ключ подошел к замку, он бросил его за спину, ибо был он из золота, и не услышал, как он падает на пол.

Это была не комната, а бездонная пропасть, перевернутая вверх чернотой. Он понял, что забежал на вершину башни дворца, он сотню раз видел ее со стороны, и она казалась мала, но внутри оказалась огромна. Циклопические колонны держали невидимый потолок – или небо, как знать; все ветры мира задували сюда, стелились коврами по мраморным плитам, а встретившись, сцеплялись и устраивали славную битву под куполом черноты, царю на потеху.

Пространство давило величием, пугало безграничностью, немудрено, что человек, обитающий здесь, сошел с ума.

Плотник увидел царя, бродящего в полумраке; и царь вышел ему на встречу. Против тусклого неба он был как обгоревшая лучина, черная, скукожившаяся. Он весь дрожал, закутанный в накидку, ветер трепал волосы, слипшиеся космами, взгляд его был дик, затравлен, на губах от бесконечной болтовни с самим собой выступила и засохла пена; он всматривался в вошедшего, ждал, что он скажет.

– Ты зря убил моего сына... – сказал плотник.

Царь вздрогнул.

– Кто ты такой? – спросил он дрожащим от страха голосом, невозмутимый из последних сил.

– Плотник... – ответил он спокойно, – И отец мой был плотник...

И царь вскричал в отчаянии, глаза его округлились, в ужасе он сжался в комок, ибо не было тут стены, к которой он мог бы приникнуть, и застонал.

Как странно он умирает, думал плотник, в нем столько ужаса к смерти, и ужас его так странен, не как у других, что, пожалуй, он царь по праву, а значит, и все его дела правые. Никогда он не видел, чтобы человек так боялся. Разрезав его, не выпустит ли он этот страх на свободу, не сделает ли хуже для мира, для людей, что живут в его городе? Он усмехнулся своей мысли: что ему до людей, теперь уже все обратилось в прах.

Он зарезал царя как барана, схватив за волосы, оттянув голову и перерезав дряблое горло. Последние слова вседержителя обратились в птичий клекот и вытекли с пузырями крови. Тело рухнуло, и кровь облила его. Убийца отступил, расставляя ноги, чтобы не вступить в царскую кровь, предательски алую, а вовсе не черную, как положено большому злодею.

Сзади, где-то во мраке, взвыли в ликовании боги – или кто они есть. Они побежали наперегонки, задирая друг друга, как малые дети, сандалии их хлестко хлестали по мраморным плитам, хлопали дверьми, бранились, и вскоре ушей плотника достиг привычный уже звук пересыпаемых монет, а по стенам и потолку заплясали солнечные блики.

Он не знал, куда себя деть, так и стоял с ножом над телом царя.

Худая рука, похожая на птичью лапу, протянулась из темноты и схватила царскую сандалию, богато украшенную золотыми пластинами, размотала завязки и забрала себе. Руки рвали тунику, острые зубы вытягивали из нее золотую нить. Они раздели его, сняли перстни, обсосав пальцы, оставили одну набедренную повязку, и плотник с горечью смотрел на мертвое тело, знаменующее собой конец пути, конец всякого смысла. У него не было сомнений, что делать дальше. Договор исполнен, боги ничего ему не должны, он смертен. Он выйдет на царский балкон, залезет на парапет и перережет себе горло. Если рука дрогнет, он убьется, упав с высоты на землю. Да, так он и поступит. И медлить нельзя, иначе можно пропустить миг решимости и превратится в тень человека, обреченную бесконечно слоняться по руинам, полным призраков прошлого.

Он повернулся взглянуть на этих троих; он знал, что их вид придаст ему решимости – настолько они были отвратительны. Они ругались; старик шипел проклятия, Валтасар, раздутый от золота, что вместили его закрома, стоял невозмутимо; пухлый Каспар, звеневший как мошна, гнусно посмеивался.

«О, вы негодяи, – причитал Мельхиор, извиваясь перед обоими, как змея, – вы должны мне монету. Это я дал тогда монету, у вас не было, или вы и тогда соврали, что в вас нет. Воры, лжецы! Моя монета! Отдайте монету! Что скалишься, шакалья морда? У тебя моя монета? Нет? Тогда ты глупец, раз так весел: она у него, да-да, у него, у двоих не может быть одной монеты, а могла бы быть у тебя! Украв у меня, он украл и у тебя, потому что ты мог украсть у меня. Подумай, подумай. О, невозмутимый Валтасар моргнул! Ты моргнул – и выдал себя. Отдавай мою монету. Будь ты проклят, черный подлец. Ну а ты чего скалишься? Помоги отобрать у него монету. Где это видано: один на монету беднее, а один богаче. Такого не было вовек! Не понимаешь, Валтасар, чего он скалится? Один беднее, второй богаче, и только он прав. А, кто главный теперь? Ты, черный великан, или это подобие мужа? Что, не по нраву тебе, так отдавай мою монету. Молчишь, не отдаешь... А ты все скалится, шакалья рожа, ну хорошо, будь по вашему. Я возьму свое, так и знайте... Многому мы научились у смертных, но не все пришлось нам по вкусу. Замечал ты за ними, как много у них замен золоту? Слава, власть, красота. Иной гордится своей силой, другой – честностью. Понимаешь ты такого? Нет? А я попробую. Помнишь, как мы попробовали рыбу, как она пришлась нам по вкусу, как мы соединили ее с огнем и возликовали в блаженстве, а когда плотник вырвал рыбе кишки и облил маслом, мы познали истину наслаждения. Они пробуют новое, обреченные на увядание, сгорающие как мотыльки в пламени времени, и раз вы лишили меня старого, что я любил, я поступлю подобно этим червями, вкушу нового. Слышите вы меня. Я вас предупреждаю. Что, монета дороже тебе, ну хорошо, хорошо. Я уподоблюсь людям, скажу правду, открою глаза плотнику. Я заменю золото честностью. Или, лучше того, предательством, доносительством, от этого смертные получают несравненное наслаждение...»

«Не скажи лишнего...» – проговорил Валтасар.

«Отдай монету!» – кричал старик и бросался то на одного, то на другого. Он сдернул с Каспара накидку и плотник на мгновение увидел третью руку бога, ущербную, криво прибитую к торсу.

Боги молчали; Мельхиор, озлобившийся, шипящий проклятия, подступил к плотнику.

«Ну тогда слушай, плотник. – сказал он, дыша на него рыбой, – Видишь этих двоих. Они украли мою монету, мою, я отдал ее тому старику, который предсказал царю его будущее. Предсказал, что сын плотника перережет ему горло. Мы нашли его на базаре, и он был не прочь подзаработать, он посмеялся нашей выдумке, добавил еще от себя, ибо был остер на язык. Да, так и было, плотник. Но у них не было монет, и я отдал свою, последнюю, самую любимую, с квадратной дырой, которую катаю во рту, чтоб не зачахнуть. О, старый глупец! Это все черный злодей выдумал, про твоего сына, это все он. И получается, слышишь плотник, слышишь, получается, все это из-за одной монеты. Моей монеты! Отдай, вор, отдай!»

Старик прыгал на великана, а плотник опустил глаза долу. Вот значит как. Все это из-за одной монеты. Мертвый сын и мертвый город. Из-за монеты с квадратной дырой, что веками кисла в гнилом рте старого бога, монеты, провонявшей рыбой и ветхостью. Вот все из-за чего, вот какова цена...

Черная рука улеглась на плечо, бог обнял плотника и повел на балкон, подальше от беснующегося старика.

«Не ради монеты, – вкрадчиво шептал он на ухо, – ради тебя, плотник. Нет, не плотник – царь мой. Ради тебя. Ты будешь царем, ибо ты идеал, грань идеальной формы вселенной. Ты доказал это. Я усмирю чернь, покажу солдатам их место, вода отойдет – и ты отстроишь свой город, наш город, и золото потечет рекой. Да, так и будет, мой царь, так и будет. Верно я говорю, старик?»

Мельхиор затих и задумался.

«Да, так и было...» – тихо пробормотал он и понурил седую голову.

«Так было, так есть и так будет во веки веков, мой царь...»

Плотник смотрел на город, раскинувшийся у его ног. Вода была похожа на пыль, дома горели посреди нее, как факелы, коптя низкое небо; воздух синел, близилось утро нового дня, и едкий, красно-черный пейзаж на зыбкой пыли резал уставшие глаза. Отсюда был виден его дом; дом выстоял. Вон окно в верхнем этаже, там сидит на его стуле старик, глаза его широко открыты, потные ладошки вцепились в подлокотники; он ликует, глядя на разрушенный город, и тварь о трех головах мерещится ему в клубах дыма, и крики ее слышатся в треске жаркого пламени. Ею излились гнев его и негодование, и загорелось в домах нечестивцев, да, загорелось, и огонь, поедающий землю, поселился среди людей. Он долго терпел, прощал им, но они продолжали упорствовать; они не оставили ему выбора, и он погреб их под толщей воды. Вы последние, сказал он им, и дети ваши не будут после вас, и ничего не будет после вас, уйдете во прах, одну серу и соль, одно пожарище оставите по себе. Он больше не будет плакать по ним, негоже глазам его глядеть на их злодеяния, нет, негоже, он сотрет их с лица земли, сотрет и город их, прогнивший до основания, – и выстроит новый, и заселит новыми людьми, кроткими и послушными. Да, так он и сделает...

Старик ерзал на стуле в нетерпении, стул жег его, подзуживал, мысли текли плавно и все выходили такие славные, такие хорошие, что он не мог не порадоваться себе, а порадовавшись, что все так хорошо, потеревши ладоши, не мог не полюбить себя, такого хорошего...