Волчья тризна (Песня предков)

Глава 1

Мелодия курая стелилась над степью, будто дым костра; тягучий и величавый напев будоражил души кипчаков; батыры сидели не шевелясь и в свете костра их непроницаемые лица казались высеченными из серого камня…

Давыд отодвинул кубок царьградской работы с недопитым вином и, затаив дыхание вслушивался в переливы, извлекаемые из небольшой тростниковой дудочки могучими легкими Алтын-Алпа. И хотя напев был чужд и странен для князя из рода Рюрика, потомка грозных конунгов, наводивших некогда страх на франков, славян и блистательный Миклогард, но в этот раз, он неожиданно почувствовал всем телом грозный дух Степи, обитавший незримо в каждом из сидящих у костра половцах.

Случилось удивительное – он, не понимавший никогда ни жизни, ни обычаев половецких, ощутил на этот раз некое единение с ними… И рука, отодвинув фряжское вино, невольно потянулась к тустаку, полному белопенного кумыса, а сердце бешено застучало в груди как копыта иноходца, несущегося по степи в вихре скачки за уходящим на запад солнцем…

И показалось вдруг Давыду, что родился он не под бревенчатыми сводами терема, обитого золотой парчой, а на белом войлоке, под сводами юрты, тканой из благородной верблюжьей шерсти, и звезды, заглядывая в его зыбку через отверстие дымохода, подмигивали ему, младенцу из неведомых далей, из глубин Вечного и Бесконечного Неба. Вся жизнь пронеслась перед глазами князя – не та, что протекала на крутых берегах Днепра, среди торжищ и полюдий, буйных тризн на борту крутобоких ладей-драккаров, а среди обнимавших его своей ласковой ширью зеленых степей, где маки алеют как кровь давно погибших витязей, чьи изваяния высятся на вершинах курганов, сложенных в незапамятные времена… Наподобие того исполинского идола на вершине поросшего ковылем холма, у подножия которого разбило свой стан объединенное войско русов и половцев, шедших войной на буйных мадьяр короля Коломана.

– Перун и Велес! – еле слышно пробормотал Давыд, невольно вспомнив полузабытые имена древних богов. Он во все глаза разглядывал Алтын-Алпа, играющего на курае, и, казалось бы, забывшего обо всем, и могучего хана Боняка, сидевшего насупив косматые брови и полуприкрыв веки, будто кам, разговаривающий с богами, и Ырыс-Алпа, Кочия, Кумана, Асупа, Белдюза… Да, словно молния Перуна озарила затуманенный хмелем разум. Те же лица! Те же скулы, будто высеченные грубым резцом из серого камня, те же висячие усы, косматые брови, глаза – сурово и недвижно вглядывающиеся в беспредельные дали. Сомнений не было – идол, стоявший на вершине холма не менее тысячи лет кряду, имел все черты половцев, сидевших сейчас вокруг костра и слушавших песнь курая.

« – Ай не зря Боняк решил разбить тут свой стан, – мелькнуло в голове князя, – неужто волховать решил над древней могилой?»

… Мелодия вдруг оборвалась на резкой, тревожно звенящей ноте; Алтын-Алп отнял курай от губ, шумно переводя дух – и молчание воцарилось в кипчакском стане; слышно было лишь как ухают в ночной мгле совы, да гремят кости в кожаных стаканах весело переругивающихся дружинников Давыда, разбивших свой лагерь чуть поодаль. А затем степь утонула в реве восторженных голосов – каждый из кипчаков стремился выразить свое восхищение Алтын-Алпу – молодому батыру, отважному как барс, и в то же время – обладавшим несравненным даром сладкогласых жырау седой древности. Про него говорили, будто родился он, сжимая в руках курай и домбру. Алтын-Алп наизусть знал длинные дедовские песни о батырах былых веков – о Алп-Манаше и Урале, Саке и Усуке, о грозных Алп-Туране и Алп-Тонге…

Еще совсем молодой парень с открытым и светлым лицом, он смущенно улыбнулся, блеснув белыми зубами и задорно подмигнул Давыду:

–Ну как, анда – понравилась тебе моя песня?

–Ты, наверное, волхв, брат мой, Алтунопа! – покачал светлокудрой головой князь. – На мгновение я сам ощутил себя половчином, таким же как ты!

– Алтын-Алп кураем вдохнул рассказ о своей жизни прямо в твое сердце! – в разговор вступил хан Боняк. Грозен и величав был степной владыка, обладал он великанским ростом, широкими плечами и выпуклой могучей грудью, поперек которой с легкостью мог бы улечься степной пардус. Смоляной чуб-оселедец нависал над его высоким, еще не изборожденном морщинами челом, и, извиваясь по темени, спускался на богатырскую шею, толстую как основание древесного ствола. Пытливые серые глаза внимательно разглядывали союзника-уруса.

– Действительно, Даут, жаль что родился ты в бревенчатом замке на берегу Днепра, а не в белой юрте, на лугах, раскинувшихся у привольного Иделя. – молвил Боняк. – Такого воина как ты охотно признал бы своим любой народ. Но ты – потомок варягов, урус, и место твое в Киеве, а не в Саксине. И когда-нибудь ты вернешься домой…

– Это вряд-ли, - недоверчиво ухмыльнулся Давыд, - братец Святополк костьми ляжет, но не допустит меня до дедовских вотчин…

– На все есть воля Вечного Неба – Тенгри! – хан воздел очи горе и все кипчаки последовали его примеру.

– Все в руце Господней, - пробормотал Давыд, размашисто крестясь, - да укрепит длань мою и меч мой!

– Странные вы люди, урусы, - заметил Алтын-Алп, пододвигая своему побратиму блюдо дымящейся баранины, – у вас брат идет на брата, сын на отца… Разве же можно так жить?

– Живем, как видишь, - горько скривился Давыд, – деремся промежду собой, аки питухи на ярмонке, а ляхи с уграми меж тем пажити наши зорят нещадно…

– Ладно, анда, не переживай! – кипчак ободряюще похлопал приунывшего князя по плечу. – Угров мы побьем, да поможет нам Тенгри!

– Поможет или нет – еще надо выяснить, - с загадочным видом промолвил хан, - а пока, - давайте поднимем кубки за нашего брата и союзника!

***

Князь Давыд Игоревич был жизнью обязан великодушному Алтын-Алпу, - Алтунопе, как он его называл. Год назад князь бежал в Степь, отчаянно удирая как заяц от лютого загонщика – своего родича, Святополка Окаянного. В те годы резня меж русскими князьями шла не на живот а на смерть…

На съездах в Любече произносились торжественные клятвы с целованием креста, киевские, владимирские, галичские правители обнимали друг друга, пуская слезу, лобызались троекратно, а через день уже насылали на вотчины недавних союзников дружины наемных поляков или венгров, разорявших страну дотла. А те в ответ звали половцев, и они охотно шли на «выручку», оборачивавшуюся на деле новыми пожарами, грабежом, вереницами невольников со стоном бредущих в Кафу и Сугдею… Горе стране, где нет единства и согласия меж сильными мира сего…

… После отчаянных и кровавых дрязг, преследовавших его на Руси как проклятие, Давыд наконец очнулся от омута междоусобиц вдалеке от знакомых мест – и обнаружил себя за днепровскими порогами, с небольшой дружиной. Уже через день его окружила рать торков – степных бродяг, давно уже лишившихся и своей родины и своих ханов, а потому особенно отчаянных и озлобившихся. Не зря видно называли их в Степи «касаками» – беглецами – разбойниками, - пощады от них ждать не приходилось… Смерть наступала на пятки князю, но тут в тыл торкам ударила конница Алтын-Алпа… Тут же, на поле брани, два воителя, истекающие кровью от многочисленных ран, - побратались. Смешав кровь свою, кипчак и русский поцеловали мечи друг друга – и стали андами.

Алтын-Алп был любимцем грозного Боняка. По ходатайству своего побратима, князь получил у половецкого владыки надежное пристанище, почет и даже дружбу. И теперь союзники шли на венгров, подступавших по наущению коварного Святополка к Киеву, дабы перекрыть Давыду путь к престолу…

***

– Вроде бы уснул! – прошептал Алтын-Алп, заботливо укрывая задремавшего князя кошмой. – Мы можем идти, о, хан-ага!

– Да, пойдем пожалуй, – отвечал Боняк. Он огляделся вокруг – костер догорал, и воины, утомившиеся после долгой и обильной трапезы спали вповалку. Завтра они должны были схлестнуться с грозным врагом – и лишь боги ведали – кто из них встретит следующий рассвет? Так пусть же спят, волки Афрасиаба, а тени предков витающие над ними в ночной тишине, хранят их души…

Убедившись, что все тихо, Боняк сделал знак Алтын-Алпу и они удалились по направлению к холму, на вершине которого смутно белел залитый лунным светом каменный исполин…

***

Едва хан и его спутник отошли от костра, как казавшийся спящим князь встрепенулся. Сбросив с себя кошму, он мягко словно рысь, вскочил на ноги, обутые в сафьяновые, расшитые бисером сапоги булгарской работы. Оглядевшись вокруг и убедившись, что остался незамеченным, Давыд криво ухмыльнулся в желтые усы, в которых уже начала пробиваться седина.

– Ну-кось, посмотрим как поганые волхвуют, - прошептал он про себя, и осторожно перешагивая через кипчакских воинов, пошел вслед Боняку и Алтын-Алпу…

…. Низко поклонившись каменному изваянию, Боняк и Алтын-Алп, поставили к его подножию большое блюдо, полное дымящегося бишбармака; в дар безмолвному исполину был также преподнесен кубок фряжского вина. Хан не ограничился простым подношением – набрав вина в пригоршню и привстав на цыпочки, щедро оросил им губы идола, выбитые в виде глубокой борозды резцом безвестного скульптора. Алая жидкость стекала по волнистым линиям каменных усов и, переливалась в мертвенно-белом свете луны как свежепролитая кровь…

По-прежнему безмолвствуя, половцы медленно отошли от статуи на несколько шагов. Боняк мягким движением отстранил от себя Алтын-Алпа и, набрав в грудь побольше воздуха, застыл на месте, вытянувшись как струна. В следующий миг, запрокинув голову к черному небу, где бронзовым катайским зеркалом мерцала полная луна, хан прикрыл глаза коричневыми веками и завыл.

Давыд, наблюдавший за таинственным, зловещим действом из-за большого валуна, застрявшего на склоне, почувствовал, как липнет к телу внезапно намокшая льняная рубаха, а светлые кудри шевелятся на висках: из глотки половецкого хана рвались наружу душераздирающие звуки, которые могли исторгнуть лишь легкие изголодавшегося серого зверя…

– Господи, Исусе, - пробормотал князь, судорожно хватаясь за шелковый гайтан с крестиком, – не погуби!

Иллюзии развеялись как дым догоревшего костра: в князе и следа не осталось от кажущегося родства с сынами Степи. Больше всего на свете Давыд Игоревич мечтал оказаться в этот миг как можно дальше от этого дикого, проклятого места… О, как желал бы он сейчас проснуться на широких резных деревянных полатях, устланных рысьими мехами, выглянуть в слюдяное окошко и увидеть ласковый простор величавого Днепра, услышать перезвон колоколов святой Софии, смех златокосых дев, плавно ступающих по улице с ведрами, полными прозрачной колодезной воды. Проснуться – и никогда не вспоминать кошмарный сон о половецких дьяволах…

Но сон не проходил – хан продолжал свою леденящую кровь волчью песнь, и горло его вибрировало, а глаза, налитые кровью горели нечеловеческим огнем. Полная луна взирала на него с черного купола небес и насмерть перепуганному князю, желавшему бежать, но не имевшему сил пошевельнуться, показалось вдруг, что гигантский одноглазый небесный волк наблюдает за ним горящим ненавистью алчным желтым глазом…

Неожиданно хан умолк. Но не успела воцариться напряженная тишина, как черное пространство оказалось вспорото сразу в нескольких местах ответными кличами, пронзительными как разбойный посвист половецких стрел. Целая волчья стая откликнулась на призыв Боняка, и круг, образованный зловещими голосами, неумолимо сужался.

Судорожно сглотнув слюну, Давыд заозирался по сторонам – будто угли вспыхнули со всех сторон! Тьма, вековая тьма взирала на него неподвижными зрачками сверкающих звериных глаз…

Неожиданно глухое рычание послышалось у самого уха сомлевшего от переполнявшего душу страха Рюриковича – огромный белоснежный волк с шерстью, стоящей дыбом на могучем загривке появился в кругу лунного света, выйдя откуда-то из-за изваяния, будто исторгнутый породившей его тьмой. Два багровых глаза смотрели в упор на хана и его спутника.

– Боскурт! – выдохнули оба на одном дыхании и благоговейно склонили головы…

Неожиданно верхняя губа грозного зверя угрожающе вздернулась, желтые клыки-кинжалы лязгнули как скрестившиеся дамасские мечи, а глаза сузились.

В следующий миг Боняк, будто подчиняясь безмолвному приказу, повернулся в сторону, где схоронился князь; его блуждающие глаза горели лихорадочным огнем; медленно как сомнамбула направился он к Давыду, который с ужасом чувствовал, что не может шевельнуть ни единым членом тела, налитого свинцовой тяжестью.

Уже почти теряя сознание от накатившего страха, князь увидел перед собой перекошенные ненавистью лицо Боняка, в свете луны сверкнула сталь булатного клинка…

– Стой, хан! – рука Алтын-Алпа метнулась вперед, останавливая меч, занесенный для смертельного удара. – Это мой анда! Я не позволю…

Боняк, будто очнувшись, непонимающе переводил взгляд с Алтын-Алпа на смертельно бледного Давыда и обратно.

– Что со мной? – неожиданно пробормотал он, шатаясь как пьяный.

– О, безумный юнец! – негромкий голос и смех – тихий, вкрадчивый…

Все взоры обратились туда, где стоял белый волк…

Белая мохнатая шкура лежала у подножия памятника древнему витязю. Ее попирал ногами человек исполинского роста; в синих глазах полыхал ледяной огонь, и столько величия, царственного благородства было в осанке могучего мужа, представшего перед половцами и князем, что благоговейный трепет вселился в их сердца, и все они, повинуясь безотчетному порыву, рухнули на колени.

Ночной ветер трепал гриву седых волос играл с бородой и усами, в которых еще угадывались намеки на прежнее состояние, когда волос неведомого был чернее смоли.

– О, юность, безрассудная и опрометчивая… - проговорил величавый старик и рассмеялся.

– Встаньте! Я - не владыка Ашура, а вы – не мои сатрапы, чтобы валяться у меня в ногах. Мы, кемеры, не терпим раболепия… - помолчав немного, странный незнакомец, метнул грозный взгляд в сторону белого как смерть Давыда и добавил… – и предательства…

– Ну хорошо, пусть будет по-вашему, - проговорил седовласый, презрительно морщась, – юнец смел и свято чтит закон боевого братства. Я не могу идти против его воли. Живи своим умом, Алтын-Алп, но всегда помни о смерти, которая улыбается тебе в лицо, которая пьет с тобой в вино и слушает твои песни. Помни это… – и, покачав головой, величественный патриарх отвернулся от потрясенной троицы. Подойдя к изваянию, белогривый воин обнял мускулистыми руками холодную каменную глыбу, будто стремясь слиться с ней воедино. В следующий миг тело его, распростертое на камне подернулось туманной дымкой, будто поплыло, - люди не верили своим глазам – синеглазый старик исчез! Камень поглотил его…

Алтын-Алп, будто ошалелый, бросился к волчьей шкуре, распростершейся на земле – но едва он поднес к ней руку, как тут же отпрянул. Шкура вспыхнула синим огнем… Никто не успел перевести дыхания во второй раз, как от нее осталась только дымящаяся зола…

Боняк повернулся к Давыду, дрожащему всем телом.

– Вставай, князь! – обратился он к нему как ни в чем не бывало. – Завтра нас ждет удача. Мы победим Коломана

***

На следующий день грянул великий бой. Войско Боняка и Давыда наголову разбило армию венгерского короля. Сам Боняк и славный витязь Алтын-Алп били врага отчаянно и жестоко – как кречеты молнией падающие с неба в стаю диких уток. А в это время Давыд Игоревич наблюдал за битвой с вершины холма, где он стоял с резервными войсками. Путь на Киев был открыт…

… На обрывистом берегу Днестра Боняк и Алтын-Алп простились друг с другом. Хан со своими воинами возвращался на далекую родину, в степи Лукоморья, туда, где более пятиста лет назад шумела многолюдная ставка повелителя Великой Болгарии, кагана Кубрата.

Алтын-Алп же с преданными ему людьми уходил на Русь – помогать Давыду завоевывать киевский престол.

– Может все же вернешься к родным кочевьям? – хан с надеждой взглянул в глаза друга и соратника.

– Нет, хан-ага! – отвечал юноша. – Я должен помочь своему анде. Вот разобьем Святополка и тогда… Тогда, быть может и вернусь! – черные глаза Алтын-Алпа заблестели, он мечтательно улыбнулся – видимо уже представил себе, как с триумфом вернется в родной Дешт-и-Кыпчак…

– А ты уверен, что вернешься? – тяжело вздохнул хан. – Помнишь слова вещего Алп-Турана?

– Так это был… это был дух великого Алп-Турана? – Алтын-Алп вытаращил глаза. – О, Тенгри! А я –то, дурак…

– Это была его могила, - подтверждающе кивнул Боняк. – Два тысячелетия назад его похоронили в том месте. Возвели над ним курган и изваяли посмертный памятник. Всю свою долгую жизнь он провел в странствиях в землях Юга, Севера и Востока. Он был великий воин, один из самый великих, среди всех тюрков. Даже слава Алп-Тонги – Афрасиаба, как называли его иранцы, меркнет в лучах его величия. Он воевал с царями древности, низвергал в прах демонов и колдунов, а в расцвете лет воссел на престол богатой восточной страны под именем Бильгамес – Все Познавший. Он достиг всего, о чем только мог мечтать человек, родившийся в далекой северной стране, на звериных шкурах. К концу жизни его торс облекали тонкие шелка, а чело венчала усыпанная бриллиантами тиара. Но он не стал возводить себе пирамиду, как это делали цари той эпохи – он завещал, чтобы его похоронили в вольной степи, по обычаям тюрков… Каждое полнолуние его дух посещает курган в образе священного седого волка Боскурта. Это он даровал нам победу над Коломаном. И он предупредил тебя – смерть твоя ходит с тобою в обнимку! Берегись, Алтын-Алп!

Молодой богатырь повел могучими плечами:

– Что ж, - каждый из нас ходит в обнимку со своей смертью, разве это не так? Разве не это хотел сказать великий Алп-Туран?

– Может быть ты и прав! – покачал головою хан. – Прощай друг, и да хранит тебя Бог Путей – Йол-Тенгри!

– Прощай, хан-ага! – весело воскликнул батыр, поворачивая коня на север. – Еще встретимся!

– Встретимся, – прошептал Боняк, глядя ему вслед, – встретимся там, где все встречаются – в царстве Эрлика!

…В ночь жертвоприношения хан узрел в неподвижных зрачках Боскурта страшную картину из Давыдова прошлого: курную избу и стонущего князя Василька, который приехал погостить к своим братьям. Приехал один, без охраны – верил им, верил данному им слову, верил клятвам верности и братства. А вот теперь лежал на полу, придавленный дубовой доской, а невольник-берендей бил ножом в его залитое кровью лицо, беспощадно выкалывая ему глаза. Рядом стоял, зловеще ухмыляясь, Святополк Окаянный, а Давыд… Давыд, отвернувшись, глядел в окно, старательно зажимая ладонями уши, дабы не слышать воплей преданного брата…

В глазах священного волка мелькали и другие картины – еще более кровавые, еще более жуткие, но хан уже не успел их разглядеть, – бросился на предателя с мечом. И всю свою оставшуюся жизнь казнил себя великий хан, что подчинился пламенной просьбе Алтын-Алпа не причинять вреда его анде… Что, поделаешь – не мог он перешагнуть через заветы, впитанные в кровь с молоком матери…

Алтын-Алп долго воевал на Руси, и, верный своим заветам, не замечал ни проклятий, посылаемых ему в спину устами осиротевших матерей и жен, ни того, что братец Давыд давно уже ищет путей примирения со Святополком, усиливавшимся день ото дня…

Минуло семь лет со дня волчьей тризны – Алтын-Алп и его войско было наголову разбиты отрядами объединившихся русских князей, среди которых были и Святополк, и помирившийся с ним «анда» Давыд… Половецкие батыры были подвергнуты мучительным пыткам и приняли лютую смерть… Их истерзанные тела были брошены в голой степи на съедение диким зверям. И долго еще над просторами Дешт-и-Кипчака разносились щемящие душу завыванья волков, певших прощальную Песнь Предков над павшими батырами…

***

Вероломный князь Давыд так и не достиг своей мечты – не суждено ему было воссесть на золотой трон Ярослава Мудрого. Старость он встретил в захолустном Дорогобуже – убогом владении, которое кинул ему как обглоданную кость Святополк Окаянный. Последние дни предателя были омрачены безумием. В один прекрасный день холопы нашли его мертвым в своей постели. Гримаса ужаса застыла на его восковом лице, жидкие седые волосы торчали дыбом. Суеверные слуги перекрестились, увидев цепочку волчьих следов вокруг кровати преставившегося…

… Хан Боняк прожил долгую жизнь и умер в возрасте девяноста семи лет. Увы, он так и не дожил до дня великой мести за кровь Алтын-Алпа и его соратников, когда Поле Половецкое наголову разбило злополучного князя Игоря… Годы бежали, катились как комья перекати-полей под ликом Вечного Неба, кипчаки и русские убивали друг друга, мирились, брали в жены сестер недавних врагов, ссорились вновь… А где-то далеко, за горами Алтая, уже седлали коней свирепые воины Чингиз-хана…