Волчица

Глава 1

Овчар — так его все называли, и едва ли кто мог бы с уверенностью сказать, настоящая ли это его фамилия, или просто накрепко прилепившееся прозвище. Прозвище, надо признать, удачное, ведь он действительно пас овец.

Когда-то, будучи еще совсем молодым, он покинул родной край, подавшись в далекий большой город. Несколько лет спустя, однако, вернулся, — для всех так и осталось загадкой, почему. Поговаривали, будто в городе он впутался в какую-то темную историю, из-за которой ему пришлось срочно уносить ноги, но точно никто ничего не знал. Сам Овчар подробностями своей жизни в городе предпочитал ни с кем не делиться.

Как бы там ни было, на родину Овчар вернулся уже не тем, каким уезжал. Вскоре по возвращении он женился на местной молодухе, обзавелся собственным хозяйством, обустраиваясь на земле основательно и, судя по всему, надолго. Тем не менее, для поселян он по-прежнему оставался неразрешенной загадкой. В поселке, где все знали обо всех буквально всё, это было немыслимо, и потому пуще прежнего разжигало любопытство. Односельчане, бесхитростно пытавшиеся подобрать к нему подход с помощью традиционного и безотказного народного средства — бутылки самогона — оставались ни с чем: спиртного Овчар в рот не брал.

Он был далеко еще не стар, но из-за замкнутого характера ни друзей, ни приятелей у него не водилось. Всегда угрюмый и немногословный, Овчар даже с женой не произносил за день и десятка слов, а с посторонними и подавно. Неудивительно, что интерес к нему начал мало-помалу угасать... впрочем, его это вполне устраивало.

Зимой он жил в долине, вместе с семьей. По весне же, когда сходил снег и полонины покрывались молодой сочной травой, он отгонял овец на горные пастбища и все лето, до следующей зимы, проводил там, лишь изредка спускаясь в селение, чтобы проведать жену и годовалого сынишку. Уходя в горы на летний выпас, он, в отличие от других чабанов, не брал с собой ни семью, ни помощников. Он привык быть один и справлялся со всем сам.

В горах у него имелась хижина, в которой он и жил летом. Днем пас овец, перегоняя их с пастбища на пастбище, косил сено на зиму, занимался прочими необходимыми делами, а по вечерам сидел у костра, задумчиво глядя на игру пламени. В теплые ночи, когда можно было спать под открытым небом, он еще подолгу смотрел на звезды, прежде чем уснуть.

Овчар не испытывал одиночества. Он привык быть один.

...Выдрав из блокнота исчерканную страничку, Овчар скомкал ее и бросил в огонь. Не то, все не то... Крутившиеся в голове слова и образы казались неуклюжими и корявыми. Овчар захлопнул блокнот и полез в карман за сигаретами. Воистину, чтобы писать то, что принято называть словом «стихи», одного желания мало...

Он прикурил от хворостины с тлеющим кончиком, затянулся и посмотрел вверх, на кругляк полной Луны, сияющий точно начищенное серебряное блюдо. Полнолуние... Где взять слова, чтобы выразить это?.. Овчар усмехнулся в бороду. Н-да, со стороны это, должно быть, выглядит забавно — чабан, пытающийся сочинять стихи. Чабан-графоман. Вот, кстати, и рифма, вполне бездарная и графоманская. Как ни крути, склонность к рифмоплетству есть своего рода вредная привычка. Как курение, например. И избавиться от нее ничуть не легче, чем от сигарет. По крайней мере, ему не удалось избавиться ни от того, ни от другого со времен учебы в университете, когда он — смешно вспомнить! — мнил себя поэтом... О, юношеские заблуждения и благоглупости, где вы теперь?..

Докурив сигарету, Овчар прикрыл глаза, вслушался в привычные звуки ночи: потрескивание хвороста в пламени костра, многоголосый стрекот цикад, похожий на звон самих звезд...

Внезапно где-то вдали возник, нарастая, еще один звук, заставивший его почувствовать, как по спине пробежали мурашки, — протяжный монотонный вой, в котором звучала запредельная тоска и ненависть...

Дремавший у костра пес Черныш чутко дернул ухом, вскинулся и глухо зарычал в темноту. Через секунду он уже с лаем скрылся за чертой освещенного пламенем круга.

Овчар нашарил лежавшее рядом ружье и, прихватив фонарь, отправился проверять загон. Напуганные волчьим воем, овцы сбились в тесную кучу и только жалобно блеяли. Убедившись, что с загоном все в порядке, Овчар вернулся к костру. Сторожевые собаки во главе с Чернышом с лаем носились в темноте. Странно, подумал Овчар. Летом, если кормежки в горах вдоволь, волки так близко к пастбищам не подходят. А этот, похоже, кружит поблизости, не решаясь приблизиться... Ничего. Покружит-покружит, да и уберется восвояси... Ни один зверь не отважится сунуться к человеку, если его не толкает на то крайняя нужда. Чаще всего — голод.

Вспомнилось, как весной, в самом начале выпаса, вскоре по окончании окота, приходилось отбиваться от волков, оголодавших за долгую зиму. Стая рыскала вокруг кошар день и ночь, вынюхивая поживу. Голод заставлял их забыть всякую осторожность и даже инстинкт самосохранения. Они совершали набег за набегом с отчаянием обреченных, которым нечего терять. Иногда они уходили ни с чем, иногда — прихватив овцу или ягненка... Так продолжалось до тех пор, пока Овчару не удалось подстрелить вожака стаи, крупного самца с пепельно-черной шерстью. Его подруга тоже получила заряд дроби, но сумела уйти. Выследить ее по следу не получилось, зато Овчар отыскал ее логово. В логове был выводок — трое волчат возрастом не более недели... Волчат Овчар забил, и все на том закончилось. Остатки стаи, лишившись вожака, разбежались...

Круживший вокруг волк голоса больше не подавал, и собаки понемногу успокоились. Овчар подождал еще немного, выкурил последнюю на сегодня сигарету, потом снова обошел загон и отправился спать.

Его разбудил неистовый лай Черныша. «Почему темно?..» — промелькнуло в голове, ведь он помнил, что оставлял дверь приоткрытой, когда ложился, чтобы было не так душно. Сейчас же дощатая дверь была закрыта, и за ней неистовствовал Черныш, кидаясь на нее и скребясь когтями.

Овчара бросило в пот. Он ничего не видел в темноте, но, тем не менее, какое-то шестое чувство подсказывало, что здесь, в хижине, есть кто-то еще, кроме него. Липкой волной накатил страх.

— Кто здесь?! — хрипло бросил он в темноту, сдергивая со стены ружье.

Никакого ответа — только негромкий шорох.

Рука нашарила походный фонарь, стоявший на ящике в изголовье. Вспыхнувшая люминесцентная трубка озарила хижину голубовато-белым светом, показавшимся в первое мгновение до боли ярким.

Невольно прищурившись, Овчар уставился в угол хижины, где с неясным сдавленным звуком шевельнулась скорченная фигура.

Сжимавшая ружье рука сразу опустилась, потому что забившееся в угол существо оказалось всего лишь женщиной, которая заслонялась ладонью от резкого света, натягивая на себя старую пыльную овчину, что валялась там же, в углу.

На Овчара из-под закрывавших ее лицо спутанных черных волос блеснули настороженные глаза.

— Кто вы? — Овчар шагнул к незнакомке.

Женщина молчала, не меняя позы. Он присматривался к странной гостье. В голове теснились сумбурные мысли. Кто она, как очутилась здесь, за много километров от ближайшего жилья?.. Туристка? Но как тогда она забралась в горы босиком, в таком жалком виде?.. Окинув незнакомку взглядом, Овчар понял, что под старой рваной овчиной, в которую она куталась, на ней нет никакой одежды.

— Как вы сюда попали, спросил он, присаживаясь перед ней на корточки, и тут же интуитивная догадка подсказала ему, что женщина совершенно не понимает его. Ни единого слова.

— Что с вами случилось? — сделал он последнюю попытку, зная уже, что это бесполезно. На сей раз незнакомка неуверенно улыбнулась сквозь спутанные пряди длинных волос.

Когда Овчар протянул руку, чтобы отвести волосы с ее лица, она резко отпрянула. На какой-то миг Овчару померещилось, что ее улыбка превратилась в злобный оскал... но в следующую секунду он коснулся ее голого плеча и почувствовал, как она дрожит.

— Боже, вы ведь совсем продрогли!.. Идемте, вам надо согреться.

Овчар помог незнакомке встать. Едва он распахнул дверь, не унимавшийся Черныш при виде женщины залаял ее яростнее. Овчару пришлось прикрикнуть на него, чтобы отогнать. Другие собаки, не осмеливавшиеся приблизиться, держались поодаль.

Овчар провел странную гостью к кострищу, разворошил притаившиеся под слоем пепла угли, подбросил сухого хвороста. Вскоре уже весело пылал огонь, сыпля искрами в небо. Незнакомка грела ладони, протянув их к костру; она отбросила назад волосы, так что Овчар получил, наконец, возможность рассмотреть ее как следует. Серые, широко посаженные глаза, прямой тонкий нос, высокий разлет скул, из-за которого разрез глаз казался слегка раскосым. В чертах незнакомки было еще нечто неуловимое, невольно притягивавшее внимание... Ее нельзя было бы назвать красивой, но от нее трудно было отвести взгляд.

Овчар подвесил над костром котелок.

— Сейчас заварим чаю... Вы, наверное, голодны?.. Я что-нибудь принесу.

Он принес хлеб и сыр. Женщина все так же непонимающе смотрела на него. Только когда Овчар вложил ей в руку кусок хлеба, она начала жадно есть, и стало ясно, насколько она голодна...

Потом она как-то неумело, будто впервые в жизни, пила чай из алюминиевой кружки, держа ее обеими руками. Овчар пытался вытянуть из нее хоть слово, так и этак спрашивая, кто она и как здесь оказалась, повторял вопросы даже по-английски и по-немецки, однако все тщетно. Ее единственным ответом была улыбка — то наивно-настороженная, то почти хищная. В какой-то момент глаза женщины сверкнули холодным красноватым блеском... впрочем, Овчар не был уверен, что это ему не привиделось. Может, то был просто отсвет пламени костра...

Луна поднялась в зенит, и, как всегда к полуночи, становилось прохладно. Странная гостья плотнее укуталась в овчину.

— Вот, наденьте это, — спохватился Овчар, стягивая свою джинсовую куртку, накинул ее незнакомке на плечи.

Его руки задержались на ее плечах всего чуть-чуть дольше, чем было необходимо, поэтому дальнейшее произошло естественно и само собой... Женщина гибким движением извернулась, оказавшись в его руках лицом к лицу, обвила шею и ожгла жарким неистовым поцелуем. Овчар крепче сжал ее, чувствуя, как его захлестывает слепая, неуправляемая волна желания.

...Они слились прямо на траве, у пылающего костра, под бескрайним звездным небом с немигающим оком полной Луны, и всю ночь, до самого утра, любили друг друга — жадно, безудержно, ненасытно...

И лишь когда Луна побледнела и закатилась, когда небо на востоке начало сереть в первых проблесках скорой зари, женщина осторожно выскользнула из объятий спящего Овчара и растворилась в слоистых клубах предрассветного тумана.

Овчар проснулся от щекотного прикосновения солнечного луча. И от холода. Он сел, кулаком протирая спросонья глаза и пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего дня. Странная незнакомка... Овчар даже оглянулся, однако ночной гостьи нигде не было — она исчезла так же незаметно, как и появилась. Она вообще могла бы ему привидеться во сне... но разбросанная по росной траве одежда говорила об обратном.

Весь день он занимался обычными делами, но проделывал их чисто автоматически: голова была занята другим. Солнце уже начинало клониться к вечеру, когда Овчар, наконец, признался самому себе, что вчерашняя незнакомка целиком заполнила его мысли. Он вспоминал ее сильное гибкое тело, горячие ласки, ее кружащий голову запах... вспоминал и мечтал увидеть ее еще раз, ждал и боялся, что она больше никогда не придет...

Она все-таки пришла. Пришла, когда из-за гребенки гор выкатилась круглая Луна. Задремавший у костра Овчар, еще не открывая глаз, почувствовал прикосновение ее ладони, горячее дыхание на коже... И снова ночь, словно стакан терпким темным вином, была полна неистовой страсти...

Она приходила почти каждую ночь. Собаки по-прежнему не выносили ее, однако она каким-то образом ухитрялась проскользнуть мимо них, пробираясь прямо к Овчару в хижину, чтобы ласками разбудить его... Она всегда появлялась, когда он спал. Если он пробовал бодрствовать, дожидаясь ее, она попросту не приходила; он смирился и принимал это как должное.

Так продолжалось все лето, ночь за ночью. Она появлялась и исчезала неуловимо, точно призрак, и каждый раз они любили друг друга с неиссякающим пылом, как будто любая встреча могла оказаться для них последней... ведь ничто так не обостряет чувства, как неопределенность завтрашнего дня.

За все время их ночных встреч она не произнесла и слова, ни звука, только иногда, в порыве экстаза, из ее горла вырывался глухой сдавленный стон, похожий на звериное рычание. Овчар уже не задавался вопросами, откуда приходит к нему она и куда уходит, — ему было довольно просто держать ее в объятиях, ощущать ее прикосновения... Ночью он любил ее, а днем пас овец, косил сено и в свободные минутки торопливо записывал в блокнот теснившиеся в голове строчки. Еще никогда его стихи не были так хороши, как в эти месяцы безумного упоения, он сам чувствовал это.

Но ничто на свете не продолжается вечно. Уже становились заметны первые признаки скорой осени, и в одну из ночей незнакомка не пришла. Не пришла она и на следующую ночь, и на другую тоже... Делалось все холоднее. По утрам на траве вместо росы оседала легкая изморозь. Пора было перегонять отару вниз, в долину, однако Овчар все медлил. Ему не хотелось верить, что его странная муза больше не появится, не придет, что все вот так и закончится, нелепо и внезапно.

Она не появлялась...

Овчар вернулся в долину, в свой дом; только теперь он осознал, насколько его изменили последние месяцы. Жена и ребенок казались ему чужими. Он стал еще более замкнутым. Перед глазами стояла безымянная незнакомка; даже занимаясь любовью с женой, он представлял себе ее, приходящую в лунном сиянии и уходящую с рассветом...

Зима, наступившая вслед за дождливой осенью, выдалась на редкость суровой. Трещали морозы, неистовствовали снежные бураны. А вдобавок нагрянула новая беда — волки.

Особенно бесчинствовала одна стая, вожаком которой, как поговаривали, была молодая самка. Гонимые бескормицей, они спустились с гор, и теперь их вой был слышен сквозь посвисты вьюги чуть ли не каждую ночь. Лежа без сна рядом с посапывающей женой, Овчар со смутной тоской вслушивался в их голоса, и его пробирал озноб, когда он невесть почему выделял среди них один, в котором для него звучал неодолимый зов...

...Бежать, отталкивая лапами на бегу землю, по посеребренным лунным светом снегам горных ущелий, не чувствуя холода, наслаждаясь силой и собственного тела, ощущая шерстью тепло, исходящее от бегущей бок о бок подруги, такой же молодой и сильной, как и ты сам, видеть краем глаза ее гибкий силуэт, пар, вылетающий из пасти, слышать ее дыхание, — и бежать так сквозь ночь, бежать, не останавливаясь, всегда...

Волки становились все наглее. Забравшись однажды ночью в кошару на окраине селения, порезали несколько десятков овец, и это переполнило чашу терпения. Чтобы покончить с разбойничающей стаей, были подняты все мужчины; не остался в стороне и Овчар.

Пару ночей, словно чуя засаду, волки не показывались, а когда явились-таки, гонимые голодом, их ждала настоящая бойня. Подпустив к кошарам, охотники обложили их со всех сторон. Спасения не было. Гремели ружейные выстрелы, черные тени метались, ища хоть какую-нибудь лазейку, но смертоносный свинец находил их повсюду...

Неожиданно для себя Овчар в разгар побоища очутился за околицей селения совсем один. Он остановился и попытался сориентироваться в круговерти по долетающим звукам выстрелов, куда идти. Внезапно боковым зрением уловил на смутно белеющем снежном фоне стремительно мелькнувший волчий силуэт, беззвучно мчавшийся на него сквозь метель. Разворачиваясь, Овчар автоматически, навскидку, не целясь, нажал оба курка.

Волчья тень кувыркнулась в воздухе, будто налетела с разбега на невидимую преграду, и рухнула в снег, содрогаясь в агонии.

Увязая по колено, Овчар подошел ближе.

Ружье выпало из его разжавшихся пальцев.

— Я не хотел!.. — выдавил он, упав перед ней на колени, борясь со сдавившим горло спазмом. — Я... не... хотел...

У его ног умирала та, которую он любил. Она уже не могла пошевелиться, лишь тихо поскуливала, захлебываясь хлещущей из горла кровью, а с ее телом происходила метаморфоза: темная густая шерсть истончалась, редела, пока не исчезла вовсе, пропорции тела и строение скелета менялись на глазах, текли неуловимо, точно расплавленный воск, — и вот на почерневшем от крови снегу лежит, разметав длинные черные волосы, обнаженное тело молодой женщины с зияющими на груди ранами, словно переломанное пополам...

...Ненависть сильна. Она почти всемогуща. Она способна дать невозможное — возможность перевоплотиться, возможность добраться до врага, чтобы отомстить за убитых им детенышей... Да, Ненависть почти всемогуща, но только — почти. Лишь способная появиться ниоткуда Любовь сильнее Ненависти, лишь она одна в силах одолеть ее...

— Я не хотел!.. — с глухими рыданиями повторял Овчар, прижимая к себе ее голову, чувствуя, как отчаяние и сознание непоправимости выжигают что-то внутри, переплавляют его, отливают в новую форму, точно расплавленный металл.

Рыдания перешли в вой, полный отчаяния и безысходности...

В ту ночь он исчез, и больше его никто не видел.

Странная история всколыхнула округу, обрастая все более невероятными подробностями. Из города приезжал следователь, но заведенное им дело о найденной за околицей мертвой женщине в конце концов закрыли — за отсутствием доказательств. Поиски пропавшего Овчара также ничего не дали; возле трупа женщины осталась только его одежда, изорванная в клочья, как будто ее изодрал кто-то, пытавшийся освободиться...

А еще охотники говорили, что после этой истории объявился невесть откуда взявшийся волк-одиночка. Они не раз слышали его вой — он словно безнадежно звал кого-то, звал, звал, звал...