Воин Аэтероса

Глава 1

Корвин никогда не думал, что смерть будет пахнуть так. Железом крови, горелой плотью и сладковатой вонью мутанта.

Он лежал на спине в «Тихом Поле» — зоне невесомости, где гравитация была вырвана с корнем, как больной зуб. Вокруг него медленно плавали обломки: куски скалы, ржавые шестерни Ушедших, оторванная рука его товарища. Где-то далеко, за стеной фиолетового тумана, горел лагерь наёмников. Слышались крики, лязг металла, вой «гравитационных псов» — стаи мутантов, которые умели становиться невесомыми и атаковать с воздуха.

Корвин хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Его левая нога была вывернута под неестественным углом — сустав раздроблен ударом Плавуна. Рёбра горели. Из глубокой раны на боку сочилась кровь, и в невесомости она не капала вниз, а собиралась в тёмные шарики, медленно уплывающие в стороны.

«Вот и всё, — подумал он. — Вот и всё, Корвин. Ты умер под двумя лунами. Как и жил — один».

Он закрыл глаза. И память, проклятая память, потянула его назад — в тот день, когда всё началось.

Три года назад. Маленькая деревня на границе королевства Аквилон. Утро пахло свежим хлебом и дымом. Корвин, молодой кузнец, возвращался с охоты — он любил уходить в предгорья на рассвете, чтобы принести дичь к завтраку. На поясе висел нож, за спиной — лук. Он был высок, широкоплеч, с руками, привыкшими держать молот. И он был счастлив.

В дверях дома его встретила Мира.

Она стояла в простом льняном платье, с распущенными волосами цвета спелой пшеницы, и улыбалась так, что у Корвина перехватывало дыхание.

— Опять охотился? — спросила она, забирая у него тушку кролика. — Я думала, ты проспишь до полудня.

— С тобой — хоть до заката, — ответил он, целуя её в шею. Она засмеялась и оттолкнула его:

— Иди умойся, от тебя пахнет лесом и кровью.

Он любил её так, как умеют любить только простые люди — без полутонов, без оговорок. Мира была для него всем светом в мире, где небо каждую ночь окрашивалось в цвет его любви. Она ждала его, штопала рубахи, варила похлёбку. А по вечерам они сидели на крыльце и смотрели, как две луны — белая и багровая — плывут над лесом. И Корвин думал: «Вот оно, счастье. Не нужно ничего, никаких богатств, никаких артефактов Ушедших. Не нужно королевских милостей. Только она».

А потом появился Дариус.

Лучший друг детства. Названый брат. Человек, с которым Корвин делил последнюю корку хлеба и первую бутылку медовухи. Дариус был торговцем — худой, быстрый, с острым языком и глазами, которые всегда смеялись. Он приезжал в деревню раз в месяц, привозил ткани, соль, иногда — запрещённые безделушки из Тарна. И каждый раз останавливался у Корвина.

— Ты слишком много работаешь, брат, — говорил он, хлопая Корвина по плечу. — А жена твоя — слишком красивая, чтобы сидеть одной.

Корвин смеялся и наливал ещё. Он верил Дариусу. Как верил Мире. Как верил в то, что мир устроен правильно: есть кузнец, есть его жена, есть друг. И ничего больше не нужно.

Он ошибался. Как же он ошибался.

Тот день начался как обычно. Корвин ушёл в кузницу — чинить плуг для старосты деревни. Но работа не клеилась: молот скользил, железо не слушалось. Что-то тянуло его домой. Предчувствие? Или просто желание увидеть Миру?

Он вернулся раньше. Тихо, без стука, открыл дверь.

И застыл.

На полу, на шкурах у очага, лежали двое. Мира. И Дариус. Её платье валялось у порога. Его сапоги — у кровати. Они не слышали, как он вошёл. Они были заняты друг другом.

Корвин не помнил, как схватил нож. Не помнил, как закричал. Гнев и боль залили его глаза влажной пеленой. Очнулся, когда Дариус, бледный, в крови, вылетел через окно и побежал к лесу. Мира стояла на коленях, прикрываясь смятым платьем, и плакала:

— Корвин, прости... он сказал, что ты умер... он сказал, что тебя убил в лесу большой зверь... я не знала...

Он не слушал. Он смотрел на неё — на женщину, которую любил больше жизни — и видел только ложь. Каждое слово, каждый поцелуй, каждый вечер на крыльце — всё было ложью.

— Ты знала, — сказал он тихо. — Ты знала, что я жив.

Она не ответила. И это было хуже любого признания.

Корвин ушёл в ночь. Без вещей, без лошади, без денег. Только нож, который он выронил, и который потом нашёл в траве. Он шёл, не разбирая дороги, пока деревня не скрылась за холмом. А над ним висели две луны — Селена, равнодушная, и Хтония, багровая, будто смеялась.

С тех пор он стал изгоем. Никто не хотел работать с тем, кто убил друга и бросил жену. Корвин ушёл на войну — не за короля, не за веру, а потому что там убивали каждый день, и это было проще, чем жить с памятью.

Наёмный отряд «Короборадов» брал всех, кто умел держать оружие. Корвин пришёл к ним с посохом и пустым взглядом. Командир головорезов, старый ветеран с лицом, изрезанным шрамами, посмотрел на него и прохрипел:

— Ты либо умрёшь в первую неделю, либо станешь лучшим.

Корвин сражался с мутантами в аномальных зонах: с «гравитационными псами», с «плавунами», с «стеклянными людьми», которые проходили сквозь стены и ломались от удара молота. Он научился чувствовать гравитационные потоки, научился дышать ровно в невесомости, научился спать с открытыми глазами. Он стал тем, кого боялись даже свои: молчаливым, жестоким, безжалостным.

Но каждую ночь, глядя на две луны, он вспоминал её лицо. И ненавидел себя за то, что всё ещё любит предавшую его сердце.

Сейчас, лёжа в невесомости, Корвин чувствовал, как жизнь вытекает из него — медленно, тёмными пузырьками, что плавали вокруг, как драгоценные бусы разной величины. Какие-то больше, какие-то меньше. Пульс стучал в висках и всё казалось уже не таким уж и важным. Далёким.

Он попробовал пошевелить ногой. Боль взорвалась в мозгу, разбудила его, как гравитационная воронка. Он застонал и оттолкнулся здоровой рукой от обломка скалы. Тело медленно поплыло вверх.

«Вставай, — сказал он себе. — Вставай!».

В голове зазвучал сиплый голос командира: «Воля к жизни, парень. Либо она у тебя есть, либо тебя нет в списках вернувшихся. Третьего не дано».

Корвин стиснул зубы. Он вспомнил рассказы старого охотника из деревни — о том, как человек может выжить, если очень захочет. Как он полз по снегу с раздробленной ногой, как грыз кору, как боролся с волком голыми руками. Тогда Корвин смеялся над байками старика. Теперь — понимал его. Может тот и приукрасил пару моментов, но в основе...

Он перевернулся на живот. В невесомости это было легко, но от боли он едва не потерял сознание. Искры в глазах. Впереди, метрах в двадцати, виднелась стена Мёртвого Города — руины Ушедших, где гравитация была нормальной. Там можно было спрятаться. Там были якоря, вода, может быть, еда.

Двадцать метров. В невесомости. С раздробленной ногой и дырой в боку.

«Ползи, — приказал он себе. — Ползи, Корвин. Ты не умрёшь здесь. Не от того, что тебя бросили. Не от того, что она тебя предала. Ты умрёшь от старости, в своей постели, с кубком вина. А не здесь».

Он оттолкнулся рукой. Поплыл. Медленно, неуклюже, оставляя за собой след из капель крови. Где-то справа завыли «гравитационные псы». Они почуяли кровь ещё живого врага.

Корвин ускорился.

Они появились из фиолетового тумана — три твари, похожие на худых волков с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали кости. Их лапы не касались земли: они плыли в невесомости, как акулы в воде.

Корвин знал их повадки. Они атакуют сверху, меняя вес, чтобы рухнуть всей массой. Он с криком боли перевернулся на спину, выхватил древний нож — единственное, что у него осталось. Лезвие было покрыто гравитационной руной Ушедших: при ударе оно становилось тяжелее в десять раз.

Первый пёс прыгнул. Корвин подставил нож. Тварь налетела на лезвие, и руна вспыхнула. Пса разорвало пополам — брызнули фиолетовые внутренности, которые в невесомости разлетелись светящимися лентами и каплями.

Второй зашёл сбоку. Корвин не успел. Когти полоснули по плечу — боль обожгла, как кипяток. Он закричал и ударил наугад. Нож вошёл в морду твари, и та забилась, завыла, затихла.

Третий пёс отступил. Он кружил вокруг, оценивая. Корвин смотрел на него, тяжело дыша. Кровь из раны на боку шла сильнее. Он чувствовал слабость — ту самую, что приходит перед концом.

— Ну давай, — прохрипел он. — Давай, тварь. Я не умру от тебя. Я умру от старости.

Пёс прыгнул. Корвин не стал уклоняться. Он просто выставил нож и уплыл назад, подставив лезвие под брюхо твари. Пёс налетел, и руна сработала. Тварь разорвало.

Корвин лежал, глядя в небо. Две луны. Селена и Хтония. Он умирал. И вдруг понял, что не боится.

«Мира, — подумал он. — Я не простил тебя. Но я больше не ненавижу. Я просто хочу жить».

Он перевернулся. Поплыл. Медленно, миллиметр за миллиметром. Впереди была стена. Стена с гравитацией. Он долетит. Обязательно долетит.

Он не помнил, как добрался. Помнил только, как пальцы наткнулись на твёрдый камень. Гравитация навалилась внезапно — тело рухнуло вниз, и боль взорвалась с новой силой. Бам! Боль сделала все ощущения яркими и острыми.

Корвин лежал на полу разрушенного зала. Над ним висели обломки механизмов Ушедших, покрытые светящимися рунами. В углу стоял гравитационный якорь — ржавый, но работающий. Он протянул руку и коснулся его. Якорь загудел, и вокруг Корвина образовалось поле стабильной гравитации.

Он закрыл глаза. В голове снова всплыло её лицо. Мира. Смеющаяся, с искорками в дивных глазах. Он вспомнил, как она шептала тёплым ветерком ему на ухо: «Ты мой свет в этом мире». И вспомнил, как она плакала, стоя на коленях.

«Я не прощу, — подумал он. — Но я буду жить. Не для тебя. Не для мести. Для себя».

Он уснул. И во сне увидел себя — кузнеца, молодого, счастливого, идущего по дороге с пойманной добычей за спиной. Он улыбался.

Через три дня его нашли разведчики королевской гвардии. Он был без сознания, с раздробленной ногой, с тремя ранами, но живой. Один из военных, седой не по годам, посмотрел на него и сказал:

— Не понимаю, как он ещё дышит.

И когда его несли на носилках через аномальную зону, он открыл глаза и посмотрел на две луны.

Селена светила ровно. Хтония ухмылялась.

— Я ещё здесь, — прошептал Корвин. — И я не уйду.

Это была не угроза. Это было обещание.

Позже, в лазарете, когда нога срослась, а раны затянулись, Корвин достал свой нож с гравитационной руной. Трофей одного боя из бесчисленной череды страшных битв. Он долго смотрел на лезвие, потом взял точильный камень и начал точить. Вж... вж... вж...

Он поднял нож и посмотрел на своё отражение. В лезвии на него смотрел человек с потухшими глазами и шрамом через всё лицо. Человек, который больше не верил в любовь. Но верил в волю.