Во всем виноваты драконы

Глава 1

— Мы здесь застряли, — бодро рапортовал по телефону Мал. — На перевале сошел оползень, дороги размыло, сам понимаешь. На неделю, наверное. Хорошо, что связь есть! Ты там давай, не кисни! Как только — так сразу! Ну, пока! — голос сменили короткие гудки.

Я долго смотрел на черную холодную трубку в руках, пока трактирщик не окликнул меня:

— Ты в порядке?

Я кивнул рассеянно, повесил трубку на рычаг — аппарат тут был еще довоенный, массивный.

...Ни в какие горы ехать я не собирался. Остаток отпуска я планировал провести в библиотеке в обнимку с диссертацией, а вовсе на горных перевалах между крохотными деревеньками!..

Мал выдернул меня из «Сюжетов о драконах», жизнерадостно, как и всегда, объявил, что ребята собрались в диалектологическую экспедицию, не хочешь ли с нами, приятель? Я не хотел — но Мал не отставал со своим «полезно для твоей работы, заодно отдохнёшь, там горы, воздух, а тут ты от жары скоро сдохнешь!»

В конце концов я малодушно сдался под напором его энтузиазма, собрал рюкзак — и вот я здесь, в деревеньке под названием Шторм, в крохотном местном трактире на три стола.

Я заплатил за пиво и картошку с рыбой и вышел из душного зала на воздух. Над синеющими в вышине горами висела здоровенная туча с черным подбрюшьем, сырость заползала даже под кожаную куртку.

Застрять в такой дыре — вот уж повезло! Телефон у них только в трактире — хорошо, что вообще есть! И автобус будет только в четверг — а если хочешь пилить до ближайшего города — пожалуйста, можешь пешком, километров шестьдесят по серпантину. Когда вернётся Мал — тоже неясно, кто знает, скоро ли расчистят дороги. Может и через неделю — и да, стоило бы заняться делом и собирать материал...

Деревенская улочка круто подалась вверх меж двух рядов серых коттеджей с потемневшими от времени соломенными крышами. А цветочки они тут садят веселенькие, отметил я почему-то. Мечта замученного горожанина — сельская идиллия вдали от суеты больших городов!.. Наверняка тут есть свой замок с чокнутым старым хозяином и привидениями и какая-нибудь местная ведьма, которая лечит подагру порошком из сушеных жаб.

Ветер с размаху шлепнул по щеке холодной ладонью.

Я же в отместку зло пнул камень — за Мала, оползень и собственную горькую неудачу. Мой исследовательский интерес уныло уполз в неизвестном направлении и возвращаться не намеревался.

— Между прочим, могли бы мне и в голову попасть, — прокомментировал несостоявшийся гол кто-то справа.

Я повернул голову — надо же, так увлекся жалостью к себе, что не заметил девчонку, стоящую возле калитки большого серого дома с желтыми ставнями.

— Простите, я…

Слова оправдания проглотил грохот, раскатившийся над головами.

— Вы где остановились? — она меланхолично взглянула в небо, запустила руку в черную шевелюру, взлохматила короткие кудри. — У Матушки?

Хозяйку, согбенную старушку, которая сдала мне верхнюю комнатку, звали, кажется, Линдой, а может, Амандой — я не знал, как называли ее местные.

— Э-э… Вон тот дом, последний, — я указал на противоположный конец деревни, и девчонка хитро улыбнулась:

— Не успеете!

Первые тяжелые капли застучали по пыли, рыкнул гром, и на секунду меня ослепила вспышка фиолетовой молнии.

Девушка прикрыла голову курткой. Под мышкой она зажимала объемный сверток — несколько слоев бумаги, перевязанные бечевкой.

— Ливанет! Вы что же, стоять тут будете? Давайте со мной, я старику в трактир занести вот хотела!

Упрашивать дважды меня не пришлось: небо чернело стремительно, а расстояние до моего дома было вдвое больше, чем до трактира.

Гроза настигла нас на самом пороге и чувствительно плюнула в спины крупным градом, отгородив нас от мира сплошной стеной.

Моя знакомая кинула сверток на барную стойку, сама же села за потемневший столик у окна, под чью-то мохнатую шкуру.

— У нас тут заваривают пастуший чай, с молоком, чабрецом и мёдом. Хотите попробовать? Скажу Тому, — она обернулась к двери за стойкой и заорала: — То-о-ом! Где тебя носит?!

— Это что, медведь?.. — я пощупал шкуру — жёсткие, длинные волоски.

Она пожала плечами:

-Это горы, — сказала так, словно это все объясняло.

— Поэтому у вас тут подают “печень монаха”? Особенная нелюбовь к католикам?

— Скорее особенная любовь! Мы горцы, люди бедные и дикие, а монахи очень хорошо питались, — она рассмеялась. — А что, вам понравилось?

Я согласился, что блюдо из куриной печенки и овощей отменно вкусное и сытное и что в городе я ничего подобного не пробовал.

-Деревню вашу, видно, не зря Штормом называют, — я кивнул на окно. Стеклышки в частом свинцовом переплете дрожали.

Девушка кивнула:

-Хорошо, что успели все укрыть, но делов эта дерьмовая погодка наделает.

Наконец появился трактирщик, и мы заказали пастуший чай и к нему овсяное печенье печального вида. Наверное, валялось тут с самой войны.

Моя знакомая щурилась, отхлебывая ароматный, пахнущий медом и горными травами чай, потом хитро взглянула на меня:

— Вы, кстати, к нам приходили со своими друзьями. К моему дедушке.

— А-а-а, — протянул я неопределенно, потому что её я совершенно не запомнил. Впрочем, внешность она имела обыкновенную — короткие кудрявые черные волосы и узкое лицо подростка. Носила клетчатую рубашку и старые джинсы на лямках, кожаную авиационную куртку на пару размеров больше.

— Вы просили рассказать какой-то заговор его прабабки от зубной боли..

В первый день в Шторме мы действительно опрашивали старожилов, Мал долго болтал с совершенно беззубым старичком, который рассказывал о своей повстанческой молодости, бабке-знахарке и овцах, и духах, что крадут детишек из колыбели.

— А вы что изучаете? Вы, наверное, из университета, да? Книгу пишите?

Она чуть склонила голову набок и теребила серебряную цепочку с подвеской — то ли крестик, то ли что-то ещё.

— Вообще-то, фольклор. Приговоры и заклинания, если точнее. Это тема моей диссертации.

-Ого, — моя знакомая смешно наморщила вздёрнутый, в конопушках, носик. — Так вы из Города?

Ну началось. Не хватает ещё восторженной девчонки, которая никогда не бывала в столице и думает, что там рай земной да и только. Магазины, кино, танцевальные залы, всякое такое.

За окнами грохотало, горы отзывались гудением — как будто великаны кидали там друг в друга камни.

— Хотите вернуться? — неожиданно спросила она. — В Город, — пояснила следом.

— Ну я не ждал, что друзья меня бросят тут одного, — я вежливо улыбнулся, но мысленно послал Мала, который решил свалить без предупреждения, в самое пекло.

Молния расколола небо прямо над нами и грянуло так, что затряслись тарелки. Мы сидели в темноте, за окном бесился ливень, и трактирщик зажёг керосиновую лампу — я такие только в исторических фильмах видел.

В фильмах ужасов, подсказало что-то.

— О! Мы же не познакомились. Меня зовут Анна, — сказала девушка и протянула через стол ладонь, неожиданно сильную, крепкую, с твердыми мозолями, отчего вдруг собственная белая ладонь показалась вялой и слабой. — А вы?..

— Виктор. Вик.

Разговор застревал на ржавых рельсах вежливости, и мне пришлось спасаться за кружкой остывающего чая.

— Что же, вы современностью тоже интересуетесь? — Анна постучала ногтями по глиняному блюдцу.

— Я интересуюсь любыми ритуальными практиками… В наше время они довольно распространены в провинции… простите.

— Конечно, неотесанные деревенщины приносят кровавые жертвы богам плодородия, чтобы урожай был хороший, — Анна сдвинула тонкие брови. — Или занимаются сексом прямо посреди поля в тех же целях.

— Всякое бывает, — я вспомнил заметку в газете, что читал пару недель назад — о каком-то помешанном мужике, который держал в плену женщин, заставлял их рожать себе детей и потом убивал младенцев, чтобы жить вечно. — Простите меня!

Анна сделала вид, что не обиделась, но больше ни о чем не спрашивала — молча допивала свой чай и грызла каменное печенье. Да и мне говорить не хотелось, и я изучал потёртый щит, вывешенный за ее спиной — как ни старался, разобрать герб у меня не вышло — то ли олень, то ли лев…

Разговор резко скукожился, и эту скукоженную неловкость мы оба ощущали слишком ясно.

Мы распрощались, как только дождь утих.

Когда я дошёл до дома, где снимал комнату, окончательно стемнело — деревенские окошки тускло и мягко светились, где-то играло радио — неожиданно чужие, слишком бодрые и резкие звуки рок-н-ролла, трансляции футбольного матча, что беззастенчиво вторгались в древнюю тишину гор.

Электричество так и не дали — и читал я при свете керосиновой лампы, низко склонившись над книгой. Мне никто не мешал, вечер был тихим, сырым и одиноким.

Под кроватью я обнаружил фаянсовый горшок. Цивилизация, черт бы побрал ее!..

Не разбирая постель, я уснул прямо так, поверх клетчатого покрывала.

Разбудил меня долгий и тонкий чаячий крик.

Когда живёшь у моря, привыкаешь к чайкам, но поутру они всегда орут удивительно мерзко. И вот одна гадина сидела на карнизе и вопила таким страшным голосом, будто из нее заживо вынимали потроха.

— А ну съебывай, спать мешаешь, — я поднял раму, выглянул. Пахло мокрой землёй, садом, сырыми камнями, вереском. Чайка орала прямо надо мной и совершенно не собиралась слезать с насиженного места.

И только тут до меня дошло.

В горах вряд ли водятся чайки.

Тварина орала все громче, словно специально, а потом вдруг снялась с карниза, метнулась вверх — и чтоб я сдох, если это была чайка!.. Я так и торчал, наполовину высунувшись из окна, глядя, как все круче и круче забирает нечто, отдаленно смахивающее на небольшого дракона…

Прекрасное завершение прекрасного дня.

* * *

— Ну и видок у вас, — поприветствовал меня все тот же трактирщик с утра, когда я пришел — все-таки! — взять себе кофе с изрядной долей виски. — Я-то думал, вы, городские, только рады на природе отоспаться.

— Угу.

Обнявшись со своей чашкой, я присел в уголке, грея руки. С утра слегка подморозило, пока дошел — промерз. Яичница ухмылялась с тарелки беконьей улыбкой, но один глаз у нее совершенно расплылся.

Я сидел и водил пальцем по круглым следам от кружек, въевшимся за многие годы в дерево.

— Электричество обещали завтра, — сказал трактирщик, протирая от нечего делать стаканы. — Что-то там у них серьезные неполадки на сети, а?

Я знал, что если спрошу про дракона — то точно сойду за сумасшедшего, и даже не местного. Но не могло же мне это присниться? Или могло?

Так я ничего и не спросил, слушая рассказы об овцах, местных делах и о том, что Ник из дома у озера ненавидит Эйба, и на той неделе они чуть друг друга не перестреляли, а так-то все мирно и тихо.

Говорил трактирщик, кстати, совсем без северного акцента, как любой городской житель нашего юга, что навело меня на мысль.

– Скажите, а вы не отсюда родом, наверное?

Трактирщик немного постоял с последним не протертым стаканом в руке.

— Ну да. Я с побережья. Жена моя отсюда была, ага, светлая ей память. В городе и познакомились. Вот уже тридцать семь лет тут.

“И что же, ничего необычного не видели?” — хотел спросить, но язык все-таки прикусил. Это потом. Но какую-то странноватую усмешку заметить успел.

Полдня потом я возился с диктофонными лентами, запись отчего-то не шла, и я уж собирался по старинке стенографировать рассказы, когда наконец все заработало, и до вечера я записывал местные истории — о духах в озере, о живых мертвецах, о воронах, что обращались в людей, о гремлинах, конечно — им только дай испортить велосипед или трактор. Все эти истории были местными вариантами уже знакомых мне, и ничего нового мне услышать не удалось. Ну, хотя бы для Мала тут материала хватит.

— А вы сходите на Круглое озеро, — посоветовал один из моих респондентов. — Про него знаете что говорят? Там люди топнут — каждое лето кто-нибудь обязательно! Вот в прошлом году пара приехала отдыхать — так только шляпы и нашли, и лодку перевёрнутую. Но вы сходите! Только не купайтесь, ага?

Ещё бы, нашел любителя купаться в плюс пятнадцать в горном озере!.. Вряд ли дело в проклятии — скорее в простой человеческой глупости и неудачном стечении обстоятельств. Но местные обещали мне прекрасные виды — пустынные склоны, вереск и скалы, и я, разумеется, пошел, прихватив фотоаппарат.

На Анну я наткнулся, когда проходил мимо ее дома — она работала в огороде, окликнула сама из-за ограды — я ее под соломенной широкой шляпой и не сразу узнал.

— Вы на озеро? — крикнула она. — Не будете против компании?

Вообще-то, против компании я был, но отказать было бы невежливо, и мне пришлось подождать, когда она закончит с поливкой.

— Вы еще и фотографией занимаетесь? — она кивнула на болтающийся на шее фотоаппарат. С каждым шагом кофр довольно чувствительно врезался мне в живот, и приходилось его придерживать, отчего уже сводило запястье.

— Это для работы.

— Для этнографа вы не слишком общительный человек, — в голосе — лёгкая ирония, едва ли не издёвка.

— О нет, я не этнограф — я фольклорист. Вы еще скажите, что я с каждый деревом должен вежливо поздороваться три раза!

Договорить я не успел — споткнулся о некстати подвернувшийся камень.

— Скалы вас слышат, — Анна хитро улыбнулась. — Мне бабка говорила, что камни запоминают все, и если правильно спросить, то расскажут что угодно. Например, как вы о них споткнулись.

Чуть уязвленный ее саркастичным тоном, я пожал плечами.

Мы прошли через редкий лес, разумеется, зачарованный. Лесные духи заводили путников в чащу, где жил медведь-оборотень, в озерах спали прекрасные девы, а крохотный народец расселился под корнями и при каждом удобном случае подкидывал деревенским подменыша .

— Говорят, старика Эйба в детстве поменяли, — Анна хихикнула. — Оттого он такой мерзкий. О! Мы пришли!

Озеро возникло перед нами неожиданно, из-за поворота и скал. Круглое, как тарелка, оно отражало закатный свет, шуршал тихо рогоз, и выкликали что-то над водой утки. Наверное, когда-то давно это было охотничье угодье, охотники и охотницы в богатых одеждах на прекрасных скакунах гнали по его берегу благородных оленей под звуки рога…

Я усмехнулся про себя: надо же, как крепки в памяти романтические картины, почерпнутые из кино и книг.

– На той стороне есть старый монастырь, — Анна указала на тёмную громадину на другом берегу. — Его еще в прошлую войну разбомбили. Да там и не жил никто, несколько монахов — и все.

– Про него тоже есть история? — я отыскал на берегу удобную корягу, присел. Ноги от непривычно долгой ходьбы гудели. Я вглядывался в стрельчатые арки, полуобвалившиеся стены и остов колокольни, скрытые частично зарослями дикого шиповника и чертополоха. Нет, я конечно, не видел, что там росло — но и шиповник, и чертополох попадались нам по пути.

– Говорят, в нем любил останавливаться король Генрих, когда ездил собирать дань с местных. У него был шут, страшный горбун. Имени его никто не знал, все называли Дроздом. Он был злым человеком, неприятным, говорил королю только правду и не боялся наказания. Король его бил, но не прогонял. Но никто не знал, что ночью тот человек превращается в настоящего дрозда.

Звонкий голос Анны, хлопанье крыльев над головой и тонкий свист стрижей, ветер, стонущий в камнях — я даже головой тряхнул, чтобы не поддаваться мистическому обаянию момента.

— Дрозд любил одну женщину. Очень сильно. Но она была замужем, и муж у нее был жестоким человеком. Тогда Дрозд решил ту женщину украсть. И вот на осенний праздник та женщина приехала с мужем в монастырь, и король тоже был там. Все гуляли и веселились, а ночью Дрозд обратился в птицу и стал звать свою любимую выйти из дома для путников. Стучал в окно клювом. Она и вышла посмотреть, кто это, а Дрозд схватил ее и понес. Но он не смог ее удержать, и они оба упали в озеро.

– Не слишком веселая история, — я кинул в воду какой-то камешек, разглядывая круги, пошедшие от него.

– Других не держим, — Анна усмехнулась. — Говорят, эти двое так и лежат там на дне. Никто в этом озере не купается на всякий случай.

– Может, тут и драконы водятся? — я постарался придать голосу как можно более беззаботный тон.

– Водятся, — неожиданно серьезно ответила Анна. — Они наших овец воруют.

Я обернулся, вглядываясь в ее худое треугольное лицо — шутит?

– Что, и огнем дышат?

– Не, эти разучились уже. Живут в Вороньих скалах. Достают ужасно.

– Как-то я не вижу тут сбежавшихся на сенсацию репортеров, — я встал, подошел к темнеющей воде.

Анна вдруг как-то натянуто и невесело улыбнулась.

– Мы умеем хранить тайны.

— И выбалтывать их первому встречному?..

После недолгого молчания Анна ответила:

— Они позволили сказать вам.

Я так и не понял, шутили ли она.

* * *

Все было не так — это я сразу понял, как вернулся к себе. У меня всегда бардак в вещах, и не заметил бы я ничего, если бы не газета — я совершенно точно помню, что складывал ее вчетверо вверх той полосой, на которой писали об оползне в шахтерской деревне. А потом другое — мелочи: чашка, обертка от шоколадки — как будто кто-то не то чтобы в вещах рылся — а ходил, щупал, обнюхивал… Не искал — а просто из любопытства зашел. У меня и красть нечего, из ценного — только аппаратура. Все оказалось на месте, даже деньги.

Как она сказала — “мы умеем хранить тайны”?..

Но ни пленки, ни записи не тронули — если бы хотели, могли бы забрать...

Озноб продрал от затылка до спины. К черту эту деревню!

Здравый смысл шепнул из своего уголка мозга, что это все сущая глупость, что ничего более страшного, чем в любой другой горной деревушке, тут не случается. Да у меня больше шансов упасть со скалы и разбиться, чем встретиться с местной хтонью!..

И все же я перепроверил расписание автобусов: ближайший должен был прийти в четверг. Послезавтра.

По стеклу что-то стукнуло. Один, два раза. Кто-то с улицы кидал мелкие камешки.

Я подошел, поднял створку — и в свете фонаря возле входа увидел Анну. Она махнула рукой: пойдем! Потом сделала жест, показывая, что летит. И снова махнула рукой.

Приглашает на драконов посмотреть?.. Или ее — а может, моя? — крыша стремительно уезжает вдаль?..

Я немного постоял, держа створку и глядя на Анну, в ее едва светлеющее в темноте лицо, и кивнул. Стараясь не шуметь, спустился по узкой лестнице, только чудом умудрившись не наступить на скрипящие половицы и не запнуться о спящего кота, вышел через заднюю дверь, которую запирали на простую щеколду, обошел двор и огород.

— Ночное свидание?

Анна пожала плечами, плотнее закуталась в свою безразмерную куртку. Показала мне что-то продолговатое, металлическое, в чем я не сразу узнал фонарик.

— Вы хотели увидеть драконов — пойдемте.

Здравый смысл взвыл и заметался в панике.

— Вы точно не приведете меня к какому-нибудь древнему дольмену и не сделаете из меня жертвенного, кхм, барана?

— Именно это я и собираюсь сделать, — Анна ответила хрипловатым взволнованный голосом. — Ведь своих баранов нам мало. Ну же. Стоит поспешить, пока они охотятся!

Только сейчас я заметил и винтовку у нее за плечом. Чуть челюсть не отвалилась от удивления.

— Что? Мой отец в партизанском отряде был, научил.

— Ясно.

Когда так говорят — обычно нихера не ясно, но спрашивать я не стал. Мы пробирались по крутой тропе куда-то вверх — Анна, шла уверенно, как будто не раз здесь ходила. Все это смахивало на дешевый фильм ужасов — луна, скалы, девчонка с винтовкой и местные кровавые легенды. Я воображал себе горы костей, черепа, древние развалины — ну вот всяческую подобную чушь из книг, но чем дольше мы шли, тем больше мне хотелось простого человеческого отдохнуть и выпить чего покрепче или погорячее.

Я устал, запыхался и замерз как собака, пока мы шли — наверно час или больше, судя по фосфоресцирующим стрелкам наручных часов. Вдруг Анна остановилась и указала под ноги.

— Пришли.

Под ботинком хрустнуло что-то, потом еще раз и еще — тонкие веточки или…

Тонкие кости.

Анна безошибочно разгадала причину моего замешательства, и круг света от фонаря метнулся к земле. Из чахлой травы и камней выступали какие-то белёсые останки.

— Это…

— Это наши овцы. Не бойтесь, кости не человеческие. Впрочем, иногда кое-кто думает, что они от великанов — ну, если в своей жизни, конечно, никогда не видеть никаких костей, кроме куриных. Один… человек даже пытался увезти их в город и передать ученым. И знаете что?

Луч фонаря уперся мне в грудь.

— Что же?

— Над ним долго смеялись. А теперь смотрите, — она повела рукой, луч скользнул вправо, и среди камней я увидел узкий проход. В него мог бы забраться некрупный мужчина или женщина. И из него явственно несло звериным логовом.

— Хотите посмотреть внутри?

— Н-нет… пожалуй.

Лезть в узкую дыру да еще и ночью — верх глупости. Анна кивнула, я бы поклялся, что с победной ухмылкой, подошла прямо к дыре и направила луч фонарика внутрь.

— Возможно, вас это убедит, — она махнула мне.

Мне пришлось долго вглядываться, чтобы хоть что-то разобрать: глубокие царапины на камне, множество костей, нестерпимая вонь, накатывающая волнами — и вдруг я понял, на что указывала Анна.

В выемке одной из стен узкого хода лежал коготь, черный и блестящий, не покрытый гарью или грязью — а как будто обсидиановый.

— Они стачивают когти, — пояснила за спиной Анна. — Но их очень редко можно найти, обычно они делают это далеко в горах, но этот дракон, наверное, очень молодой и глупый. А еще… — луч света скользнул вниз, к невидимому полу этой пещеры, и хотя он ослабел, я все равно заметил, что там, глубоко внизу, в узкой расщелине, что-то слегка поблескивает.

— Вы же знаете, что драконы собирают сокровища?..

— Э-э-э… Золото? — Я вглядывался, но понять, что именно блестит, было трудно.

— Не обязательно. Они как сороки. Тащат все, что блестит. Здесь, наверное, полно всякой рухляди. А может, и настоящее золото есть — тут в прошлом веке была война, люди прятали ценное, а потом никто это не забирал.

— Признайтесь, что вся эта мистификация здорово действует на впечатлительных туристов из города, — я развернулся от дыры, ориентируясь на свет фонарика.

— Что же, вы многих туристов тут видите?..

Я развел руками. Но неприятный холодок дергался внизу живота, и пятки кололо дурное предчувствие, впрочем, все дело в пустынных скалах и темноте, да и мало ли — может, тут и волки водятся. Или медведи. А дракон мне просто примерещился со сна.

— Признаю, придумано первоклассно! Можно зарабатывать хорошие деньги...

Пронзительный вопль не дал мне договорить — он пронесся над нами, отвратительно громкий и резкий, скрежещущий и долгий.

— А…

— Не стойте! — Анна первая спрыгнула с камня, я не стал разбираться и прыгнул следом. И мы побежали.

* * *

— Хотите, я помогу?..

Мы сидели на кухне, и в тусклом свете лампочки Анна пыталась промыть длинную кровящую ссадину на щеке. Остро пахли лекарства из разложенной на столе аптечки — валериана, йод, нашатырь.

У меня все мышцы на ногах сводило так, что они неприятного подрагивали от нервного тика, как будто мы все еще неслись по склонам среди вереска и камней.

Дракон налетел мгновенно, свалился чуть ли не на головы — Анна едва успела выстрелить. Если бы мне кто сказал, что я умею так бегать, да еще и в темноте, ни за что бы не поверил. Фонарик сдох на полпути, и луна почти зашла к тому времени, но дракон — теперь-то я не сомневался в том, что видел не чайку! — оказался неглупым — после первого же выстрела отстал. Осталась лишь царапина от когтя.

— Валяте, — Анна отдала мне ватный тампон, смоченный перекисью водорода, порылась в ящике с лекарствами, достала бутылочку йода.

И голос, и руки у нее дрожали.

— А они не… не ядовитые? — я осторожно обеззараживал царапину. У Анны была теплая и мягкая кожа...

— Нет, нет. Ну не больше, чем когти медведя, — она махнула рукой. — Жаль, что без шрама обойдется!

— Похоже на то, хотя я и не…

Между нами множились груды несказанных слов, но Анна сидела на табуретке, слегка болтая ногой, а я не знал, что сказать.

— Если парней шрамы красят, то почему девчонок нет? — она решила развить тему, а мое сердце трепыхалось и билось, не в силах успокоиться.

— Не знаю. Так принято?

— Поосторожнее, эй, ты!

Ни меня, ни ее уже не смущал переход на “ты”. Мы сидели как в глупых мелодрамах — слишком рядом, но смотреть на ее лицо я не мог, и отворачивался к расписным тарелочкам на полке и клетчатым полотенцам, к занавескам с рюшками и горшкам с геранью.

— Ты есть хочешь? — спросила она вдруг. — Могу яичницу приготовить. С колбасой.

Желудок голодно согласился с заманчивым предложением.

Анна сходила в ледник, принесла яйца и колбасу, разожгла плиту — непривычно долго, не так, как в моей квартире, где плита электрическая, есть холодильник и мгновенно можно приготовить что захочешь.

— Вообще-то, у меня парень есть, — сказала она, разбивая яйца о бортик сковороды и скармливая скорлупу огню.

Об этом я не подумал, конечно же. Парень. Да какое мне дело до ее парня? Через пару дней я отсюда уберусь к чертям.

Завтракали мы молча, а за тонкими занавесками в рюшах занимался жиденький, серый рассвет. Начало накрапывать. Я ведь и не думал… Зачем она?.. Черт разберет этих девчонок. Она сидела на стуле с ногами, подтянув колени к подбородку и на меня не смотрела.

— Почему ты меня позвала? Могла бы и не…

Анна насадила на вилку половинку желтка.

— Могла бы. Только ты бы все равно сунул любопытный нос в наши дела и все равно бы разнюхал.

— И тогда пришлось бы меня скормить дракону?

— Возможно, — она невозмутимо отправила яичницу в рот. — Ам-ням. И нет господина фольклориста из столицы.

— Наука от этого немногое бы потеряла. Но драконам меня можно не скармилвать, никому не расскажу, — я забрал со стола опустевшие тарелки и сунул в таз с водой. — Это не моя тайна, да? Пойду. Спать охота.

Она кивнула, но провожать меня не стала, и я вышел на улицу, в сырое стылое утро. Спать не хотелось совершенно, и я просто побрел куда глаза глядят, надвинув от дождя капюшон. Внутри все переворачивалось, и даже сигарет не было, чтобы закурить.

Как они тут живут так, что еще никто их драконов не нашел? И почему сами не убивают — уж в то, что у человека в крови страсть к уничтожению всего живого, я не сомневался. Нужны для чего-то?

Этот клубок я едва мог распутать самостоятельно — в конце концов, на знаменитого детектива в плаще и шляпе я едва похож.

Да и приключение вышло паршивее некуда.

* * *

Он пришел. Пришел на границе между сном и явью, когда я лежал под сырыми простынями и мерз, потому что с утра снова подморозило. Я проваливался в мягкий бархатный мрак — из него выныривало то лицо Анны, то вспышка от выстрела и крик дракона, то какие-то университетские лекции, к которым я должен вернуться в сентябре.

А потом пришел он и закричал так пронзительно и безысходно, что меня подбросило на узкой кровати, вытряхнуло из сна, как картошку из старого мешка, и я увидел в окне черный шипастый хвост.

Шипы скребли стекло с тонким звуком, медленно, как будто специально. Я пялился на него и знал, что ударом хвоста он сможет разбить стекло и выломать деревянную решетку.

А потом я проснулся на влажных от пота простынях и решил, что уеду немедленно, сегодня же, не стану ждать автобуса до города — хватит с меня! Тем более, какой-никакой материал я собрал, а о самом важном я все равно не смогу ни рассказать, ни написать, чтобы меня не сочли поехавшим. Парень, у которого на почве науки крыша потекла — вот что про таких говорят.

* * *

— Уезжаете?.. — любезный хозяин трактира поставил передо мной кофе. На скамье напротив устроился походный рюкзак.

— Да. Мне нужно в город. Подскажите, кто бы смог меня подкинуть?

— Сэмова дочка… Она вроде может, у них есть мотоцикл. Да вы ее знаете, Анна! Спросите у нее.

Анна… я прикрыл глаза, стараясь понять, что чувствую и чувствую ли. Внутри было выжженно и пусто.

У меня давно никого не было — с Ниной я разошелся два года назад, разошлись мы тихо и без скандалов, и она уехала на континент писать картины на солнечном юге, есть апельсины, валяться на пляже, путешествовать автостопом и, как она сама выражалась, “не париться ни о чем”. Со мной, видно, ей приходилось.

Я вздохнул, прогоняя непрошеное воспоминание о светлых волосах и широкой улыбке, и пальцах с длинными, всегда красными ногтями. Такой девчонке, как Нина, не нужен скучный преподаватель из скучного университета, чья квартира поросла пылью и книгами.

Да и в Шторме я случайно. Как принесло — так и унесет.

— Спрошу, — я одним глотком допил кофе, пригоревший и переслащенный. Посмотрел на собранный рюкзак, ища у него поддержки. Мал поймет меня, поймет, почему я не хочу продолжать с ними путешествие.

Рюкзак слегка наклонился вперед, соглашаясь.

Анну я нашел возле дома — она снова работала в саду, полола сорняки. Долго я искал слова, но не найдя нужных, спросил просто:

— Подвезешь меня до города?..

Она распрямилась, сдвинула упавшую на лоб косынку. Стояла с тяпкой в руке, такая чужая, незнакомая девчонка — а потом кивнула:

— Конечно.

Разве это возможно? — спрашивал я себя. Мне она даже не нравится, вот в чем дело, не мой типаж, мне нравятся высокие блондинки, а она…

К черту.

Вопросов Анна задавать не стала — просто отвела меня к гаражу, и через двадцать минут появилась в своей любимой куртке и запасным шлемом для меня.

* * *

Мы уже минут сорок тряслись по пустынной грунтовой дороге, старый мотоцикл с коляской тарахтел и подскакивал на каждой кочке, а пыль набивалась в рот, засыпала глаза. Я сидел позади Анны, и мне приходилось держать ее за талию, чтобы не свалиться, и посильнее — со страху — сжимать коленями седло.

Мы не разговаривали — ни словечка не сказали друг другу, к тому же вряд ли ей было удобно болтать в мотоциклетном шлеме.

По обочинам тянулся вереск и заросли чертополоха, и иногда ветер брызгал редкими каплями дождя.

Впереди, за поворотом, мелькнула серая извилистая полоса шоссе. Анна вела уверенно, не слишком быстро, да и вряд ли бы эта консервная банка могла развивать большую скорость.

А вот фура с лесом неслась не по своей полосе и на такой скорости, что я смог только заорать:

— Сворачивай!..

А потом все смешалось и понеслось, как на чертовой карусели, и я успел попрощаться с жизнью — и все это за миг, а потом мы чудом выскочили на пустую встречную, а фура прогудела нам вслед.

— Сука! — выкрикнула Анна вслед, исступленно и зло, когда мы встали у обочины, и она наконец расстегнула шлем. — Сдохни, тварь слепошарая!

Ее трясло крупной дрожью, да и меня тоже. Сердце гнало как ненормальное, перед глазами — туман.

Я вдруг, сам не знаю зачем, потянулся, обнял Анну, и сердце пропустило удар, а Анна разрыдалась от облегчения, уткнувшись в мой воротник. Так мы и стояли несколько минут, и на дороге было пусто и тихо.

— Твой рюкзак, — сказала она вдруг, шмыгнув носом.

Я сначала не понял, а потом дошло: рюкзак вылетел из коляски и укатился, наверное, куда-то под откос. Хорошо что не под колеса той фуры, подумал я отрешенно.

Потом мы искали рюкзак, нашли его в ручье — при падении сломался диктофон, но пленки остались целыми.

— Прости, — виновато сказала Анна. — Нужно было закрыть коляску.

Я махнул рукой — сейчас-то что!..

— Можешь ехать? — спросил я ее — руки у нее все еще тряслись.

— Не уверена…

Мы сидели на плоском камне невдалеке от дороги, я курил, а Анна по обыкновению молчала и смотрела в сторону. Потом мы разделили тепловатый чай из термоса, все в таком же неловком и неправильном молчании, и я понимал, что она не хочет везти меня в город, и обязанность эта давит на нее не хуже гранитной скалы. Добираться туда — часа два.

— Зачем согласилась? — спросил я.

Она вздохнула, помяла в пальцах метелку какой-то травы.

— Хотела, чтобы ты уехал. Ты… Драконы начали беспокоиться. Из-за тебя.

Разве дело в этом, подумал я почему-то, но ничего не сказал.

* * *

Мотоцикл пришлось оставить у обочины — он попросту не завелся, и Анна не представляла, почему. Мы шли обратно двадцать километров пешком, и по дороге нас настиг очередной дождь.

Драконы жили в Шторме всегда. Наверное, когда-то они были настоящими огнедышащими монстрами, но потом популяция выродилась, осталась мелочь, которая могла разве что планировать сверху на овец и дышать едким дымом.

Анна рассказала это, пока мы ползли улиточным шагом по грунтовке, то и дело поскальзываясь в жидкой грязи.

Шторм — глухая деревня, куда редко заглядывают чужаки — но она понимала, что пройдет несколько лет — и драконы так или иначе привлекут чье-нибудь внимание.

— Их захотят исследовать, — сказал я.

— В том-то и дело! Изловить, распотрошить на скелет, мышцы и все такое прочее, извлечь мозг и селезенку, измерить и описать, — она горько усмехнулась — А потом поставить скелет в каком-нибудь столичном музее. Или отправить парочку драконов в зоопарк.

— Сохранить вид.

— И убить сказку.

Я промолчал, уязвленный. Анна — кто бы мог подумать, что она такой романтик?..

— Это необходимо для любого редкого вида… Их смогут выращивать… Вдруг получится…

— Разводить настоящих? Вряд ли. Мы сами храним их, понимаешь? Это — наше. Это…

Она не договорила.

Это — как меч в озере и как таинственные колодцы и клады, как чаши, дарующие жизнь, как кольца, исполняющие желания, как великаны и волшебники, единороги, виверны, народец под холмами, василиски, гиппогрифы, подменыши и селки. Срощенное с людьми и скалами, даже если оттуда навсегда ушло любое волшебство, а селки не превращаются в девушек, и цветы незабудки перестали указывать на зачарованные сокровища.

Я не нашелся, что ответить.

В деревню мы вернулись уже в темноте, грязные и мокрые.

-Хочешь пойти к Матушке? — просила Анна.

Я скинул тяжелый рюкзак, в котором за время пути прибавилось килограммов десять, не меньше, вздохнул, растирая затекшие плечи и шею:

— Не очень-то. У нее вечно сырые простыни и ужасно холодно.

Анна рассмеялась.

— Ну тогда идем к нам, — сказала просто и буднично.

В ее доме уже все спали — пришлось стучать и долго ждать, пока сонный голос из-за двери не поинтересовался:

— Чо надо?

— Хуй через плечо! — Анна пнула, не стесняясь дверь. — Открывай!

— А мотоцикл где? — в щель между створкой и косяком высунулась мальчишечья голова, огляделась. — Ууууу! Тебя убьют! — завыла радостно на одной ноте.

— Черт, — прокомментировала она цепочку грязных следов в узком коридоре. — Придётся мыть. Ладно, пошли, ванная вон там, сейчас воду поставлю. Нагреватель не работает.

Я сидел на краешке ванны, рассматривая мутное отражение в зеркале, а надо мной дышал и жил ночной жизнью дом: поскрипывали половицы, где-то хлопнула ставня, что-то шуршало в стенах, тикали в гостиной большие часы. Я трогал горячую воду, которую принесла Анна, а потом залез в ванну и мой мозг тут же растекся в желе от удовольствия.

После мы отмывали полы и отстирывали одежду, и я шутил, что жизнь холостяка и не такому научит.

Рад ли я был?

Конечно, ответил я себе, выжимая грязную тряпку в ведро и встречаясь со взглядом Анны, которая наклонилась намочить свою.

Анна поставила чайник, и мы сидели на темной тихой кухне, где одинокий сверчок стрекотал за плитой. У плиты на коврике дремал кот, а мы пили пастуший чай из больших глиняных кружек, и я рассматривал выставленные на открытых полках расписные тарелки. Из приоткрытого окна тянуло предутренней сыростью.

— Как теперь с мотоциклом быть? — я поставил кружку на салфеточку, которую предложила Анна. В этом доме было слишком много ковриков, салфеток, полотенец, накидок и прочего рукоделия в викторианском духе — ни за что бы не подумал, что Анна живет здесь. Ей подошла бы квартира-студия где-нибудь на верхнем этаже, с видом на индустриальный пейзаж и небо.

Анна забралась на стул с ногами — она надела теплые шерстяные носки, и мне выдала такую же пару, но ноги все равно мерзли на сквозняке.

— Брат утром съездит с парнями, заберет. Не беспокойся, у нас не воруют.

— Чего же запираетесь тогда…

— А мало ли кто тут по ночам шастает.

Мы помолчали.

Ее мокрые волосы липли ко лбу, и пальцы крепко обхватывали чашку, она покусывала обветренные губы и смотрела на салфеточный узор.

— Оставайся? — сказала она вдруг полувопросительно.

— Я и так у тебя дома.

— Вообще.

Меня словно в солнечное сплетение ударили, и я едва со стула не упал от неожиданности этого ее “вообще”, сказанного так просто и безыскусно, и с такой искренностью, что защипало в носу и под ребрами.

— Слушай, у тебя же парень.

— Он овец в горах пасет. На два месяца там. Да мы это… Ничего у нас не...

— Вот как.

Она болтала ногой в полосатом носке, и проснувшийся кот следил за ее движениями ленивым янтарным взглядом.

Ее теплая ладонь вдруг накрыла мою.

— Я тебя чуть не убила.

— Но…

Она была права: секунда — и от нас едва бы осталось немного крови и мяса, а ещё немного деталей и какие-то дурацкие записи. И все.

Близость смерти — так пишут — высвечивает бессмысленность жизни — но я вдруг понял, что невероятно, бесконечно рад, что жив, и что Анна жива, и даже тот чертов дракон, который пытался отгрызть нам головы, жив. Это осознание наполнило меня всего, без остатка, и я наклонился через стол и поцеловал Анну в щеку, а потом — в губы.

От нее пахло медом и мылом.

— Хорошо, что обошлось, — сказал я хрипло совсем не то, что следовало бы говорить, когда целуешь девчонку. — Только диктофон сломал.

Она поерзала на табуретке.

— Я верну деньги...

— Да ничего, — какое “ничего”, диктофон университетский, тебе голову открутят в деканате и из жалованья вычтут, придурок! — у меня есть стенограммы. Ничего. Разберусь…

— Не надо было тебя в это втягивать.

— В историю с драконами или в неслучившуюся аварию?

Анна рассмеялась.

— Зато ты сможешь написать об этом какую-нибудь фантастическую книжку и разбогатеть.

— Жаль, литературного таланта у меня нет. Я могу сочинять только скучные монографии.

— Так и быть, побуду твоим соавтором!

Черт бы побрал ее. И всю эту проклятую деревню. Я не хотел здесь оставаться — а что вышло?..

Ничего не вышло.

В четверг я уеду на автобусе, сказал я себе. И Анна, и ее драконы, и деревня эта останутся тут, в горах.

Анна подперла щеку и смотрела не мигая, прямо на меня.

— Знаешь что?

— Ну?

— Старик Тони О’Хили уходит на пенсию. Он учитель в нашей начальной школе. И замену ему еще не прислали, сам понимаешь, ни один нормальный человек сюда не поедет.

Я сразу смекнул, куда она клонит.

— Разочарую тебя, но я не из тех, кто бросает научную карьеру ради деревенских детишек.

— А что, ее нельзя делать здесь? — веселая нотка в голосе. — До ближайшего города сто километров, в городе есть университет, будешь там преподавать в свободное время.

— И ездить туда на мотоцикле?

— И ездить туда на мотоцикле, — подтвердила Анна. — У меня брат что угодно соберет, любого зверя.

— Предложение, от которого невозможно отказаться?

Анна улыбнулась лукаво.

— Ну ты подумай. Платят, конечно, немного, зато дом за казенный счет.

— И драконы. Не казенные.

— И драконы, — она снова тонко и легко рассмеялась. — Ладно, пошли спать.

Словом, с Анной в ту ночь мы даже не переспали. Я был не против, а потом рядом оказались диван и подушка. Подумать только, я изменил девчонке с подушкой и одеялом!

Мне снилось высокое серое небо, в котором рвались сырые клочья облаков, снились запятнанные лишайником скалы, глубокие озера, дороги и тропинки, туман и желтеющие деревья. И над деревьями — изогнутая, изящная тень, то взмывающая вверх, то опадающая к самым кронам. Стлался дым от костров, путаясь с нитями тумана, и кто-то кричал резко и торжествующе.

Наутро я сказал Анне, что остаюсь.

Май-август 2020