Во гробах лежащие

I

Начато в декабре 2005 г.

Xfcnm 1

Кол в могилу самоубийцы

«О безумье злое, маловерье! Сим ли Бога умолите, что утопла или удавленника выгрести? Сим ли Бога хощете утишити?»

Епископ Владимирский Серапион. Лето 6781 от сотворения мира.(1273 г. от Р.Х.)

1

– Да ты уж не обижай моих подопечных, так-то они народ тихий, кротции, яко голуби сизые.

– Ужо постараюсь, – ответил Сережа, неприязненно мысленно усмехаясь, - что, часто буянят?

– Ну не то что бы, – пояснил Борис, – но вдруг обидятся…

Сережа так и не понял, вовсе ли шутил старый приятель.

Он легонько пнул пяткой ножку трубчатого хромированного стула под собой, была у него такая детская привычка, и спросил:

– Помнишь, как мы на первом курсе осенью накачались пива и так ввалились на библиографию? И что ты говорил?

– «Простите, мы сами не местные, заблудились тут у вас!» Точно, весь курс потом цитировал.

– Слушай, а вот честно, ты куда после филфака хотел пойти? Не сюда же.

– Синологом. Ну, китаеведом. Династия Мин и династия Тан пропили однажды пружинный диван… – директор кладбища блеснул модными очками без оправы, пригладил ясно намеченную плешинку в светлых волосах и потянулся, так что дорогой серый костюм слегка затрещал на упитанностях фигуры.

– А я журналистом-международником, – серьезно и с привычной тихой печалью в душе сказал Сергей. – А теперь сторожить кладбище к тебе иду. Будто бы оттуда каждую ночь бегут. Жизнь-жестянка, ее в болото.

Он посмотрел на свои обтрепанные джинсовые колени. Вспомнил жену и мысленно плюнул. Похоже, плевать на свое нынешнее бытие стало у него входить в привычку, как чистить зубы.

– Ладно, – сказал Борис Алексеевич, постучавши по столу костяшкой указательного пальца, – документы оформили, бери у бухгалтера аванс и отправляйся, ключи у прежнего сторожа возьмешь, он вчера уволился, вечером уедет. Покажет тебе все, ну, с клиентурой познакомит…Да не перенапрягайся особо, у нас пока еще никого не украли.

И улыбнулся тепло, став похожим на чеширского кота из мультфильма.

Осень, осень, долетят ли мертвые твои листья до плит над лицами умерших, или унесет, утащит их остервенелый ветер, бросит в масляную, тяжелую воду черной реки, и поплывут золотые лодочки прочь из жизни нынешнего века.

2

Сережа сквозь мелкую сентябрьскую морось вышел к старой части кладбища.

Город был древен, и только обитатели кладбища могли б сказать, когда лег первый покойник, да и то, если при жизни они умели считать, что сомнительно. В глубине, под позднейшими слоями, верно, медленно преходили в труху могучие дубовые колоды, в которых хоронили древних русичей – причина гибели почти всех матерых дубов России.

Пройдя красивой, но исклеванной временем кирпичной полукруглой аркой самых старших на территории ворот – чугунные вычурные створки зацапала советская власть в двадцатые – чугун, верно, пошел на какой-нибудь забытый Транссиб, он вступил на длинную аллею. Тут не хоронили уже лет сто с гаком, а велик ли гак – кто знал, тех давно изгнали или перестреляли – некогда главную аллею украшали сплошь состоятельные граждане, в счастливом неведении упокоенные и торжественно похороненные с молитвой везунчики.

Может, и кислая полупрозрачная погода виной, но новое место работы Сергею не понравилось вовсе. Лавровые венки из погрызенного ветрами камня, тяжелые кресты и призмы – почти сплошь посерелый мрамор или тусклый гранит, чугунные памятники ушли туда, куда и ворота. Обрубленные древесные стволы, снопы, цветы – вся немудрящая символика веков прошедших. Эпитафии полуистертыми буквами – Сережа остановился у одного массивного постамента с ангелом – из-за отбитого крыла мраморный вестник походил на голубя, подстреленного акселератом из рогатки.

Я, отлетая в дальнiй край,

Вамъ оставляю только имя.

Меня забудете – пускай.

Я въ царстве Божiемъ отныне.

Подпоручикъ кирасирскаго полка Гольбергъ Онуфрiй Никанорович, 1825-1877

Да почiетъ с миромъ!

Поэзия же надмогильная произвела на вице-сторожа муторное впечатление. Подпоручик с немецкой фамилией, ровесник декабристской смуты, скончавшийся, надо полагать, не на поле бранном, а в своей отставной пуховой постели, при докторе и священнике, отчего-то навеял на Сережу тупую тоску – любовницу, что ль, завести попокладистей? Но нынче женщины, как и частники, любят наличные деньги. Уж это-то он хорошо помнил по жене.

Странно, а что тут делает сфинкс? Да, в проулке высовывал коронованную голову черный человеко-лев на низком ступенчатом пьедестале. Какой-то помешанный на Египте помещик поставил его над собой на вечный караул, немало возмутив, верно, набожных родственников таким богомерзким чудо-юдом. Фамилию и титулы чудака выбили на, надо полагать, чугунной доске меж передних лап – от нее осталось пустое квадратное гнездо.

«А не мумифицировали ль часом этого Рамзесовича перед похоронами?» - праздно подумал Сережа, обходя зверюгу. У сфинкса вандалы откололи хвост, и, может, еще в девятнадцатом веке.

Кое-где росли деревья – старые, черные березы и корявые тополя. С одного сорвалась черная ворона, возопила дурным голосом пьяной вещуньи и спланировала куда-то за круглый мавзолей. Сергей плюнул под исцарапанные ботинки.

Вторые ворота – разделявшие старую и новую части некрополя, явно указывали на смену эпох – стальные, решетчатые, почему-то с облезлыми красными буквами наверху: «Коммунизм победит!»

Неясно, имелся ли в виду примат прогрессивнейшей из идеологий над самой смертью или надпись намекала на обильные всходы коммунизма в России – за воротами как на грядке вырастал частокол памятников помоложе.

– Очень уместно! – сказал Сергей вслух, – хорошо хоть не «Спасибо партии за это!»

Тут, конечно, было скучнее – в духе социалистического минимализма. Крашеные ядовито-голубым пирамидки, конструктивистские треугольные стелы из металла, сужающиеся к основанию. Только ближе к нынешним временам пошли памятники пороскошнее – розовый мрамор, черный мрамор, недавний гранит цвета запекшейся крови – позолота и резьба: бандиты, плавно переходящие в банкиров, элитная застройка.

Вот черная стела выше среднего общечеловеческого роста скверными рифмами оплакивает некоего «незабвенного Гарика», всего двадцати пяти лет от роду, плюс портрет анфас в спортивном костюме – неневинная жертва огневых разборок.

Здесь он не оглядывался, отмечая только свежие венки – их становилось все больше. Вон основательно заметенная цветами композиция – на невысокой стене мозаикой черный «Мерседес», а перед ним бронзовая скульптура удалого усача, стоящего, подбоченясь, в расстегнутой рубахе. Не иначе, «Шеро баро», цыганский барон.

Идти пришлось долго – обходить регулярно такое место работы врагу не пожелаешь. Домик-сторожка у служебных ворот без лозунгов. Белый, одноэтажный, с черной стальной дверью и небольшими зашторенными окошками. Вдалеке, в серости небесной поблескивала золотая шапочка – купол часовенки у главных ворот, а неподалеку и ниже с трудом можно было разглядеть серую квадратную глыбу крематория, о котором Сережа забыл спросить – работает ли? А интересно.

На звонок Сережа ожидал ветхого дедка с дробовиком – нет, открыл низкорослый кривоногий мужичок в брезентовой энцефалитке, армейских камуфляжных штанах и разбитых тупорылых кирзачах, ликом еще более невыразительный, чем его костюм. Разве что стальной зуб искрой сверкнул во рту. Люди такого облика и профессии часто имеют многотрудную биографию, увлекательную, увы, лишь для криминолога.

Представившись Колей и протянув сухую роговую ладонь, сторож показал преемнику две комнатки, крохотную кухоньку с раковиной (только холодная), старой настольной электроплиткой и облезлым холодильником «Снежить», сверстником плитки, кладовку, доверху забитую барахлом народнохозяйственного происхождения. Притом он не забывал нудно описывать проблемы своего племянника-тракториста, опустошившего как-то на спор «агромадную бутыль эт-во слышь китайского дерьма с кошкой и змеюкой внутри», и как великорусский организм племянника, привычный, кажется, ко всякому горючему, от пятновыводителя «Золушка» до тринитротолуола, выворачивало от языческой гадости. Коля бормотал:

– Да ты не волнись, Серый, они (он имел в виду клиентов) по ночам не встають и под окошками не бродють, не воють. Если померещится че, дак ты ее, голубушку, прими стопарик, и все ништяк, все пофиг. Я так и делал, как че прибздиться. Ну, бывай, обустраивайся, а я пошел.

– Слышь, Коля, а крематорий работает вообще?

– Ага, тока редко сжигають. Ну ты дым сразу увидишь. А поближе подойдешь, дак учуешь.

Прихватив объемистую клетчатую суму, гробовой Аргус наконец слинял. Сережа вздохнул с не совсем тайным облегчением и пошел проверить холодильник, дохнувший зимой и тлением. Три водочные бутылки – в одной великодушно оставлено на пол-пальца, открытая пачка молока – прокисло, определил он по первому нюху, банка тюльки в томате неведомых лет, да несколько головок чеснока. Меню убежденного спартанца или вялотекущего алкоголика. На спартанца Коля не походил никак.

Хорошо, у главных ворот Сергей давеча отметил ларек с продуктами, кстати, вполне процветающий по виду. Ну да, у русичей ведь принято нынче ужираться над родными костями, не молиться за душу усопшего. Новые времена – а те же языческие тризны.

3

Сережа прошелся до главных ворот – солидных, белых, с лепниной и новыми решетками, с надписью «НЕКРОПОЛЬ», где расположилась вотчина друга Бориса, (и куда тот только изредка, как барин в деревеньку, наезжал) – контора. Рядом мастерская памятников, еще бесфамильных, странно голых, точно отдельный маленький погост безвестных сирот. Миновал бабулек, продающих венки на могилки, по большей части с могилок же ими и украденные, купил снеди, пива и поллитровку «Рябины на коньяке» - аванс пришелся очень кстати. Поглазел на бело-розовую часовенку, на серый куб крематория – интересно бы зайти внутрь, в крематориях он еще никогда не бывал. Народу было мало, старушек-торговок куда больше безутешных покупателей.

Вечерний ветер все больше вытягивал из воздуха остатки хилого солнечного тепла. Мышастые небеса перешли в глубокий черно-синий оттенок, правда, звезды остались за темными тучами.

«Дома» Сережа скинул ветровку, кроссовки, открыл банку пива, сварганил пару бутербродов с минтаевой икрой, вскрыл пачку рыбных палочек, трогательно притворявшихся крабовыми – и красневших от смущения. Под кроватью (пружины укусили за бочок) обнаружилась кипа старых журналов – все больше замшелые «Крокодилы» советских лет. Сегодняшний день можно засчитать за первый обход. Листал часа два, язвительно смакуя дубовый юмор, посвященный скотницам («эх, товарищи коровы и быки, до чего ж вас довели большевики!») и пролетарскому общепиту (сталь зубов и желудков) – как-то все это явственно перекликалось между собой – люди, живущие как скоты, скоты, говорящие как люди, но вторые вышли симпатичнее. Потом природа совместно с пивом позвала в зеленую деревянную будочку за сторожкой.

Надо б купить хороший фонарь, зарубил он в памяти, вставая и потягиваясь, еще принести с городской квартиры маленький телевизор, а потом вспомнил, что телевизор, уходя, забрала жена. Он не стал с нею ссориться в последний раз из-за имущества.

Зеркало, овальное, в тяжелой черной раме с резьбой, Сережа зацепил краем глаза.

Из тусклого, закапанного мухами зазеркалья на него глянуло чужое лицо. Сережа медленно, как бы в гнусном сне, обернулся, выталкивая из легких вязкий воздух – естественно, за спиной никого. Он снова поглядел – заставить себя было не слишком легко – и собственная, родная, темноглазая, слегка небритая и перекошенная скуластая физиономия впервые так его обрадовала.

Выходить расхотелось, нужду он справил с крылечка, придерживая дверь и кожей головы чуя поток холодного сырого воздуха в прихожую.

Потом, в безопасности, лежа под одеялом и взбалтывая по банке остатки пива, он постарался припомнить.

Женщина, молодая, очень бледная. Прямо утопленница. Длинные светлые локоны – и что-то розоватое, что ли, открывающее плечи.

Ну да, хмыкнул Сережа, привидениями и должны быть в основном прелестные девы, какой смак в призраке старухи-процентщицы? Кому она интересна, карга?

Но потягивание в животе проходило плохо. Пришлось открыть «Рябиновку», и уснул Сережа без сновидений, предпочтя некоторый риск утреннего похмелья почти гарантированной бессоннице.

Наутро вечерние страсти, как обычно бывает, показались пустяком. Сергей съездил в город в неторопливом пыхтящем автобусе, купил мощный налобный фонарь и дешевенький китайский приемник – аванс почти разошелся. В конторе взял ксерокопию карты некрополя – полуслепую и малоинтересную – не Пер-Лашез, право слово.

Особого желания знакомиться и дружиться с могильщиками и камнерезами Сережа пока не испытывал – да и старых друзей видеть не хотелось. План он расстелил в кухне на столе и изучил – старая часть, стремительно разрастающаяся новая – молодая опухоль на стариковском органе, сбоку еврейский и мусульманский участки – там тоже не хоронили уже лет сорок. Главные ворота обозначала цифра 1, рядом часовня (2), квадратик-крематорий (3) и полукружок – колумбарий (3а, стало быть, и пепел стучит в наше сердце).

– Ладно, спасибо на этом. – Он растопыренными пальцами промерил границу – изрядно, а вот те заштрихованные участки, обведенные пунктиром, верно, намечены для расширения. Хорошо идут дела у Борьки, жирно живет. Котяра.

Как начало темнеть, Сережа включил приемник, пошарил, поймал «Авторадио». Обещали ночной дождь, потом ведущий у микрофона маялся обычной трепологией, («а есть еще такая болезнь – логорея, то бишь словесный понос, мой радиодруг!»), наконец включили «ДДТ», «Ты не один», Сережа подпел, заваривая чай в чайнике, схожем цветом и вмятинами со шлемом крестоносца, триста лет как утопшего в Чудском озере. Обещал себе купить электрочайник подешевле. В кухонной тумбочке нашлись и погрызенные ложки со сточенным ножиком, какими кушал конину еще хан Хубилай. Все шло мило. Сережа ощущал себя философом-стоиком. Не то Эпикур, нет, тот наоборот… Ну, Эпиктет или Сенека сойдет, ладно, не гордый, все лучше, чем Диоген в бочке – пряного посола.

А там что? В окне, где-то далеко-далеко мерцал огонек. Сережа всмотрелся – по плану там кроме старого некрополя и не было ничего. Бомжи костер жгут? Какого лешего им ночью делать здесь? Сережа, было дело, подкармливал в лучшие свои времена пару бедолаг, пока не возмутилась жена, так они оказались очень суеверным народом – любили страшилки рассказывать про старые колодцы да клады. И про покойников, с неприятно высохшим ртом вспомнил Сергей. Да и не костер это. Не электрическая лампа – огонек трепетал, явственно отливая зеленым. Свалить бы на звезду – но низко горит, а в небе тучи, похоже, дождик моросит, только еле заметный.

Огонек чуть сместился. Нет, не звезда.

Отважный янки в фильме ужасов нацепил бы фонарь и попер любоваться, рискуя упасть в отрытую могилу или надеться промежностью на шип оградки. И порадовал бы компанию зомби-гуляк. Сережа не был американцем по духу – он лишний раз проверил запор на двери. В конце концов, в его обязанности не входило гоняться за блуждающими огоньками. Блуждающими…

«Чуть не сбрендил, - облегченно подумал он, - да ведь от продуктов гниения наверх выходит болотный газ, самовоспламеняется и горит синевато!» Книжка прямо из детства, издательства «Наука» «Среди тайн и чудес», издания неведомого года, без обложки… А он-то, к лешему…

А огонек зеленый.

Ну, мало ли.

Вот только серьезных дождей еще не было, а почва тут сухая, песчаная, оттого и выбрали место. Все, что могло разлагаться под землей в старой части кладбища, разложилось лет сто назад. Может, кого незаконно прикопали? Кончили, в багажник, и… Сережа о таком слышал. Надо днем поглядеть, что поделать.

Огонек померцал как в раздумье, явственно покраснел (Сережа мигнул) и погас.

Мальчишки с фейерверком балуют. Поганцы. Корноухими оставлю.

В полпервого ночи, да еще там, куда от остановки добираться час-полтора, если нет джипа.

Впервые за долгое время Сережа прочел на ночь «Отче наш». Других молитв он все равно не помнил. В зеркало за вечер он не заглянул ни разу.

4

Утро удалось туманное и седое. Вставать не хотелось. Жить тоже не очень.

Пить или не пить.

Хорошо бы собаку купить.

Сережа пообдумывал эту мысль, потом вспомнил про вчерашнее. Любопытство подтачивало. Пришлось встать, умыться ледяной водой и почистить зубы. Одевшись, он открыл дверь, поежился от сырости (туман почти истаял) и шагнул с крыльца, примерно отметив направление.

Шел долго, пока добрался до ворот с краснознаменным лозунгом, упыхался. Физкульт-привет, пора начинать опять делать зарядку, сказал он себе, расстегивая ветровку. И трезвость – нормой жизни.

Старый некрополь в полосах непросохшего тумана выглядел как изрядно стоившая декорация к фильму о вампирах. Но сейчас на стороне Сережи был дневной свет, и сторож только промурлыкал «а на кладбище все спокойненько, все пристойненько, благодать!»

Тяжелые, вычурные надгробия остались позади, к окраинам пошел народец победнее, всякие отставные фельдшеры и отставные бандерши.

Потом писаря и аптекарши. Вот-вот покажется полуобрушенная ограда. Может, он направлением ошибся?

На пустом вроде бы участке, меж двух ржавых оградок (не дошли, видно, до них загребущие руки металлоискателей всех эпох, поленились тащить), стояла на ветру стройная красивая осина, еще в красном лиственном кружеве.

Сережа шагнул в проход, мимо дерева, и за шиворотом почувствовал мелкое и острое – пошарил. Достал осиновый листок, черный, скукожившийся, он оставил на ладони угольный след. Так!

Листья осиновой кроны снизу обожгло как бы высоким пламенем, полосы копоти виднелись и на серой коре, если приглядеться, но под деревом кострища не оказалось. Сережа подошел ближе, больно запнулся обо что-то, выругался дурным словом и увидел под ногой контуры плиты – грязь за десятилетия залепила ее, пришлось выпачкать руку и рукав, отчищая.

Простой серый камень, примерно метр на полтора, грубовато высеченная под строками роза, Сережа повспоминал – кажется, символ женщины, умершей молодой. Надпись он поскреб щепочкой, прежде чем смог прочесть:

Увы, душа грешная и неразумныя, вотще же руки на себя наложа, како же предстанеши предъ очима Творца! Да смилуется надъ тобою Он, сокровищ всеблагихъ и живота податель, несчастныя страдалица! Покоится здесь София Пресневская, отъ роду 23-х летъ, в помрачении рассудка покончившая со своимъ житиемъ в бренном сем мире. Да предостережетъ ея горькая участь нас, грешныхъ! Лета жизни 1824-1847.

И немного же осталось на земле от молоденькой самоубийцы. То ли несчастная любовь закружила дурочку, то ль мрачная мистика обольстила…

Сережа еще раз оглядел ожог на коре. Однако ж почему она лежит на освященной земле? Осина, похоже, старая, немногим моложе могилки, а растет прямо из-под плиты, даже сдвинула и наклонила ее корнями. Кто и что поджигал? Он послюнил палец, провел по стволу – копоть прилипла, выходит, здесь вчера и горело? Или принесли стальной лист, развели костер с какой-то химией, чтоб пламя позеленело… Зачем жгли именно тут? Черная магия, мода на Вуду?

Стоит поспрашивать про могилку, может, видели что.

От любопытства, говорят, страдали кошки и внешность Варвары. Но загадок и крестословиц Сережа с детства не любил.

Продуктовый ларек оказался на учете – милая традиция советских времен, и в самое бойкое время, как обычно. Сережа подбросил в руке старую брезентовую сумку, собираясь повернуть назад, когда заметил у входа в крематорий автобус с черной полосой по борту, рядом – кучка людей в черном.

У задних дверей конторы курил молодой блондин в грязно-белом халате, со шкиперской бородкой и «хвостом» на затылке.

– Скажите, это что ж, крематорий заработал? – Сережа не удержался.

– А его периодически кочегарят, покойников мало жгут, не принято это у нас… - любезно пояснил блондин, вертя сигаретку в тонких пальцах. – Вы часом не наш новый сторож Сергей?

– Ну да, - признался Сережа в легком изумлении.

– Да просто ваш предшественник Коля говорил, описывал, да еще упомянул, что крематорием интересовались. Да, любопытно посмотреть… Леня, помогаю тут клиентов приводить в приличный вид, чтоб родственников шибко не пугали.

Он протянул худощавую ладонь. Сережа пожал, не убудет, чем-то ему парень понравился.

– Сережа. Значит, косметологом работаете?

– Ага, - он улыбнулся в тридцать три отличных зуба. - Пока никто не жаловался. О! Я часа на два свободен, могу устроить экскурсию, а потом в крем сводить, там у меня приятель, пустит посмотреть на пекло. Все равно они еще час провошкаются, пока церемонию готовят, то – се…

– Ну что, пошли. Интересно же.

– Учти, у нас попахивает. Я-то привычный.

В маленьком предбанничке Леонид сунул сторожу плохо постиранный халат – «Сумку можешь оставить здесь, не сопрут». И открыл внутреннюю дверь, для тепла обитую войлоком.

5

Запах, навечно застоялый, содержащий и формалин, и гниение, и острую отдушку хлорки, шибанул в нос. Никакие моющие средства вовеки не могут отбить его – запах морга.

– Скукожился? – Леня протянул беленький респиратор-лепесток, стало вполне терпимо. – Там дальше уже не пахнет, просто здесь их обрабатываем, а холодильник сдох неделю назад. Пока никого, не бойся. В крематорий того сразу отвезли, не лежал.

Несколько оцинкованных столов с канавками и сточными решетками, как в обычной домашней раковине, какие-то агрегаты, баллоны. Устрашающие лезвия ножей в стеклянном шкафике на стене.

Леня провел рукой вдоль полочки с малокалиберной посудой.

– Импортная косметика! Почти лореаль, понимаешь!

Сережа посмотрел на флакончики, баночки и подумал – в сущности, какая разница? Покойникам точно никакой.

Неугомонный Леонид провел его дальше, за герметичной дверью помог снять халат, показал пустой сейчас зальчик для скорбящих родственников с клеенчатыми диванчиками по стенам и мозаикой на полу – звезды и плачущие ангелочки. Познакомил с корректнейшим, гладковыбритым молодым шатеном, в черном костюме при черном галстуке, сорочка ослепляла белизной – он представился как «Олег, менеджер по работе с клиентами». Обычная должность прозвучала странновато, если вдуматься, но у шатена в резюме не значилось чувство юмора – он даже не улыбнулся. Впрочем, постоянные рыдания более-менее пьяных родственников, наверное, влияют на жизнерадостность, пожалел его Сергей.

– А тут наш Безенчук обитает! – представил Леня, открывая неприметную дверь. Безенчуком оказался лысоватый мужичок предпенсионного возраста в рабочей одежде и синем фартуке.

– Лучший в городе гробовых дел мастер! – Леня потешно поклонился, - Нимфа, туды ее в качель, разве кисть дает?! Он у нас один такой, золотой рубанок.

– Трепло ты, - польщенно отозвался гроботес, - проходите, посмотрите, как люди живут. Точней, тьфу, уже не живут.

Люди и вправду не живут, как и живут, очень по-разному. Бледно-красные, обитые дешевенькой материей гробы толпились стоймя у дальней стены. На массивных полках, на почетных местах именно возлежали широкие, просторные, роскошные вместилища, мечта уважающего себя упыря.

Черный и багровый бархат, кисти серебряные и бронзовые, ручки как львиные морды и ножки как львиные лапы – погребальное рококо и барокко. Истинный честолюбец, подумал Сережа, согласился бы помереть сегодня же ввечеру, с условием поселения в такой обители.

Сергей немного поахал и позакатывал глаза, почему б не доставить удовольствие мастеру. Тот заметно оттаял и пообещал при нужде сделать для Сережи не хуже в кредит на льготных условиях, как истинному ценителю.

Сережа поблагодарил, надеясь, однако, подольше не воспользоваться предложением.

На воздухе Леня панибратски пихнул его локтем:

– Понравилось? Ну кунсткамера же настоящая!

– Ну, знаешь…

– Если не устал, пошли в крематорий, там как раз отпевают.

– Так вроде у православных не принято…

– Да это мы говорим. Гражданская панихида, в общем. Посмотришь, иногда прямо комедия. Как-то бабка завещала огласить свою последнюю волю прямо в зале на церемонии, и отказала квартиру соседке, а родственником только ложки-вилки достались. Ох, там и буча была! Едва из гроба не вытряхнули!

В крематорий Сережа попал впервые в жизни, и через служебный вход. Леонид пожал руку мрачному чернобровому, с медвежьими глазами мужику в брезентовом костюме, похожему на пожарника. Мужика и звали Михаилом, он неохотно пояснял, пока компания шла по коридору, меж крашеных в советский серо-голубой колер стен вглубь здания.

– Дедок один в последний момент «желаю, говорит, чтоб меня сожгли, не хочу червей кормить, хочу дымом на небо». Родня так, сяк, ну, уперся дед, хрен с ним. Зато гроб можно купить самый простой, и за участок не платить. В колумбарии дешевле.

Довольно внушительный зал с креслами пунцового бархата, с и вправду дешевой красной домовиной на возвышении впереди, на фоне черного занавеса. Человек десять в трауре сидели в первых рядах, высокая худощавая тетка средних лет старательно читала в микрофон, профессионально твердея постным лицом и не глядя на покойника:

«…Ушел от нас достойнейший человек, Иван Семенович Шквырко. Всю свою жизнь он прожил, руководствуясь идеями…мужем и отцом, которого уважали… мы прощаемся сегодня…» и т. д. и т. п. по нисходящей.

Михаил понизил голос:

– При моем сменщике случай, одна старуха зашила в кофту фамильные побрякушки, выбрала еще самую ношеную, чтоб не догадались. А родственники - жлобье возьми да в нее старуху и одень, пожмотились, все равно ж в печь. Ну, письмо оставленное прочитали. Шасть в крематорий, а ее уж жгут. Ска-андал! Потом золото расплавленное им отдали, какое отскребли, но камушки полопались. Тысяч на сто было. По собственной жадности спалили.

Он злорадно ухмылялся.

– Подходим прощаться с покойным! – сказала унылая официально тетка.

Создалась небольшая очередь к покойному: каждый клюнул покойника в лобик.

Тетка закончила читать, родственники деловито отсморкались, два субъекта в черном закрыли крышку, и гроб под запись Шопена тронулся куда-то вниз, как бы лифтом в Аид. В пещь огненную.

– Ладно, пошли вниз, раз обещал показать, увидите.

Вниз, в «преисподнюю» вела узкая полутемная лестница.

Квадратное помещение с бетонными плохо выровненными стенами освещали четыре люминисцентные лампы под потолком – половина трубок перегорела, одна – мигала лиловым, по-мушиному нудно гудя. В стене напротив – серые стальные воротца с круглым глазком и множеством запоров. Серый щиток с красными и черными кнопками на боковой стене.

Михаил оставил их, на низкой тележке вкатил гроб, принялся отпирать двери печи. Запахло гарью и еще чем-то необъяснимым.

Сережу пробрала неприятная дрожь, когда печь открыла пасть – покрытую внутри клочьями пепла и окалиной. Михаил выдвинул закопченный поддон, один перекатил на него гробок (тележка и поддон были снабжены роликами), задвинул, закрыл тяжелые многослойные двери.

– Можете посмотреть, если ужастики любите…

И нажал пару кнопок на стенном щитке.

Леонид подтолкнул Сережу к глазку.

В темноте по углам топки, или как ее там называть, вспыхнули несколько кустиков огня, потом полыхнуло так – Сережа вздрогнул, но металл лишь чуть потеплел. Чтоб прогреть его насквозь, потребовался бы час работы печи.

Пламя с гулом билось внутри, почти скрывая горящий по краям гроб, кидалось на дверь, облизывая толстое стекло глазка. Нет, идея огненного погребения нравилась Сергею все меньше. Гроб теперь полыхал вовсю. И тут крышка подпрыгнула, слетела, и скорченный пылающий труп вывалился из распавшихся досок.

Сережа отвернулся, поминая нечистого.

– Полюбовался? – спросил Михаил, доставая откуда-то длинную кочергу с рукоятью, загнутой в кольцо. – Ты так дернулся, он, поди, крышку сбросил? Так часто бывает, она ж не приколочена, чтоб потом гвозди не выбирать…

– Насмотрелся! – ответил за Сережу Леонид. – Пошли, Сергей батькович! Я лично после этого к червям отношусь куда положительнее, знаешь ли…И даже с нежностью.

На свежем воздухе Сергей обернулся – из трубы валил черный плотный дым, расползаясь над золотой луковкой часовни.

6

Наутро спустя дня два после кремации сторож с трудом продирал заспанные веки.

– Лгали, лгали, Боже ты мой…Не могла я…

Отчетливо, настойчиво произнес кто-то.

– Люсик, телевизор потише! – спросонья попросил он. И вспомнил – Люсик сейчас, наверное, на морском побережье со своим новым жмудом… Радио?

Он перекатился на другой бок, хакнул, выдыхая остатки лежачей лени. С громким звуком выпустил утренней праны из муладхарачакры. Нет никого, только транзистор на тумбочке. Протянул руку, повертел колесико – тишина. Что еще?

Аппарат он обвинил напрасно – приемник обычно молчит, когда выключен. Этот оказался выключен – Сережа припомнил, как вечером, послушав прогноз погоды, сам нажал тумблер, обрывая назойливую попсу на полуслове.

Щелчок – засветился красный глазок, кто-то противно заблеял про остывшую любовь. Будто жаловался на холодный суп в ресторане.

– Что за певцы нынче? Опять какой-то козлодой – мечта пидораса!

Наверное, еще сон не прошел. Мерещится, старый стал. Бывает такое.

Но настроение подпортилось.

Вечером он разгадывал кроссворд и запнулся на «металле из группы лантаноидов» - никак. «Лантан» не подходил, других Сережа не помнил. «Крокодил» и «Вестник коммуниста-агитатора» тоже об этом молчали. Хреновый из него химик. Стемнело, от ветра иногда побрякивало плохо пригнанное стекло в раме.

В дверь осторожненько постучали. Немного нервно Сережа пошел открывать, неожиданно для себя сотворив крестное знамение.

Закрещивать гостя не пришлось – там стоял Леонид, в широкой синей куртке с надвинутым капюшоном, с улыбкой на устах. Сережа откровенно обрадовался.

Леня принес «Массандру», не самый худший портвейн, выпили за новоселье, за прекрасных, но отсутствующих дам, за благодарных клиентов – тост предложил косметолог.

– Слушай, - он полз за пазуху, вытащил что-то длинное, завернутое в пакет. - Ты тут один сидишь, мало ли что… Сильно этой штукой не свети, она только ментам положена.

Развернул Т-образную резиновую дубинку, прозванную благодарным демократическим сообществом «демократизатор», протянул Сереже.

Тот хотел поблагодарить – и опять, как тогда, зеленая искорка из-за шторы коснулась края зрачка.

– Ты посмотри, Лень! Не знаешь, что это? Я уже такое видел.

Леня пригляделся, пожал плечами.

– Может, бомжи жгут чего… Пойдешь проверять? Это черт-те где. Не ходи.

Огонек подмигнул и погас.

Вот тогда Сережа решился. Сделал глубокий вдох, уселся поудобнее на старом продавленном стуле.

– Я знаю, где это горит… - и рассказал все с самого начала, без недоговорок, начистоту. И про утро тоже.

Леонид даже не особенно удивился.

– Мистика. Со мной тоже такое бывало. Я даже домового видел.

Домовой Сережу не заинтриговал.

– Может, ты слышал чего об той части кладбища?

Леня отрицательно помотал головой. Поскреб в редкой бородке.

– Серег, насколько я знаю, документация по кладбищу в конторе ведется годов так с шестидесятых, не раньше. Но вдруг что в городском архиве можно нарыть? Там сейчас за умеренную мзду многие себе знатных предков ищут. А я попробую, поспрашиваю в своей среде. Над всяким кладбищем ходит туча легенд. Телефон есть?

– Мобильник.

– Запиши мой. Чуть что – позвоню.

На том и решили, скрепив остатками теплой «Массандры».

Назавтра позвонила бывшая – не с юга, хе-хе, ей приспичили какие-то документы на размен квартиры, а уж заодно Сережа, чтоб день окончательно не пропал бездарно, решил сходить и в архив. Сомнительно все, но мало ли?

Про себя он отметил измученно-стервозный люсиндин голос и новую манеру срываться на взвизг, едва он по доброте душевной пожелал крепкого здоровья и неистощимого кошелька новому мужу. («Этой безвинной жертве здоровье еще понадобится» – с искренним сочувствием добавил Сережа при прощании. Она в ответ нажала отбой. Ужасно грубо).

Конечно, он не ожидал увидеть дворец вроде губернаторской управы, да только старенький убогий особнячок грязно-бежевого цвета наводил уныние. Единственной новой деталью стала зеленая металлическая дверь с кнопкой звонка на косяке и синей табличкой, скромно, но гордо прописывающей здесь городской исторический архив.

Открыли ему быстро. Сильно пожилая тетушка в темном костюме и больших круглых очках, с домашними тапочками на ногах.

Внутри совушка уселась за облезлый конторский стол, заваленный набухшими конторскими папками – такие же рядами стояли на полках у стен.

– Видите ли, – начал Сережа, – я в детстве слышал, что у меня дворянские корни, предки из нашего города…

Похоже, начало удалось - в глазах тетушки за двояковыпуклыми стеклами появилось привычное усталое понимание. Сережа нажал:

– Они вроде похоронены на местном кладбище, точно я не знаю, а искать вслепую нереально. Наверняка у вас есть какие-то документы того времени.

– Взнос пятьдесят рублей за посещение. Документы на дом не выдаются. Категорически. Паспорт у вас с собой?

– Естественно, я принес…

– Какой примерно период вас интересует?

– Середина девятнадцатого века по начало двадцатого.

– Хорошо, заполняйте квитанцию, я поищу. У нас девятнадцатый в полуподвальном зале. Ксерокс – три рубля за лист, направо по коридору.

И уплыла в соседнюю комнату, бокастая, будто каравелла.

7

Несколько столиков под белеными сводами подвала былого купеческого дома, колченогие, разномастные стулья и груда жестких черных коленкоровых папок перед Сережей – тускловатый свет осеннего полудня падал наискось из низеньких полукруглых окон под потолком, забранных ржавыми решетками. Купец первой гильдии, конечно, представить не смог, что грабители не полезут в окна, а подберут упавшую власть и с наганами нагрянут прямо к нему в бельэтаж.

Одна папка, вторая…пятая – желтоватая ветхая бумага, посеченная на сгибах, подшивки старых газет и журналов вроде «Известий благочиния» или «Губернских ведомостей» почему-то только за 1823-1845 годы, да еще без половины номеров, и тому подобное.

А вот любопытная схема на два огромных голубоватых листа с белесыми сгибами – «Городской планъ» от 1837 г. – судя по сохранности, копия более раннего документа. Сережа вгляделся в очертания, решив позже сделать ксерокопию. На плане, естественно, только старая часть кладбища, вместо новой – несколько строений вроде лабазов, если судить по отметкам. А очертания иные, чем на плане в сторожке Сергея – территория старого некрополя меньше. Похоже, в этом все дело – где-то в середине века кладбище расширяли, и могилка самоубийцы, закопанной, как и полагалось, за оградою без отпевания, попала на кладбищенскую землю – про нее, наверное, и забыли уже.

Хоть что-то ясно.

Сережа листал страницы, почти не вглядываясь в литографии – конечно, фотоаппаратов тогда не было в помине, иллюстрировали художники, тусклые, никому теперь не нужные картинки – как старые могильные плиты, подумал Сергей – все, кто помнил о них, давно умерли сами, теперь из посетителей они могут ждать только бульдозера. Так и газеты, от времени лишаясь смысла – быть вестниками новостей, годятся разве что в печку. Он вспомнил про крематорий – передернулся.

Ну или стены оклеить для тепла, а то и…

Без интереса глянул на титульный лист – 26 декабря 1847 года.

Из портретной полутьмы со страницы смотрело то самое лицо – красивая, тонко очерченная женщина с длинными светлыми локонами и в открытом платье – Сережа ощутил укол слева под ребрами – лицо как бы из зеркала, но потом он заставил себя усомниться – мало ли что почудится.

Софья Пресневская, известная актриса и пианистка

«Ужасное происшествие» - без экивоков выкрикивала заметка. Сережа вчитался, поскальзываясь глазом на ятях и спотыкаясь на твердых знаках, придающих попервости для современного читателя странную иллюзию мягкости в окончаниях слов вместо задуманной тверди.

«Вчера гуляющие по Арсеньевской набережной возле новаго моста, с такой помпой открытаго два месяца назадъ, стали свидетелями кошмарнаго случая. Молодая хорошо одетая дама, стоявшая у перилъ в самой середине моста, внезапно с крикомъ кинулась внизъ. От удара ледъ проломился, и с большимъ трудомъ удалось извлечь ее, увы, бездыханное тело.

По прибытии полиции и выяснении обстоятельствъ оказалось, что погибшая никто иная какъ известная в нашемъ городе красавица, актриса Софья Пресневская. В ее комнате обнаружена записка, из которой, по видимому, следуетъ намерение совершить самоубийство.

Вероятно, причиной стало горе от произошедшей полгода назадъ кончины жениха г-жи Пресневской, г-на фонъ Моргенштерна, погибшего по видимому при пожаре собственнаго дома. По мнению прислуги г-жи Пресневской, после трагической смерти жениха ее характеръ сильно изменился в меланхолическомъ направлении.

(Ну, писарь волостной, ну, бутербродник, подумал Сережа, «изменился в меланхолическом направлении»)

Духовныя власти в лице протоиерея храма св. Иоанна Предтечи о. Иллария высказались противъ погребения усопшей по церковному обряду.

- Мы всегда с большимъ сожалениемъ смотримъ на сии прискорбныя случаи и прилагаемъ всяческие усилия для ихъ предотвращения, - сказалъ в личной беседе о. Илларий, - но по заведенному с первохристианскихъ временъ порядку, прервавший собственную жизнь лишается отеческой помощи церкви, и надъ нимъ не можетъ быть совершенъ обрядъ отпевания, также онъ долженъ быть похороненъ в неосвященной земле. В послании митрополита Фотия псковскому духовенству на сей счетъ говорилось: «...а который от своихъ рукъ погубится, удавится или ножомъ убодется или в воду себя ввержетъ, то, по святымъ правиламъ, тех не повелено в церкви хороните, ни надъ ними пети, ни поминати».

С чувством глубокаго соболезнования сообщаемъ знавшимъ покойную, что похороны состоятся завтра в два часа дня»

Сережа посидел еще – идти ему отчего-то расхотелось. Подумал:

«А от меня-то чего тебе надо! Мертвая, вот и лежи себе, истлевай, суицидентка хреновая». Потом удивился реализму собственной мысли. Ну совпало, сохранилась газета с глупой заметкой дурака репортера. Никакой мистики. Он причем? Чем сюда идти, лучше б водки взял. Шел бы сейчас по стопам Коли-предшественника светлым путем к алкоголизму.

После архива он зашел в несколько книжных магазинов и скупил всю наличную литературу о призраках и прочих паранормальных явлениях. Водки купить забыл.

8

У себя вечером Сережа задернул шторы и приступил к чтению, для начала, скрепя сердце, решив не отвлекаться и сосредоточиться только на загробных пришлецах.

Но и здесь информация почти задушила его несчастный мозг. Привидений видели всегда и все народы, но кроме классических явлений людей, животных и кораблей (откуда ты, летучий нидерландец?) новые времена порадовали призрачными поездами (самым известным, наверное, останется маленький туристический состав из Италии), и бесплотными самолетами, что уж совсем дико. Так год за годом в Англию возвращается и не может вернуться сбитый над Ла-Маншем «Спитфайр».

Спириты и спиритизм, прошлые жизни, запись загробных голосов на магнитофоны… Сергей откинулся на спинку стула, скривился – ножки затрещали, выгибаясь.

А что?

Он ведь просто хочет избавиться от дурных загадок. Успокоить ноосферу вокруг. А? Никакой некромантии. Ни следа сатанизма.

Из тумбочки Сережа достал пачку бумаги и черную ручку. Уселся, положил на стол чистые листы. Перекрестился почему-то, взял ручку и закрыл глаза, пытаясь расслабиться и изгнать всякие переживания куда-нибудь в мозжечок.

«Надо бы тяпнуть для кондиции» - подумал он и огляделся. Задремал, не иначе. Глянул на часы – батюшки! Полчаса прошло – а результат? Проспался, и все.

Сторож смял верхний лист – и увидел нервные строчки на обороте. Совсем непохоже на выработанный с первого курса угловатый полупечатный Сережин почерк.

«Боже мой, спаси отъ Валериана Моргенштерна!»

И ничего более.

Фамилия показалась немного знакомой. Он достал ксерокопии найденных бумаг, побежал взглядом – вот! Невнятный жених этой полоумной (тут он опасливо оглянулся, постаравшись скомкать мысль) Софочки Пресневской. Фамилия как у оперного баса – вычурная и с претензией. Моргенштерн означает «утренняя звезда», этакая палица с шипами у средневековых рыцарей.

А еще утреннюю звезду называют «денница».

– И больше ничего не вышло? – Леонид повертел листок, с чего-то поглядел на просвет, потом понюхал.

– Не-а… - Сережа выковырнул вилкой еще паштета из пластиковой коробочки. – Глухо.

Давно он так не радовался гостю.

– А я поспрашивал про твоих… знакомцев. – Леня подмигнул, - и представь…

– Ну и как?! – Сережа терпеть не мог пауз «с эффектом».

– Бабушка двоюродная, моя, в смысле, слышала от матери…

– В смысле прабабушки троюродной?

– Да. Но к лешему родословие! Та слышала от кого-то до революции. Давно, еще в позапрошлом веке встречали тут мертвую женщину, имени ее в памяти народной не сохранилось, но паре человек катушки замкнуло а один вовсе преставился. Чего уж их так, леший знает, но какие-то умники вбили ей в могилу здо-оровый свежесрубленный осиновый кол по маковку, чтоб не вставала. Ну, как упырям делают. Полезет из земли и напорется.

– Помогло?

– Неизвестно.

– Ага. – Сережа призадумался, вспомнил старую осину. Неужели жизнь пробилась наружу из погубленного дерева? Убитого, чтоб убить кого-то уже убитого. М-да, каламбур…

Он спросил:

– У тебя магнитофон с записыванием есть?

– Есть плеер с микрофоном. А-а, понял…

– Соображаешь. Одолжи, а? Чистую кассету я куплю.

– Да я тебе дам ненужную, перепишешь. Попробуем!

И за это дружеское бесстрашное «попробуем» Сережа был ему благодарен.

Прежде чем лечь, он проверил с привычным тщанием дверной замок, положил на стол маленький черный плеер и нажал «REC». Проговорил громко и отчетливо:

– Запись начата в десять двенадцать… Двадцать два двенадцать. - И добавил темноте за окном. – Вы сюда говорите, кому что надо, он все сохранит…

Почему-то он совсем не ощущал себя идиотом.

Вышел в кухню и взял с подоконника «За границами возможного» Ричарда Лазаруса – читалось увлекательно. Открыл на 1959 году – первая известная запись голосов из «оттуда». Вместо пения птичек швед-орнитолог получил на шею мировую загадку. Как Сережа. И полжизни потратил на ее разрешение – чего Сергею совсем не хотелось.

Когда он вернулся и взял плеер, алая лампочка записи еще горела, кассета не кончилась. Щелкнул перемоткой – слабенький моторчик мотал не спеша, со вкусом. Батарейки Леня заменил ли, как обещал?

З-з-з, чик! Автостоп.

Длинная кнопка «PLAY» показалась влажной – ладони вдруг вспотели. Сережа воткнул штекер, вложил один черный поролоновый наушничек в ухо.

Его собственный слегка искаженный, глухой голос, произносящий время с поправкой. Шорох записывающей головки. Отдаленный стук кухонной двери. Ничего.

Две минуты – тишина. Сережа покачал головой. Без толку, ясен пень…

«ВАЛЕРИАН, Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, УБИЙЦА! »

Издалека, тонко, но ясно и отчетливо.

– Мать моя… женщина… – ошалело сказал Сережа. В ухе кто-то хохотнул и произнес что-то вроде «Бакомет во мрак» другим, низким голосом.

Сережа чувствовал, как под мышками намокает футболка.

Шелест записи кончился. Заиграла какая-то нервная электронная мелодия Леонида.

9

– Ни хрена себе. – Леня вертел прозрачную кассету. – Слушай, давай я ее проверю на хорошей аппаратуре?

– Проверяй… - безразлично сказал Сергей. Он и так верил.

– Может по ней панихиду отслужить, может, ей это надо? – не успокоился друг.

– Думал. По самоубийцам не служат. Только какая-то молитва есть.

– А зачем попу-то говорить? Отслужить на могилке и все. Он же читать надписи не будет.

– Он конечно не будет, - улыбнулся Сережа, - а ты что, Бога тоже обманешь?

– Да-а… Накосячил. А ты дальше пробовал записывать?

– Пробовал. Всю кассету испортил. Ничего.

– Значит, и у них там проблемы со связью…

– Не шути этим, - тихо попросил Сережа. – Не надо.

До обеда, прежде чем позвонить Леониду, он зашел в часовенку у главного входа и купил латунный крестик на цепочке – креститься-то он когда-то крестился, но крест потом потерял. Подумал, и взял еще иконку Сергия Радонежского. Попросил старушку, торгующую церковной мелочью, записать попу помянуть рабов Божиих Сергея и Леонида за здравие. И Софью – за упокой.

Старушка, простимулированная десяткой, поклялась передать, добавив, мол, дело это Божье, грешно не сделать. Сережа ей поверил.

Теперь друзья сидели у стола и пили пиво, отщипывая сушеного кальмара из пакетика.

– На вкус как мелко наструганный презерватив… - сказал Леня, прихлебывая. – Давай попробуем оставить его поближе к месту… к могиле то есть. Я как раз свежих батареек принес, а?

– Давай! – Сережа пожал плечами, не особо веря в успех.

Долго шагали, ежась от холода. Положили у дерева завернутый в пакет диктофон с настроенным на десять вечера, для чистоты эксперимента, таймером записи, (до чего техника дошла, думал непросвещенный Сережа) Леня нащупал кнопки сквозь полиэтилен и нажал, достал из бело-синей пачки сигаретку, впустую зашарил по карманам.

– Спички, вы где-е? Ау-у…

– Пошли обратно, утром посмотрим. А то всех упырей распугаешь.

Они еще раз огляделись – но ничего подозрительного так и не заметили. На ветвях осины лежал ранний иней, листья почти облетели.

Сон в ту ночь никак не желал сворачивать в нормальное русло – вместо житейских неприятностей, столь знакомых каждому в сновидениях (вроде спадающих штанов), или какой-нибудь лихой клубнички, Сережа все пробирался темной кирпичной лестницей, а стрельчатый коридор сужался за спиной, начиная сдавливать плечи.

Он рванулся, пытаясь открыть глаза – проверенный способ изменить или прервать постылое виденье – но провалился куда-то, где уже и он был не он, а кто-то другой, чужой и легкий, полупрозрачный.

Резко выделяясь в кружке блеклых, непрорисованных дам в старинных открытых платьях, по медовому паркету постукивает лаковым штиблетом смуглый красавец в черном фраке – белая манишка ослепляет. Черные волнистые волосы до плеч – он поворачивается и ониксами блестят пристальные равнодушные глаза.

В сумрачной затхлой комнате, отделанной в темных тонах, тяжелый стол посередине – черное эбеновое дерево, выпуклые слоновые ноги – вдоль столешницы полоса сложного резного узора, а по углам выглядывают горгульи с высунутыми языками. Неприятный стол, но на нем лежат еще более непривлекательные предметы.

Череп без нижней челюсти, по виду настоящий, желтоватый, в мелкой сеточке трещин, со вставленными в глазницы гранатами-кабошонами. Узкая длинная ложечка темного серебра, с витой ручкой. Чернильница в виде бронзовой бородавчатой жабы с отверстой пастью – без пера. И книги, толстые, в жестких кожаных крышках с застежками – он, оказывается, мог прочесть готические заглавия, пробуждающие воспоминания – чужие, скребущие мозг воспоминания.

Запрещенная за мерзкую ересь даже еретическим фараоном Эхнатоном, полная кровавых обрядов «Книга Апопа». Арабский перевод.

«Проклятый язычник» Винниуса Ван Гросвенора, содержащая пристальное изложение сексуально-каннибальских культов вкупе с натуралистическими гравюрами.

Богоненавистническая «Diabologika» Юлиана Форнория – обрывающаяся на полуфразе, так никогда и не дописанная – автор сошел над книгой с ума и разбил себе голову о стену.

Наконец «Библия Утренней Зари» – с ее откровенным и глумливым сатанизмом, как и положено, в переплете из кожи черного козла. Странный круг авторов почитал владелец стола.

Что-то скрипнуло в углу – страх, тугими струями адреналина хлынувший в мышцы, заставил его проснуться.

Сережа помнил последнюю часть сна удивительно четко – вовремя он вырвался, пожалуй. За окном брезжило по-зимнему ватное утро, красно-оранжевая полоса на горизонте скоро перейдет в короткий бесцветный день. Сегодня или завтра приплывут снеговые тучи.

Леня пришел к обеду, кутаясь в смешной сиреневый пуховик с капюшоном и кисточками.

Застывшие могилы решительно не вызывали мистического интереса. У жалобного ангела над подпоручиком кирасирского полка раненое крыло совсем откололось.

Друзья подошли к осине – и под ботинком Сережи хрупнуло. Маленький плеер – превращенный в оплавленную лепешку, будто его положили на наковальню и припечатали раскаленным утюгом.

– Какого… - Леня вертел в стынущих пальцах останки.

– Ты погоди, - Сережа взял у него изуродованную вещицу. Конечно, кассета погибла. А на раздавленной крышке отпечаталась подметка узкого ботинка - пластик вокруг следа потек и вздулся.

– Нечисть еб..тая! – сказал Леонид и далеко выплюнул окурок.

«Похоже», в мыслях согласился Сережа. Но промолчал.

Кое-что он для себя уже решил.

10

К вечеру, едва на небе появились признаки сумрачной синевы, Сережа принялся собираться – неспешно и обстоятельно. Как шел в трудный поход или на небольшую войну. Чувствовал, впрочем, он себя примерно так же.

Будто бы в душе сначала с азартом покопалась свинья, а потом нагадила корова, и теперь все чешется и смердит. Сережа решительно сунул за пояс Лёнину дубинку.

Забавно, раньше дорога туда казалась легче – не было такого желания повернуть назад и, плюнув наземь, удалиться – в теплые, освещенные комнатки. Он опять пожалел, что не идет с ним сейчас собака – здоровый пастуший волкодав со спокойными неспешными движениями и мирными желтоватыми глазами. Почти отчетливо увидел мохнатую тень возле правого колена – и блеск клыка в приотворенной пасти.

Жаль.

Массивный памятник неподалеку он присмотрел днем – черный нарочито неровно обтесанный камень, чугунный якорь у подножия – а может, и настоящий, какой-нибудь небольшой верп со старого парохода, уцелевший от вандалов. «Капитанъ 3-го ранга. Алексiй Пантелеевич Кондратьевъ. Спи, герой Артура и любимый мужъ» 1852-1912.

Крепкий, наверное, был мужик, подумал Сережа, боевой. И отчего-то соседство давно почившего моряка придало ему духу. Подстелив пачку газет, он присел и выключил налобный фонарь – не было ни камеры, на фотоаппарата, ну да ладно. Здесь он не очень бы полагался на аппаратуру.

Зрение понемногу привыкло к темноте, человеческие глаза совершеннее и универсальнее любой фотокамеры, что бы там не провозглашали умники-анатомы эпохи Просвещенья. Сережа потер руки, скрючившись за памятником и седалищем опираясь на неудобно наклонную, но довольно широкую якорную лапу, почти отчетливо видя голую крону осины – приходилось только выворачивать шею.

«Ну-с, и когда цирк начнется?» И сам удивился – страха почти не осталось, а любопытство только разгорелось на холоде.

Не сразу, нет, не сразу, но он заметил, еще не веря себе, зеленоватое сияние, снизу четко обрисовавшее ветки дерева. Никаких сатанистов или же мальчишек там не появлялось.

Сережа на всякий случай перекрестился, с трудом сложа занемелые от холода пальцы – ничего вязаные перчатки не помогли, и мысленно попросил: «Сохрани Ты мою душу грешную! Чего Тебе стоит, а?»

Сияние усилилось, из бледно-салатового стало изумрудным – и тогда под ветвями столетней осины встала белокурая женщина строгой красоты, с распущенными волосами, в старинном розовом платье с оборками – зеленоватый свет опал, ветер зашелестел и заскрипел ветвями в полной тишине. Женщина сложила открытые до локтей слишком уж белые для живой плоти руки в жесте не то молитвы, не то полного отчаяния.

Пересохшим ртом втягивая воздух, Сережа поглубже натянул шапчонку, ощутив жесткую дрожь во всем теле – не от страха, жар удивления и… благоговения, что ли… сразил сырой страх без остатка.

Из ее могилы вылетел алый язык огня, достал до нижних веток, но не навредил и не испугал призрака – только глубокое горе исказило правильные черты, умершая (не иначе) как бы отбросила ладонями что-то, кажется, даже плюнула в странный багряный огонь. На миг оранжево-алое пламя вскинулось, закрыло ее всю, опало – рядом стоял весь черный, как бы обугленный силуэт мужчины в костюме, может, даже и фрачном, с длинными, зачесанными со лба волосами, сгибал стан, пытаясь обнять покойницу, но не в силах свести рук.

Лицо он отвернул, так что Сережа различил на секунду только горбоносый сухой профиль – но от его облика резало глаза все сильнее – боль становилась невыносимой.

Усопшая беззвучно вскрикнула, сплетая пальцы, пропала, а тот, черный, начал оборачиваться – и тогда Сережину голову сотрясла молния боли, а из желудка поднялась омерзительная гниль, словно от клейкого мяса недельного трупа. Содрогаясь от рвоты, он бросился прочь, прочь – только подальше, хоть в адские инфракрасные бездны, только с этих ясновидящих, черных, отливающих бордовым вулканическим светом, мертвых очей.

Он не помнил, как бежал, не включая фонаря, но чудо – ни разу не пропоров живота о колючий металл оградок и не расколов черепа в жесткий и холодный могильный камень.

Дома в зеркале, со стаканом настойки в шаткой руке Сережа увидел свои глаза – с густо-розовой сетью от лопнувших сосудов на белках и начисто спаленными бровями – красная обожженная кожа носа и щек шелушилась и ныла. Но крема в сторожке не нашлось.

Тогда он выпил оставшиеся полбутылки и придвинул стол к входной двери.

И все равно видел кошмары, мучительно просыпаясь каждый час. Хмель не подействовал совсем.

При стрессах такое бывает.

Часть 2

Владение денницы

Въ народном сознанiи глубоко укоренилось

верованiе, что сонмы злыхъ духовъ неисчислимы.

Очень мало на божьем свете такихъ заповедныхъ святыхъ местъ,

въ которыя они не дерзали бы проникать;

даже православные храмы не освобождены

отъ ихъ дерзкихъ нашествiй.

«Нечистая неведомая сила». Том 1.

1

Церя завозился, зачесался задней лапой, подвизгивая у кровати.

– И все ты врешь! – сказал Сережа, откладывая несвежую газету. – Ну нету у тебя никаких блох, я вчера проверял…

Церя (официально Цербер) укоризненно глянул в глаза хозяина. Демонстративно отвернулся и прижал острые уши.

Сережа подобрал щенка, полулайку, полуовчарку, через неделю после первого снега. Щенок выглядел упитанно, видно, твари, человеческими именами их Сережа не назвал бы, выбросили надоедливую игрушку-переростка из машины на пустую ледяную дорогу. И он приковылял прямо к домику сторожа – с пораненной передней лапкой и обкусанным загривком – встретился где-то с дикой стаей.

Сережа сам слышал о ней, слышал и дальний, одуряюще тоскливый вой во множество глоток. Хорошо еще, (но только не для шибко пьющих могильщиков, с которыми Сережа сохранял нейтралитет плантатора с дикими туземцами, в виде натурального обмена необходимейшей им водки на нужные сторожу предметы, вроде молотка и плоскогубцев) земля к середине декабря смерзлась намертво – не то не начали б раскапывать свежие похоронки.

Теперь заморыш выправился в черного остроухого здоровяка с белой грудью и животом, белыми кончиками лап и загнутого бубликом хвоста, с рыжими пятнышками бровей.

А в общем-то, все шло спокойно. Лицо зажило, при первых признаках бессонницы Сережа потреблял валерьянку – вроде бы, помогало. Леониду он ничего не говорил, по размышлении, сказал, что взорвалась лампочка. Тот едва ли поверил, но ладно…

Разве что на ветхих воротах еврейского кладбища какая-то упорная сволочь примерно раз в неделю углем или известкой чертила свастику с не туда загнутыми концами. Сережа давно подумывал установить там медвежий капкан, да все не мог отыскать. Может, директору служебную записку написать? Мол, требуется для поимки вандалов капкан – в скобках - одна штука… Борис бы посмеялся.

В зеркало сторож смотрелся как можно реже. Хватит загробной мистики, сыты уже, есть десятирублевки в кармане, бутылка наливки в холодильнике и вчерашняя сайра в масле, и все, и довольно с нас обоих, и больше ничего нам не надо, ни любови вечной на земле, ни сокровищ пещер Багдада, ни мертвых принцесс… Все на свете материально, даже мысли, все состоит из атомов, атомы из электронов, те тоже из какой-то уж вовсе неразличимой крошечной хрени, и незачем забивать этим голову. Лишь бы нам с тобою, псина, блох не подцепить.

Сегодня у коллег – двуногого и четвероногого – намечался плановый обход «новейшего» сектора – его Сережа не слишком жаловал. Свежие могилы с так часто попадающимися молодыми лицами в овальных медальонах, скорбящие родственники в рыданиях, пьяные могильщики рядом – рыданий Сережа слушать не любил. Но и перемат пролетариев могилы тоже не прельщал.

Эту захоронку Сережа в памяти уже отметил – два розовых памятника, закругленных сверху, за чугунной узорной оградкой – естественно, он не смотрел, чьи они – к чему?

А теперь за оградой стояла высокая женщина – в черном приталенном пальто и черных замшевых сапогах – стылый ветер трепал ее длинные темные волосы.

Ничего особенного Сережа не имел в виду, но она явно не обращала внимания на чувствительный холод, и он подошел ближе.

– Простите, что отвлекаю, но вы так пневмонию подхватите, как пить дать.

Она повернулась, но ветер взметнул вороные локоны, как вуалью, завесив лицо.

– Спасибо. И правда, замерзла. Задумалась.

– Бывает, – согласился Сережа, немного смутившись за свой затрапезный китайский пуховик, потом рассердился – чушь какая, ведь не надевать же ему на работу дубленку.

Пес потянул носом и слегка, дружелюбно гавкнул.

– Цыть, Цыря! Смирно.

– Как вы его назвали? – она отвела рукой, затянутой в черную замшу, волосы за ухо.

– Официально его зовут Цербер, а для друзей Церя - любезно пояснил Сергей. О чем-то она ему напоминала, о чем-то давнем и приятно-тревожном. Синее и зеленое, солнечный блик в уголке глаза. Нет, не поднять из памяти.

– А вы тут Плутон, значит? – без улыбки спросила она, снова глядя на памятники.

«У нее недавние морщинки под глазами, от хорошей жизни их не бывает».

– Нет, я скорее Харон. Я здесь работаю. Сторожем… – он пожал плечами, – А все же вы наденьте шапку. Пожалейте свои уши, еще пригодятся, хотя бы серьги носить. Да и уши красивые.

Она наконец достала из бокового кармана теплую шаль – и тоже черную, накинула на голову:

– Странно встретить…

– Сторожа, который знает античную мифологию… логично, – продолжил Сережа. – Но вряд ли вы найдете человека, мечтавшего с детства поступить в кладбищенские сторожа. Я, например, не мечтал. Миль пардон.

Забавно, похоже, она решила, будто его обидела.

– Извините, я ведь не хотела. Вы переводчик?

– Почти. Историческая филология. Кандидатская. – Впрочем, кому на кой славянский леший сейчас нужна его диссертация о древнерусской фонетике, и почему чуры почитали медведя и лося, подумал Сережа и спросил отчего-то:

– Вы сюда часто ходите? Раньше я вас не видел.

– Раз в полгода, если удается. – В голосе у нее было что-то, что Сережа определил как остаток давнего горя – след отплаканных слез и долгой печали. – Тетка и племянник. Летели с юга, после отдыха, ну вот…

Нечего было говорить, и ни к чему. Церя поглядел с жалостью, отошел и интеллигентно пописал на соседнюю ограду. Сережа потер немеющий кончик носа:

– Вы на автобусе приехали?

– Да.

– Потрите перчаткой щеки – покраснели. Пока будете дожидаться на остановке – вовсе зачичеревеете. Зайдемте ко мне погреться. Тут недалеко, да и не опасайтесь – я человек смирный, Цыря тоже, а больше у нас никого нет. Марципанов не держим, но чаю обещаю горяченного и сладкого. Нет, правда.

– Верю. Ну, хорошо. – Она прикрыла за собой дверцу ограды, последний раз глянула на розоватые плиты. Церя неприлично бойко подбежал, ткнулся заиндевелой мордой в ее руку. Сереже это не понравилось:

– Слушайте, а зовут-то вас как? – вспомнил он. – Я Сергей.

– Ирина. Очень…

– … приятно! – невольным эхом повторил Сережа. – Извините.

Кажется, улыбнулась.

2

Глаза у Ирины оказались зеленые – светлого русалочьего оттенка. Под ее строгим, но не слишком теплом на Сережин взгляд пальто была длинная узкая юбка и дорогой свитер бордового кашемира – на белой шее серебряная цепочка с зеленой же каплей кулона. И серьги подстать – серебро с зелеными камешками. Впрочем, ей шло.

Сережа положил Церберу вчерашнюю сардельку – он не делал различий меж своим и собачьим питанием, включил чайник, предупреждая:

– Чай только в пакетиках, липтоновский. Пойдет?

– Конечно. Люблю в пакетиках.

– Предпочитаете серебро золоту, как запорожские казаки?

– Ах, это. Как-то больше нравится. А почему казаки? Да еще запорожцы?

– Золото в Сечи считали металлом нечистым, дьявольским. Годным только спускать на гульбу. А оклады икон и священную утварь делали серебряную. – Сережа с неожиданной приязнью вспоминал свои прежние интересы.

Лицо ее от тепла зарумянилось – смазливая девица, подумал Сергей, но похожа на ведьму. И глаза подходящие.

Кажется, он сильно отвык от женского общества.

Но ему правда стало легко. Работала Ирина в городской администрации, как она выразилась, «на полуписарской должности», постоянно задерживалась на работе, недолго побывала замужем – типичная современная свободная женщина – умная, красивая и очень-очень одинокая.

Сережа не мог не признать, редко ему попадалась столь образованная особа – она подхватывала мысли без малейшего напряжения, как он, любила парадоксальные выводы. Из тех людей, кому открываешься незаметно, и можешь говорить о чем душе угодно, пока окончательно не заплутаешь в дебрях, не отпуская любопытство чуткого собеседника – от папуасских потомков Миклухо-Маклая через Заратуштру и до меню пеликанов в зоопарке.

Он спохватился часа через полтора:

– Так ведь до темноты просидим, ох, я вас заболтал!

– Было очень интересно, - сказала она, - но мне пора, ибо что касается до рогов…

– …То они трубят, - закончил Сережа и как награду принял лукавую улыбку. – Мы вас с Церей проводим и посадим… да в такси посадим, из-за нас ведь задержались… Ира, только телефон свой скажите? Я уже записываю… Вот и ладно.

Вечером, Бог весть почему, он уснул с чувством исполненного давнего обета. И долго улыбался в темноте, слушая басовое похрапывание – слабость грозного пса.

3

Он проснулся в знакомой комнатке – но понял, что еще спит и видит сон, – как обычно, тонкую паутинную материю сна, даже самого отчетливого, после пробуждения залатать в памяти невозможно, остаются дыры и грубые швы ложных соответствий.

Цербера в нереальном жилище, утонувшем в тусклых сумерках, не было, наверное, погулять ушел, гоняться за кошками в собственном, песьем сонном царстве.

Кто-то стоял у его изголовья. И Сережа догадывался, кто.

Страха перед ней он уже не испытывал – не то что перед тем, черным. И во сне она осталась призраком – сквозь ее бледно-розовое платье просвечивал оконный переплет.

Вроде бы она и не говорила вслух – но по шевелящимся бледным губам он отчетливо читал:

– Прошу вас… прошу… помощи, избавления…Он… знает…

– Слушайте, чего вы ко мне пристали банным листом к… пятке? – грубо сказал Сережа. – Ну что я сделаю? Сами зачем с моста сиганули? Раньше надо бы…

– … Я не убила себя!.. – беззвучно выкрикнула мертвая, – Не могла я… – но тут ее качнуло, словно сквозняком.

– А кто тогда? – он вроде бы и желал проснуться. Но медлил.

– Он знает… Пустите меня. Вы из тех – вслушайтесь. Прислушайтесь к нам, слушайте здесь, в земле вокруг, ради Бога, вы же можете... Я не сумею так часто говорить – он не даст… Он все оборачивает во зло, всякий раз…

Оглушительно взлаял Цербер под ухом, и Сережа треснулся затылком о деревянную спинку кровати. Заорал на пса – но тот со вздыбленной шерстью еще долго подбрехивал на западный угол комнаты.

Что значило «слушать вокруг»? И что услышал Церя тончайшим своим слухом?

Снег валил хлопьями, мягкими и сладкими на вид – влажная и теплая погода начала зимы в здешних местах обычно предшествует лютым морозам января. Цербер отряхнулся, стараясь, чтоб снег полетел хозяину в лицо – Сережа едва успел закрыться перчаткой. Белые холмики на памятниках, белые непотоптанные дорожки – оттого что некому по ним ходить.

– Вот уж воистину, спите спокойно, дорогие товарищи, – произнес Сережа в поднятый воротник. Снежинка упала на нос, оказавшись холодной и жесткой.

Что сказала эта… премудрая Софья?

«Услышать нас», так ведь?

С деревянной улыбкой он, распахав снежную целину, подбрел к ближайшей серой, установленной вертикально плите. Надпись должна быть на обороте. Для чистоты эксперимента – ну глупо же! Сняв шапку, Сережа склонился и осторожно приблизил ухо к полированному камню. От плиты исходил неизбывный, казалось, холод, беззащитное ухо закололо меленькими шипами. Цербер возмущенно присвистнул, завертелся, хвостом подымая личную крошечную метель. Ему хотелось бегать взапуски – а не глупо отмораживать гениталии, пока хозяин пытается настроить свой убогий слуховой аппарат – все равно люди таких вещей не воспринимают, второй, прозрачный план существования им, бедолагам, недоступен.

«Конечно, чепуха!» – сказал себе Сережа. – «Ну и дурень же…сонный…»

Голова закружилась, в глазах зароились серые мушки – пришлось опереться на твердую реальную плиту. Простуда подкрадывается, проклятая, не иначе…

Из глубины мерзлой земли, из-под основания памятника, в застывающее ухо пришла слабая вибрация, на пределе восприятия мозга, нет, даже где-то за пределом, но заставляя ее, границу слышимости, колебаться. Тугой шелест крови в ушах перекрыл бы звук, не будь он таким высоким и четким.

Там, в ледяном мраке, детский голос тянул песенку:

Бел-лые розы, белые розы.

Беззащитны шипы!

Что с вами сделал снег и морозы,

Ле-од витрин голубых…

Сережа отскочил и, натягивая шапку, все же обошел плиту – зажал себя в кулак.

Обычное детское личико, немного пухлое, белый бант на затылке.

«Оля Серебрякова. 1981 – 1992».

И золотом приписано:

Оленька, доча любимая, прости нас за все!

А внизу высечена белая роза.

Спохватились…

Цербер зевнул – голоса из того, другого слоя, слышные здесь частенько, пса не волновали – вреда не предвиделось, хотя иногда он улавливал в них такую тоску – только и завыть.

4

Дома Сергей позвонил на мобильный Леониду – «абонент отключил телефон или временно недоступен» отвечал псевдоласковый женский голосок, куда менее живой, чем тот, из могилы.

Тогда он послал сообщение с просьбой прийти не откладывая, и через несколько минут телефон запиликал «Естудэй», ответное письмо:

«Прости, у нас жирная рыба. Зайду едва освобожусь. Чай готовь!»

Что же, чай так чай, это нетрудно. Это-то совсем просто.

Для себя Сережа тоже приготовил чай – с изрядной порцией настойки.

Леонид принес с собою слабый запах формалина, что ли, бутылочку белой, большую пачку томатного сока и шмат нежного копченого сала – духмяного, по старосибирскому выражению, до невероятности:

– Контрабанда! Из самой незалежной Хохляндии!

– Как-как? Чего это с тобой?

– Дядька из Украины приезжал – едва протащил сквозь таможню, представь себе. Национальное достояние.

– Ну ни фига себе… Дожились, блакитные! – заключил Сережа, замешивая «кровавую Мэри».

– Представь, шишка из администрации на своем «мерине»в ДТП вмазался, ну и привезли к нам – поклялись дать премию, только чтоб все как комариный нос, и быстро. А всего работы – черепушку подштопать. Ну а я разве подгажу? Все, покупаю новую гитару. Старую тебе подарю. Играешь?

– Но плохо. Только знаешь, не до музыки чего-то. Слушай…

И рассказал, не опуская и своих ожогов, а закончил словами:

– …Может, крыша у меня едет? Белочка подкралась? Так ведь кроме валерьянки, после наших последних посиделок, месяц ни-ни…

– Че-пу-ха! Народу с белой горячкой я повидал поболе твоего. А плеер мой тоже разгоряченная белочка потоптала? Нет, я тебе верю… И этот твой тоже: Могендавид, что ли? Вот только что делать – ума…

– Моргенштерн с немецкого «утренняя звезда» – так шипастую булаву называли в средние века. А еще «утренняя звезда» прозвище Люцифера. Кажется, в Апокалипсисе это есть… Схожу-ка к попу, что ли, ей-ей. Его епархия, как-никак.

– Можно… А погоди!

Леня хлебнул сока прямо из пачки, забыв долить алкоголя.

– Есть у меня один знакомый, колдун всея Руси, понимаешь ли.

– Н-ну-ну…

– Хрен его знает, но мужик неглупый, и денег гребет – дай Боже. Отворот, приворот, от ворот поворот – я ему оказал одно одолжение, так что попрошу – возьмется, повертит тарелочку…

– Блюдечко.

– Хоть противень. Ну и посмотрит, кто у тебя шалит.

– Спасибо, Лень. Что б я без тебя делал?

Тот прижмурил синие бойкие глаза и поднял стакан:

– За нас, гениальные мы обормоты!

Вроде и возраст не детский, и комплексы, если и были, Сережа давненько изжил, да и жизнь пошла – не до рафинэ… – а все ж выбрал номер в телефонной памяти с явственным подрагиванием пальцев. Черт-те что такое. Заузило. Глупо оно, конечно, в его-то годы.

– Алло! Ирина?

– Да, слушаю… – слегка удивился женский голос.

У Сережи екнуло в грудине.

– Простите, если помешал. Это Харон по имени Сергей. Я вас чаем угощал, чтоб не замерзли, помните?

– Конечно, Сережа! – возле той, далекой трубки улыбались – Сергей чувствовал без всякой телепатии. – Я как раз вас вспоминала, и вот…

Ага, не то поминала, не то посылала…Но сама не позвонила.

– Слушайте, - решил Сережа атаковать, пока противник в замешательстве. – Я завтра буду в городе, давайте вечером… ну, куда можем сходить? В ночной клуб? В кафе, на мороженое? Кино? Придумайте себе…

– В ночную смену не могу, я потом не проснусь утром, для мороженого холодно… А в кино? В семь в «Созвездии» новый фильм, что-то мистическое…

– А давайте! – ответил Сережа, переводя дух. – Без двадцати семь у кассы кинотеатра?

– Хорошо. – И она едва слышно усмехнулась. Чистая ведьма.

4

Отец Григорий закончил поминовение усопших и теперь собирал листочки с именами – служба получилась преутомительная, казалось, свечи и лампады нагрели воздух в маленькой старинной церкви до тропической духоты. И окна на зиму заклеены наглухо, да и откроешь – просквозит. Крыша потечет, конечно, как оттает, и надо следить, чтоб не попортило мученика Пантелеимона – и так осыпается понемногу, а тут…

– Простите, батюшка, – смешал бесконечные и привычные заботы молодой голос, – Мне нужно с вами побеседовать, а то я человек духовно неопытный, а тут дело важное.

Мысленно отец Григорий вздохнул, поднял глаза на беленую стену с маленькой темной, неразборчивой иконкой Параскевы Пятницы. Но отказывать в совете и участии, потакая своей лености и усталости, священник считал делом недостойным и для духовного отца недопустимым. Слава Тебе, Владыко, хоть не старушка с бесконечными жалобами на бесчисленные же болячки, слабодушно порадовался он.

Молодой темноволосый человек пред ним не производил впечатления любителя задушевных бесед – такие живут сами по себе, чужих советов не любят, а коль обращаются за помощью, подумал не лишенный проницательности отец Григорий, то уж если совсем подопрет – горе там тяжелое или что. Бойкий юноша, но не новый русский, нет. Не те манеры. Этот бультерьера окрестить на попросит.

Сергею нестарый еще рыжебородый поп, пожалуй, понравился – карие глаза священника глядели без обычной для духовных особ елейной снисходительности, но и не раздраженно.

Отец Григорий вздохнул вслух, и сказал:

– Давайте вы меня подождете вон там, в сенях на скамеечке, минут пять? Я только переоденусь. Епитрахиль сниму.

Накинув на рясу теплую вязаную кофту, он понадеялся втайне, что посетитель пришел по делу пустяковому – и уйдет, поскучав полминуты. Нет, тот сидел на жесткой скамейке холодного притвора стойко. Ладно, может, хочет с ремонтом помочь?

Но когда молодой человек, назвавшись Сергеем, кратко и четко, будто докладывал боевому командиру, изложил свое дело, мысли о житейских попечениях отлетели прочь от священника.

Сергей завозился на неудобном насесте:

– Я не разбираюсь, но вроде есть какая-то молитва за самоубийц, что ли? Вы знаете?

– Гм… Наверное, вы имели в виду молитву святому Уару, о ней многие слышали. Но… видите ли, она читается за инославных, некрещеных младенцев и подобных людей, никак не за душегубителей, какими считаются самоубийцы. Есть еще старинный канон преподобному Паисию Великому – об умерших без покаяния, так ведь не о наложивших на себя руки. Этот грех хуже убийства. Раз душа усопшей смогла обратиться к вам…

(Хоть в сумасшедшие не рядит, облегченно подумал Сережа).

… я думаю, Господь не отказал ей в милости. Может, и свое преступление она совершила в помутнении рассудка.

– А может, рассудок ей помутил кто-то другой? Этот ее Валериан…

– Разве теперь узнаешь за давностью лет? Да, и меня это ваше видение на могиле обеспокоило. Зря вы туда пошли. И магнитофон включали зря.

Оба примолкли, глядя на Нерукотворный образ, висящий над входом в главную часть храма. Слабая лампочка под сводами притвора подрагивала от сквозняка, мазками теней оживляя старую икону – лик то хмурился печально, то светлел.

Паузу прервал священник:

– Церковь не запрещает поминать самоубийц, но только келейно, в личных молениях, при этом, помнится, оптинский старец Лев говорил, молитву такую надо заканчивать словами: «Не постави мне в грех молитвы сей, но да будет святая воля Твоя». Даже самоубийца может получить прощение милостью Божией. Знаете, только не пытайтесь больше сами вызывать на разговор души умерших – это бесовское искушение.

– И не собираюсь, – сказал Сережа. – Просто оно на меня так выпало.

– Всем нам дается ноша по нашим силам, – заключил отец Григорий. – Я посмотрю, чем тут можно помочь, и позвоню. А вы пока будьте поосторожнее с этим. Иконы у вас дома есть?

– Есть, – не стал вдаваться в подробности Сережа. – Может к ней лампадку завести? Помогает?

Собеседник не принял иронии. Сказал:

– Это по желанию. Я вам пока дам молитвослов, почитывайте с утра и на сон грядущий. И, если что, приходите прямо ко мне. Церковь открыта до восьми, бывает и позже задерживаюсь.

– Спасибо… батюшка.

– Храни вас Господь. Не бойтесь, все под Ним ходим.

На улице Сережа выдохнул, потрогал в глубоком кармане синюю книжечку с золотым тисненым крестиком. До семи оставался еще час, он подумал – успеет купить Ирине какую-нибудь милую чепуху к новому году. Женщины ценят такие знаки.

Вот уже с чем проблем не было – за полтора месяца до праздников на центральных улицах расплодились сувенирные палатки – капитализм на полном скаку…

В первом одни только глупые цыплята – символы китайского календаря, непонятно, какое отношение имеющего к мерзлой заснеженной России. Второй, третий – продавщицы мрачно поглядывали на привереду сквозь заиндевелые ресницы. Пятый – удача! Меховой черный котенок глянул в душу Сереже зеленющими Ириными очами. Спрятав малыша от холода в карман, Сережа пошел к остановке – как раз полчаса до срока.

В фойе нового кинотеатра под серебристой извивистой вывеской «Созвездие» народу хватало – по большей части поглощенные друг другом парочки, туманно воспринимающие окружающее.

Ирина пришла вовремя – Сережа отметил. В искристой шубе серого меха и темно-зеленом брючном костюме с нефритовым отливом – сногсшибательная женщина, мечта эстета. Правда, и на выбритого, спрыснутого одеколоном Сережу поглядывали шустрые завитые дамочки, но по прибытии Ирины взгляды увяли. Ирина затмила всех.

– Привет, – сказала она. – Безумно тебе рада!

– Привет, – ответил Сережа, – а ты еще красивее, чем даже я запомнил. Вот, – и протянул игрушку, – зимние праздники на носу...Назови его как хочешь.

Так они окончательно перешли на «ты».

– Ой, чудо какое малюсенькое! – восхитилась девушка, нежно рассмотрела котенка и чмокнула Сережу в щеку, оставляя легкий мазок помады. Они вошли под ручку. Заняли спокойные места в середине полупустого зала – подальше от остальных.

Фильм натужно, под треск рвущегося пупка, подражал Голливуду глуповатой мистикой и несвязным сюжетом, зато приправленными массой никчемушных, отупляюще гулких спецэффектов. Киношедевр скоро притомил молодых людей до зевоты. Сереже больше нравилось смотреть на Иринин профиль в сумраке. Она глянула – он ласково погладил ей пальцы. Придвинулась, потом откровенно положила голову на крепкое мужское плечо, так что щека его погрузилась в мягкую, пышную массу волос, слегка пахнущих сиренью. Пора – шепнул развязный внутренний голос Сереже.

Так они впервые поцеловались. И продолжили это упоительное занятие, изредка поглядывая на экран – когда там падала телебашня или с молодецким погикиванием скакали всадники, тараня каменные стены своими чугунными лбами.

– Из всех искусств, – сказал он ей на ушко, прерываясь на минутку для вдоха, – для нас важнейшим является кино, Люмьерами клянусь.

Ира фыркнула, кивнула, щекоча его за ухом длинными зеленоватыми ногтями.

«Ведьма, ведьма ты моя разлюбезная, – подумал Сережа, – чем же все это кончится?»

5

Проживал отец Григорий в одноэтажном деревянном домике неподалеку от своей церкви Вознесения. Удобства на улице и подгнившие половицы не слишком стесняли священника – он с деревенского детства не ведал роскоши, а уж после смерти жены совсем попростел и даже несколько опустился. Теперь и дома ходил в старенькой затрепанной рясе, не давая себе труда переодеться. Ел позавчерашние щи и черствый хлеб, подчас не замечая плесневого налета.

Насколько в своей личной жизни батюшка был подвижнически небрежен, настолько же в делах он проявлял обстоятельную обязательность. Сейчас, завершив плохо прогретую трапезу, он вооружился граненым стаканом бледного чая: в народе такую консистенцию любимого напитка Поднебесной именуют «поросячьей мочой». Уселся за стол, достойный древнейшей из канцелярских помоек и нацепил роговые очки с тусклыми от возраста стеклами.

Тесную от природы комнату, к тому же заставленную убогими книжными шкафами, набитыми рассыпающимися в труху трудами отцов церкви, освещала голая стосвечовка – да еще голубая фаянсовая лампадка, подвешенная пред темным ликом Николая-угодника – им когда-то покойные родители благословили молодого иерея с невестой. Ох, сколько лет прошло…

Священник перекрестился на усталого угодника, хлебнул из стакана, осторожно поставил на столешницу, подальше от хрупких страниц, и погрузился в исследование отношения Церкви к самоубийствам.

О, как много сил приложили святые отцы, искореняя, но не искоренив эту воистину последнюю попытку отречься от Божьего дара. Впрочем, до сего дня ходят слухи, будто в процесс дарения вмешался нечистый.

Еще на пражском соборе 563 года церковь запретила самоубийство, отказав в поминовении и отпевании самоубийц. Средневековая Европа в истовой и наивной набожности выражала к самоубийце отвращение, протаскивая его труп по улицам за ноги и хороня на перекрестке с вбитым в сердце колом – или в компании дохлой собаки. Англичане развлекались так и после начала девятнадцатого века! Помогало – немногие и сейчас желали бы своему бездыханному телу таковой участи.

Но когда несчастный налагал на себя руки в помешательстве или одержимости – он мог не понести кары на том и этом свете. Если бы бедная девушка не по своей воле бросилась на декабрьский лед… Если ее душа была под чужой властью. Кто этот черный, как назвал его, оглянувшись, Сергей, тот ли Моргенштерн, или некто, присвоивший имя? Чью ненависть или любовь она пронесла на тот свет?

Отец Григорий потянулся, но не нашел стакана. Поднял глаза – проклятый сосуд стоял на старинном молитвослове – ужасная оплошность! Он подхватил стакан – и выронил, стекло было раскаленным, кипяток пролился на ногу – почтенный протоиерей вскочил, едва не помянув, по старой и накрепко забытой привычке, падшего духа.

Голубая чашечка лампадки начала закручиваться вокруг оси, запутывая цепочки подвеса – а потом раскололась, горящее пятно масла растеклось по дощатому полу, фитиль поплыл в воздухе в сторону священника. Нельзя сказать, чтобы в первую минуту отец Григорий не испугался.

Только в жизни ему довелось повидать куда более страшное. Но даже в прокаленных каменных кущах Кандагара, целуя нательный крест перед безнадежным рывком из окружения, кавалер Боевого Красного знамени, сержант Гриша-Слонобой боялся не за себя – за свои пятнадцать бачат, пятнадцать душ. Семь из них отлетели потом на его глазах.

Священник широко перекрестился – фитиль взмыл к беленому потолку, принялся выводить что-то копотью. Отец Григорий начал читать акафист Богородице – ложечка взлетела с пола, закрутилась в мельхиоровой тарантелле. Протоиерей засмотрелся невольно, споткнулся на словах, завершающих кондак первый «…радуйся, Невеста Неневестная…» и не заметил, как за спиной мягко отошел от стены книжный шкаф, будто на воздушной подушке заскользил к столу, чтоб раздавить человека, как жестокий ребенок давит гусеницу меж двух спичечных коробков.

Лик святого Николая на иконе исказился, стол подпрыгнул, откинув священника, и углом ударил в застекленные дверцы смертоносного шкафа – со стоном живого раненого существа шкаф подавился вдребезги разбитым стеклом, качнулся набок, вопреки физике, но десантные навыки уберегли батюшку. Он откатился из-под кедровой туши, порвав рясу и оставив себе на боку длинную кровоточащую ссадину. Шкаф проломил половицу и раскололся на плахи, изрыгнув книги в пылевой туче. Откуда-то засмердело давней падалью.

– Изыди, именем Божьим и Пречистой Владычицы изгоняю тебя!..

Странный клекочущий вой из-под потолка ответил на святые имена. Лампочку разорвало, в упавшей тьме звонко разлетелось окно.

Ледяной ветер зашелестел раскиданными книгами, забренчал осколками в раме. Отец Григорий шарил по полу, разыскивая очки, и тихо мычал от боли.

6

– Ладно, Лео, я все записал, попробую заняться твоей просьбой…Как смогу. Раз уж я тебе обязан. – Маг обоих посвящений, Магистр Седьмой ступени Золотого сечения Альцест Сейгван-Оор положил трубку и потянулся.

Маг на службе носил черное, модные брюки с шелковой рубашкой а-ля матадор, на золотой цепи болтался пентакль, осыпанный изумрудами – стеклянными, конечно, но внушительными. Любимец богов аккуратно подстригал черную курчавую бородку и раскидывал длинные локоны по плечам. Служитель тайных сил должен Выглядеть – именно с большой буквы, полагал маг Альцест, в девичестве Дима Картошин.

В конце концов, на что клиенты идут к магу и платят?

За его имидж, тайну и жгучее щекотание нервов.

Еще лет шесть назад был Альцест-Картошин обычнейшим студентом непрестижного факультета искусствоведения. Как многие в те годы перемен, студент заинтересовался мистикой, мутноватым потоком покатившей с книжных лотков, заинтересовался не столько от души, сколько для престижа. Лев Толстой в юности неплохо выучился музицировать, исключительно с целью прельщать девиц «ловкою игрой». Так и Дима, не выделяясь ни банкирами-родителями, ни высокими талантами (да и искусствоведение его удовлетворило из-за отсутствия конкурса), мог напускать таинственный вид и поражать девушек гаданиями по ладони, вызнав предварительно биографию у их подруг. Все так бы и продолжалось – на уровне флирта с магией.

Но выяснилось, что за это согласны платить. И даже очень платить – Дима, посчитав выручку за первый месяц, при ничтожной себестоимости амулетов из китайской лавочки и сушеных травок с ближней клумбы, распахнул глаза, потом с трудом закрыл рот и подумал «ого! Вот это наваристо!»

Главными клиентами обаятельного молодого вещуна стали состоятельные дамы средних лет, истерического склада натуры. Для них доставало «малой крови», по мысленному выражению магистра Альцеста, к тому времени напечатавшего себе массу красивых грамот и дипломов – это означало пятиминутный сеанс «кодировки от порчи».

Как племя магических обирал благоденствовало бы без порчи и сглаза, причины всех бед – от кражи колье до поноса?! Страшно подумать.

Потом пение пары бурятских мантр в темноте, пассы горящей свечкой и фунтик порошку из зачарованной валерьянки с перцем – добавлять себе или мужу в еду. Тут рецепт Картошина-оора для всех был одинаков – он не жаловал ненужных экспериментов.

Помогало – дамы периодически просили еще.

Покинув современный офис пастельных тонов, маг прошел в «рабочий кабинет», затемненный тяжелыми шторами, со шкафами, наполненными магическими мелочами: «хрустальные» шары, канделябры, чаши, тупые сувенирные кинжалы, флаконы, статуэтки из нефрита или нечистопородной бронзы. И еще множество тому подобного барахла. По углам комнату могли подсвечивать незаметные светильнички с регулируемой яркостью – чтобы пригашать их до состояния интимного сумрака, что ведун и сделал. Хрустальную осьминогообразную люстру он выключил.

Из трубчатого вертящегося кресла современный Протей пересел в действительно старинное, черного палисандра, с высокой резной спинкой, где в плетении виноградных лоз и хмеля проглядывал неведомый герб с баронской короной – но явно не фамильная эмблема рода Картошиных, производивших, на радость миру, по большей части дворников и алкоголиков, или и то и другое в одном лице.

Ладони, давно не знавшие физической работы, зато хорошо знакомые с маникюрными приборами, маг положил на круглый стол мореного дуба. Стол украшали:

Пятисвечовый подсвечник в виде гидры, держащей свечи в разинутых кверху пастях.

«Планшетка» красного дерева: для вызывания духов, имеющая вид тележки на двух поворотных колесиках, с зажатым сбоку карандашом, опущенным на большой бумажный лист – положив сверху ладонь, можно было катать планшетку, рисуя узоры или выписывая буквы. Наш Альцест хорошо управлялся с классическим телеграфом потусторонней связи.

Посередине, в центре инкрустированного в столешницу медью и цветной мозаикой многоугольника с морально устарелой схемой семи небесных сфер, стоял «большой» хрустальный шар. Выполненный не в Египте, конечно, как, крестя свой пухленький животик бывшего комсомольского секретаря, наплел великому и ужасному Картошину знакомый антиквар, но во времена Александра Благословенного богемскими стекольщиками для кабинета гроссмейстера кенигсбергского масонства. Вещь ценная и впечатляющая одними габаритами, не говоря о позолоченной подставке на львиных лапах.

Темными, лихими путями попал шар в Россию, где лишился двух когтей лапы, а пурпурный бархат дна подставки обрел стертый сиреневый лишай штампа с остатками слов «…ще НКВД. 1945. №138…4Р…»

Чародей достал золотую зипповскую зажигалку, запалил свечи, положил ладонь на планшетку и вопросил: «Дух Софьи Пресневской, слышишь ли ты меня? Отзовись!»

Обычно после обращения на глазах изумленной клиентки планшетка принималась выписывать загогулины, которые Альцест и толковал в желательном направлении. Напрягаться тут не приходилось, работы на копейку, рука двигалась сама, стоило расслабиться. Условный рефлекс.

Но теперь заело.

«Ну, так и скажу, дух не отозвался. Помаячить вышел в соседний астрал», подумал Дима, зевая. И не смог убрать руку с планшетки – точно приклеили. Деревяшка дернулась вполне самостоятельно, туда-сюда, выписала лихой вираж, корябая концом карандаша ватман, и задергала магову руку, будто током.

На бумаге жирно, с резкими переходами, являлись слова с ятями и Ъ, как писал бы в сильном раздражении некто, у кого мало времени.

Она не придетъ, спиритъ, не надейся. Но я пришелъ и тебе будетъ довольно.

– Кто ты, дух, назови свое имя! – сказал, как полагалось, Альцест, весьма тем не менее изумленный.

Я есмь сынъ зари и венецъ рассвета.

– Непонятно, – заявил колдун, несколько наглея. – Скажи твое имя, я требую.

Я Утренняя звезда. С тебя достаточно, непоротый смердъ. Софья вне сроковъ и молитвъ. Более не беспокой ея, или я вмешаюсь. Сгинь, вертепный гаеръ.

Будь рядом Сергей, он бы не добивался больше имени, но Леонид втропях по телефону не упомянул о подробностях, а Картошин-Сейгван совершенно не знал немецкого, как, впрочем, и священной латыни.

– Ты еще издеваться будешь, дохляк! – как ни странно, оскорбился заклинатель. – Именем Абадона и Адонаи, приказываю!..

ТЫ приказываешь, тварь?

Более на листе ничего не появилось. Планшетка вырвалась, сломав грифель карандаша, пронеслась по столу, как маленький гоночный автомобиль, взлетела в воздух, разбила застекленную гравюру с козлоголовым голым человеком и разлетелась сама.

Запахло сладковато погребной гнилью, по углам прошел электрический треск, подсвечник подпрыгнул и выплюнул свечи в потолок.

Застекленные гравюры по стенам лопнули одна за одной, осыпая бежевый ковролин крошевом стекла, спинка кресла за спиной спирита пушечно треснула. Колдун вскочил, схватился за грудь – изумрудная пентаграмма, схваченная неведомой рукой, натянула цепь и принялась медленно закручивать.

Альцест захрипел перехваченным горлом, когда цепь прищемила кожу, попытался ослабить золоченую удавку. Невидимый поставил его на ноги, легко, как тряпичного.

Зловонная сила рванула, ударила Диму о стол лицом, кровью из носа плеснуло на мозаику, алые капли разбились о магический шар, тот выскочил из креплений, ядром ударил мага в живот, покатился, взблескивая, и раскололся на две аккуратные половинки еще в падении. Не видя свету от раздирающей брюшину боли, Дмитрий пытался вспомнить хоть какую-то молитву, но цепь сдавила дыхательное горло, все стало серо-черным и между ног потеплело. Человек понял, что умирает. В голове кто-то тоненько, тягуче запел мантру без слов.

«Что, неужели, как же?...Он не назва…» Позвонки захрустели, невидимый поднял мага к потолку, подождал, пока закончились последние корчи тела, и, звякнув, зацепил цепочку за рог люстры.

Таким, в собственной подсохшей крови и моче, с вытаращенными фарфоровыми глазами, с закушенным синим языком, на перекошенной люстре нашла его любопытная клиентка. Почтенная дама рухнула в обморок, а придя в чувство, позвонила куда следует.

Откуда следует приехали, завели протокол и вызвали труповозку.

Пока та ковыляла, молоденький следователь разглядывал разбитые гравюры с алхимическим бестиарием, пыхал дешевой синтетической сигаретой, стараясь не глядеть на безобразный труп – он еще не совсем успел привыкнуть к покойникам.

Отец Григорий позвонил поздним вечером. Сережа очень не любил неурочных звонков, так что встревожился заранее.

Иерей прочастил:

– Все у вас в порядке? По вашему делу, пожалуйста, не предпринимайте пока ничего. И если что-то случится, непременно приходите ко мне, тогда я постараюсь помочь.

– Случилось чего? Вы не темните, батюшка, говорите правду, вам Господь велел.

– Не хотел бы я вас нервировать. Я… пообщался… думаю, с тем вашим знакомцем. Или кем-то, кто его хорошо знает. С трудом уцелел. Оно… он… оставил надпись на немецком: «Оставь надежду, София, мое мучение».

– Именно так?

– Я взял словарь, – почему-то извиняющимся голосом сказал священник. – Помните, чуть что – ко мне. И не забывайте, читайте молитвы. Вы давно были на исповеди и у причастия?

– Э… Давненько.

– А жаль.

– Ладно, – сказал Сережа, – спасибо вам. Я учту на будущее.

7

Леха Шмарков ненавидел евреев. Он ненавидел также тех, кто жил вокруг него в России, не имея права называться русским. Себя он считал одним из чистокровных, по утрам с удовлетворением разглядывая в зеркало прыщеватый, но несомненно славянский нос бульбочкой и голубые, хотя и слегка косящие, глаза.

Если бы Леха узнал, что его прапрапрабабушка некогда пострадала от татарского нашествия и занесла в род частицу неславянской крови, вероятно, он эксгумировал бы старушку, дабы помочиться на скелет.

Над вопросом, что именно непотребного сделали инородцы лично ему, Лехе, учащемуся профтехучилища двадцати лет, Шмарков не задумывался – его заставляло жестоко страдать чувство общенационального унижения.

В школе своего пролетарского района Шмарков до десятого класса не выделялся, в общем, ничем. Ходил подраться в соседние дворы, пробовал, но неуспешно, играть на старенькой рассохшейся гитаре, пил белую с корешами, пытался щупать девок, до каких удавалось дотянуться, курил в забитой нечистотами уборной и употреблял исконно русскую лексику через каждую фразу – иных, неуподобившихся, организм класса с истинно классовым чутьем круто отторгал, если не мог переварить и в конце концов усвоить, как часть себя.

Обычная судьба таких людей устойчива и, наверное, счастлива. Женитьба по залету на первой подвернувшейся, работа на едва живом заводе по выпуску ненужной продукции, периодические запои с семейными сварами и родственным мордобитием, и, наконец, полуосознанная кончина от колес огнеглазого грузовика под утро долгой зимней ночи, когда выпитым душа не напиталась, и пришлось без шапки перебегать в магазин через дорогу.

Но в руки Лехе попала книга, которой он почитал себя обязанным на всю жизнь. Книга с жаром, пахнущим крематориями Дахау, повествовала о еврейских кознях в мировой истории, о Соединенных Штатах, истинно еврейской плутократии, как великую отчизну гамбургера и Колы окрестил покойный канцлер Шикльгрубер, о еврейских рабовладельцах, переродившихся в таинственных и всеведущих заговорщиков-масонов.

Правда, изначально масонство развлекало своими бесплотными тайнами дворянство, а для англосаксонского аристократа родство с евреями стало бы подарком не лучше парочки чернокожих предков, но вдохновению авторов подобных книг только мешают пустяки типа исторической связности, а уж народные герои вроде Шмаркова об истории имеют представление, сходное с подкованностью океанической селедки.

Упившись допьяна новыми знаниями, десятиклассник на уроках подозрительно разглядывал носы товарищей и учителей, а вечерами читал, радуя ишемическое сердце проспиртованной родительницы (отец в их семье отсутствовал как тактическая единица, по российской традиции): мальчик стал спокойнее, молчаливей, и приобрел новых друзей – прилично одетых, коротко стриженых и малопьющих.

Леха узнал от старших товарищей о своей исключительности – с понятным восхищением, ибо до того казавшись себе почти никем, теперь он стал представителем и защитником белой расы, воином грядущей славы расово дезинфицированного Отечества, призванного затмить и буйный Рим, и недоношенный матерью-историей Рейх. О сумрачных тевтонских предтечах, впрочем, его боевые братья отзывались с почтением, как об отцах-основателях.

О главной цели своих духовных дядюшек – до основания уничтожить славянских недочеловеков, русские националисты, собираясь под свастикой, странным образом забывают, такой случился сбой наследственной памяти.

Ощущение себя солдатом вселенской расовой войны вливает в сердца молодых особый, кипящий и хмельной напиток.

И валяясь с оторванными ногами в руинах так и не взятого Сталинграда, перед перспективой через минуту перейти в состояние падали, юные герои понимают – напиток тот оказался цикутой.

По пути с физкультуры, зимой проходящей на лыжах, Леха раза два за неделю проходил мимо ограды старого кладбища, и искушение показать им кто тут хозяин пересиливало – в кармане у парня в этот раз лежал баллончик с ядовито-синей краской. Тоже оружие, считал Шмарков, жаль, бескровное.

Снег, снег лежал вокруг, темно-голубоватый в оврагах. Поскрипывая высокими ботинками, Леха, засунув руки в карманы коричневой лыжной куртки, поспешал к воротам – тем, что подальше от сторожки. Сторож Леху не интересовал совершенно, а еще менее ему хотелось бы встречаться с собакой сторожа – пару раз он их видел издали. Собак Шмарков боялся с детства – огромный туповатый ротвейлер как-то облаял мальчишку в темном проулке, и свою дурнотную слабость, липкий пот при виде лунно-белых клыков и обмоченные трусы Леха предпочел зарыть поглубже в памяти.

Надо бы украсить и мусульманские ворота, подумал герой, а то хачики на рынке совсем обнаглели, заламывают за курицу как за страуса, мать вчера говорила. На будущей неделе братство собиралось навести там порядок, Леха приготовил дома кастет из толстой проволоки. Жаль, складные дубинки продают по разрешению, но ничего, добыть еще можно, не все мусора прижали.

На кирпичной арке без створок, с какой-то религиозной вязью поверху (цитатой из Торы, о которой Леха имел крайне смутное представление, как о книге, где всех гоев мешают с навозом) след его старого мелового рисунка почти исчез. Сторож поди постарался. Ничего, теперь он обдрищется, пытаясь стирать автокраску.

Леха снял перчатку – было довольно тепло для зимы, достал белый баллон и сдернул лиловую пластиковую крышку. Аккуратно повел шипящей головкой распылителя вниз, в сторону, вверх…

Ему в спину упирался взгляд – именно упирался, твердой и холодной стеклянной линейкой.

Леха медленно обернулся, жалея о невзятом кастете. От высокого четвероугольного надгробья в виде призмы с надписями по граням, смотрел высокий, стройный, длинноволосый человек с палочкой – Леха замигал, думая, верить или не верить рассудку. Человек облачился в черную хламиду с нелепой пелериной и черный цилиндр. От фигуры словно бы отдавало скрытым жаром, так что резало глаза. Какой-то могильщик шизанутый, подумал Леха, а тот исчез за памятником.

Взамен вышел громадный серый пес, очень похожий на волка из сказки. Сказки, где Красной шапочке перегрызли нежное белое горло и долго, ворча, седой мордой копались в еще горячих внутренностях.

Леха ничего не успел придумать, ежась не от холода, когда с другой стороны ворот, перекрывая путь домой, показался рыжий лохматый кобель вроде чау, потом еще – бело-черная сука помельче, с острыми ушами. Собаки выходили со всех сторон, неспешно приближались в молчании, только пар улетал от мокрых черных ноздрей, доказывая их реальность.

Парень задрожал, и собаки уловили хорошо знакомый острый запах – пах страх, предваряющий панику.

Серо-седой вожак оказался ближе всех – Леха попятился, соображая: сейчас нужны медленные, спокойные движения.

Звук он воспринял секунду спустя, глухое урчание, как в сточной трубе после оттепели. Вожак рычал.

Он внушал парню самый сильный страх – Леха вытянул руку с баллоном, держа палец на головке – руки тряслись, под мышками стало горячо, а в животе нарос, наоборот, ледяной ком.

– Хорошая собака! Хороший! – утончившийся голос едва удалось выдавить. Губы тоже дрожали.

Вожак присел – человек еще надеялся на мирный исход, отступая, приближаясь спиной к опоре ворот, где на уровне его головы синела одинокая загогулина.

Пес прыгнул – снег брызнул от задних лап, Леха выпустил в ощеренную морду струю краски, меховая туша весом с человека сбила его с ног, но пес и сам взвизгнул – едкое попало в глаз. Сбоку накинулся рыжий, вцепился в толстую куртку на плече, Леха попытался заорать, поперхнулся, предчувствуя боль, конец всего, навсегда.

В бедро вгрызлась черно-белая паскуда, прокусила спортивные штаны до паха, парень двинул ее кулаком – баллон он выпустил, рука оказалась красной, в паху и на бедре влажное тепло. Рыжий ублюдок навалился лапами ему на грудь – толстая одежда еще держалась, раззадоривая стаю.

Леха сдавленно взвизгнул, захлебнулся слезами и соплями, его грызли в десяток пастей, голодных, сильных, нетерпеливых. Хрустнули в челюстях пальцы голой кисти руки – потекло горячее, все более жгучее.

Вожак в стороне тер лапой глаз – боль стала слабее, но все не проходила, глаз мутно видел. Гнев поднял вожака, заставил подойти и рявкнуть – стая поджала хвосты, расступаясь, страх был сильнее голода.

Полуволк посмотрел в глаза еще живой добычи, уже безгласой, похрипывающей, опустил лобастую башку и мощными желтоватыми клыками аккуратно, почти бережно прекратил этот хрип.

Вожак начал есть первым – это его право.

8

Утром, едва рассвело, Сереже позвонили из конторы и вызвали к начальству. Без особого желания, но он облачился, на случай пожарный прихватил дубинку и пошел, наказав Церберу на баловаться и волком не выть.

Повод был неприятный, хотя и не имел отношения собственно к Сереже. На окраинах кладбища собачья стая опять напугала чьих-то скорбящих родственников, Сереже дали задание разобраться и пресечь. Дали и денег на отраву: Сережа покачал головой – такая работа ему совсем не глянулась.

– Надо, товарищ, – сказал Борис, блестя очками в зимнем белом свете из зарешеченного окна. - Что делать, я тоже зверюшек люблю. Считай, это боевой приказ.

– Ладно, – Сергей помял кредитки в кулаке, – куплю самого быстрого и безболезненного. И мяса для приманки.

– Вот-вот, – согласился директор. – Действуй-злодействуй.

Сереже сейчас он показался похожим на Берию.

У ворот еврейского некрополя сторожа, двуногий и четверолапый, обнаружили изрядное кровавое пятно – пятно, и больше ничего. Видно, какая-то незадачливая шавка попалась на зуб стае. Сережа укрепился в печальной решимости.

Цербер крутился, подвизгивал, кидался из стороны в сторону, потом подбежал к воротам – там на старом кирпиче синела непонятная загогулина.

«Вот сволочи, все неймется. Чтоб вас самих собаки сожрали!»

Сережа пинком отбросил смятый аэрозольный баллончик – наверное, токсикоманы еще осенью погостили, свистнул пса.

– Пошли, Церя, хватит дурью маяться! Как щенок малый, право слово.

Уж хвои на кладбище добыть нетрудно. Прежде чем взвалить на спину сочащийся кровью джутовый мешок, Сережа протер рукавицы елочными обрезками, выпрошенными у старушки-торговки венками. Дотащил мешок до тропки, где с утра видел множество отпечатков лап, и вывалил на снег некондиционные остатки свиной туши. Вспомнив Сетон-Томпсона, голову откинул подальше, как будто ею пренебрегли, а вокруг набросал еловых веток, такой же веткой замел за собой цепочку следов и пошел в сторожку, к Церберу.

Предчувствие советовало завтра взять на это место лопату.

Серый жмурился, ворочая слезящимся, опаленным глазом. Черно-белая сука осторожно подошла, подобострастно полизала господину веко, но вожак отвернулся, недовольный.

Стая лежала кругом, тихо сопя, облизываясь и выкусывая блох. Стая снова чувствовала голод. Пора в обход своих владений, долгий, напрасный путь сквозь сумерки. Ветер порошил снежной пыльцой черные чутьистые носы. Вожак встал – от рези в глазу ему даже не хотелось есть. Но остальные нуждаются в нем – надо идти впереди.

Снег проминался под лапами, чуть похрустывал между когтей. Стая бежала ровной рассчитанной рысцой, экономя силы, по старым следам. Синяя полутьма не заставляла собак мешкать, только помогала двигаться скрытно.

Вожак первый почувствовал дивный аромат свежей убоины. Много еды, еще мягкой, упругой, только-только стынущей на морозце. Стая подошла, черно-белая вертелась возле вождя, просящее повизгивая. Тот понюхал отброшенную свиную голову, лизнул. Чувствовался какой-то беспокоящий запах, как неверный оттенок в картине для художника, и его перебивал запах хвои, невкусный, но безопасный. Вожаку почудился образ двуногого, но здесь постоянно повсюду попадались их следы.

От смолистых иголок серый сморщил нос – аппетит окончательно пропал, а остальные принялись за мясо. Урча, разрывали жилы и трещали разгрызенными костями. Вожак улегся рядом, его мутило, в ушах шуршал ток собственной крови.

Первым неладно стало самому прожорливому – огненно-рыжий метис чау-чау покачнулся, забил пушистым хвостом и в корчах повалился набок. Серый поднял голову – запах смерти исходил от рыжего. Собаки медленно опускались на снег, вытягивая лапы. Черно-белая, всхлипывая, подползла к владыке на брюхе, напрасно умоляя спасти. Ее глаза закатились куда-то под лоб, немеющий и бесполезный нос ткнулся в лапы вожака, задними сука заскребла окровавленный снег, вытянула хребет и издохла.

Серый постоял, оглядываясь, потом понюхал холку у трупа черно-белой, повернулся и побежал прочь, не обернувшись напоследок на погибшую стаю.

Сережа только к вечеру закончил отвратительную работу – не оставлять же падаль валяться меж памятников. Лопата туго брала мерзлый грунт, а ведь у могильщиков так каждый день, сочувственно подумал сторож, стягивая мерзлую собачью тушку в яму, почти уже полную. Вот и отпаиваются пшеничной работники креста и лопаты.

Цербер остался дома – нечего псу делать рядом с отравленной приманкой. Надо было еще сходить в контору доложить об успехе – телефон там отвечал частыми гудками, видно, служащие точили лясы в рабочее время, не зная, чем себя занять в зимнюю пятницу.

В конторе Сережа задержался, обратно пришлось идти, когда кругом потемнело, в нарастающую, начиная с колючей поземки, метель.

Даже мощный фонарь на лбу мог не спасти от возможности заблудиться и пропасть буквально в трех соснах – в трех крестах, учитывая специфическое место. Но Сергей полагался на свою систему примет – вот белый световой круг выхватил высокий памятник в углу старого кладбища. Там с розового камня лыбился веселый череп с надписью: «Не печалься, другъ, ты скоро станешь такимъ же!»

«Хороший человек был покойник, - подумал Сережа, - душа общества».

Сторож улыбнулся на улыбку старого знакомого и перевел дух, прихваченный холодом.

Откуда-то зазвучал тоскливый стонущий вой, голос живого существа, одинокого посреди юдоли тьмы и смерти.

Сережа вытянул из-за пазухи дареную дубинку.

9

На охоте не подают сигналов вслух, обходятся той тончайшей связью умов, что скрепляет и роднит диких охотников. Но последний из стаи не охотился. Он шел сюда для мести.

Вожак бросил себя в прыжок со спины, чтобы не попасть в световой луч. Он давно освоил смертельный прием – прыжок и удар клыками по шейным позвонкам, но здесь помешал высокий воротник с капюшоном.

Как чувствует себя человек, сбитый тепловозом?

Чувствует, но очень плохо и очень недолго.

Сергея бросило наземь, и в толстый, хвала Небесам, синтепоновый загривок вгрызлась хрипящая пасть. Туша зверя прижимала сторожа к холодному снегу – он едва мог вытянуть руку. И ударил концом дубинки туда, за спину. Зверь взвизгнул – попало по больному глазу, но не расцепил хватку.

Сережа краем глаза видел лохмотья теплой куртки – вонючая пасть почти растерзала воротник, а он никак не мог вывернуться, или хотя бы еще раз ткнуть оружием. Сергей зарычал не слабее врага, чувствуя, как сил прибывает, рванулся, но челюсти теперь щелкали сбоку, у самого носа, зверь выворачивал башку, стараясь схватить за лицо, пыхтел паром и слюной из мокрой пасти – Сережа ударил еще, но дубинка скользнула по плотному меху и зарылась в умятый снег.

И тогда случилось чудо, не первое, но самое чудесное в прожитой непутево Сережиной жизни. Сбоку мелькнула черная, темнее ночи, белогрудая тень, и в шею серого убийцы впился Цербер, Цербер, запертый дома на ключ.

Сережа перекатился на спину – полуволк стряхивал черного пса, щелкая клыками длиной с барочные гвозди, и не мог стряхнуть. Кобели вертелись в снежной пыли, задавленно всхрапывая и яро рыча сквозь зубы. Сережа поднялся на колени – дубинка все еще висела на его кисти, снабженная удобной нейлоновой петлей.

Вожак был старше, да, но гораздо опытнее в драках и сильнее. Он, наконец, зацепил клыком кожаную складку на шее лайки, растопырил лапы, прекращая кружение, бросок – и навалился на предателя звериного рода, сдавливая пушистую глотку с белым пятном.

И не дрогнул, когда Сережа взмахом металлического прута, залитого в резину, перебил ему шейные позвонки.

Сторожу пришлось своим оружием расцеплять мертвую пасть, вызволяя придушенного, окровавленного товарища. Пес получил только несколько неглубоких ранений, но пошатывался, когда пытался вылизать лицо бессильно сидящему на снегу хозяину. Оба с трудом дышали. Оба теперь стали спасителями и спасенными друг для друга.

Когда они добрели до дому, спотыкаясь и поскуливая, стальная дверь встретила их приоткрытой – ведь Сережа точно помнил, как подергал на прощание ручку. Без ключа дверь открывалась только изнутри.

А рядом, на снежном ковре крыльца, остался след маленькой женской туфли, не более тридцать седьмого размера. Один единственный.

10

Сережа не верил снам. Не читал сонников и никогда не зрел вещих сновидений.

Но теперь ему часто не хотелось засыпать, и звонок Лени порадовал: на предложение отдохнуть завтра, в последний предновогодний выходной где-нибудь в городе он сразу согласился. Тем более, Ирина жаловалась на полный завал в работе – традиционно для конца года, и пойти хоть на часок развеяться не могла.

Сон не шел долго, Сережа весь изворочался, мысленно, как в детстве, приговаривая: «Подушка колючая, одеяло кусачее!» Цербер храпел без задних ног – то есть задние ноги жили своей самостоятельной жизнью, подергивались и норовили рысить куда-то.

Кровать начала медленно поворачиваться в пространстве. Сережа, вмурованный в дрему, как муха в черный янтарь, скользнул за теневую вуаль.

Теперь он стоял среди поля высокой сероватой травы, бесконечного во все стороны, куда ни плюнь. Ветер волок по серо-голубому, цвета осеннего дождя небу клочки облаков, похожих на грязную овечью шерсть.

Сережа увидел себя в замшевой одежде – грубой выделки, с жесткими выпуклыми швами. В траве путались остроносые кожаные башмаки без каблуков и даже, кажется, без разницы меж правым и левым.

– Здесь всегда так, – сказал кто-то за спиной. – Но хорошо, что хотя бы не бывает жарко.

Позади стоял рыцарь. Седой, с волосами по плечи, горбатым носом и голубыми глазами под морщинистыми складками век. В кольчужной броне с наплечниками черненого металла, прямой меч слева – оттянул кожаный пояс, прошитый серебряной проволокой. С другой стороны висел округлый полуоткрытый шлем с плоским верхом. На левую руку воин повесил темно-красный, заостренный книзу щит. Посреди верхней половины щита отсвечивала тускло-серебряная звезда о восьми лучах, ниже мордой влево изогнулся черный змей с золотыми глазами и языком, кольцами тела обвивающий белого ягненка.

– Прости, чужестранец, – продолжал рыцарь. – Я только хотел просить тебя о помощи. Не для меня, меня отпевать поздно. Для нее, бедной невинной Софи, и для него, хоть он и твой враг. Он не был таким всегда, мой потомок. Я понимаю, чье-то спасение, ведь это так много…

– Вы что, из могилы? – не придумал ничего умнее Сережа, отступая на шаг. Рыцарь улыбнулся впалым ртом:

– Я барон Ульрик, прозванный Рыцарь-нигромант , или Черный Змей. Рим так и не даровал мне отпущения грехов. Но Он милосерд, и я искупил уже большую их часть. Теперь я могу бывать здесь иногда. Здесь никого не бывает, но раз в сто лет мне позволено пригласить ненадолго того, кого я хочу видеть. И я могу просить прощения. Или предостеречь.

– И выбрали меня?

– Ради моего далекого потомка. Кровь все-таки имеет значение, я поздно это понял. Даже здесь, хоть во мне давно нет и капли живой крови. Вольдемар утонул в глубине черноты, как когда-то я, но много глубже. Наверное, там вообще нет дна. В последний день перед расплатой, в часовне нашего замка он совершил обряд, на который не решился даже я. У него получилось. Новая жизнь и юность, украденная у другого человека. Он назвался собственным сыном, сделал себя своим наследником. Боюсь, он погубил свою душу окончательно и знает это. Я не могу его остановить, но может быть, ты…

– Да чего вы от меня-то хотите?! – воскликнул Сергей.

– Не знаю. – Рыцарь поник, провел кольчужной перчаткой по лбу, – Я только чувствую. Вольдемар теперь не оставит тебя в покое, в своем роде он тоже человек чести. Был. Но ты не бойся зла, не бойся своей жалости, бойся сам ступить во тьму.

Положись на Всевышнего, зачем-то же Он допустил все это. Я пытаюсь, пытаюсь помочь, да так мало мне позволено. Если сможешь, даруй свободу. Ей и ему. Большего никто на земле не может дать, больше может дать только Господь. Не по заслугам, по милосердию.

– Чего? Что может дать? Спасение души?

– Свое Сияние. Но его видят только мертвые глаза…

11

Жаль, Сережа не мог прихватить пса, но для утешения оставил тому здоровенный шмат мяса, попросил не сердиться – Цербер согласно помотал головой: одно ухо, помятое в бою, еще кровоточило и, видно, болело ночами.

В китайском ресторанчике они уселись за дальний, спокойный столик под бумажными фонариками утренних расцветок. Рядом явно великоросская компания, приняв на грудя, перешла на такой народный язык, дальше некуда.

– Что за прелесть эта родная словесность! – заметил Леонид, - Каждая фраза есть поэма! Да чего ты так бучишься? Влюбился, поди?

– Ну, почти.

С Ирой они встречались несколько раз, сиживали в кофейне, сплетя руки; целовались на набережной под музыку мелкого снега.

Ныне недоброе предчувствие томило Сергея – он не мог вымести ее образ из головы; плохо дело. Все чаще видел ее во сне: просыпаться не хотелось. Влип.

Леня тактично сдержал речи, тут им принесли свинину в кисло-сладком соусе, паренек в красном кафтанчике по цирковому налил чаю из чайника с предлинным прямым носиком – точно попадая кипятком в крохотные толстостенные плошечки с расстояния вытянутой руки. Фокус этот никогда Сереже не приедался.

Торжественно совершили первое заваривание – держа в пальцах теплую чашечку, Сережа спросил:

– Скажи, ты в геральдике разбираешься?

– Вот за что я тебя уважаю, - Леня поддел полированными палочками полоски сладкого мяса в оранжевом соусе, - с тобой не соскучишься.

– Нет, я серьезно. Мне надо узнать историю одного герба.

– Твой? А-а, – друг стал серьезен, – Я понял. Ну, сейчас есть масса клубов по интересам в инете, я поищу. Начерти мне на бумажке.

– Хорошо.

– Чего-нибудь приключилось опять?

– Нет, нет, все спокойно. Все слава Богу. Но ты узнаешь, хорошо?

– Океюшки, Сергеич, ты чашку застудил, пей.

– Я пью…

Дня через два Леня сам зашел к нему в сторожку. Цербер взлаял, завертелся, заюлил – он с чего-то полюбил анатома, даром, что от того пахло совсем не аппетитной загробной медициной.

– Вот, держите, князь. Кстати, я проверил твою и свою фамилии на древность. Очень славные там ребята попались.

– Ну и как, – улыбнулся Сережа, беря плотную пачку печатных листов, – ты покойный дофин?

– Ни фига! – Леня скорчил разочарованную рожу. – Мы с тобой выходим натуральные разночинцы. Хотя у одного графа была похожая на мою фамилия, но там род пресекся еще в семнадцатом веке. А твоего… в общем, нашли, что смогли. Я очень просил. У них там связь с историками в Германии и по Европе. Парижский Клуб Герольдов Кер-де-Лис, не слыхал?

– Не-а. Сядь, не сепети, у меня коньяк есть, полфляжечки.

– А возраст, возраст? Девяностолетний, восьмидесятидевятилетнего не потребляю. Знатность не позволяет.

– Трехлетний «Белый аист». Дешевка, любезный граф. Придется выпить одному. Ты водички попей. Вон, из-под крана.

– Нетушки, но раз так, будем считать, что на складе он пролежал восемьдесят семь лет. А на этикетке просто опечатались. Идет?

На первом листе стояло черно-белое изображение, которое Сережа сразу же узнал. Под штриховым рисунком подпись:

«Герб рода фон Моргенштерн. В червленом поле в верхней половине серебряная осьмиугольная звезда, в нижней черный змей с золотыми глазами и языком, удушающий белого агнца. Девиз: «Сила и Власть мои пребудут вовеки».

Первым в длинном списке имен шел «Фон Моргенштерн, Ульрик, барон, первое дошедшее до нашего времени упоминание о роде фон Моргенштерн относится к его увлечению некромантией и мучительной смерти, последовавшей от яда в 1346 г. Упомянут в хронике Рихарда Полоумного, приблизительно датированной 1350 г.».

«Рихард, да еще Полоумный. С такой репутацией на людей начнешь кидаться, не то что гадости о них сочинять», – подумал Сережа.

Далее шел длинный скучный список «потомков по мужской линии», видимо, списанный с изображения высохшего родового древа в старинном гербовнике.

Последним стоял «Фон Моргенштерн, Вольдемар, барон, род. в 1767 г., единственный сын, отец барон Манфред фон Моргенштерн, ум. в 1788 г., мать – баронесса Амалия фон Моргенштерн, в девич. фон Роткопф, ум. родами. Скончался в 1842 г.; последний из урожденных фон Моргенштернов. Будучи бездетным и не желая прервать род, за полтора года до смерти усыновил некоего Валериана Дюнкеля, получившего титул и замок Моргенштерн. Означенный Валериан сразу после кончины приемного родителя скрылся. По прошествии семи лет род графов фон Каршвитц, приходящихся отдаленными родственниками фон Моргенштернам, подал иск о признании В. фон М. умершим, после годичного судебного разбирательства иск был удовлетворен, и замок перешел к новым владельцам. Каких-либо значительных ценностей, вопреки легендам, там не было обнаружено. В 1943 г. замок, к тому времени заброшенный, полностью уничтожен случайной бомбардировкой британской авиации».

«То есть, если все сходится, Моргенштерн, даже не меняя фамилии, прихватил ценности и смылся в Россию. Знать бы, какого беса ему тут понадобилось. Видно, все же именем предков он дорожил. И если он все-таки погиб за год до смерти невесты, то мы приходим к 1846 году, чего там у нас по истории случалось? Не помню!» - Сережа отложил листы и потрепал Цезаря по морде. За окном валил снег, перевыполнял план новогоднего снежного урожая. И придется встречать праздник в компании собаки да бутылки. Как встретишь, так и…

Из куртки в передней запиликал скрипочкой телефон.

Ирина.

– Ты с кем собираешься встречать Новый год? – спросила она.

– С Цербером, – честно ответил Сережа, – да еще с радио. Так уж выходит. Да не волнуйся, я уже привык.

– Приходите тридцать первого часам к восьми ко мне в гости, оба. Вологодская, семнадцать, квартира сорок шесть. Это на пятом этаже. Буду очень рада. Отпразднуем вместе. Я тоже без компании, подруги с мужьями, детьми…

«А мужика у меня нет», мысленно продолжил Сережа, слушая гармонию ее голоса и тщетно гася улыбку.

– Конечно, придем. Значит, Вологодская, семнадцать-сорок шесть. Вряд ли тут кто-нибудь будет без меня скучать. Жди.

– Жду…

12

В серой панельной девятиэтажке лифт, шкворча, долго тянул их с Цербером до пятого этажа.

Сережа минутку постоял у черной дерматиновой двери с медным номером «46» и позвонил. Положа руку на сердце, оно, бедное, стучало куда сильнее обычного.

Ирина открыла сразу. В черном мерцающем платье до колен, с обнаженными плечами. Белая кожа просвечивала сквозь кружево на груди. Распущенные волосы искрились, в ушах те самые изумрудные серьги.

– Нет слов! – вместо приветствия почему-то сказал Сережа.

– Спасибо! – она погладила бешено бьющего хвостом Цезаря, - Тебе тоже нравится, лохмастик, я смотрю.

– Интересно, - Сергей переступил порог – пса и приглашать не пришлось, - Почему на признание своей красоты женщины говорят «спасибо», а не «будто я и сама не знаю»? Всегда удивлялся.

– Наверное, так, но все равно приятно.

– Ну, раз ты получаешь такое детское удовольствие, скажу еще правдивее – если бы не здоровая наследственность, сердечко б у меня не выдержало. «Восхищенья не снесла…» и кончилось там у царицы печально.

В ответ она Сережу расцеловала, он не обиделся. Цербер поглядел на них мечтательно, но его целовать никто не стал, только почесали загривок. Пес прижал уши, свесил хвост, отвернулся и скуксился, Ире пришлось легонько чмокнуть его в нос.

Установился мир.

Цербер с утомленным видом плюхнулся на коврик в прихожей, он всегда был тактичен. Ирина показала гостю квартиру из двух комнат – аккуратную, чистую, но с виду не очень-то жилую, хозяйка, как видно, проводила большую часть времени на работе. Книги по истории искусств и альбомы репродукций, стеклянные и меховые безделушки с дарственными надписями, несколько женских романов, завалившихся за спинку дивана.

«Жизнь по привычке, почти без развлечений и без тяги к роскоши, хоть и могла б себе позволить» - определил Сережа, вздохнув. Поймал момент, положил руку ей на талию и поцеловал в висок.

Ира, смутившись, позвала их ужинать.

Двое уселись за накрытый стол, глядя друг на друга и едва ли обращая на еду внимание, третий поместился под столом, но утешился в компании сырого индюшачьего бифштекса, приготовленного заботливой хозяйкой.

Посреди незначащей, пустопорожней беседы Ира запнулась и спросила после минутного колебания:

– Прости, а почему ты развелся…

– И очень просто, - Сережа глянул на часы, пора бы открывать шампанское, - Я потерял работу, нажитое имущество, а потом и вследствие того потерял ее. Нашелся более богатый и менее проблемный. А теперь я себя и не жалею, правду сказать. А вот его, беднягу, жалко. Ну, все к лучшему. – Он хлопнул пробкой, Цезарь тихонько тявкнул из-под стола.

– И я скажу, все к лучшему! – он глядела ему в лицо, держа на весу фужер, и глаза ее блестели ярче изумрудов, можно поклясться.

– За наступающий! – Точно подмечено, за наступающий!

Сережа хрустнул суставами рук:

– Станцуем медленный танец?

Потом, когда музыка закончилась, он усадил ее на диван, и они принялись целоваться. Она не стала противиться теплым Сережиным рукам. Только сказала, прикрывая глаза:

– Знаешь, мне кажется, я люблю тебя…

Сережа, коснувшись ее подбородка губами, привычно солгал, а может, и не совсем солгал, Цербер его знает:

– Я думаю, я тоже…

А может, и совсем не солгал. Но мысли стали не нужны.

И больше они не тратили слов.

Светало. Из коридора доносилось похрапывание их верного сторожа. Сережа выскользнул из-под одеяла, полюбовался спящей, ее румянцем и встрепанной массой волос. Длинные ресницы чуть подрагивали в сером свете, одна антично-белая рука лежала поверх одеяла.

Сергей подошел к окну, отдернул штору, привалился плечом к оконнице.

А сейчас на кладбище жутко – ветер воет заупокойную.

Что же сотворили вы в пыльном провинциальном городке полтораста лет назад, если и сейчас вам нет покоя?

Мела первая метель первого дня новорожденного года, по асфальту внизу извивались бледные вихри, и на мгновенье помстилось Сереже, что там вальсирует тонкая фигурка в белом, а из тени у подъезда, от спящих машин глядит на нее темный силуэт в цилиндре и крылатке, глядит безотрывно в тоске.

Часть 3

Некромант

Обычай поединка является

среди цивилизации как символ того,

что человек может и должен

в известных случаях жертвовать

самым дорогим своим благом –

жизнью - за вещи, которые с материалистической точки

зрения не имеют значения и смысла:

за веру, родину и честь. Вот почему

обычаем этим нельзя поступаться.

Он имеет основание то же, что и война...

Неизвестный автор XIX века

Дуэль – обрывок кулачного права,

оставшийся от грубейших обычаев

средних веков.

А. Шопенгауэр

1

Из дневника доктора А. Р. Решинова

28 мая 1846 г.

…В общем-то, встреча случайная. В театре я бываю редко, так редко, что уж успел позабыть, когда последний раз входил в ложу пунцового бархата и нюхал чад кенкет. Пожалуй, когда ухаживал за невестой, то есть еще и до женитьбы.

Не театрал я по натуре, и размалеванные актеры, изрыгающие гулкие стихи, вызывают у меня чувство, сходное с жалостью к душевнобольным.

А тут приехал племянник из Орла. Юноше девятнадцать лет, и он, подражая нынешним полусветским молодым петиметрам, тут же нашел компанию лихих друзей, и с ними принялся волочиться за актрисами. Кажется, я становлюсь старым брюзгой, пожалуй, матушка думала обо мне то же самое лет...ох, и не вспомню сразу. Царствие Небесное покойнице, матушка, верно, отпотчевала бы внука своим много потрудившимся над нами зонтиком.

Среди городских повес – принято было как der wert stil влюбляться в приму театра, мадемуазель С., назову ее так. Девицу красивую, насколько я мог судить, видев ее только на сцене, белокурую до чрезвычайности, и притом из приличной польской фамилии.

Естественно, мой молодой оболтус не избежал сей чаши. В антракте он, сияя глазами, пылко восхвалял актрису, когда в толпе я заметил – профессиональным взглядом френолога знакомые черты.

Корнет лет двадцати пяти, которого я помнил еще малым глазастым ребенком, называемым petite Николя, и пользовал, бывало, от кислой отрыжки или желудочных колик, (да простится мне, коновалу, такая физиологичная подробность), теперь также меня узнал. Подошел, улыбаясь в светлые рыжеватые усики, мы раскланялись и немного побеседовали самым дружеским образом. Николя также восторгался игрою С., и «по секрету, как старому другу семьи», с видом нарушителя военной присяги, сказал, что имеет основания надеяться на взаимность красавицы и мечтает сделать ей предложение своего украшенного позументами, вместительного сердца.

Ох, молодежь! Но ведь не может же военный всерьез рассчитывать, будто в полку согласятся видеть женою офицера актерку, пусть и самых строгих, насколько для актрисы возможно, правил? Да и родители его, насколько я их знаю, не настолько покровительствуют искусствам, чтоб принять в родовитую семью питомицу Терпсихоры и Талии, хоть такое родство, по мне, приятнее какого-нибудь средневекового коронованного отравителя и многоженца. Впрочем, Бог с ними со всеми.

В предчувствия я, как человек характера естествоиспытательного, не верю. Но тот красавец встревожил меня сразу. В фойе театра он стоял у стены, будто так уж погруженный в свои мысли – высокий брюнет во фраке, с волосами до плеч. Иногда он окидывал жаркую, тесную толпу темным взглядом.

Потом я видел его в ложе, когда вышла на сцену С., действительно, очаровательная блондинка. С распущенными волосами, в белом платье, она играла Дездемону. Я сам почитатель доброго вольномысленного Вильяма, но этот молодой господин, увидав ее, просто превратился в соляной столп, яко жена Лота. Мне почудилось что-то отталкивающее в его взгляде, каюсь…Как еще не сжег сцену глазами…Особенно перед смертью героини – я бы поклялся, он побледнел.

И старый пень вроде меня – тоже был молод, так я и не осудил бы его, но, чую, не только мой оболтус и славный Николушка попали под магию этой нимфы. Брюнет сидел в самой дорогой ложе – с богатством и умом это будет опаснейший соперник в войне за сердце красавицы.

2

30 мая

Сегодня на прием явилась крайне взвинченная дама, устроила спектакль с рыданиями и обмороком, а я потерял уйму нервов на ее умиротворение. Пришлось дать нашатырю, после чего дама мигом очнулась, крича «Боже, да вы отравитель!», и тут же улетучилась в еще более сердитом состоянии.

И только собрался я выкурить трубочку латакиэ, слабость, которой я под старость стал, увы, столь подвержен, как доложили о моем юном воиннике Николя. Вот уж и вид у него был! Мундир помят, волосы вздыблены, глаза воспалились и блестят, как у чахоточного. Я не удержался и всплеснул руками, едва не сломав мою памятную янтарную трубочку:

– Милый мой, да вы за всю ночь не заснули?! Вам стоит принять валерианы или вот микстурка одна от моего коллеги…

Он прервал меня, довольно невежливо.

– Андрон Родионович, миленький, мне не до ваших аспидовых зелий. Вы единственный мой давний знакомый в городе, я хотел именно с вами поговорить. Есть у вас с полчаса?

– Конечно, - отвечал я, - ну конечно же. Хоть три. Только сядьте, сядьте, ради Гиппократа. Закурите?

Он не улыбнулся, пробормотал:

– Д…да, пожалуй, да…

И я кликнул мальчишку принести нам чаю и вторую трубку.

Николя взял чубук, но видно, не до пускания дымных колечек ему было. Мой юный друг ерошил у себя на затылке прекрасные вьющиеся волосы золотистого оттенка, кусал нижнюю губу, за невозможностью пока грызть по-гусарски кончик короткого уса, и вообще выглядел несколько помешавшимся.

– Я начну со вчерашнего дня, - сказал он, вздыхая. – Всего ничего, с тех пор как я был на седьмом небе… Ну а теперь я…

Он махнул рукою, скривясь, будто сдерживал слезы, продолжал:

– После спектакля я сразу побежал за кулисы…

…Все провинциальные театры похожи друг на друга, различаясь разве что степенью дурновкусия в убранстве, да возрастом и красотою актрис. Здесь театр обладал обоими достоинствами – после того как в труппу вступила мадемуазель Пресневская, а потолок зрительной залы заезжий итальянец украсил жирными пухлогубыми амурчиками со вздутыми брюшками.

Нетерпеливый корнет, придерживая на боку саблю, по пути к гримуборным, натыкался то на пьяненьких прислужников сцены, несущих трон короля Лира, то на стайку балетных танцовщиков, расшитых серебряными галунами и проводивших заинтересованным шушуканьем со словом «хорошенький».

Вот и заветная дверца красного дерева – о! Возле нее стоял черноволосый фрачный красавец с букетом белых лилий. Николя сперва с ужасом вспомнил: сам-то он о цветах забыл, и только потом подумал, а что, собственно, делает здесь этот пшют?!

– Вы тоже хотите поздравить мадемуазель Пресневскую? – с легким иностранным выговором заметил красавец иронически. – Она сейчас освободится.

Николя промолчал, еще не понимая, как отнестись к такому повороту. В груди его что-то стиснулось, а щеки потеплели.

Брюнет слегка, но учтиво склонился, прижав к груди цветы узкой рукой в серой замшевой перчатке:

– Барон фон Моргенштерн, к вашим услугам…

Молодой человек ответил принужденным полукивком и назвал себя, стараясь не глядеть на вероятного соперника – воображение уже подсказывало ему такой вывод, а дальше в мыслях все заволакивало темно-алым туманом, куда Николя пока не хотел заглядывать.

Дверца, к которой так рвалась его душа, скрипнула, приотворяясь – в легком голубом платье, с убранными вокруг головы золочеными локонами, Пресневская была столь хороша, что у Николя самым жалким образом задрожали губы от смеси страсти, восхищения и ревности.

Судя по всему, барон был более хладнокровен, он с улыбкой, приятно склонив стан, вручил актрисе свой букет. Николя слегка поклонился, мучительно пытаясь сдержать красноту на щеках, судя по чуть удивленному (нарочито, конечно, нарочито! - у Николя от гнева вспотели ладони) взгляду соперника – безуспешно.

Софья улыбнулась нервным движением полных губ:

– Я рада вас видеть, господа, очень приятно. Спасибо, Валериан, вы как всегда любезны.

– Мне тем более приятно порадовать Вас такой безделицей, сударыня. – фон Моргенштерн как-то голосом выделил заглавную букву в слове «Вас».

– Я… только хотел поговорить с Вами, немного… - вздохнув, произнес корнет, сам почувствовал: у него получилось как-то наивно и по-детски неучтиво. Ее обращение к сопернику по имени совсем смешало бедный рассудок Николеньки.

Николя уже всеми корпускулами души ненавидел «лакированного колбасника», тем паче, тот вел себя безукоризненно, ни словом, ни жестом не ставя незамужнюю девушку в двусмысленное положение. К счастью, полька имела большой опыт обращения с поклонниками:

– Я приглашена на обед графом Стобесским, моим земляком. Надеюсь, вы, господа, как мои друзья, не откажетесь меня сопроводить?

У входа в зале ресторана «Ницца», лучшего в городе, их встретил седобородый, представительный шляхтич, окинул трио прищуренными светло-голубыми глазами и повел за стол, с предусмотрительностью стареющего, но еще величавого светского льва посадив молодых людей отдельно от актрисы и друг от друга.

Фраки мужчин сверкали белыми манишками, кое-где их разбавляли военные мундиры, дамы с обнаженными плечами щебетали и осуждали чужие наряды.

Николя глядел только на одну из них, и каждый ее взгляд на красавца-тевтона обжигал его, будто проливал кислоту на незажившую рану. Есть он почти ничего не съел, хотя здешняя кухня славилась заслуженно, и только налегал на шампанское. Барон также умеренно отнесся к еде и говорил, видно, что-то остроумное, окружающие смеялись без притворства.

Оркестр играл мазурки и вальсы, и в такт спиралям струнных мелодий кружилась голова бедного корнета. Теперь он был убежден, что проклятый остзеец насмехается именно над его неуклюжестью и багровым румянцем стыда. Он бежал бы, но боялся привлечь к себе внимание.

Как закончился ужин, юный воин и не сообразил. Он отказался от мороженого и приготовился проводить красавицу-польку, ан – и тут рядом с ней пошел барон, что-то интимно мурлыкая. Она же слушала с улыбкой, останавливая на его идеально напомаженной голове ласковый взгляд чудных синих глаз.

Николя, с колотящимся сердцем, шел следом. К счастью или несчастью, после того как актриса (с ней корнет так и не перекинулся даже словечком) укатила в коляске, возле гардероба они с бароном на несколько минут остались наедине. Гости еще вставали из-за столов, лакеи отодвигали их стулья.

– Сударь, – срываясь на фальцет и ненавидя себя за это, подступил к красавцу Николя, – сударь, не потрудитесь ли объяснить мне некоторые вещи!

Он и сам видел, что пропадает, но теперь сердце его, как раскаленный паровой котел, жаждало облегчения, пускай во взрыве.

– Милостивый государь, – холодно, с оттенком тончайшей издевки, заговорил фон Моргенштерн. – Конечно, я готов с вами побеседовать в пределах пяти минут, но вы, кажется, чуть нездоровы? У вас щеки покраснели. Не простыли ли вы?

– Я вполне здр… здоров, - выдохнул Николя, – скажите, о чем вы столь мило беседовали с госпожой Пресневской? Уж не обсуждали ли вы качества присутствующих гостей?!

– Это совершенно наше с мадемуазель Пресневской дело. Не хочу вас обидеть, но я не считаю вправе рассказывать о таких вещах. Доброй ночи!

– Нет, постойте! – корнет схватил его за рукав, на что барон вскинул изящные черные брови, глядя юноше в глаза тяжелым взглядом цвета смерти. – Нет, погодите! Я требую сказать, что вы наговорили ей обо мне!

– Кажется, вы ищете ссоры! – взгляд иностранца казался уже не грозным, а только безмерно печальным. – Я повторяю, я не открываю посторонним содержания личных бесед. Но о вас там не было ни слова.

– Да, вы восхищались ее голосом и игрой, как я не понял! – со сдавленным смехом, почти рыданием, ответил Николя, – я один вижу, каковы вы на самом деле, дешевый лощеный соблазнитель чужих невест!

– А… – барон вытащил рукав из холодных пальцев корнета, – Я понял. Вы желаете удовлетворения? Это вызов?

– Да! – крикнул Николя, испугав пробегавшего рядом слугу. – И я сегодня же пришлю вам письмо с предложением условий.

– Как сторона оскорбленная, условия ставлю я… – мягко возразил инородец, – Но я не отказываюсь от поединка. Только прошу вас не упоминать его истинной причины. Скажите, будто слышали, как я непочтительно отозвался о военных вообще.

3

1 июня

Утро дня дуэли текло ужасающе медленно, хоть я и был только секундантом и мог не опасаться за свою нестоящую жизнь. Как себя чувствовал Николя, я вовсе не представляю.

Условия барон поставил прежестокие: стреляться на возвышенности к юго-востоку от города, стоя на площадке над пропастью, на самом ее краю, так что при малейшем ранении дуэлянт был обречен. Я должен был извлечь из несчастного пулю и представить все случайным падением. Кажется, именно такой поединок описал знаменитый наш поэт Лермонтов, сам погибший на дуэли лет пять назад.

Что за варварский обычай эти дуэли! Сколько светлых умов и юных жизней погублено ради дикой прихоти! Истинно, истинно, жалок и жесток человек, обуянный сатанинской гордыней.

Солнце, кажется, еле ползло сквозь частокол крестов соседней церкви. Я измаялся, ожидая срока. Если бы мой друг пришел спросить у меня совета до вызова! Я мог его отговорить от такой смертельной глупости, но теперь поздно, теперь нелепая размолвка стала делом чести… Я представлял родителей Николя, какими их помнил – нет, лучше бы я сам шел драться, мне, почти старику, было бы проще. Но совесть моя не признает утешений со словом «бы».

В первый день лета, солнечный, яро-зеленый и ветреный, под синим небом с белыми облачными хлопьями, я сидел в коляске рядом с человеком почти в три раза младше меня, для которого день этот мог стать последним. На коленях моих поместился малый коричневый саквояж с корпией и некоторыми инструментами. Николя надел штатский серый сюртук. Он молчал, не глядя в мою строну, всю дорогу до подножия горы. Гнедые одры, запряженные в коляску, безразлично встряхивали ушами, гоняя мух, кучер спал сидя, поклевывая характерно багровым носом.

Спешившись, мы начали подниматься в гору, осыпая сапогами мелкие камушки с тропинки. Барон, весь в черном, уже ждал нас со своим секундантом – каким-то штатским в цилиндре и с пистолетным ящиком красного дерева.

Избранная площадка, хорошо утоптанная зеваками, с трех сторон обрывалась вниз, и вид оттуда на город открывался превосходнейший. Золотые главы белых и розовых звонниц царапали лазурь небес крошечными крестами, дома по крыши утопали в зелени. Я подошел к краю и опустил взгляд – глубина «до конца географии», как говорил об Атлантике мой школьный географ. Внизу поблескивала ниточка-речка с узелком-мостиком, по которому мы только что протарахтели в пароконной коляске.

Видеть здесь двух этих молодых, красивых людей, и понимать, что один из них умрет вот сейчас, через пять минут – иначе и невозможно было по условиям поединка: упаси Боже и святой Николай меня когда-нибудь еще такое испытать! Конечно, я желал Николя победы, но должен признать, не очень-то приятно было представить любого из них в виде кровавой кучи костей внизу. Иностранец держался отлично, хотя лицо его оставалось нездорово бледным, возможно, и от природы. Словно у вампира из гроба.

Барон кивнул своему секунданту, единственно заметной чертою которого кроме цилиндра были длинные рыжеватые бакенбарды, тот открыл ящик. Внутри на малиновом бархате блестели два кремневых пистолета с рукоятками белой кости и серебряной насечкой на стволах. Меж ними в углублении лежала узорчатая серебряная пороховница и замшевый мешочек с пулями.

– Прошу вас, герр доктор (откуда он уж узнал?- поразился я), берите один, заряжайте. Вы справитесь?

– Я был на военной службе, – отвечал я сухо, взял действительно, отличный пистолет и тщательно зарядил. По хирургической привычке, как бы я не волновался, руки мои не дрожат. Секундант в бакенбардах зарядил пистолет барона.

Николя взял оружие твердо, умело, левой рукой достал из кармана записку и протянул мне:

– Андрон Родионыч, дорогой, вдруг… если… все кончится печально, прочтите, это для вас. Ей не говорите ничего.

Я подумал было о его матери, но он прибавил:

– Бедная Сонечка, надеюсь, она меня не забудет.

Я промолчал, не желая открывать собственных мыслей. Пресневская мне не казалась особой, способной всю жизнь хранить верность трупу.

Первый выстрел принадлежал барону. Бакенбардист снял цилиндр, вынул откуда-то белый платок, слабо махнул им, сказавши: «Начинайте!»

Они стояли у краев площадки, иностранец утвердил ноги и медленно поднял пистолет. Николя стоял вполоборота, опустив оружие, с таким чистым, мирным лицом. Меня потянуло кинуться между ними с криком – поздно! Барон прищурился, судорога дернула его алебастровую щеку.

Светлая вспышка у дула, выстрел. Я видел, как плеснуло черным на грудь моего друга, он качнулся. Потом изогнулся вправо и медленно, без звука упал за край.

Я сбежал вниз, как не бегал мальчишкой, даже и не заметив тычков жестокой боли в левом боку, у сердца. Господин в цилиндре где-то отстал. Я один на один с убийцей стоял над окровавленным, изломанным телом. Ясными небесными глазами то, что было Николенькой, смотрело поверх наших лиц. Барон прикрыл лицо, кажется, стирая слезу, глухо сказав по-немецки:

– Как жаль! Господин мой, но зачем же это…

Обследуя тело, бесповоротно мертвое, усилием воли я приказывал пальцам не трястись. Даже странно, они вполне подчинились. Отверстие в грудной клетке я нашел сразу, но удивительно, как не проверял я щупом рану, ни пули, ни исходящего отверстия от нее я не сыскал!

Мне слишком тяжело описывать наше возвращение домой и все хлопоты. Если б я со студенческих лет не был атеистом, я бы молился за его душу, хоть тем принеся себе облегчение.

Страницы обо всем этом деле в своем дневнике я истреблю, когда придет время. Я же сам более никогда не пойду в театр, и постараюсь забыть обо всем.

На сем кончается дневник доктора Решинова, дальше одни пустые листы.

4

Листок желтоватой ломкой бумаги, заложенный в дневнике.

Дорогой мой старший друг, видно, такова у меня судьба, негоже плакать по собственной жизни солдату. Может, встретимся мы с Вами еще там, где я уже жду мою дорогую возлюбленную, да будет имя ее свято. Надеюсь, мама и отец ничего о дуэли не узнают, а сестры и брат помогут милым моим утешиться в их горе. Не забывайте их, но – ни слова!

Странно, вот вспоминается все мне один эпизод из детства. Тогда матушка повезла меня, первенца, в начале лета в монастырь, к святому источнику, во исцеление души и тела. Лет шесть мне было, не больше. И там у ворот монастырского кладбища встретила нас тамошняя юродивая старушка, прозванная блаженной Аринушкой. Вся в отрепьях, простоволосая, опоясана железной цепочкой, уставилась на меня темными сухими глазами, а потом сказала матушке, помню дословно:

– Хорошенький мальчик, Бог послал, Ему спасибо скажи. Да Заступнице, в родах ты ее молила, дозвалась. Ты, хлопчик, не меня дуру бойся, двадцати двух лет берегись да утренней звезды. Помогли бы тебе вместе человек темный прошлый и человек светлый будущий. Да только прошлый больно давно помер, а будущий не скоро на свет народится. Спаси тебя Господь, матушка, а за чадо твое я попрошу. Только Бог дал, Он и назад взял, а я разве еще годочка три ему вымолю, убогая…

И посеменила прочь. Маменька встревожилась, тем более, что припомнила, как в муках, меня рожая, призвала Милосердную Владычицу, и враз без страданий мною разрешилась.

Когда минуло мне двадцать два, матушка было успокоилась, не вспоминала тот случай больше. Батюшка все говаривал ей: «Все под Богом ходим, а ты не трясись над ним, баловнем, не девку красную ростишь!»

А два месяца назад мне стукнуло двадцать пять, значит, три года прошло. Фамилия же моего врага и означает утреннюю звезду. Совпадение, скажете? Милый мой старый безбожник, не сердитесь, но раз Вы читаете письмо, значит, все сбылось.

Вашу доброту я ни на каком свете не забуду, и всегда буду вам преданным другом, хоть в духов Вы и синь пороху не верите. Прощайте.

С благодарностью за все

Ваш Н. П.

5

Несчастный случай с корнетом не наделал большого шума, как было бы, узнай в свете о дуэли. Доктор, незаметный секундант и убийца все трое сохранили тайну. Дня три после известия о смерти Николя Софья Пресневская сказывалась публике больною, но на четвертый уже выступала Офелией в «Гамлете», показавшись всем чрезвычайно милой и одухотворенной.

Барон после каждого спектакля посылал ей букеты роз – что ж, он был молод, видимо богат, остроумен, хорош собой… И когда слуга принес Пресневской приглашение на званый ужин в доме чужестранца, она, правда, не без колебания, передала свое согласие.

Вскорости после приезда в город, фон Моргенштерн купил красивый бело-розовый двухэтажный дом на тихой улице. В его выборе не было ничего примечательного, однако внимательный наблюдатель мог бы заметить маленькую странность. При обилии в городе храмов, и не только православных, дом, избранный бароном, размещался на расстоянии не менее семи кварталов от любого из них. По-видимому, этот дворянин не горел желанием ежедневно бывать у заутрени. Впрочем, барон заинтриговал местное общество, дамы так и вовсе находили его глубоко таинственным, что б под этим не подразумевалось, а еще похожим на Мельмота-скитальца, рожденного мрачно-затейливым умом Чарльза Мэтьюрина.

Оттого светские люди охотно собрались у барона теплым июньским вечером, когда еще светлое, чуть сереющее небо обещало отсутствие докучного дождя.

В большой, серой с золотом гостиной в первом этаже, с венецианскими окнами, гости уселись за изрядно накрытый стол. Пресневская, в голубом платье и с примулой в высокой прическе, как всегда, привлекала внимание, не только благосклонное. Дама в розовых фижмах, состоящая из костей, угреватой кожи, пудры и стервозности, прошипела на ухо печальноносой соседке в бледно-сиреневом, так, чтобы услышала проходящая актриса:

– …Да, дорогая, я тоскую по старинным временам. Тогда безродным шутам и актеркам уделяли место по заслугам, в лакейской, с собаками и конюхами…

– Ах, милочка, - заметила унылая сиреневая дама, - хозяин, верно, большой оригинал. Я б умри нынче, а не пригласила эту выскочку, она-то мнит себя второй Ермоловой…

У Пресневской слегка покраснела шея – не в первый раз она слышала такое, и все же гордость ее никак не смирялась со светским ядом. Язвительный совет не тянуть с кончиной вертелся на ее язычке – и стоило привычного труда сдержаться от скандала.

Барон показал себя дипломатом, все время остроумной беседой, уместной лестью, необычными ли блюдами не давая гостям заскучать. Дамы взирали на него увлеченно.

После ужина мужчины принялись за карты, дамы за злословие. Двое бледных лакеев в черных ливреях с золотыми пуговицами разносили кофе и мороженое. Пресневская отошла к стене, где висели картины – в основном морские и горные виды, подернутые жемчужным туманом.

– Вы смотрите на тот залив? – раздался за спиною вкрадчивый голос хозяина. – Я помню это место, клипер, пассажиром которого я был, шел в Неаполь, и нас тоже приласкал Нептун, хотя и не так жестоко.

На картине бригантина со сломанной фок-мачтой билась среди седых волн в виду сумрачного берега.

– Они погибнут? – зачем-то спросила Софья.

– Думаю, да. Их уже развернуло бортом, видите? Следующий вал – и конец!

– Как жаль!

– О да, - словно продолжал барон какую-то мысль. – Вы не только красивы и умны, вы еще и весьма чувствительны к тому, что у нас называют unsichtbar welt , невероятное непостижимое. Дивный и опасный дар. Прислушайтесь…

В лицо ей пахнуло йодным холодным воздухом, зло зашипела волна, на губах повисли капельки – соленые. Софья отпрянула.

Барон тихо смеялся.

– Ну успокойтесь, это пустяки. Головокружение. Через минуту пройдет. Идемте к гостям, я хочу развлечь вас.

Господа и дамы!! – обратился он к присутствующим, - я прошу вас перейти в соседнюю залу, там я желал бы показать любопытный метафизический опыт! Это ненадолго, уверяю вас!

В полукруглой зале, отделанной буковыми панелями, окна по вогнутой стене завешивал темно-коричневый бархат. Свечи из ветвистых настенных шандалов заливали желтым, слегка трепещущим светом мягкие коричневые стулья вдоль стен, со стен глядели портреты, меж ними на золоченых крюках покоилось некогда смертоубийственное оружие. В центре бежевого потолка художник изобразил золотой контур звезды Давида в окружении не то каббалистических письмен, не то египетских гиероглифов. В паркете блестела подобная инкрустированная звезда, но серебряная.

Один портрет особенно привлек внимание артистки: седоволосый голубоглазый рыцарь в кольчужной броне, с выбритым твердоскулым лицом. На темно-красном геральдическом джупоне под серебряной звездой черный дракон или змий душил белого барашка. На темной бронзовой табличке внизу, на раме, актриса с трудом разобрала глубоко врезанную готическую вязь: «Ульрих фон Моргенштерн. 1355».

Не чуждая всякого изящного искусства, не только театрального, София поразилась: неужели оригинал?! И тут ей показалось: ледяные, казалось бы, глаза рыцаря улыбаются ей одной. Поспешно девушка отошла от странного полотна, прислушавшись к словам хозяина дома – и вовремя.

– К тому же, я уже слышал, меня считают человеком загадочным, посвященным в особые таинства…

(Не франмасон ли он? – мелькнуло в мыслях присутствующих).

…более древние, чем у вольных каменщиков. Что же, не отрицаю. И хочу продемонстрировать избранному обществу вашей благословенной России самую верхушку этих познаний. Не волнуйтесь, вы в совершенной безопасности. Рассаживайтесь. Приготовьтесь. Какого героя прошедшего вы хотели бы увидеть? Александра Великого или Наполеона, быть может?..

Тихий ропот прошел по собравшимся. Глаза наполнились любопытством, как бы повисшим в воздухе тенью.

Худощавая, еще миловидная белокурая дама в сером платье сказала, сложив черный английский веер:

– А нельзя ли… Марию Антуанетту? Меня всегда так жгуче интересовала та история с ожерельем…

Другие дамы присоединились к ней.

– Что же…ну что же, – барон встал у окна, оставив центр комнаты свободным. – Я думаю, вполне возможно. Говорите, история с ожерельем. Но хочу предупредить – здесь на краткое время станут видимы именно те картины, какие желает увидеть ваше сердце, в самой своей глубине, что бы вы не говорили вслух. Приступим.

Он провел рукою по воздуху, словно ощупывал огромный напольный глобус, вдруг прищелкнул пальцами. Огоньки благовонных свечей белого воска взметнулись и опали.

От пола, от серебряной гексограммы винтообразным движением поплыл голубой туман, посветлел, красиво налился золотистыми блестками, потом на миг разбросал солнечные блики по потолку, по присутствующим, истаял – словно открылось полушарие иного пространства, совсем не похожего на сады Версаля.

Каменные европейские дома, узкие окна, серое небо над серым камнем, толпа на площади. Еле слышно откуда-то плачет колокол, толпа в пестрых одеждах переминается. И помост с высокой рамой – меж столбов тусклый скошенный нож. Там ждет человек без маски, одетый с практичностью селянина в страду – на нем бурый кожаный жилет поверх серой одежды. К возвышению с гильотиной, задрапированному черным, медленно плетется телега, запряженная парой одров – там за спиною бородатого возницы стройная женщина в белом, с уродливо откромсанными белокурыми волосами. За телегой шагают конвойные при ружьях.

Толпа притихла – рты закрылись, кое-кто отвернулся. На гнедой лошади сбоку выскочил военный, судя по мундиру, замахал рукой и прокричал по-французски высоким, профессионально поставленным голосом:

– Вот она! Чудовище! Глядите, граждане, вот она, кровавая Мария-Антуанетта!

Приговоренная головы не повернула. Телега стала, свергнутая королева сама сошла на землю и поднялась на эшафот. Конвойные стали кругом машины смерти. Палач неловко повернулся, пропуская ее, королева споткнулась о его башмак и тихо и ясно в подступившей тишине сказала:

– Извините меня, пожалуйста!

Сама стала на колени, опустила голову в выемку, палач со стуком закрыл деревянный хомут. Толпа забыла дышать не секунду.

Нож блеснул в падении, голова упала в корзину, тело повалилось набок, марая кровью платье – палач поднял голову за пышные короткие волосы и держал перед собой, поворачиваясь, давая полюбоваться всем. Толпа молчала. Помост подернулся голубым туманом, пропал.

Барон скрестил на груди руки и пристально смотрел перед собой – другие для него сейчас исчезли.

Странно, но ни одна из дам не упала в обморок, хотя все, да и мужчины, смотрелись бледно. Софья только сейчас почувствовала соленое на губах, но не море – она закусила губу до крови. Пришлось прижать ко рту кружевной платок.

– Да, простите, что заставил вас переживать, дамы и господа, но вы сами, – Моргенштерн сделал паузу, окинул залу черными глазами, - да, в душе вы сами хотели именно этого зрелища…Давайте вернемся в прежние комнаты, уже приготовлено все необходимое. Горячий шоколад, пирожные для дам, трубки и сигары для мужчин. Идемте, прошу вас.

Пока все не покинули бежевый зал, никто не издал и звука. Но вскоре машина сплетен, комплиментов и клеветы снова загудела при свечах, видение поминали вполголоса, с интересом и слабеющим трепетом.

Валериан фон Моргенштерн вышел последним. Склонившись у одного стула, он подобрал белый платочек с несколькими красными пятнышками.

Фон Моргенштерн, как его далекий предок, давно понял – кровь имеет значение.

Есть связи и крепче кровных, есть и необходимей, но связь крови пускает в нас корни глубже всего.

6

Несомненно, всю следующую неделю в гостиных только и говорили о молодом Моргенштерне. Почтенные отцы семейств ругали его безбожным фармазоном и на глаз оценивали его доходы. Маменьки обходными путями старались узнать, женат ли он, и не приехал ли в Россию жениться. Известно, краше и добрее русских дев мир не видел, это бесспорно, ибо так в полном согласии заключили светские дамы, а значит – отчего бы богатому, знатному и молодому аристократу и не сделать предложения какой-нибудь достойной девице на выданье? И маменьки принялись выстраивать интриги, пред которыми Макиавелли пал бы на колени, рыдая от своей дипломатической бездарности.

Что же говорить о самих невестах – профиль барона с демоническим подбородком прочно населил девичьи альбомы.

Батюшка церкви Иоанна Предтечи, отец Илларий, даже упомянул произошедшее у барона в проповеди с полным неодобрением, как о духовной прелести и разлагающем влиянии масонства на святую Русь. К сожалению, на городскую молодежь ярые и мощные выражения достойного архимандрита произвели противоположное впечатление – таинственный и роковой аристократ стал законодателем местных мод, и юноши уже повязывали галстух с небрежным шиком «а-ля Моргенштерн».

И только барон, кажется, совершенно не обращал на популярность внимания. Приглашения на фуршеты от густо позолоченной молодежи он отвергал вежливо и почтительно, ссылаясь на слабость здоровья.

Цветы от него продолжали поступать приме после каждого спектакля: «Атали», «Заемные жены», «Дон Гуан»… Пресневской льстили верность и вкус поклонника, и терзали неприязненные впечатления от приема.

Барон привлекал ее умом, глубиной познаний, изящным обхождением и подчеркнутым уважением к ней, актрисе. Но пугал ее темный взгляд иностранца и его неведомая память, полная странных и неприятных познаний.

Однако же, как стало известно, архимандрит отнюдь не оставил своих душеспасительных начинаний. Он лично явился к барону в дом.

Коляска пастыря, слегка приседая на рессорах, вкатила в ворота розового с белым особняка в послеобеденное время душного июньского дня, когда все, от городского головы до его дворовой собаки, впадали в дрему в своих жилищах.

Мистик-аристократ в синем элегантном костюме встретил его в дверях. Грузный священник долго выбирался из коляски, и барон успел внимательно разглядеть его шелковую черную рясу, желтоватую лысину и обильную седую бороду, закрывающую тяжелый золотой наперсный крест. Если бы маленькие серые глаза Иллария были менее близоруки от погружения в священные тексты, он, наверное, отметил бы судорогу, передернувшую правильные черты барона при взгляде на священника.

– Спаси вас Бог! – приветствовал хозяина по обычаю архипастырь, разглаживая влажную бороду.

– Благодарю вас, благочинный, – отозвался тот довольно сухо. – Чему обязан такой честью?

Про себя Илларий отметил – барон не пригласил его в дом, даже приветливого жеста не сделал. Уж и правда, не фармазон ли еретический, упаси Боже?

Бедный наивный священник.

– Я к вам, – заговорил пастырь, переводя дух, – по поводу вашего вечера, окончившегося, как ни печально, вызыванием духов… Может быть…

– Простите! – ответил барон, – у меня развелась уйма мышей, слуги сейчас окуривают комнаты, так что пригласить не могу. А что до вызывания духов, так вы не по адресу. Этакими кунштюками не занимаюсь! Вам скорее к кавалеру Калиостро надобно бы…

– Но мои прихожане изрядно напуганы…

– Это всего лишь явление науки. Как волшебный фонарь без собственно волшебного фонаря. Движущиеся картинки. Мое изобретение.

– Да, но мистическая атмосфера вокруг ваших…картинок…

– А что, ваш департамент не пользуется в своих выступлениях мистической атмосферой? Ладан, песнопения и позолота?

Тут отец Илларий решительно убедился в нераскаянии собеседника. Он внимательно вгляделся в барона.

И увидел в траурном взгляде злую твердость, и отчего-то почувствовал затаенную тоску. Архиманриту почудилось, будто солнечный полдень вокруг сменился серыми туманными сумерками, неестественными, какие накрывают Божий свет перед затмением. От фигуры в синем сюртуке потянуло сладковатым, неуместным ароматом трупного яда, знакомым Илларию по работе в солдатском госпитале. На лицо священника тут же дохнуло жаром, какой идет от зева только что погашенной печи. Но полной не душистого хлеба – в памяти пастыря шелохнулась фраза «Ваалово жертвоприношение».

Барон опустил глаза и сказал:

– Ступайте себе, архимандрит. Мы с вами на разных дорогах. Идите под вашим Богом.

Молча Илларий забрался в коляску, молча толкнул в плечо дремлющего рыжебородого кучера, и только бросил на прощание:

– Я буду молиться за вас. Нашему Господу.

И не расслышал ответа.

Барон посмотрел вслед пыльному облаку от колес и повторил беззвучно:

– Не старайтесь. Не нуждаюсь.

7

Софья возвращалась с утомительной утренней репетиции, и барон, ожидавший ее по обыкновению с букетом, предложил девушке свою коляску. К молве Пресневская не прислушивалась давно, но все же предпочла пригласить с собою пожеванную даму, игравшую и в театре роли дуэний. Дама, впрочем, устроилась на противоположном сиденье тисненой желтой кожи и беседе не мешала.

На актрисе было темно-синее платье и шляпка серого фетра. Барон в черном костюме с эбеновой тростью, с непокрытой головой – вместе пара смотрелась на загляденье.

Валериан понизил голос, оборотясь к ней красивым резким профилем:

– Конечно, у девушки не принято интересоваться ее мнением о мужчинах, но все же – какими качествами должен обладать счастливый, за которого вы бы пошли?

– Да уж, маменьки и папеньки редко задают такой вопрос! – усмехнулась Софья, - буду откровенной, я ведь и актрисой стала, чтобы отказаться от нелюбимого человека. Не ревнуйте, барон, он был достойный пожилой сосед-помещик, вдовец. Я жалела его, доброго и кроткого, он так нелепо влюбился и так тяготился отказом. Вы можете считать себя отмщенным. А теперь он давно женат – на моей кузине.

Что до качеств – главное для меня, чтобы мы с ним были честными друг с другом. Никогда супружеская любовь не может устоять на лжи.

– Вы проповедуете не хуже Сократа.

– Так же скучно? – она улыбалась. Барон покачал головой:

– Вот уж нет. Так же благоразумно и добродетельно! Я сражен и молю о пощаде.

– Но я и правда так думаю! Ну, одна маленькая ложь, две, потом… Нет, я не требую от мужа полнейшей откровенности с женой, это вообще не в мужской натуре. Но лучше просто промолчать, если не хочешь говорить правду. Правда, это все одно что уронить искру в порох – вспыхнет женское любопытство, а с ним и подозрения. Мне трудно рассудить, как тут быть…

– А если… мужчина не может, не имеет права раскрыться перед любимой? Если этим он навлечет на нее смертельную опасность? Вы простили бы его?

– Не пугайте меня, дорогой друг. Ведь не о себе же вы?

– Нет, нет… - он стиснул золотой набалдашник в виде головы бульдога. – Но вы не ответили.

– Наверное, я простила бы. Надеюсь только, такого со мной не случится. На сцене да, я изображаю жертву рока, но в жизни я так далека от фамильных скелетов, роковых знамений, тайных обществ, и никак не сочувствую разным нигилистам с кинжалами. Бедные, как же жить, если отрицаешь бессмертие своей души?

– Да, – отозвался ее спутник, – нам дано бессмертие души, ничего не попишешь…

Слова его показались странными актрисе, но коляска уже подкатила к ее крыльцу.

В тот вечер спектакль девушка отыграла сквозь головную боль, и ночью долго не могла заснуть, не помогали ни холодные компрессы, приготовленные горничной Лушей, ни камфарное масло на виски. Забылась она далеко за полночь.

Сон Софье достался тягостный. В сером старинном платье, отороченном собольим мехом, она брела по безнадежно голой снежной равнине под низкими тучами. Шлейф сгребал влажный снег, слишком длинные, узкие, разрезные на концах рукава мешали поправлять волосы.

Где-то далеко-далеко она рассмотрела черную точку, и пошла туда. Черная точка почти не увеличивалась, но, прищурясь, Софья разглядела там крест – наверное, громадный, выше роста человека.

Позади глухо затопотала лошадь. Ее нагонял рыцарь на вороном коне, в черном доспехе, с черным змеем на багровом щите, с узким мечом в руке. Девушка замерла, чувствуя на открытых плечах прикосновение заледеневших волос. Не выпуская меча, рыцарь поднял забрало шлема, увенчанного вскинувшей тело змеей.

Она ожидала увидеть рыцаря со старинного портрета из дома Моргенштерна, но перед ней был сам барон. Такой, каким он стал бы в старости – впалые губы, резкие морщины по щекам, мешки под глазами – только глаза прежние, жестокие и беспросветно темные.

Лошадь вытянула к ней покрытую шипастым кованым налобником голову. Актриса увидела, дрожа – вместо глаз у коня черные провалы глазниц.

Пустоглазая лошадь издала протяжный хрип, и Пресневская вскрикнула, просыпаясь.

Долго она лежала без сил, не в состоянии даже встать и закрыть приотворенное окно. Ночной холод наполнил комнату, небо за окном стало бледным в ожидании солнца.

Пресневская наконец протянула руку и позвонила в медный колокольчик на столике у кровати. Вошла Луша, полная, румяная и добрая, закрыла окно, ласково ворча, что барышня совсем себя со свету сжить хочет, и утро пошло своим чередом.

9

Говорят, женщина предчувствует час, когда кавалер предложит ей руку и сердце. Так это или нет с другими, Пресневскую барон застал врасплох. После спектакля, как обычно, он встретил ее с белыми розами возле двери гримерной.

Белые цветы оттеняли бледность его лица, и актрисе он в тот момент показался столь же старым, как в ее сне.

Барон заговорил слегка нетвердым голосом:

– Сударыня, я хочу спросить вас… Скоро я уезжаю обратно в Европу, я должен посетить мой замок в Германии. От вас зависит моя дальнейшая судьба. Вы знаете меня достаточно, и давно понимаете, что я вас люблю. Я предлагаю вам стать моей женой, София. Я молод, моего состояния хватит не только двоим, мой род – один из старинных рыцарских родов у меня на родине.

Вы… в моей жизни было так мало светлого, но с вами я забуду прошлое, пусть сотрется в памяти, я больше не обернусь на проклятые годы отчаяния. Я стану обновленным человеком ради вас. Я согласен на обряд венчания в вашей вере. Скажите только слово. Только слово от вас – мой приговор.

София склонила голову, ее фантастическое, зеленое с желтым платье мерцало в тусклом ореоле свечей, мишурная отделка казалась золотом, но не столь реальным, как волосы, уложенные высокой «восточной» прической.

Ее положение, положение безродной актерки могло чудесно перемениться – молодой, красивый, знатный и богатый, к тому же влюбленный до потери памяти муж… Баронесса, состоятельная аристократка, хозяйка замка.

К чести ее, не потому она колебалась – и сказала Валериану почти минуту спустя:

– Вы понимаете, решение такого рода – ведь это на всю жизнь. Дайте мне неделю на размышление, мой друг. Мне больно от мысли, что я могу мучить вас, но такова моя натура, я не стану вам лгать. Я должна подумать.

Он молча поклонился, отдавая ей цветы, и, уходя, сказал вместо «до свидания»:

– Я буду ждать, София. Вы знаете, как я буду ждать…

Всю последующую неделю Софья прожила со смятенной душой. Ей хотелось ответить согласием – и не оставляло недоверие. Кто он на самом деле? Что за прошлое он так ненавидит?

Она временами ощущала себя невестой Синей бороды, но потом сама смеялась над страхами. Даже публика отметила неровность ее игры – когда индийский принц по роли предлагал ей руку и сердце, актриса побледнела сквозь грим. Но знатоки театра нашли ее смущение очаровательным – «она живет сценой!»

Вечерами ее мучила бессонница, а когда удавалось уснуть, чудились сырые темницы и старинные портреты, оживающие в зеленоватом трупном свете – дни уходили, барон присутствовал на каждом спектакле, но, блюдя верность слову, сам цветов ей не носил, их доставлял театральный служитель.

Осталось два дня, когда она увидела тот связный сон.

В белом платье, почти как невеста, она стояла в своей комнате – в полумраке мирный фламандский пейзаж на стене выглядел темной пустошью. Скрипнула резная дверь – ее глазам предстал человек с портрета – он не сразу вспомнила имя, потом мысленно ухватилась за него: Ульрих, Ульрих фон Моргенштерн. Он был в том же доспехе, что и на картине, но теперь с лицом печальным и усталым. Рыцарь заговорил, и она прекрасно поняла его:

– Не бойтесь, Софи, прошли сотни лет, с тех пор как меня нужно было бояться.

– Вы… - она поискала слова, но в голове осталось только неуместное «со святыми упокой».

– Я давным-давно умер. – Ульрих улыбнулся ей, как тогда, с картины. – Это печальный факт, как и то, что моя смерть не была естественна. Но я иногда могу показываться живым – вот как вам, во сне. Я хочу вас предупредить, так, чтоб вы поверили. Идите за мной, со мной вы в безопасности.

И мертвый рыцарь открыл перед нею дверь ее спальни – но вместо коридора и дверцы Лушиной комнатки там мерцали свечи и пахло, кажется, дымом сандалового дерева. Странно – сны ведь лишены запаха.

– Мы невидимы для всех, - ответил призрак на ее невысказанный вопрос. – Смотрите и слушайте. Узнаете это место?

Теперь они стояли – в полукруглой зале дома Моргенштерна! Не сразу Софья узнала окружающее. По стенам на равном расстоянии стояли треногие курильни, похожие на черных пауков-сенокосцев. В центре вогнутой стены, меж все так же задрапированных окон, стал резной стол черного дерева, а на нем – несколько очень старых книжных томов, череп, золотой шестисвечник и что-то еще, не менее неприятное с виду.

Барон, в черной мантии, словно судья без парика, стоял в центре комнаты, внутри Соломоновой звезды на полу, и опирался на узкий меч.

Решительно, он их не видел, погруженный в свои мысли.

– Меч выкован из планетного металла, - сказал рыцарь Ульрих, - он используется при вызове духов. А предметы на столе в мое время сожгли бы вместе с их владельцем.

Барон оглянулся – напрасно София дрогнула, ее и мертвеца маг не увидел.

Потомок рыцаря фон Моргенштерна начал нараспев читать слова, которые могли быть испорченной латынью – но походили скорее на нечестивый язык жрецов Апопа-душителя, звучавший в гранитных подземельях Мемфиса задолго до гиксосов, не говоря о Птолемеях. Впрочем, Софья, к счастью, не имела и малейшего представления об этом.

Дым уродливых треножников сгустился и поплыл буро-желтым облаком на уровне колен. Череп на столе подпрыгнул и шестисвечник повернулся вокруг оси. Звезда на потолке засветилась золотом – в ответ серебряным сиянием отозвалась фигура на полу – теперь барон купался в их смешанном свете.

А меж ним и столом сгустилась фигура, лишенная земного образа- нечто черно-коричневое, рогатое, с раздвоенным хвостом и перепончатыми лапами – к счастью, под надбровными дугами лица, достойного Квазимодо, глаз почти не было видно – только зеленые огоньки. От мерзостного гостя тянуло тухлыми яйцами.

София, бледнея, прижала руки к груди, рыцарь заметил это и осторожно заслонил ее, но так, чтобы она видела все.

Полузверь заговорил низким, монотонным голосом, в пасти поблескивали желтые кривые клыки.

– Ты давно не обращался ко мне. Чую, ты меняешься, смертный.

– Не твое дело, гонец, – хрипло отозвался барон. Софья старалась не глядеть на его лицо. – Уговор был не с тобой.

– Я полномочный представитель здесь и сейчас, – прогудел демон, – Но быстрее говори, чего еще, мне холодно здесь, в твоей ледяной могиле.

– Я собираюсь жениться.

Рокот рассеялся по залу – демон смеялся:

– В церкви? – он шаркнул кривой ногой, паркет заскрипел. – Тебе снова дать золота: на свадебку? Или подлатать замок к приезду новобрачной? Кстати, я знаю ее?

– Не твое дело. Она еще колеблется. Мне от нее нужно согласие. Как его получить?

В перепончатой лапе появился свиток с обожженным краем. Нечистый дух бросил его на стол, едва не смахнув подсвечник, и произнес:

– Вот и средство. Его любезно предоставил аббат Гибур, секретарь, хе-хе, нашей канцелярии. Еще тебе понадобится что-то из ее вещей.

– Ее кровь подойдет?

– А ты ловчее, чем я думал. Лучше не придумать. В крови есть великая сила. Еще что-нибудь?

– Да. В следующий раз ты мог бы являться не столь уродливым.

На месте рогатого урода возникла обнаженная красавица с черными локонами до пояса. Улыбнулась, погладила себя по бедрам и сказала чистым контральто:

– Я в полном твоем распоряжении. Пока еще.

Пропала. Свет начал меркнуть, золотые и серебряные линии едва виднелись.

Софья повернулась к двери – и очнулась в своей кровати, среди смятых и пропотевших покрывал. На сей раз Луша тщательно затворила окна перед сном – но сейчас девушка лихорадочно дрожала, постукивая зубами.

Сон или провидение? Она не могла отделаться от яркости столь реальных воспоминаний, к тому же все так странно совпадало со смутными речами ее жениха.

Софья села на бархатный зеленый пуфик перед венециянским зеркалом в резной раме (неведомыми путями через экспроприацию в 1917 и конфискацию в 1938, оно попадет в нищую кладбищенскую сторожку). Едва актриса сама, не дожидаясь Луши, запустила костяные зубья гребешка в пышные светлые локоны, как вздрогнула и прервала туалет. От волос явственно пахло горелым сандалом. Софья не сдержалась и заплакала.

10

На следующий день в особняк фон Моргенштерна посыльный принес маленькое, тщательно свернутое письмецо.

Господину барону фон Моргенштерну в собственные руки.

Любезный друг мой. Выслушайте меня.

Я намеренно написала Вам, вместо того, чтобы поговорить лично. Я долго и со всем тщанием обдумывала Ваше великодушное предложение, и с глубоким сожалением вынуждена отклонить его.

Что же, главное сказано. Удар нанесен, как я желала бы не причинять Вам этой боли! Но Вы заслуживаете объяснений моему поступку.

Первое и самое главное – я не люблю Вас. Здесь, как говорят в народе, сердцу не прикажешь. В этом нет ни малейшей Вашей вины, видно, так было Богу угодно. Кроме добра и самых высоких душевных качеств я ничего не видела от Вас. Но Вы, может быть, помните наш разговор – любовь и откровенность, вот что для меня брак. И, не в силах дать Вам первого, как Вы заслуживаете, я оправдываюсь вторым.

Кроме того, подумайте, ведь это Вы приносите себя в жертву – я актриса, а значит, «особа сомнительной репутации» в глазах света, как бы я не убеждала в обратном всею своей жизнью. Вы же, мой друг – молодой, красивый и благородный помок славного и древнего рода. Вы богаты - и мое согласие на брак с Вами стараниями клеветников и досужих сплетников стало бы для меня клеймом «продажной» женщины. Я не желала бы, чтобы Ваша гордая душа терзалась из-за этих лживых наветов.

Я прошу у Вас прощения, и всегда буду рада вестям о Вас, в какой чужбине бы Вы не пребывали – ведь Вы мой самый надежный и преданный друг. Мои молитвы пребудут с Вами. Будьте счастливы, и, ежели для этого Вам понадобится забыть меня – забудьте, я же всю жизнь буду Вам благодарна за Вашу заботу и доброту.

Преданная Вам

Софья Пресневская.

После следующего спектакля белых цветов от барона не было среди прочих букетов. Пресневская не почувствовала облегчения – на сцене ей все чудился прожигающий черный взгляд из правой ложи. Барон был не из тех мужчин, кто легко и беззаботно выскальзывает из памяти.

Два дня спустя в театре пышно приветствовали премьеру – «Норма» Виченцо Беллини впервые прошла в Ла Скала почти пятнадцать лет назад, но до провинциальной российской сцены, затхлой и нелюбопытной, добрела не спеша.

Софья-Норма в алой накидке, с посеребренным венком из дубовых листьев на распущенных волосах, сорвала аплодисменты даже у многоопытных оркестрантов на генеральной репетиции.

И все же опера мелодичного итальянца ей не нравилась. В конце же как водится, Норма, преступная жрица галлов и любовница римлянина, бросается в жертвенный костер – его изображал мощный масляный фонарь за ценой, бросающий свет на пламя из развевающейся красной материи – творение ловкого француза декоратора. Безобидный кумачовый огонь внушал актрисе головокружение и легкую дурноту.

Жрец Оровез в синем хитоне, с накладной русой бородой, отчего он толстым добрым лицом неуместно напоминал архимандрита Иллария, пил гоголь-моголь и жаловался на сквозняк, опасный басу. Соперница Нормы, молоденькая жрица Адальжиза, поправляла складки белого платья и взбивала темные локончики на висках – по слухам, спектакль собирались посетить офицеры из соседнего городка. Поллион в золоченой римской броне из папье-маше, с жестяным римским гладиусом на боку, мучился привычным похмельем, периодически давая петуха. Все шло знакомо и естественно, и Софья вполне успокоилась.

Вечером премьеры театр собрал в свои недра почти все высшее городское общество. Кенкеты по стенам пылали бездымным белым пламенем, новые свечи переливались огоньками в хрустально-золотой люстре под потолком залы, меж зрителями и амурами на голубом своде. Амуры, кажется, хлопали круглыми ртами, а их крылышки напоминали плавники тропических рыб.

Жрец Оровез, как полагается, сотрясал теплый воздух драматическим басом – не опасаясь за его сохранность. Поллион, трезвый, нарумяненный и смазливый, соблазнял Адальжизру на побег. Пресневская играла не в полную силу – она все время, каждую минуту ощущала чей-то взгляд из правой ложи – как темную отравленную струю. И она знала, за что страдает.

После первого действия она вошла в гримерную и без сил рухнула в мягкое плюшевое кресло. Грим немилосердно жег лицо – кажется, краска на ресницах все же не поплыла – нет, поплачет она потом. Добро хоть, это не тягучий пятичасовой Шекспир. Она выпила воды и заметила цветы на столике – темные, почти черные розы. Их было четыре. Что за чушь!

Второе действие прошло легче – она предвкушала окончание пьесы. И вот вместе с хором Софья начала предсмертную партию Нормы "Qual cor tradisti" – галльская жрица признается в преступной любви к врагу-римлянину и бросается в жертвенный огонь.

Актриса на возвышении перед «костром» подошла к финалу. Красный свет могучего фонаря заревом ложился на потолок. Ноги едва держали ее, ремешки узких золоченых сандалий как проволокой резали маленькие ступни.

…В боковой ложе темноволосый красавец вынул из нагрудного кармана фрака белый кружевной квадратик батиста, скомкал его в руке.

…Пресневской стало дурно – от красного света двоилось в глазах, по лицу все же предательски потекли слезы. Она стояла и видела под собой уже не скрытые подсвеченным кумачом от зрителей подушки с конским волосом, готовые принять ее легкое тело, а темную предсмертную глубину, которая сулила режущую боль, которая сама была непрерывной болью.

… Барон расправил платок. Фигурка в алом на сцене выпрямилась, червонным золотом сверкнули ее локоны. Фон Моргенштерн взял платок за углы и разорвал одним движением до середины.

… Софья падала сквозь упругий воздух, предчувствуя раны от ледяных лезвий и жгучий холод, ломающий кости.

В подушки она провалилась уже в обмороке. Публика бешено аплодировала ее игре.

11

Вечером она наконец смогла остаться одна. Ни доктора, ни круглолицего прилизанного толстячка директора театра, Пресневская больше видеть не могла. Ей едва удалось убедить окружающих, что умирать она пока не собирается. Но хотелось.

Встревоженную Лушу Софья отослала спать и долго сидела при свече на кровати, перебирая волосы и успокаивая себя – с малым успехом.

Не отпускала тяжесть в груди – и в полудремоте она вспоминала о чем-то, а может, грезила. Медленно она поднялась с постели и накинула голубую мантилью поверх вышитой ночной рубашки. В таком уборе актриса походила на милое, печальное привидение.

Едва четверть свечи осталось в медном подсвечнике. Пламя затрепетало, забилось под ветром из приоткрытой двери, как хвостик маленького перепуганного зверька.

Спустя несколько минут фитилек в чеканной чашечке подсвечника свернулся и погас. Восковая лужица растеклась по красному дереву столешницы.

Пресневской в комнате больше не было.

Она бежала куда-то в тени листвы, холодные тучи закрывали иногда холодный лунный круг. Подол цеплялся за траву, каблучки вязли в глине. Софья больше не контролировала себя, сущность ее словно погрузилась в сон, легкий, но неразрывный.

Вот какая-то лестница – темный коридор. Комнаты, комнаты, комнаты. И за очередной дверью – сияние свечей. Толстых, черных свечей, успела она заметить.

А впереди стоял Владыка, Повелитель в черном плаще, с мечом на боку. И в его глазах, темных и глубоких, можно было утонуть – забыть обо всем, играя в темных волнах под светом белой, безглазой, зоркой луны, похожей на череп. Между ним и девушкой стоял знакомый черный стол с бумагами и шестисвечным шандалом – черные витые свечи чуть потрескивали. Пресневская преклонила колени, слезы бежали по ее бледным щекам, но она не ведала, не слышала, не ощущала сырости одежды, собравшей ночную росу.

– Ты пришла! – сказал Он, и протянул руку, – Все удалось, ты пришла! Только не вспоминай ничего, не убивай сей чудный час!

– Я пришла…– что-то мешало Софье, она вдыхала благовония, смотрела Ему в лицо – правильные черты… и не то лицо. Или она бредит, и проснется сейчас с ледяной грелкой на лбу. Смешно – грелку наполнять колотым льдом. Голубоватый лед как… цвет ей знаком.

Чьи-то глаза – голубые, и светлые рыжеватые усы, они не вырастут. Нет. Говорят, волосы еще растут в гробу… как ее потянуло на такие мысли? О ком она помнит так нежно и горько?

Маленький эмалевый крестик на шее уколол ее грудь под кружевами.

Ее голос прозвучал слабо, еле слышно:

– Что случилось? Что я тут делаю? Это вы?!

Барон фон Моргенштерн положил руку на эфес и заговорил:

– Не пугайтесь и не падайте в обморок! Все, что я сделал, все только из любви к вам! Послушайте, власть и сила, невероятная, не…

– Вы же не сумасшедший, барон! Вы… вы привели меня сюда? Это все…

– Это почти бессмертие, власть и…

– На что мне все это?! Мало вы преследовали меня? Я еще уважала вас…

– И отреклись от меня.

– Оставьте меня в покое! Навсегда, навечно! Вы насильно принудили меня прийти сюда, вы поступаете как подлый, низкий…

– Вы сами будете мне благодарны, София! Вы же ни… что вы понимаете? Что вы вообще знаете обо мне, девчонка?

– Достаточно…чернокнижник.

Теперь он улыбнулся. Воздух вокруг стал горячим, душным и липким, Софья дышала с трудом, тонкая рубашка нагрелась и облепила тело. Только синий крестик у нее на груди, подарок матери, казался ледяным.

Барон протянул ей бледную узкую ладонь:

– Девочка моя! Что ты видела в этой жизни? Свои убогие декорации, наглые рожи в партере? Хлопки и свист за дырявым занавесом? Предложения жирных стариков, от вида которых тошнит? Хочешь быть царицей мира? Приказывать государям земным? Или жить в роскоши, какая фараонам египетским не привиделась бы? Быть молодой и прекрасной, как сейчас – на тысячу лет? Да раскрой же глаза! Ты заслуживаешь все это и еще больше!

– Я понимаю… - Пресневская выпрямилась и теперь прямо глядела в его лицо: я понимаю, кто раздает такие предложения. И от чьего имени вы говорите, мой бедный бывший друг! А потом за все это придется платить – без края и надежды…

Она перекрестилась. Барон качнулся и глухо застонал:

– Тебе и не придется платить! Платить буду я… Плата моя.

– Слушайте, ведь еще не поздно отказаться, покая…

– Молчи, ангелочек! – его голос изменился, стал скрипучим и грубым. Софья в испуге отступила, а голос, исходящий из тела Моргенштерна, продолжал:

– Твой кавалер уже никуда не денется. Он сам пришел ко мне, сам принес вступительную жертву. Сам попросил договор – мы не принуждаем никого, зачем? Их и так довольно. Но тебе он не лгал. Тебя никто не заставляет расписываться кровью или резать невинных младенцев – какие глупости, какая клевета! Достаточно только сказать «да»: здоровье, власть, богатство, бесконечно долгая юность! Но подумай о других, добрая душа: Сколько добра ты можешь сотворить, сколько зла прекратить, сколько жизней спасти… Нам безразлично, как ты воспользуешься дарами. Можешь хоть строить дворцы для сирот, хоть мостить рубинами дороги, если…

– Вот только источник благ смердит серой! Я ухожу.

– Нет, не уйдешь! – взревел не то сам барон, не то его гость. – Ты останешься! Или ты хочешь закончить как тот безмозглый мальчишка-офицер? Вниз со скалы с призрачной пулей в груди?

Пресневская поняла – и вскрикнула:

– Тварь! Ты тварь, поганая нечисть! Так вот как было! Я как чувствовала! Господи Боже!

– Не поминай вражье имя! Мне не по нраву!

Барон приближался, обходя стол, протянул руку – и жар от него шел неземной, жар вечного огня.

Софья схватила со стола что-то, похоже, жабу-чернильницу, швырнула ему в голову, мысленно шепча: Боже, Боже мой, помоги мне, недостойной!

Тяжелая амфибия сбила шестисвечник, свечи выпали на стол, на пергаменты и злые книги – пламенный язычок, потом кипа вспыхнула, как-то уж очень легко, радостный огонь вскинуло к потолку, скрыв черного барона.

Пресневская выбежала из залы, и отпущенная ее рукой тяжелая дверь ударила позади о косяк. Щелчок замка беглянка не услышала.

Уже на ступенях снаружи, в тихом розовом свете полупроснувшегося солнца, она услышала крик изнутри – страшный крик:

– Не оставлю! Клянусь, хоть мертвой будешь со мной!

Через полчаса в зареве рассвета пожарный с каланчи углядел над домом Моргенштерна бурый дымовой столб. Три минуты спустя дикие буланые кони вынесли на мостовую красную линейку под заполошный бой колоколов. Предчувствуя свой праздник, из окон высунули головы городские сплетницы в чепцах и пенюарах.

Добежав до дома, Пресневская в бесчувствии повалилась на руки перепуганной Луше.

II

Часть 4

Книга с черного алтаря

Со мной был том, а в нем – заветный путь

Через эфир и тот святой заслон,

Что скрыл от нас миров запретных жуть

И сдерживает натиски времен.

Г. Ф. Лавкравт «Грибы с Юггота. Ключ»

1

Под утро Сереже приснилось восстание живых мертвецов на броненосце «Потемкин».

Проснулся сторож в состоянии бурного отвращения – зомби в бескозырках кормили его чьим-то червивым мясом. Цербер храпел под кроватью. В окошке зияло хмурое утро.

Может, сегодня Ира позвонит? Они виделись всего несколько раз с того новогоднего праздника на двоих. Ирина говорила о неважном, но Сергей давно научился определять приближение момента, когда женщина заговаривает о прочных отношениях. Конечно, время, с ней проведенное, ласкало душу…

Но рана развода... Нет, довольно с него и одних граблей, хватит, наступил. Дикси.

Он встал (пес разоспался, сопя, задергал здоровым ухом), в одних боксерских оранжевых трусах подошел к столу – там стояла почти готовая деревянная модель французской двухмачтовой шхуны «Марсель», построенной в 1764, за пять лет до рождения Наполеона Буонапарте.

Сережа вспомнил давнее детское увлечение, отложил примерно половину месячного жалованья (все равно не на что особо тратить), и выписал себе почтой из Милана набор для постройки корабля. Все остальное, клей, инструмент, воск и лак - нашлось в магазине. Теперь на палубе должны занять место пушки – все двадцать четыре бронзовых вертлюжных трехфунтовки, да еще пара крупнокалиберных пушек в носу, на массивных поворотных станках.

Сережа улыбнулся и пальцем погладил ореховую обшивку борта. Под бушпритом распласталась золоченая фигура бородатого рыцаря с мечом и щитом. «Марсель» был красивый кораблик. Рыцарь кого-то напоминал…

Судостроитель вздохнул и пошел разогревать завтрак. Зевая и потягивая лапы, Цезарь соизволил пробудиться, со вздохом процокал когтями в кухоньку и получил свой говяжий калтык. Хозяин, как обычно, выпустил его на пробежку и оставил дверь приоткрытой. К запертым дверям теперь сторож относился немного нервно.

Телефон запиликал лилипутской скрипочкой – Ирина позвонила, он опять угадал. Чем дальше, тем все чаще Сережины догадки оказывались верны – кто позвонит, когда придет газета, какой автобус только появился на горизонте. Ему это нравилось, но и тревожило немного – как бы кто-то издалека подсказывал шепотом.

– Конечно, я прискачу! Ну об чем разговор, ведуница моя. – Сережа постукал пяткой в пол, в предвкушении. Странная вещь, в отличие от большинства женщин, с этой ведьмой Сергею никогда не было скучно. Никогда. Примитивный он какой-то, первобытный – радостно с нею, желания хоть отбавляй, везде и всегда, а вот интеллигентских страданий, или там зеленоглазой (о как совпало!) ревности нет и в помине.

Но ни шестое чувство, ни скользкое слепое Ид не подсказало стражу страны мертвых: с этого приглашения в гости начнутся события мрачные и жестокие, о каких не знают добрые, плоскоумные люди, мирно возделывая свои житницы.

Автобус тащился долго – подмораживало, белый и легкий снежок, растертый шипованными колесами промерзлых машин, превращался на дороге в крепкую ледяную пленку. Весна где-то снова запуталась в грязном подоле своего платья.

В сером свете облачного дня многоэтажки показались Сереже похожими на его нынешнюю обитель – только надгробия гораздо больше. Лифт тоже шел долго, скрипя и посвистывая, кажется, раньше он доезжал быстрее.

Наверное, дело в том, что Сережа так давно не приходил.

Когда Ирина открыла, на ней был малиновый, расшитый драконами халат, и решительно ничего под ним: Сережа сразу определил, обнимая женщину.

Они понимали друг друга, так, как редко бывает, без мучительных попыток провидеть чужие мысли часто начинали говорить об одном и одними словами.

И спустя пару часов, растираясь после душа (с сожалением он смывал запах ее тела), Сережа спросил любовницу:

– У тебя морщинка на переносице, случилось ли чего?

– На службе мелкие пакости. Чепуха… – она вытянула длинные ноги, пошевелила пальчиками. – Да еще спала неважно. К чему снится змея с желтыми глазами?

– Же… - Сережа замер, примериваясь к воспоминанию. И сказал:

– Расскажи все подробно, пожалуйста. Для психотерапии.

– Я видела себя в лесу… Извини, в памяти все осталось четко, но рассказывать сны всегда сложно, подробности куда-то ускользают. То, что называют дремучий лес, деревья вместо неба и какие-то седые космы с них висят…

– Так значит, земную жизнь пройдя до половины… - не удержал Сережа яд на языке, садясь на постель и обнимая ее белые плечи. Уткнулся губами в ложбинку меж шеей и ключицей.

– Я очутилась в сумрачном лесу. Не щекотись… ты мой проницательный, но плохо выбритый самец, - она не обиделась, и Сережа в который раз с непроходящим удивлением подумал, какое незаслуженное сокровище ему досталось:

– Ты говори, говори, вещая птичка Гамаюн…

… Лес напоминал иллюстрацию из старой книги сказок – на полянке вот-вот покажется землянка ужасная, начиненная людоедом, или же изба смерти с картины Рериха – на курьих ногах, с острой тесовой крышей, серой от дряхлости, но без веселых резных наличников и вспыльчивой, но отходчивой старушки Яги. Ирина не чувствовала себя героиней кошмара – шла, подобрав подол длинного темно-зеленого бархатного платья, отороченного серой лисой - женщинам свойственно хорошо замечать подробности своего облика, даже во сне.

И тогда за последними деревьями открылись тяжелые башни рыцарского замка – узкие бойницы, зубцы, растущие из замшелого камня стен, опущенный мост из темных дубовых брусьев – ржавые цепи уходили куда-то вверх, в темноту стрельчатой арки ворот. Она поглядела с моста (ни перил, ни парапета) в зеленую, на вид ледяную воду рва как заплесневелый студень, и пошла в замок.

( – Зачем? Во сне я понимала. Нет, милый, я не помню, был ли там герб над воротами. Ты своими поцелуями меня отвлекаешь, а память у меня и так пока девичья. Но, знаешь, я в жизни не бывала в таком достоверном сне. И даже ветер на том мосту нес тление…)

В сыром даже с виду, утоптанном дворе первое, что она увидела – виселица с тремя скелетами. Как еще держались их кости в месиве мокрых лохмотьев, неведомо. Гнилые веревки вывернули голые черепа на сторону – скелеты висели, отвернувшись друг от друга.

Места на виселице еще хватало на пятерых – основательное сооружение с опорами и балкой-перекладиной из бревен толщиною в слоновью ногу. Ирина скорее отвела взгляд – и узрела доску с надписью на перекладине, над ее разложившимся грузом.

Крупные черные буквы на варварском средневековом немецком предупреждали:

«Мерзавцы охотились на полях благородного фон Морген…»

«Фон Моргена? Фон Моргенау?» - она не знала. Но логика сна вела к стрельчатой арке у подножия донжона.

(«Ч-черт! – прошипел Сережа, хлопая себя по затылку. – Прости, прости, сердечко, слушаю дальше!»)

Дверь в арке, в глубине – в косом плетении широких, только чуть поржавелых металлических полос и в граненых шляпках гвоздей, дверь, способная пережить знакомство с окованным тараном (хотя развернуться с ним тут было бы негде) – открылась от толчка ее слабой руки.

Винтовая лестница обвивала центральный столб – обороняясь, здесь единственный воин мог задержать сотню. На верхней площадке (она не знала, насколько высоко – узенькие вертикальные оконца находились выше человеческого роста и скорее напоминали щели в кладке), на верхней площадке такая же дверь оказалась уже приоткрыта. Короткий коридор, еще одна незапертая дверь. Ирина вошла в комнату.

Там свет изливался сквозь два стрельчатых, зарешеченных ромбами окна. Черный стол посередине, заваленный толстыми книгами и какой-то утлой медной посудой. Сомнительными украшениями ему служили фигурки премерзких горгулий по углам, а вдоль столешницы, годной для разделывания быка, шла гирлянда извращенных пародий на амуров или эротов – рогатые, клыкастые головки с перепончатыми крылышками.

За столом – высокое кресло с резной спинкой – здесь и теперь рельефный герб не стерся и изображал змею, душащую не то лань, не то ягненка.

А на стене, противоположной от окон, висел портрет молодой красивой женщины с роскошными темно-рыжими локонами. В черно-желтом платье с низким квадратным вырезом и полосатыми буфами рукавов.

Ирина подошла ближе, подумала – интересная техника, алые губы улыбаются, а глаза холодные. Похоже, художник уловил их выражение в реальности.

Полуслучайно в затененном углу острым молодым зрением женщина обнаружила маленькую (ей пришлось бы согнуться) дверцу с закругленным верхом. Сероватого дерева, дверка сливалась с тесаным камнем, только резное изображение большого ключа выдавало ее.

Дверца не скрипнула.

И вот там открылось нечто действительно необычное.

Узкое, холодное помещение, что-то длинное, белое на низком ложе, вытянутом в сторону двери, беззвучно горящие светильни на кованых кронштейнах по стенам. А у стены против входа – уродливая статуя с козлиной головой и женской грудью держала в когтистых лапищах широкую черную чашу.

Статую душевнобольной скульптор высек из светло-желтого камня, винтообразные рога упирались в низкий потолок, в глаза вставлены темно-красные прозрачные камни. В довершение во рту козлиной морды торчали клыки. Ирина с отвращением поняла – они, как и чаша, не окрашены, их просто покрывает многолетняя темно-бурая корка.

Не робкая душа жила в женщине. Прошептав «Чего пялишься, козел вонючий?», Ирина подошла ближе и сдернула край белого покрывала с ложа.

Девочка лет двенадцати, миловидное курносое личико, длинные темные волосы распущены – но кожа такой бледности, какой у живых не бывает, черты усохли, заострившись – Ирина отпрянула от трупа.

Ткань на груди молоденькой покойницы зашевелилась, оттуда вынырнула крупная черная змея, уставилась в глаза нарушительнице спокойствия блестящими желтыми глазками и зашипела.

От хохота содрогнулась статуя, скрежеща каменными челюстями.

Ирина проснулась. Ее стошнило в подушку.

2

Все это Сергей перебирал в голове, лежа у себя в сторожке. Цербер подвизгивал во сне, а человек вот уже в десятый раз перевернулся на другой бок.

Ему попросту было страшно за Ирину.

«Ну ладно я, - говорил он себе, - ну и помру, черт со мной, немного и пользы было. Но она-то тут причем?! Чтоб жопы посрослись у всех выходцев из ада, сколько их не будь!»

Задремал он, или впал в сумеречное состояние души, но только Сережины мысли прервал тихий и кроткий голос:

– Что же, неплохо задумано, но только земного пищеварения у них давно нет…

На стуле у его изголовья сидел рыцарь Ульрик фон Моргенштерн, совсем такой, каким его видел Сережа. Змея на джупоне смялась и больше не душила ягненка.

Сережа перекрестился.

Рыцарь не улетучился с воем, не вспыхнул спиртовым огнем; продолжал:

– Боюсь, видения дамы вашего сердца означают – мой потомок не оставил вас в покое. Чем-то вы запали ему в память.

Сережа ответил, гадая, не с галлюцинацией ли беседует:

– Да какого хрена тогда те, сверху, не придавят к ногтю этого ведьмака, в конце-то концов?!

– Я думаю, потому, что даже Сатана зол по собственному произволению. Каждый имеет свободу выбора, и волен еще раскаяться.

– Ну… не смешно. Такой, как Моргенштерн?

– Воистину, – подтвердил покойный рыцарь, – даже такой как я!

– Слушайте, – подумав, сказал живой собеседник, – а тот замок: виселица во дворе, комната в башне, черный стол…

– По вашему описанию я могу ответить сразу – да, это замок Моргенштерн, такой, каким я его помню.

– И капище с жертвами?!

– Один из обликов Бафомета. Вы правы. Я не заслуживаю милосердия, о нет.

– А та картина с женщиной в желтом? – Сережа сразу же пожалел о недобром любопытстве. Рыцарь отвернулся, теперь стало видно, как сквозь его плечо пробивается лунный отсвет от окна.

– Да, и она. Баронесса Эльза фон Моргенштерн, моя убийца; моя Лизхен. Я… я встретил ее там. Она сполна расплатилась за свои грехи.

Я сватался к ней, дрожа от одного взгляда на нее. А она уже тогда любила другого. Всю жизнь любила другого. Но если б я мог сейчас занять ее место, я бы согласился не раздумывая.

Он продолжал, поставив локти на кольчужные колени и положив подбородок на сплетенные прозрачные пальцы:

– Эти сны могут означать одно – он подбирается к вам, пробуя новые пути. Что-то или, может быть, Кто-то мешает ему, но он приближается. Ему нелегко прорываться сюда, преграды высоки. Но оттуда помогают те, кого когда-то знал я, и проклята самая их тень.

Мне пришло в голо… Ах да, иногда забываю, ведь голова-то моя давно жилище червей. Я вижу одну возможность избавить Божий свет от него. Это трудно и небезопасно, ведь…

– Да плевать. Меня до печени достал этот пронырливый труп. Простите, не хотел…

– Ничего. Я был владельцем одной книги. Как она попала ко мне из аравийских пустынь, то отдельная история. В ней есть и мои записи. И записи моих потомков, до последнего. Книга цела, она где-то недалеко, я чувствую ее присутствие, как холодную тень. Вряд ли она случайно прибыла сюда. Все предопределено. Вы найдете ее.

– И что с нее мне?

– Если у вас будет книга, с моей помощью вы ненадолго, на полчаса, сможете опуститься ее посредством вниз, в прошлое. Как водолазы спускаются по якорному канату за жемчугом. Я объясню, что и как делать.

Книга лежала на черном жертвеннике, когда Вольдемар совершил перерождение в Валериана. Если вы хоть на десяток минут окажетесь там, может, у вас получится ему помешать.

– Убить, что ли? Мило!

– Надеюсь, не понадобится. Довольно нарушить ход обряда. Но не оставляйте книгу там! Всеми святыми молю, потом ее надо будет сжечь! Убить познания дьяволоведов Мемфиса. Пусть не дотянуться они больше ни до одной души из своих гранитных гробов!

3

«Пойди не знаю куда, найди не знамо что…а перед прочтением сожги». Сережа осмотрел пятый антикварный магазин – без толку. Букинисты тоже ничем не помогли. На улице капало – весна и солнце принялись за дело дружно.

Продавец полуподвального магазинчика – худенький козлобородый дедок в несвежем сером костюме, вился вокруг единственного покупателя, заглядывая в глаза.

– Может, вас мемуары милорда Веллингтона интересуют? Издания восемьсот семьдесят шестого года, Лондон, прекрасно, просто отлично сохранилось? Ин-кварто, знаете, или нагрудные знаки российских железных дорог, нынче ценятся…

Сережа поглазел в хрустальный шар на золотых львиных лапах (увы, тот самый, что сокрушил ребра горе-магу Картошину – все его эзотерические причиндалы родня сразу после похорон за бесценок сплавила первому же перекупщику) – шар рассекал волос трещины.

– Да мне бы мистические сочинения. Постарше возрастом. Вот…

– А… Бем, Шведенборг? – он выговорил основателя оккультизма так, как называли в России до семнадцатого года. Сам живой антиквариат.

– Ни Аполлоний Тианский, ни Герберт Аврилакский меня не волнуют. Восточные источники, арабские, например... – старичок выглядел так беззащитно, и Сережа решился: – …скажем, «Книга Апопа».

– Нет, – живая мумия затрясла египетской бородкой, – такого я не слышал…

Но знаете, был у меня знакомый, человек странноватый, но в делах весьма порядочный. Амвросий Германович Чердынцев, антикварий. Вот он Востоком очень интересовался, египетские древности собирал. Коллекцию скарабеев имел, из погребений Среднего Царства. Вот не знаю, жив ли он сейчас, но раньше помаленьку приторговывал, знаете, на кусочек с маслом. В то время это небезопасно было, да, спекуляция. На Черняховского восемь он проживал. Зайдите, раз интересуетесь.

– Спасибо большое. А номер квартиры?

Старичок задребезжал слабенько – так он смеялся.

– Так той улице сколько мне исполнилось, и все та же. Там домики махонькие, деревянные. Скажите, что Иннокентий Матвеич прислал.

В благодарность Сережа купил у дедульки бесполезный медный пятак с профилем Александра Благословенного и пошел, провожаемый назойливыми благодарностями. Дела, видать, у продавца шли невалко.

Вонючий автобус, пыхтя и жалостно взбрякивая, дотащил Сережу до Черняховского – где-то в городском анусе.

Домики в сумерках казались совсем одинаковыми – только покосились по-разному, но ни одного идеально прямого сторож не отыскал.

12, 10, 8… Восьмерка глядела с маленькой белой таблички как восставший на однообразие убогой жизни знак бесконечности.

Ни палисада, ни заборчика. Ржавый остов детской коляски и еще какие-то железяки, потерявшие и форму, и память о том, кем были в прошлой жизни. Может, колхозной косилкой, а может – лаковой коляской. Сережа надавил медную кнопочку у явно недавней, металлической, плохо сваренной и покрашенной черной двери с глазком.

Забренчало, дверь приоткрылась – и цепочка, конечно. Сережа сказал:

– Мне б Амвросия Германовича увидеть?

– А на что он вам? – отозвался старческий бдительный голос. Видеть Сережа мог только прядь седых волос, часть лысины и слезящийся голубой глаз.

– Меня Иннокентий Матвеич к вам отправил, тот, что в антикварном на Гоголя торгует. Сказал, вы в восточных редкостях понимаете.

Этого оказалось достаточно. Дверь открылась под лязг цепочки (хоть бульдога сажай: подумал гость), и весь антикварий явился целиком – почти совсем лысый, тщательно выбритый, в голубой клетчатой рубашке, серых спортивных штанах да кожаных шлепанцах. Хитрой мордочкой он напоминал старую мартышку.

– Здравствуйте, юноша! – проскрипел старичок, – помню, как же, помню его. Не один раритет у меня перехватил, но специалист он знатный, не отнять. Входите, чайку?

– Спасибо, но не стоит труда. Он говорил, вы Востоком интересовались?

– Да, было дело. Сейчас уже мало, мало осталось. Вас статуэтка Гора в виде сокола не заинтересует? Сразу оговорю, это позднейшая арабская подделка, но никак не позже тысяча семьсот двадцатого.

Внутри бедность обстановки вполне соответствовала наружности дома, сокровища свои осторожный старик хранил явно не здесь.

Сережа присел в продавленное кресло-качалку венского стиля, старик устроился на простой кухонной табуретке. В комнате пахло не то мышами, не то клопами, в общем, неэстетично пахло.

Чердынцев продолжал, неприятно прищелкивая пальцами левой руки:

– Значит-ца, книги с Востока? А конкретно назвать можете? Знаете, я почитай, про каждый восточный уник в городе могу рассказать. Нда. За столько-то лет. Но у нас нет знающих коллеционэров, нынче совсем нет. Я да Иннокентий остались, а остальные – барыги, жлобье. Лишь бы деньгу выкачать…

– Меня интересует «Книга Апопа», – прервал его стрекотню Сережа.

Голубые глазки у старика моргнули:

– О-о! – произнес он, – вот куда вас потянуло! Ну, вы не мелочитесь, молодой человек! Такая редкость может стоить до миллиона! А если хозяин с пониманием, то и за полтора не отдаст. И это я о позднейших списках, их осталось немного, их тщательно вылавливали святые отцы по всей Европе, знаете ли, и не для будущих музеев. Пожгли. Иногда вместе с владельцами. А про оригиналы, с которых делались списки и переводы, я вообще боюсь подумать. Да их и не продадут.

– Значит, зря и интересоваться? А любопытно бы взглянуть.

– Да уж. Интересоваться, юноша, всегда полезно. Но тут я вам не помогу. Я сам знаю только об одном экземпляре в стране, более того, в нашем городе. Только вы не волнуйтесь зря, тот экземпляр пропал навечно, еще до семнадцатого года.

– Сожгли?

– Хе-хе-кхе, – он закашлялся и с минуту перхал, скрипя вместе с табуреткой, потом продолжил: Захоронили. Похоронили с последним владельцем. Такой был граф Трегубов, оригинал изрядный. Нежно любил восточные редкости. И завещал к себе в гроб положить «Книгу Апопа», несколько статуэток и папирусов, а над собой поставить сфинкса. Конечно, могилу б разорили в двадцатые, будь там золото. Люди еще помнили. Но просто редкие вещи… Кому они тогда были нужны? Так что все давно развеялось в труху вместе с покойным графом.

– Спасибо вам, очень познавательно. – Сережа все вспоминал, насилу вспомнил. И содрогнулся. Все сошлось.

– Не за что! Ну, так может присмотрите что-нибудь еще? Вот, скажем, из коллекции скарабеев среднего царства, у меня есть одинаковые экземпляры…

Сережа долго раскланивался и извинялся, прежде чем уйти. Обижать старика не хотелось.

Автобусы давно не ходили, пришлось ловить бомбардира на дряхлой белой «шестерке». Лишние траты настроения Сереже тоже не улучшили. Как и необходимость выпускать Цербера на прогулку в темноте.

Ночью ему приснился Ульрих фон Моргенштерн. Рыцарь покачал головой и сказал одну фразу:

– Зло не разлагается даже в могилах, она цела и ждет.

4

Сережа взял пива, бутылку портвейну (водку он не уважал генетически), какой-никакой снеди, у себя за столом, наполняя стакан, сказал своему покровителю, Сергию Радонежскому на иконке:

– Ты уж попроси там за меня. Не корысти ведь ради.

И позвонил Леониду с просьбой прийти.

А когда тот явился, веселый и уже слегка загорелый (и где успел?) – Сережа усадил друга за стол, налил по одной и рассказал все в подробностях, свои страхи, и последний сон тоже. Леня слушал и хлопал глазами. Потом опрокинул в себя коричневый густой портвейн и сказал:

– Ну ты, едрить, даешь… стране угля! Это в гробокопатели, что ль?

– Я да. Я для Ирки, для ее спокойствия, пасть любому зомби порву.

– Так все запущено?

– Ты со мной, некромант? Смотри сам.

– Я с тобой. Но насчет Ука?

– А?

– Я не ангел, у меня нет крыльев, но я чту уголовный кодекс. Там, кажется, статейка такая есть, за осквернение могил…

– Кто ж тут осквернитель? Надзиратель здешних мест я! Какие раскопки? Просто надо спустить грунтовые воды, чтоб памятник не завалился. А копать ночью, так мы гуманно не шокируем посетителей.

– Да, прокатит, пожалуй. Лопаты есть?

– Найду. Завтра вечером, в восемь у меня. Тут недалеко, в общем-то. Фонарик, рабочие перчатки…

– Буду. На посошок?

– Давай: Чтоб земля была пухом.

На дело собрались в сумерки – самое подходящее время. Снарядились основательно. Сторож добыл в конторе две бритвенно наточенные штыковые лопаты, надели хлопчатобумажные перчатки с обрезиненной ладонью. Сергей нацепил свой налобный фонарь, Леонид прикрепил на грудь плоский фонарик, менее удобный, но яркий. Взяли и мазь для волдырей, и початую бутылку портвейна – на всякий случай. Леня подал товарищу белую чашечку респиратора, такую же сунул себе в карман.

«Вот увидит нашу иллюминацию какой-нибудь пьяный придурок, и пойдет гулять по свету очередная побаска про могильные огни…»: подумал Сергей, беря лопату на плечо.

Леня шел след в след:

– Слушай, лорд Карнарвон - сказал он, чиркая зажигалкой – а вот твои слова про почвенные воды. Яму часом не затопит? И получится у нас красивый пруд с нами вместо лебедей.

– Не волнуйся. Предки мудрее нас. Старая часть кладбища на возвышенности, вода оттуда уходит. Вот новейшие могилы, в низине, те таки подтапливает, могильщики ругались.

Всю остальную дорогу до сфинкса промолчали. Лев с человеческой головой не зарычал, кровавый призрак графа не явился, когда штык с чавканьем вошел во влажную упругую землю. Запахло погребом.

Леня достал теплую бутылку из-за пазухи:

– Тяпнем за помин души графа. Пусть и его на том свете угостят.

Допили. Взялись за лопаты.

Яма перед грустным горбоносым лицом сфинкса росла – два здоровых живых экскаватора работали быстро, даже упарились.

Смахивая со лба теплый пот – хоть ночь выдалась довольно холодной, Сережа приговаривал мысленно:

– Слушай, граф, мы же не с тем, чтобы поживиться чем. Мы ж ради дела. А тебе уже по барабану, в общем. Ты уже там, где место злачно, покойно, где нету печали и возды…

Картина точно иллюстрировала «Погребенных заживо» Эдгара По, если б не электрические лучи фонарей. Темные личности с лопатами иногда перебрасывались словом, но редко – берегли силы. Копали неудобно, забирая под памятник.

В полутора метрах от поверхности лопата стукнула во что-то. Гроб? Гробы тогда делали дубовые, должен был сохраниться, сохранились же дубовые гробы-колоды в древних лаврах.

Пришлось разгрести землю перчатками – вместо гроба под ними лежала рельефная дубовая доска с изображением какого-то египетского зверя вроде тигра. Лопатами, как рычагами, гробокопатели еле подняли толстую, в полпальца, плаху и оттащили прочь, матеркаясь. В яме под нею стоял широкий темный гроб с прогнившими углами: сохранились темные витые ручки по бокам, наверняка когда-то позолоченные – Сережа с проклятием всадил лезвие лопаты под крышку, налег: хрустнуло и подалось.

– Маску надень, – гундосым из-под «лепестка» голосом попросил стилист мертвых. Сережа послушался.

Крышка отошла и со скрипом откинулась. Фонарь выхватил желтый череп и остатки одежды – что-то вроде серого сюртука. Грудная клетка развалилась. Хорошо сохранились ботинки – коричневой кожи, покрытой песью плесени.

– Вроде не пахнет ничем… – прогудел респиратором Сережа.

– Чем бы ему пахнуть – век пролежал? Что это у него в руках? Не крест, однако.

Из-под сфинкса, нависающего над краем ямы в головах покойника, покатилась сырая земля – комья попали на волосы Сереже, он отряхнулся локтем:

– Похоже, жезл с крючком. А в изголовье какой-то кувшин. Опа!.. Треснутый.

Он осторожно коснулся кувшинчика в виде фигуры вроде матрешки, с человеческой головой. Сосуд распался вдоль. Внутри лежала темная сморщенная масса.

Леонид нагнулся, направляя фонарь, пригляделся, потом сказал:

– Тьфу ты, куси тебя Анубис! Это ж его внутренности. Забальзамированные. Все по египетской технологии, тика в тику!

– Книга где? Ну хоть остатки?

– Не вижу я чего-то. А…

Сережа пошевелил серые остатки подушки под черепом, и оттуда маячком блеснул медный уголок обложки.

Осторожно, стараясь поменьше тревожить прах, вытащил тяжелый том в черном кожаном переплете с металлическими уголками. Ни следа гниения или червоточин.

На обложке блеснула накладная медная змея, кусающая свой хвост – древний мистический символ. Сережа чуть не выронил обретенное – в ледяном гробу под двухметровым слоем холодной влажной почвы обложка источала тепло, точно книга живая.

– Давай, шевелись, закрываем и закидываем! – Леонид провел перед его лицом черной земляной перчаткой. Сережа очнулся: стал помогать.

Закрыли, ничего больше не трогая. Закидали – быстрее, чем разрывали. Утрамбовали насыпь лопатами.

Уходя, Сережа шепотом пообещал узнать графское имя и заказать заупокойную. Пусть поменьше обижается.

В сторожке друзья заглянули внутрь инкунабулы. Плотные желтовато-телесные страницы из чего-то совсем не бумажного остались чистыми, гибкими и сухими – в ужасающей загробной сырости.

Коричневые хвостатые значки легкой летучей вязи арабских заклинаний, изощренные тенистые рисунки с голыми человечками, птицами, химерами. Не то они дрались, не то совокуплялись. В конце вязь сменилась жесткой угловатой латынью, потом полуслепым архаичным французским и немецким.

Вечером Сергей не рискнул спрятать книгу под подушку. Положил в ящик стола, сверху накрыв иконкой со стены.

Посреди ночи Цезарь взвизгнул, как от боли, Сережа подпрыгнул в кровати: пес в прихожей рычал на входную дверь, привывая, еще минуту-другую, потом смолк и только дрожал шкурой, пока Сережа гладил ему жесткий взъерошенный загривок.

Утром снаружи, на черной краске стального дверного листа обнаружился выжженный след растопыренной пятерни. Краска вокруг, отслоившись, пошла пузырями. А книга, когда сторож открыл стол, обожгла ему мякоть большого пальца горячим (бл…, сука же, больно!) медным уголком.

Кто-то приходил за нею, не иначе.

Но явно не граф Трегубов.

5

Бутылка «Кагора» стояла на столе. Неоткупоренная. Батюшка пить отказался, так и Сережа не стал. Рассказ о делах недавних отец Григорий слушал внимательно, покачивая лысоватой головой и иногда откашливаясь. Сережа закончил словами:

– Вот такие пирожки с котятами, батюшка.

– Так таки и пойдешь? Ведь неизвестно, как получится. И книга эта бесовская. И рыцаря-призрака ты не знаешь – кто он, чего ему надо, от кого он, да и человек при жизни был не из блаженного сонма, прямо скажем.

– Бог не выдаст, змея не съест. Рыцарь, он конечно не того… Глаза у него человеческие; измученные глаза. А дело-то благое. Сами пробовали на себе, чего этот черный гад может, если ему рог не обломать. Я не за себя больше боюсь. Кому я нужен, такие ловушки-хитрушки ставить? Что, монах или присноблаженный? Развратник, пьянь и безбожник. Меня ж по любому совратить – делать нечего, немоляху. Как там у вас, церковных – иже в беззакониях зачат есмь…

(А может, запретил бы и все? И я ни при чем. И весь я в белом – подумал он с тайной надеждой. Та же мысль пробежала у священника).

– Я не так уверен; – ответил отец Григорий. – Ты погоди. На все Божья воля, без нее и волос не падет. Может…

Он открыл ящик допотопного своего письменного стола со свежеободранной по краю столешней, пошарил, достал черный шнурок с деревянным крестиком – простеньким, даже без лака.

– От Гроба Господня. Повесь со своим нательным. Помолиться я за тебя помолюсь, конечно. Причаститься ты вчера причастился, грехи на исповеди отмыл. Да… Я не должен одобрять. Ох, посоветоваться бы…

Священник посидел, глядя на темный образ Николы-Угодника – святой печалился. Отец Григорий сказал, крестясь:

– Все равно ведь решишь по-своему. Давай, благословлю. Аще недостойный иерей…

Предметы весом более латной перчатки рыцарь Ульрих брать воспретил, как и горючие вещества. Сережа с тоской отрекся от мысли купить на толкучке китайский ТТ.

В отделе «Все для туриста» он купил высокие нейлоново-кожаные ботинки американского типа и несколько метров троса с маленькой «кошкой», добавил крошечный компас-брелок со встроенным фонариком: вполне подходящий инструмент, чтобы после попойки найти дорогу до клозета и не промахнуться.

Бензиновая зажигалка и хороший складной нож были свои, купленные еще в брачной жизни. Они тогда собирались куда-то поехать, на озеро, что ли – и не собрались.

Кажется, вся котовасия (памяти какого кота обязаны мы крылатым выражением? История нема, римским гусям повезло больше) привела к одному положительному эффекту: бывшую жену Сережа забыл начисто – даже имя и цвет волос вспомнил с трудом.

А вот Ирина из мыслей не уходила. Поселилась в углу глаза, обжила свой кусочек мозга. Ведьмачка.

Только теперь встали на место разноцветные осколки, он вспомнил, где и когда видел Ирину. Море, галька на пляже, Сереже шестнадцать лет, и любая стройная девичья фигурка остается в глубине глаз, чтобы там поселиться надолго.

Совершенно ее лицо и тело – но много моложе, под крепким густым слоем загара; он забрался далеко в море, улегся на волнах растопыренной морской звездой, выплевывая соленые приветы барашков. Под солнечным теплом расслабленная вода покачивалась в дремоте. Нирвана.

– Ты так сгоришь спереди. Перевернулся бы, ихтиозаврище.

Из воды рядом показалась черноволосая растрепанная голова, увенчанная синей маской с трубкой, зелеными глазами сверкнула – сама радость жизни, воды и света, сокровище глубин, и ушла в глубину, изогнув стройную спину в темно-зеленом цельном купальнике – взметнулась россыпь жемчужинок.

На берегу он ее не нашел, сколько не бродил по пляжу, встречая непонимающие или недовольные взгляды; но лицо потом видел во сне – тоскливо-нежном, умиленном, совсем его неромантическому характеру несвойственном.

Молодо-зелено, все забылось и утекло, только след в памяти сохранился, тающий, смуглый с зеленым. Теперь Сережа сам не знал, как с этим воспоминанием быть, и куда девать его.

6

Придя «домой» он выпустил погулять Цербера, впустую выражающего укоризну постановкой ушей, сел за стол и уставился на модель шхуны, попробовал обтянуть ванты грот-мачты, но вощеная нить неприятно скользила в пальцах, не попадая в отверстия крошечных ореховых юферсов. Сережа вспомнил: надо позвонить Леониду; если не вернусь, пусть присмотрит за псом и возьмет на память «Марсель». Может, закончит еще. Рука у друга подходящая, хирургическая, непропитая. А кроме пса и игрушечного кораблика – не накопил он в жизни драгоценностей.

А и правда, о собаке он как следует подумал? То-то же, хозяин-раззяин.

Вечер пятницы пришел в пятницу, как и следовало ожидать.

Сережа переоделся, повесил на пояс моток веревки. Выгнал Цербера погулять – тот взглядом спросил, отчего не вовремя: прости, дружок, поброди вокруг пока. Достал из стола книгу – руками в резиновых перчатках. Сел на кровати и мысленно сказал:

– Ну давай, воин-призрак. Веди. Готов.

Со слабым звоном качнулось старинное зеркало на стене, запахло свежескошенной травой и речной лягушачьей ночью.

От зеркала отделился туманный серо-сизый силуэт, сгустился в комнатном полумраке в блеск доспехов и волну лунных волос по широким, но зыбким плечам, еще немного просвечивая, проплыл к хозяину. Протянул тусклую кольчужную рукавицу и сказал:

– Раз собрался, пойдем. Книгу оставь здесь, она связывает времена, и с ней ничего не случится, пока ты там – я прослежу. Я проведу до ворот замка, но до оскверненной церкви придется идти самому. Там я даже показаться не имею права. Про потайное место ты помнишь.

Сережа встал, подтянул штаны и положил ладонь в ладонь призрака – кроме легкого сопротивления воздуха, не ощутив ничего.

Погружение куда-то вглубь, до сердцевины снов, принудило сторожа прикрыть глаза – не для нормального людского разума оказались такие ощущения, и только кровь громким молоточком колотила изнутри в его череп.

Что-то мутно-белое мелькало под веками, он понял наконец – пробивается дневной свет.

Ноги зарылись в рассыпчатую землю, Сергея толкнуло в спину уходящим ветром, невидимая дверь, закрываясь, дала о себе знать.

Человек из будущего стоял на берегу того самого рва с гнилой водой, позади темный лес, впереди серые стены и башни, зубцы пообвалились, сквозные флюгера проржавели, опущенный мост врос концом в берег; его цепи поедала рыжая с прозеленью окись.

По небу нестиранным бельем полоскались серые тучи, мозглый ветер отдувал космы желтоватой травы под подошвами, мир вымер и казался нереальным, как обстановка дома-музея без признака уютного человеческого разгильдяйства. Вроде бы и реально, но очень похоже на сон.

– Мерзость и запустение царили на поле брани, – сказал Сережа, плотнее запахиваясь. – Как в музее революции, и народу столько же.

Глупо напевая неровным шепотом «Ну так я хранитель времени, полного беремени…», Сережа прошагал по трухлявому подъемному мосту. Нет, его не поднять, хоть прицепи цепи к бульдозеру.

Нал аркой осыпавшийся гербовый щит едва угадывался – там что-то походило на змеиное тело. Решетка с острыми зубьями провисела над головами входящих, похоже, лет двести – такой рыжей она выглядела.

Квадратный двор, годный для танковых маневров, вымощен плитами с ободками неумирающей зелени – но виселиц там не оказалось, вместо них стояла пароконная черная карета на ажурных колесах, обшитая кожей. Без кучера.

«Направо и вперед. Вход в церковь – стрельчатая арка с крестом наверху. А внутри – тайный ход в подземелье, слева от алтаря, за статуей кающейся Марии Магдалины – интересный стиль мыслей у владельца замка – устроить местечко для грехов за спиной грешницы. Положительно, он был эстет, фон-барон Ульрих. Кстати, барон, привет от Рихарда Полоумного. Он вас увековечил для истории. Интересно, виделись ли вы лично…».

Высокая готическая церковь с витражами, слепые горгульи на балкончиках и карнизах – они должны отпугивать зло, но теперь непонятно было – зачем. Внутри храма зла скопилось куда больше.

Высокая резная дверь с рельефами святых – попорченными настолько, что остались только куски фигур – там плечо, там нога или торс под складками хитона, будто святых понемногу разбирал на органы трансплантолог.

«Ксендзы, чтоб вас, охмурялы» прошептал Сережа и отворил створку дверей за бронзовое кольцо в змеиной пасти. Положительно, дизайном увлекался сам хозяин замка.

Внутри гость вступил в громадный вытянутый зал с высокими колоннами, без скамеек. В нишах костенели статуи святых, витражи цветными бликами расписали шестиугольные плиты пола.

Картины из цветных стекол Сережу не вдохновили на осмотр. Там вместо святых и рыцарей зияли какие-то темно-алые бездны, драконы и скелеты. Львы пожирали перепуганных праведников, конные воины топтали игрушечных младенцев и женщин. Хорошо, света они пропускали довольно.

Сережа шагал, пошаркивая резиновыми подошвами – из материала, которого в теперь еще быть не могло. Впрочем, нейлоновые берцы и фонарик тем паче не соответствовали периоду.

Часы, старые добрые «Касио» в стальном корпусе, показывали пять минут первого. Их временные катаклизмы совсем не взволновали. Еще полчаса оставалось в запасе до времени, когда там, внизу, дьяволопоклонник раскроет черный фолиант. Смешно – в детстве Сережа считал; если отправишься в прошлое, часы путешественника сойдут с ума. Когда-то и он мечтал навести шороху у нацистов или крестоносцев, но с автоматом в руках и танком за спиной. Не так же вот – будь неладна эта нестойкость пороха и прочих ВВ к временным параллаксам.

Громадное, в три человечьих роста, витражное окно над алтарем вроде бы изображало Страшный Суд, но нечистый дух с алыми крыльями внизу картины вовсе не казался униженным и оскорбленным – напротив, хищно протягивал когти к фигуре архангела в бело-голубых одеждах, с игрушечным слюдяным мечом.

А по бокам центрального прохода белели высокие надгробия – и здесь Сережа не ушел от мертвецов. Сверху на саркофагах лежали рельефные хозяева замка – в латах или митрах, с мертво вздернутыми подбородками.

Что-то зазвенело впереди. Одно из дымчато-серых перьев на крыле стеклянного архангела выпало, и тонкий и чистый луч, не пойманный и не перекрашенный в цветном стекле, указкой протянулся к лицу одной из лежащих статуй.

Сергей подошел, догадываясь.

Там лежал Ульрих фон Моргенштерн – в тех же доспехах, с распущенными каменными волосами. Плащ соскользнул с постамента, углом прикрывая узорную латынь надписи, которую Сережа все равно б не разбирал. Хотелось поправить белокаменные складки. Скульптору удивительно удалось передать впечатление живого… проклятье, конечно, еще только-только живого могучего, горячего тела.

«А надгробие наверняка заказала жена…Дама со вкусом» подумал пришелец.

В каменной деснице несчастливого барона, приглядевшись к теням, он теперь видел темную крестовину. Протянул руку, взялся за холодный, чеканный металл рукояти и потянул. Легкий скрежет, пошло легко, будто рыцарь охотно расставался с реликвией.

В руке Сергей держал одноручный прямой меч: слегка сужаясь, лезвие переходило в округлый, бритвенно острый кончик. Темно-серый металл мерцал булатным муаром. На крыже восьмиконечная звезда со вписанным восьмиконечным же выпуклым крестом, с торца рукояти (Сережа припомнил, как ее правильно называют, да, черен) глядела львиная голова. Рукоять обтягивала красно-коричневая кожа, шершавая и удобная, совсем не истертая. На клинке мастер выбил узор из черточек – что-то вроде собаки. Филолог в отставке не занимался историей оружия и не узнал знаменитого «волка».

Сережа крутнул мечом, кисть хрустнула – в той, докладбищенской жизни ему приходилось учиться фехтованию на саблях, всего-то два летних месяца, но такой тяжелый клинок требовал иного, почтительного обращения.

Сторож опустил меч и сказал про себя:

«Я в долгу, Ульрих. Спасибо, и спи с миром».

И каменный покойник, казалось, чуть шевельнул губами: иди, и покончи с ним.

7

Как не хотелось Сереже обходить смиренную статую! Тяжелыми ногами он подошел поближе, пригляделся и с размаху хлопнул по каменой книге в руках святой грешницы.

Без скрипа, без скрежета кусок стены за спиной Магдалины ушел в глубину, с легким стуком скрылся в темном, почти квадратном проеме. Древний механизм содержали в прекрасном состоянии.

Запахло сырой кладкой, и Сергею вспомнились недра родного гаража – после смерти родителей проданного быстро и убыточно, слишком болезненно было бы туда входить, встречая темную пустоту смотровой ямы вместо их древнего серебристого «Опелька».

Ночной дождь, пригородная сырая дорога, глупый лобастый «Камаз» с горящими глазами и погонным полуприцепом складывается, наподобие перочинного ножа, вылезая на встречную; резиновый визг, скрежет.

Отец успел бы уйти на обочину, он мастерски правил – после руль нашли выкрученным вправо: если бы не прослойка воды меж асфальтом и колесами. Машину понесло юзом под прицеп. Аквапланирование – слово Сережа запомнил, элементарная физика, скорость на расстояние, да трение в придачу. И две жизни в одну секунду.

Ладно хоть, их положили не здесь, где Сереже по службе пришлось бы с ними встречаться. Они остались в южном городке, о переезде отец мечтал так долго, и матери со дня на день становилось лучше в теплом, душистом, фруктовом климате. Ни разу они не приходили во сне, и это хорошо.

Внутри, оказалось, он мог не включать фонарь – зеленовато-лимонный свет незаметно наполнил туннель; пол из квадратных коричневых плиток, ступеньки, кладка стен; источника света Сережа так и не обнаружил, зато почувствовал на коже загривка паутинное касание чужого взгляда.

Он обернулся, перехватывая рукоять обеими руками – получилось даже ловчее, чем ожидал. Тусклое лезвие описало полукруг, но опустилось, когда он увидел тень. Только тень: можно бы, приглядевшись, различить в ней высокую, стройную женщину. Тифозное освещение ли виной, но тень пышных волос – еще более размытая, чем остальная фигура, отливала красноватым.

Сережа спросил, не удивляясь своему спокойствию – достаточно он уже повидал:

– Что за призрак передо мною? Если еще одна убиенная душа, так все претензии к здешнему хозяину.

Голос не голос, но тающий шепот в его черепе ответил:

– Что же, этот седой мертвый волк послал тебе убить его?

– Нет, – Сережа качнул мечом, естественно, призрак не убоялся. Глядя немного наискось, Сергей мог различить тени глазниц и вышивку, бледно-золотистое плетение, на низком вороте просвечивающей фигуры. Несомненно, женщина. И он начал понимать, кто. – Нет, я хочу удержать его от большой глупости, от которой он сам в результате погибнет. А вас, баронесса, отпустили погулять по белу свету? Мило, очень, очень мило с вашей стороны сюда заглянуть.

– Не забудь, Вольдемар ведь и мой потомок. Меня послали оттуда предупредить его и помочь тебя убить. Пообещали облегчение страданий. Если бы вы здесь знали, каково это – и там не узнать покоя! Но та бедная девочка, полячка; мне ведь было столько же, когда я выходила замуж. Не хочу ей того же.

– Почему же вы решились, там, тогда? – Сереже замедлил шаг: призрак двигался за ним. – Вы так его ненавидели? Или ради того, другого?

Призрак отступил на шаг, прозрачный голос почти затих:

– Нет, уж настолько я не любила, если уж вам хочется правды (Сереже казалось, тень говорит на чужом языке, но он хорошо понимает). И Ульрих был хорошим мужем – ласковым и терпеливым, ни разу он не повысил на меня голоса. Я уважала его. Но я желала свободы, положения, денег – а получила тоску и скорбь оставшейся жизни и бездну мрака после. Не лучший итог.

Посылая меня, они – (о, как все же они ужасны!) считали, голос крови угас во мне, ведь кровь иссыхает в могиле, впитывает в землю. Но я все же не хочу ему зла. Постарайся оставить его в живых – ребенком он плакал, узнав историю Ульриха и мою, плакал от жалости – веришь ли.

Иди, рыцарь, они закончили готовиться, ты успеешь вовремя. Прощай, надеюсь, мы не увидимся на том свете…

Тень прекрасной преступной баронессы фон Моргенштерн отступила, истаяла в стене. Сережа не успел сказать ей: я ведь не рыцарь, даже не трубадур.

Он почти побежал вперед, стараясь не скребануть мечом потолок – сталь оттягивала и его крепкую руку, лезвие иногда норовило нырнуть или выписать восьмерку, но все реже: приноровился.

8

В низкосводчатый, обширный зал, заполненный тем же неестественным, тусклым, фисташковым светом, Сережа попал, миновав полукруглую арку со змеиным рельефом: сперва он даже отступил, увидя перед лицом гадючьи головы, так искусно перевоплотили камень.

Там, у противоположной входу стены, смущающий разум идол, только Сережа не очень разбирался в сатанинских культах. Но культ такого бога мог быть только нечестивым.

Обвитый змеей, с трехпалыми птичьими ногами, закрученными рифлеными рогами барана, с черными коршуньими, что ли, крыльями, раскинутыми за спиною. На лицо Сережа, глянув раз, больше старался не смотреть, вполне хватило.

Бульдожьи брыли, вздернутый нос летучей мыши, выпученные глаза из алых самоцветов и тонкие, длинные белые клыки. Изо рта, пародийно похожего на человечий, и оттого улыбавшегося еще гаже, свисал черный раздвоенный язык. Вместо волос сплетались не-то щупальца, не то слепые черви.

Примерно так описывали один из обликов странного бога Бафомета рыцари-тамплиеры на процессе над орденом Храма.

Какой мастер потрудился над статуей? Может, в давние времена она стояла в храме поклонников Митры, раз уж ее обвила змея? Нет, на ипостась вечно юного солнечного бога этот совершенно не походил… Или изображала брата Митры и злейшего врага в темных мистериях римских катакомб, ибо свету у гностиков неизбежно сопутствует тьма, и могущество ее не меньше… А значит, отчего бы и не поклониться ей? Человеческая кровь стоила дешевле крови жертвенных животных, дешевле вина и смирны. Как и сейчас.

Два человека в темных охотничьих костюмах с высокими замшевыми сапогами, в черных бархатных плащах, стояли перед каменным постаментом своего божества – широкий выступ, похожий на крышку парты, занимала раскрытая книга, и золотая или бронзовая чаша стояла рядом.

Старик, плешивый, горбоносый, с крупными веснушками на лысине, нелепо франтоватый в кружевном воротнике, держал длинный кинжал, что-то говоря, второй – Сережа узнал красавца-брюнета даже со спины, так хорошо запомнил его над могилами.

Они не оборачивались, и гость смог проскользнуть в тень, в самый темный угол, там его камуфляжку трудно было б различить. Узорный булат меча, по счастью, не бликовал, достойное оружие понимало: не время.

Брюнет оглянулся. Сережа вздрогнул от холода под ключицами. По этому округлому, бессмысленному выражению столь красивого от природы лица, по безвольно оттопыренным губам перекошенного рыбьего рта, Сергей понял всю подлость замысла старого колдуна. Слабоумные до крайности доверчивы и послушны, овладеть их волей проще простого.

Медленно, плавно, в нос, старик произносил на архаичном немецком:

– О сын утренней звезды, о ты, враг креста и полумесяца, убийца Ормузда и Озириса, извечный погонщик Хаоса и строитель небытия! Во имя Тиамат и Сета! Во имя Прежде Пребывших, и жаждущих доселе во внешнем мраке; во имя Денницы Оклеветанного! Я сбрасываю ныне оболочку, которой наделил меня тот, от кого я отрекся, и я требую от вас перенести мой бессмертный дух, память мою и разум в это новое, сильное тело! Платою же будет эта юная душа, когда вы исторгнете ее из плоти! Берите ее, и да пребудет она во веки веков в ваших ночных когтях! И да завершится моя прежняя слепая жизнь в сумерках распятого, которому я противу воли был посвящен младенцем, ибо он предал меня. Чтобы родился я для жизни зрящего во тьму, и для власти над этим миром, именем и по велению Князя его!

Он воздел кинжал, держа обеими руками, и направил себе в грудь. Несчастный приемыш-идиот что-то почувствовал, залопотал, замахал руками, пустил слюну вожжой, но с места не двинулся. Похоже, старик хорошо его вымуштровал.

Рука ли бесплотного рыцаря направила родной меч, или сама умная сталь выбрала момент, но Сережа шагнул вперед, перехватил рукоять, и длинным, плавным выпадом выбил кинжал из сморщенной руки.

– Хватит, барон, – сказал гость из будущего по-немецки, надеясь: тот поймет изменившееся за полторы сотни лет произношение, – позабавились и довольно. Меня прислал ваш предок, Ульрик фон Моргенштерн, хоть он и мертв давно, но все же он очень старался уберечь своего блудного потомка от этакой мерзости. Или совсем скоро вас ждет быстрая и страшная гибель в новом теле: того вы хотите?

Старик смотрел стеклянными глазами, Сережа с никчемной жалостью вдруг подумал: а не хватил бы пердуна старый добрый Кондратий, ведь одно метровое лезвие у горла чего стоит; он отвел наточенный кончик.

Зря. Некромант отступил и выпалил что-то латинское, присовокупив слова из песнопений египетских поклонников смерти, а закончил все тевтонским проклятием со словами:

- И раз ты вмешался, то ты первый! Бафомет, Бафомет, возьми святотатца, усладись его мученьем!

Сережа рассердился всерьез:

- Ты, старый, мозглявый педераст-чертопоклонник, мало тебе детских душ, смердючий гад, так ты…

- Schlagen! – крикнул маг.

Право слово, Сережа был не при чем. Меч парировал удар идиота, ловко и незаметно подобравшего кинжал (дебил или не совсем, но целился он точно в печень). Завершая винтообразный взмах, лезвие легко, изящно рассекло скаженному горло. Несбывшийся наследник баронства Моргенштерн свалился, скорчился и тонко, надрывно завыл, потом захрипел, выкашливая из раны кровь и какую-то слизь, задергал конечностями: Сергей отступил, старик повалился на колени и что-то закричал.

Сергея стошнило, впрочем, сразу стало легче. Ему еще не доводилось никого убивать: тело извивалось, зияя и хлюпая раной – добрый металл перерезал шею наполовину, как будто добавил еще один черный плюющийся рот до ушей.

– Гос-споди ты Боже мой…прости, - прошептал Сережа, – я ведь не хотел, чтоб тебя, гада. Теперь уже все…

И, подняв глаза, понял: самое интересное еще и не началось. Вот когда выражение «кровь замерзла в жилах» показалось ему таким верным, более того, он весь словно ухнул в ванну с жидким азотом.

Статуя, скрипя и покачиваясь, спускала когтистую ногу с пьедестала. Бафомет откликнулся на зов.

9

Рубиновые глаза замерцали, лапищей оно (он, она? половых признаков не имелось) замахнулось на Сережу. Меч мелькнул – с глухим лязгом отскочив от каменной шкуры. Откуда бы ни взялась в нем жизнь, в плоть и кровь оно не облеклось, и правильно.

Крылья хлопнули, нагоняя на маленького врага затхлый ветер. Оно издало звук, словно мычало стадо неохолощеных вовремя быков.

Черный маг что-то завопил, подпрыгивая, как болельщик.

Сережа кинулся к выходу. Древняя сказка: про глупого великана, что не протиснулся за героем в расщелину горы. Но Сережа точно не вспомнил ее, его гнал инстинкт выживания.

Статуя глупостью не отличалась. Парой длинных прыжков (рогами Бафомет обрушил облака известковой пыли с потолка) зверобог опередил беглеца и перекрыл собой дверной проем. Нет, тупым оно точно не было, и теперь могло не торопиться. Вовсе не спешить.

Сережа стоял, тяжело дыша, держа в руках меч, и предсмертная тоска давила у него под сердцем. Даже ругаться не было смысла.

Черная змея, завязанная вокруг урода, подняла голову и зашипела, а скорее, засвистела в низком регистре. Как камень мог издавать такие звуки?

Прыжок Бафомета – пируэт Сергея. Вот когда благословил он постылые бальные танцы своего детства. Сотрясение: удар каменной туши о камень пола. Плиты треснули. Нет, подземелье имело скальное основание, будь там пустота, пол бы не выдержал. Не меньше трех тонн. Прыгающий грузовик.

Или танк: от удара лапы полетели осколки плит, камешек рассадил Сереже кончик правого уха. Не в глаз пока. Хотя разница небольшая, оно не отдирает задницу далеко от выхода, но с таким размахом лап ему это и не надо. Коготь задел лезвие меча: Сережа едва не вывихнул руку, удерживая единственное оружие.

Нет, но какой бред…

– Эй, ты, падло, тебе рога не мешают?! – крикнул человек.

Бафомет заворчал, как ворчит утроба вулкана, забубнил какие-то слова. Змеиная голова раскачивалась над его плечом, теперь Сергей понял – змея растет вместо хвоста! Ладно, значит, они хотя бы не разъединятся.

Туп или не очень – но хватит, чтоб меня растереть в кашицу: нет, оптимизма набраться неоткуда.

Что говорил этот обдолбанный дух Ульриха? Иди, не бойся, так? Скот-тина дохлая (прыжок, разворот на носке, смерть промахнулась). Нет, он не гарантировал ничего, так… (Бафомет концом крыла едва не зашиб, перья тоже из камня, вон, как пропахал стену, из обсидиана крылья, что ли). Тросиком его запутать – бред, порвет как нитку, да и не подпустит. Зашибить старичка поганого, что ли ненароком… Хоть в отместку.

А еще книгу доставал из могилы, трясся…

Книгу из могилы доставал!.. Связь времен, трос ныряльщика! Порву я им связь времен, сукам!

Сергей побежал от чудовища, открывая спину: не успеешь, слишком туша велика. Добежал, не чуя ни ног ни рук, и с диким криком «Ирка!» рубанул по книге Апопа, наискось просек раскрытые страницы: и накрест еще раз.

С воем реактивного двигателя Бафомет схватился за грудь. Две трещины взрезали его каменную кожу от плеч до ребер косым крестом, желтый вонючий дым вырвался из ушей, клыки клацнули и сломались.

Чудище пало на колени, хвост-змея хлестал, колотил стены, выбивая осколки. Алые глаза закрылись, крылья опали и закрыли половину пола. Бафомет качнулся, заскреб задними ногами, выдохнул бурое облако дыма и треснулся башкой оземь. Рога с хрустом сломались, хвост свился кольцом, змеиная голова отвалилась и покатилась к алтарю, щелкая пастью. Статуя вся пошла трещинами – с волос, потом с палец, потом одно крыло с грохотом откололось и упало.

Сергей оперся на меч. Еще раз накатила тошнота, а потом он ощутил себя тающим в воздухе, одновременно летящим куда-то как на качелях, по параболе, и падающим…

Бафомет приподнялся, ловя потухшими глазами фигуру старого мага: тот, не обращая внимания на труп наследника под ногами, ощупывал изуродованную книгу, плакал и бормотал.

Безрогая, однокрылая, изувеченная статуя приподнялась на четвереньки, с треском проползла несколько шагов, роняя куски себя, и упала замертво, навеки запечатав выход из своего подземного склепа.

Теперь и склепа своего поклонника.

10

Сергей медленно, с удовольствием приходил в себя. С удовольствием, ибо лежал он на своей кровати, а в лицо ему горячо дышал холодный, мокрый и шершавый собачий нос.

Когда он несся через иные пространства – если все вместе не было алкогольной интоксикацией, правда ли он видел…

… Ульриха фон Моргенштерна не в печальных багряных латах, но в белых одеждах и с таким радостным растерянным лицом, что выругать его от души Сереже недостало духу. Старый мертвый чернокнижник поднимался куда-то к нестерпимому сиянию, тут же милосердно от Сергея скрытому. И он припомнил брошенные слова о мертвых глазах или глазах у мертвых.

А теперь Цербер поставил ему лапы на плечи, едва не расплющив о кровать, и с наслаждением умывал лучшего друга. Сережа забарахтался, но пес неумолимо закончил ритуал поцелуем в губы.

– Спасибо, мон ами, за чудный аромат! – сказал Сережа. Пес растянул пасть в улыбке, стуча хвостом в пол как шумный дух.

– В смысле, у тебя из пасти воняет! – пояснил хозяин. – И явно не лавандой.

«А как же!» - прищурился пес.

Сережа приподнялся на локте. Что-то твердое уперлось ему под дых.

Рукоять дивного рыцарского меча. Лезвие на конце чуть испачкано свежей кровью. Сергея замутило – в который раз за день.

А на полу лежала аккуратная горка сиреневого пепла внутри раскрытой обложки черной кожи. Смысла в ней осталось меньше, чем в телефонной книге столетней давности.

Сережа сполз на пол и привалился к кровати. Где-то стенала скрипка Паганини.

Не галлюцинация. Всего лишь старенький полифонический мобильник.

– У меня зазвонил телефон… – сказал себе Сережа и захихикал.

Поднялся и пошел в прихожую за трубкой: как всегда, забыл в кармане куртки.

Значит, все осталось как было.

Звонила Ира.

– Сережа, мне тут сказали, есть работа для тебя. Нужен специалист, чтобы разбирался в исторической литературе. И это надолго, у них книжная серия. Пойдешь?

– Я такой, я могу… – сказал Сережа. – Пойду конечно.

И прибавил:

– А ты за меня, нищеброда, замуж пойдешь? Я на приданое не претендую. Просто боюсь тебя упустить. Да, чуть не забыл, я еще и люблю тебя… и побольше своей негораздой жизни. И даже сильнее, чем Цезаря. Или считать, я скромно объяснился, а ты прогнала меня прочь?

– Дурак… – сказала она внятно. И зачем-то заплакала.

Финальный Шопен

Возлежать желаю средь святых могил…

Солнце растопило жирные туши облаков. Отец Григорий в полном облачении цеплял рясой за остатки оградок. По лицу видно, как ему хотелось иногда ругнуться, но сан удерживал.

Сергей, ведя под руку Ирину, шагал следом. Ботинки причавкивали, весна наступала по всем фронтам. Сережа в последний раз пришел на кладбище, он уже давно сдал дела преемнику – подрабатывающему студенту-медику. Будет с кем потрепаться Леониду. Ввиду торжественности момента Цербера оставили дома.

– А где дерево? – спросила Ира.

Осины с обугленными листьями на месте не было: Сережа четко запомнил расположение памятников, да вон и якорь на могиле бравого моряка, но старое дерево пропало, на его месте, на месте могилки самоубийцы, стояла невысокое элегантное надгробие голубовато-серого камня с надколотым углом.

Сережа проскользнул вперед и оперся о самозваную плиту, разбирая буквы тусклой позолоты.

– Нет, место то самое, – сказал он, – а вот этого не было раньше.

Отец Григорий остановился и с недоумением спросил:

– Так ты что, считаешь, кто-то кого-то тут уже прикопать успел? И осину унести – на дрова?

– Нет, конечно же – Сережа провел ладонью по прохладному полированному камню, – этой могилке уже больше ста лет. Посмотрите. Но я, кажется, все понимаю.

На плите над золотым снопом, клонящимся долу, бежала и обрывалась надпись:

Софья Матвеевна Полянская

1824-1898

Возлюбленная жена, счастливая мать пятерыхъ детей,

Софья Полянская, в девичестве Пресневская,

отъ роду семидесяти четырехъ летъ.

Отошла къ вечности мирно и непостыдно

въ окружении скорбящихъ детей и внуковъ.

Похоронена безутешнымъ ея супругомъ

Николаемъ Прокопьевичемъ Полянскимъ,

отставнымъ кор…

Сережа подумал: если поискать, то, может, неподалеку найдется и могила Николеньки. Но зачем?

Он обернулся к священнику:

– Батюшка, просто все это значит, что мы шли правильно. А за упокой прочитайте над этой могилой. Она не обидится.

Потом он отступил и обнял Ирину за плечи.

Вечный покой здесь и сейчас совсем их не пугал.

5 июля 2006 г.