Вниз (Neverwinter Nights)

Пролог

Эту странную компанию вы могли видеть в Сигиле — парящем городе сумерек и вежливых жителей. Как она туда попала — обсуждать не стоит. Думаю, вы и сами оказались в Сигиле тем же путем и по тем же причинам. В конце концов важен не способ перемещения на улицы города, а то, как вы собираетесь выбраться оттуда. За звонкую монету вас проводят к одному из многочисленных выходов, не сомневайтесь. Правда, вскоре может выясниться, что нынче не та погода, чтобы он заработал. Вот когда польют дожди, и это совпадет с четвертой полночью третьей недели осени, и на вас будут калимшанские шаровары, украшенные рунами юань-ти... А уж куда ведут все эти двери, которые открываются далеко не каждому желающему — порой и представить страшно. Имеющие ключ могут выскользнуть из-под незримого крыла Леди Боли, правительницы города, и спуститься с небес в самое сердце ада. Вопреки расхожему мнению, там совсем не жарко...

1

Долгий дневной переход пролегает по дну широкого каньона. Кругом высокие стены из скал и все тот же лед. Идти по нему опасно — все равно что состязаться со смертью. Но трое идут, потому что не имеют другого выбора. Самый низкорослый из них опирается на изогнутый посох и слегка прихрамывает. Острый взгляд, брошенный на него со стороны, может обнаружить под шляпой выдающуюся вперед челюсть, гладкие чешуйчатые щеки и то, что к наплечному ремню приторочены не ножны, а лютня. Неожиданное создание похоже на миниатюрного дракона, но именуется кобольдом.

— Бо-осс? — тянет кобольд, оглядывая серый простор.

Женщина, что движется обок с ним, смотрит строго, но смягчает выражение улыбкой.

— Да, Дикин?

Молодой, экипированный по-военному мужчина, идущий сзади и затаптывающий сапогами две пары следов, резко отвлекается от горизонта, чтобы убедиться в том, что ему не показалось — сегодня у Ингрид хороший день. Он несколько жалеет, что ласковая улыбка предназначается не ему и тут же обрывает гневное чувство, возвращаясь к дозорной службе. Передышки короткие, и его зоркие глаза не менее важны, чем способность кобольда раскрывать рот.

Дикин нерешительно мнется. Некоторые привычки проросли в его натуре, будто сорняки. Например, необходимость говорить о ком-либо в третьем лице. И сейчас он задает вопрос, подразумевая свою скромную персону.

— Дикин думает над названием новой книги дни и ночи напролет. Он плохо спит и хуже питается. Здесь много событий, которые наталкивают Дикина на разные мысли, и он хочет знать мнение босса, ведь книга будет стоять у нее на полке. Как ей понравится «Путешествие Рыцаря-Капитана в Ледяные Пустоши»?

Он произносит эти слова с таким тягучим восторгом, словно находит во льдах неиссякаемый источник вдохновения.

— Хорошее название, но что насчет героического эпоса о храбром кобольде? — всерьез интересуется Ингрид. — Твои поклонники жаждут видеть главным героем тебя, а не какого-то «Рыцаря-Капитана». Может, «Приключения отважного Дикина по Верхним и Нижним Планам»?

— Или проще: «Старый назойливый бард: путешествие вниз и обратно», — подхватывает молодой мужчина, разбавляя предложение язвительным тоном.

Дикин обращает к нему изумленное лицо.

— О, Ганн-из-Грез надеется, что Дикина не съедят, и он сумеет вернуться домой? Ганн-из-Грез очень добр к Дикину.

Мужчина усмехается, пытаясь облачиться в удобную маску пресыщенного общением гордеца. Возвращения кобольда ждет целая армия Побережья Мечей, состоящая из книжных червей, ну а он... за ним тоже тянется свита из разъяренных папаш, которые не возразили бы против встречи с шаманом, умеющим проникать в горячие сны к их милым дочерям.

— Бо-осс, — спустя минуту опять отзывается кобольд, — эта дорога выглядит как могила дракона.

И все понимают, что наблюдательный Дикин прав. Извилистый каньон разошелся вширь, и в двух перекрестных траншеях угадываются изломы раскинувшихся крыльев. Этот момент потрясения величествен и торжественен, никому не приходит на ум нарушать его голосом и углубляться в детали.

К исходу дня их шаги насчитывают тысячи, и загадочный курган остается далеко позади. Отследить маршрут не составляет труда — впереди живые враги, за спиной мертвые. Ганн давно не чувствует за собой вину, потому как бесплодная с виду земля наводнена кровожадными тварями, и они умирают лишь потому, что у них нет единства и нет дисциплины, в отличие от союза волшебства и железа. Но все-таки трупов столько, что он удивляется, почему Ингрид от усталости не роняет свой меч.

Ганнаев-из-Грез не является мастером ближнего боя как его предводительница. Он хитрит и выбирает дистанцию. Его длинный кинжал девственно чист, однако арбалетные стрелы, усиленные магическим ядром, пронзают не хуже какого-нибудь прославленного клинка с громким именем. Беспомощным он себя ощущает там, где нет места движению и нет места снам, зато в избытке водятся пятна, в которых кошмар заключает изнанку реальности — вроде бесконечной изматывающей ходьбы вдоль трещин пустоши, без ориентиров, под тусклым давящим свечением неба. Это расстраивает память и притупляет бдительность.

Когда внезапно, сверху, безмолвными копьями падают полтора десятка пернатых монстров, Ганн, усыпленный однообразием пейзажей, заторможено вскидывает арбалет. Легкие звенья кольчуги кобольда уже искрят молниеносными зарядами. Песенка, что тот мурлыкал под нос мгновение назад, обдает силой.

Прежде чем Ганн успевает откатиться и поприветствовать врага наконечником из алхимического серебра, по венам проносится волна предвкушения. Это чувство возбуждает его и отталкивает, потому как исходит из чужой воли, но он вновь дисциплинированно примиряется с ней. Перед общей стаей врагов меркнут любые личные неудобства.

Один выстрел, второй — точно в красный светящийся глаз, и на двух небесных налетчиков становится меньше.

Стараниями Дикина голубая дуга с треском пробегает между остальными атакующими: металлизированные стержни — основы их перьев — передают первому ряду соседей гибельное заклятье. Они закрыты нестабильными чарами, и чары со вспышками рушатся. Клюв падающего вожака похож на сломанную пику и обагрен кровью. Мертвым он напоминает жреческий мешок для чумных тел. Его крылья могли бы похоронить маленький отряд целиком.

Меч Ингрид перескакивает из правой руки в левую и продолжает плясать под песню с большей яростью. Звонкие ноты стали и грубое карканье сливаются воедино. Все заканчивается раньше, чем Ганн завершает следующий выдох. Эта атака тоже отбита.

Замусоренный лед забрызган черным и алым, и Ингрид зажимает раненый локоть, пока Дикин, волнуясь, ищет аптечку — самую слабую, как босс приказывает, и две местные ягоды, которые Ганн предпочел бы выкинуть и помереть, нежели положить на язык. Но это правило как муштра не требует его вмешательства: кобольд заботится, и Ингрид позволяет ему это делать.

Ганн приступает к осмотру. Четыре из шестнадцати тварей сражены арбалетными стрелами, четыре рассечены, восемь неравномерно прожарены. Нервная благодарность шамана вызывает у их талантливого барда застенчивую улыбку. Ганн вспоминает, что когда они покидали Крепость-на-Перекрестке, зубы Дикина были в лучшем состоянии — как житель Подгорья, кобольд нуждается в мясе больше их двоих. Ганн достает нож, и к скудному запасу, добытому в Сигиле, прибавляется жесткая вырезка из птицы. Потрошить обитателей Кании невероятно трудно — паскудный характер облачает съедобные части в перевитую броню из ороговевшей кожи и крепких жил. Пилить суставы приходится с варварским упрямством.

Наконец мешок обретает вес, а горелые ошметки летят в расщелину. Ледяная поверхность выступа возвращает Ганну неприязненный взгляд хозяина, приготовившего гостям ужин из желчной ненависти.

Ингрид стонет от целебного жжения, и Ганн теряет видение. Он делает вывод, что эти льды сравнимы с древним существом, смотрящим на странных живых с порога своего заката. Седое. С глубокими провалами безучастных глаз. Наверное, он недалек от истины: Кания принимает подношение — трещины под ногами вбирают кровь смертной женщины быстрее, чем кобольд успевает нейтрализовать следы.

Продираться в пургу в поисках укрытия приходится пешком всем троим. Украденную для кобольда ездовую виверну семь дней назад съели зимние плотоядные мухи. Отряду повезло отлучиться на разведку тропы в ущелье и не застать кочующий рой, однако Ганн огорчается при виде обглоданного скелета — того, что прилипло к костям, не наберется и на похлебку. Теперь еще это ненастье.

Не спрашивая разрешения, Дикин тратит охранный свиток на плетение внеочередного кокона, и снежной метели остается лишь реветь от бессилия за невидимой преградой. Сосредоточенность позволяет сдерживать целостность заклинания и, кажется, кобольд даже доволен. Внутри кокона сухо и тихо. Можно кричать изо всех сил, но звук не проникнет дальше вытянутой руки.

Ганн не кричит, он пробует продавить оболочку кулаком и упирается в барьер. Сопротивление достигает предела, и Ганн останавливается. Он садится на корточки, экономя дыхание, и просто коротко вглядывается наружу. Непогода больше походит на казнь, потому как без специальной защиты в ней не выжить тому, кто пришел с верхнего мира. Очевидно, голову Ингрид посещает та же мысль, потому что Ганн видит, как опускаются ее напряженные плечи, словно от непомерного для них груза. Он знает природу: к тяжести пережитой ею войны примешивается страх — не за себя, и потому усиленный во стократ. В набежавшей слабости отчаяние пробует раздавить пылинку. Ганн встречал и страх, и отчаяние не единожды в посторонних ночных кошмарах — эти бесчестные лазутчики проникают в сознание уязвимых созданий и творят свое черное дело, превращая твердость камня в безволие мякиша. Так должно было произойти и с Ингрид, однако не происходит. Еще одно интимное прикосновение к тайне существования любви одного человека к другому.

Ганн поражается стойкости женщины, за которой идет, а потом поражается самому себе. Оказалось, взросление таит множество несбыточных желаний и разочарований. По ночам они делят постель не на двоих, как бы ему хотелось, а на троих, чтобы передавать друг другу накопленное физической усталостью тепло, но никогда не бывают настолько близки, чем в тот момент, когда ложный след заводит в тупик. И если Дикин смиренно переносит испытания, то Ингрид, замечает Ганн-из-Грез, не молится кому-либо из пантеона богов. Тот факт, что все неверующие после смерти приговорены к медленному угасанию в Стене царства мертвых, лишь отвращает ее от любого божественного ритуала. В этом есть вызов. Двадцать шесть месяцев боги отворачиваются от ее беды, и она платит той же монетой.

Эти месяцы скитаний отливают из трех фаэрунских слитков сплоченный монолит. Их путешествие затрагивает территории Рашемена, Тэя, враждебного Лускана и прочего Побережья Мечей. Потом вытекает за границы континента. Им приходится залезать в неизвестные порталы, строить интриги, выбивать информацию из шпионов, выкупать на аукционах проходы на иные планы, исполнять поручения дроу, да кого угодно, кто имеет нужный ответ из списка многочисленных вопросов. Должно быть, они перессорились со всем правителями империй.

За это время Ганн забывает, когда спал спокойно. Сырые луга, гнилостные пещеры, полы чьих-то хижин, выгнанные на воду лодки, пустые склепы и переполненные орочьи казематы не годятся для отдыха. Единственный проблеск комфорта становится традицией — до последнего он держит руку спутницы, левую или правую, в зависимости от того, какую сторону избирает для ночлега кобольд, мучимый начальной стадией ревматизма, и старается через поглаживание пальцев внушить ей то, чего ему самому не хватает — надежду. А она кладет свою вторую ладонь себе на шерстяную тунику, под которой скрепляет края плоти страшный шрам — бывшее вместилище не менее страшных событий: сперва осколок серебряного меча, засевший у сердца — им был убит иллефарнский страж, затем сменившая его голодная сущность предателя, а теперь беспросветное горе, скормленное слепой любви и обратившееся в бегство по городам.

Раз за разом Ганн бродит по тревожным снам Ингрид и наводит в них порядок: развеивает орды теней, разбирает каменные завалы, бродит по коридорам огромных нарядных залов, помогая ей отыскивать пропавших друзей. В основном, в ее снах фигурируют завалы и лица, которых не встретишь наяву. Мудрая эльфийка, светловолосая девушка, болтливый полурослик с механическим миньоном, юная вздорная колдунья... Черты их образов чисты и воздушны, какими только и могут быть образы великих героев, освободивших эпоху от зла. Ганн выучил имена наизусть — они вышиты золотом на бархатных гобеленах богатых домов, выгравированы как на роскошном обелиске главной площади Невервинтера, так и на скромном белом камне, обнятом ползучим виноградом в самом прекрасном местечке сада Крепости-на-Перекрестке. Чаще всего Ингрид навещают именно эти воспоминания. Для нее светлые эпизоды прошлого едва ли не мучительнее гигантских жутких теней. И еще Ганн постоянно слышит мужское имя, на которое не оборачиваются ни в одном из миров. Оно на слуху во дворце лорда Нашера Алагондара, но никогда не произносится в Крепости, кроме как за спиной Рыцаря-Капитана и шепотом. Оно стерто с надгробной плиты по ее велению, и этот поступок можно считать отправной точкой долгих перемен в жизни шамана и барда. Она не приняла бы от них жертвы, но помощь, помощь друзей — это совсем другое. С тем именем связано больше, чем Ингрид позволяет себе вспомнить, и всегда под замком даже там, где нет угрозы.

Ганн стискивает зубы, но не от холода. Интересно, кто-нибудь сумеет полюбить так же и его — плод нездоровой привязанности свихнувшейся ведьмы и человека? Или для этой чести нужно было родиться в колыбели Тира? Может, та забавная девушка-тифлинг, что обшарила его мешок раньше, чем их представили друг другу, перестанет прихлопывать его в своих снах как жука, и тогда... Так как ответ не стоит и медного гроша, Ганн засыпает и увлекает Ингрид к себе запахом осеннего урожая и яблок. Она идет добровольно, и он рад, что до сих пор ей нужен. В его стыдливых фантазиях так много любви к ней и иллюзии счастья. Он также знает, что имея все это, у него нет шансов тягаться с последователем однорукого божества.

Завтра им предстоит продолжить путь. Только бы Знаток Мест не ошиблась...

2

Чужая кристаллическая земля норовит подрубить ноги и выжечь зрение. Она настолько ослепительна, что кажется раскаленной добела. Вся эта суровая масса сплошных препятствий показывает, насколько далеко они забрели. Глубоко.

В пятистах шагах восстают из ледовых громад замковые своды без окон. Узникам и тюремщикам окна ни к чему — в белесой завесе нет красоты неба, на присыпанных пеплом крышах не гнездятся птицы — вместо них оседает пыль, исторгнутая печными трубами. Серые башни опоясаны высокой стеной. Не той, что выстроена из страданий и голода, но такой же внушающей ужас. Она тоже уничтожает всякую надежду как нечто опасное. В поверхность вмурованы маски лиц с прорезями искаженных черт и выломанных конечностей. Их видно на расстоянии. Кто-то все же хотел придать стройке сходство со Стеной Неверующих, но, вероятно, не осмелился довести начатое до конца. Снаружи рельеф ступенчатый из-за столкновения с бурями, дробящими твердь, и сочится зеленым липким ядом. Никому нет дела до разрушений — башни охраняют не от вторжения извне, а от тех, кто заключен внутри них.

— Готовы? — спрашивает Ингрид. Из ее дрогнувших челюстей вырывается облачко пара и рассыпается по груди — защита от холода себя истощает. Когда задрожит и рука, придется тратить не лишнее заклинание, поэтому Ингрид смотрит в сторону ворот и терпит.

По привычке Ганн пропускает между пальцев горячую элементальную искру, но та гаснет. Как бы он не желал помочь — чересчур близко к материальным областям, где хозяйствуют враждебные духи. Помутнение их рассудка позволит взять контроль над любыми прислужниками, и тогда число врагов, бьющих в спину, возрастет.

Дикин с сожалением убирает пергамент в рюкзак, его зарисовка остается недописанной. Надевая перчатки, он отмеряет в памяти этажи, однако Ингрид помнит разговор до последней точки. Разговор, в котором ей не разрешают задавать вопросы, но не скупятся на ответы. Наверное, мысли Ингрид прозрачны как родник, раз легко угадываются. Откровения попадают в цель. Тот, кто должен быть найден, заточен в подвалах пятого уровня Кании. Так говорит Знаток Мест — небесное существо, живущее на крыльях. Войны смертных обтекают ее, как стелющаяся по песку вода. Она мудра и совершенно безумна. Фразы, до которых она снисходит, лишены корысти и порой как будто бы смысла. Но если не верить им, то чему тогда верить? Сердце Ингрид едва не разрывается в клочья, когда слова, не доходя до ушей, проникают в сознание — они предназначены для нее одной. Того, кого она ищет, нет среди живых, как и нет среди мертвых. Он на зыбкой границе света и тьмы в легендарной Долине Вечных Сновидений — там, где сны питаются теми, кто их порождает.

Ингрид помнит: сама она стоит примерзнув к полу и старается углядеть в ответе насмешку. Эта весть вцепляется ей в горло, и только поэтому нутро не выворачивает наизнанку. Долина Вечных Сновидений — излишне красивое название для изолированной точки на девятом круге Баатора. За что? Ажурные крылья Знатока Мест такие ветхие и тонкие, что Ингрид боится их сломать одним своим выдохом. Ганн качает головой: воля древнего волшебного создания, заточенного в клетку собственного разума и путающего тысячелетия, лица и планы, не дает ему проникнуть к ней мысли. Вот и вся аудиенция.

Они уходят восвояси, подкрепленные неясной подсказкой — чтобы спасти одного, им придется спасти другого. Провожающий их сквозь толпу по сигилским порталам голубоглазый танар’ри не ошибается, утверждая, что каждый оставленный без мести подвиг — это огромная удача. Ветеран Кровавых Войн между демонами и дьяволами, он хромает на правое расколотое копыто и отказывается от денег, вручая взамен подарок для ненавистного ему мира.

Масса проблем закладывается в основу последующих дорожных тягот, однако это путешествие в пятьсот монотонных шагов до ворот тюрьмы проходит почти без происшествий. Колеи нет, кроме коварных провалов в снегу, заполненных костями. Заключенных в замок доставляют по воздуху, а не в паланкинах, и умерших хоронят не в закрытых курганах, а скидывают останки в погребальные ямы, чтобы быстрее освободить место для следующих. Здесь они смешиваются: ярые праведники и мятежные грешники, сбитые с толку дьявольскими посулами. Мороз слизывает плоть с их позвонков и разбирает скелетный конструктор, а душа навеки застревает в башнях.

В западном дворе два скучающих черта терзают заблудившегося огненного мефита. Хотят узнать, сгодится ли кровь беса для розжига потухшей жаровни. Ингрид решает спор по-своему: убивает обоих и возможного свидетеля с глазами как угольки. Где ее милосердие? Кое-кто бы сказал, что в данный момент оно стекает с зазубрин клинка, и был бы прав. Острие в итоге уравнивает всех — от свирепой демонической твари до скулящего лусканского надзирателя. Милосердие растет рядом с сердцем, а если сердце вынимали и не раз, обрывая корни... Чем только не была заполнена рана — чем-то маленьким и трусливым, отбивающим ритм, колдовской сталью, одичалой сущностью жреца. Сейчас на том месте зияет пустота, и пусть Ганн-из-Грез говорит, что ее шаткие сны тонут в печали и нуждаются в излечении, Ингрид убеждает себя, что сны — это оружие против здравого смысла. Мефит поднимет тревогу и потому она заставила его замолчать.

С трупа второго черта они снимают ключ. Позади вольеров с щенками адских гончих — теперь уже мертвыми щенками — Ганн обнаруживает дверь: не парадную, значит, обслуги. Присутствие духов давит на него. Он тяжело прислоняет ладони к вискам или заслоняется ими.

— Я слышу голоса за прочными стенами этой мельницы несчастий. Они кричат об утратах и взывают о помощи. Ко мне. Очень громко. Их страдания будто хлыст в руках погонщика.

Ингрид не услышит за порогом ничего, кроме мягкого шуршания крысиных лап. Опыт и доверие к шаману уверяют, что ниже будет хуже. Так оно и случается. Темные коридоры сведены в настоящие лабиринты, но у троих есть наводка. С методичным упрямством они продвигаются вдоль агрессивных големов слуг, вышедших из строя ловушек и сваленных под ними тел, мимо прочих монстров, лестниц и темниц, толстые двери которых скребут чьи-то ногти — глухие к мольбам и оскорблениям, пока не находят в подвале человека, распятого в железных кандалах, источающего смрад болезни и боли. Обстановка камеры более чем соответствует назначению: каменный пол заляпан едкой слизью, выбивающей слезу. Бездымно топится печка. Из ведра с мутной бурой жижей торчат инструменты. Узник одет в то, что осталось от плаща, и сохранившийся капюшон покрывает его голову полностью. Через рваные лохмотья просматриваются татуировки, перечеркнутые множественными кровоточащими рубцами.

Дикин гасит неуязвимую сферу. Передав инициативу боссу, первым делом он хватается за перо. Какое эффективное житейское «колдовство» — перевернуть пустое ведро и получить обыкновенный стул. Запах мочи, устойчиво сгустившийся в углу, не смущает кобольда. Сияние вокруг него сходит на нет. Он должен описать увиденное честно и максимально подробно, но подбирает замену слову «выпотрошенный» как чему-то дилетантскому, способному разрушить магию текста.

Ингрид прячет грязные пальцы за поясом — так незаметнее, что они трясутся. Она совершает новое усилие и изображает для Ганна одобрительный кивок. Ее мнимое спокойствие согревает усталого, бледного шамана сильнее, чем жар от печи. Он видит, что заключенный достаточно слаб и стреножен, чтобы не причинять его любимой вреда, и отходит к свету факела обработать свежие царапины маслом.

— Платишь по старым контрактам? — Ингрид склоняется к узнику и практически разъяренно шипит: — Аммон Джерро...

Некогда могущественный чернокнижник дважды предпринимает попытку встретиться с ней глазами и роняет голову. Он похож на продукт некромантии, на лича, состоящего из черепа и связанных жилами хрящей. Репутация и деяния не были к нему благосклонны. На мгновение Ингрид чудится, будто он снова умер и ей опять предстоит вытаскивать его душу из какой-нибудь злополучной филактерии. Ганн истолковывает жест более прагматично — отстегивает от ремня перегонную флягу, срезает верхний слой фильтра и помогает узнику напиться, пока тот не захлебывается водой.

— Носительница Серебряного Осколка... — хрипит чернокнижник, откашлявшись. — Прости, Носительница Проклятья... Или чем ты располагаешь в этот раз, кроме отвратной вони, достойной дополнительной пытки? Как ты здесь оказалась, на восьмом кругу Баатора?

— Спустилась с седьмого.

Ингрид чеканит ответы, инстинктивно отмечая состояние чернокнижника как наиболее близкое к смерти.

Между тем Аммон Джерро щурится, пытаясь распознать ложь. Татуировки, исполненные руническими заклятьями, собираются теснее на его переносице. Наконец он признает:

— Это больше, чем доступно многим мастерам. Открой секрет, что послужило тебе дверью на седьмой круг?

— Одна лазейка с шестого.

— А на шестой...

Ганн поражен тем, что Аммон Джерро почти ухмыляется.

— Портал с пятого. — Ингрид принимается рыскать в своем мешке. — Будет долго, если мы примемся считать.

— Согласен, просто скажи, что, черт побери, ты здесь забыла? Уж точно не Аммона Джерро, оказавшего тебе услугу не сдохнуть в битве против Короля Теней, а затем нашедшего силы сделать то же у Врат резиденции Келемвора. Мертвый город правосудия или город мертвого правосудия? Ты его помнишь? Ворвалась в стены с такой решимостью возглавить вторую священную войну, что от смеха я начал путаться.

— Заткнись, — коротко благодарит его Ингрид. — Я хочу освободить тебя.

— Обучилась кое-каким трюкам с отмычками, а? — Чернокнижник пробует пошевелить запястьями, и туловище пронзает током. Промеж зубов звонко щелкает разряд и разбегается по самым чувствительным нервам. Это стоит ему минуты тишины. Затем он продолжает: — Брось эту затею. Западная Гавань никогда не рожала мудрецов. Мой надзиратель жестокий малый и создан для того, чтобы без устали попирать потолки, а его слуху позавидует и твоя подружка тифлинг. Это исчадие бронировано пластинами и имеет глаза даже на заднице. Ключ он сожрал, и наверняка тот слоняется по его кишкам как пузырь по кружке хмельного кваса. То, что вы прокрались сюда — большой успех, но живыми вам не выйти. Не то чтобы меня это волновало. Но все-таки я... я...

Аммон Джерро замолкает, потому что наблюдает, как Ингрид достает из тряпья запачканный и воняющий дерьмом ключ. На этот раз он рявкает на нее, как на обнаглевшего пса:

— Кто поделился с тобой проходом, девчонка?

— Эринии. В Сигиле.

— Эти плотоядные злобные чудовища с похотливыми замашками? Чем ты, фермерская дочка, чудом дослужившаяся до благородного рыцарского звания, расплатилась с ними?

Так как Ингрид молчит, Ганн с усмешкой объясняет:

— Грезами. Чего не добьется грубая сила — достигнет сладкий сон. Две одинокие эринии, жаждущие мужского присутствия и твердой плоти, не смогли отказать прекрасному молодому мечтателю с безупречно красивой внешностью.

С нахальной издевкой он ведет по своей синей щеке тыльной стороной ладони, и Аммон Джерро выплевывает следующее замечание будто отраву:

— Каргово отродье... И... еще тот владелец кошмарного магазина из Крепости?

Дикин переносит опрометчивые слова узника о своей магической лавке на пергамент, не забыв вставить упоминание о широчайшем ассортименте трав и зачарованных свитков.

— А что остальные? Где твой воинственный дворф с титулом самопровозглашенного вождя и рыжая воришка с хвостом? Или этих не жалко?

Выхваченный и приставленный к горлу чернокнижника клинок разозленно повторяет вой боевого рога.

— Зря стараешься, Аммон Джерро. — Ингрид борется с искушением усилить давление на лезвие меча. Где ее благоразумие? Импульс становится тише, но не растворяется насовсем. — Мы не уйдем без тебя. И без прохода вниз, в Долину Вечных Сновидений. Ремесло в обмен на свободу.

— Попытаться стоило. — Чернокнижник повисает на цепях. — Вот, значит, что не позволяет тебе сидеть в Крепости и плодить ребятишек. Спуск на Нессус и погоня за призраками? Я бы мог забрать вас отсюда наверх, но тебе нужно не это. Ищете какого-нибудь скрягу, заложившего душу за твою казну? Или жертву самозваного культа, коих развелось в лесах как вшей на загривке кота? Не желаешь исповедаться, Ингрид? Оно стоит того, чтобы ты так самоотверженно кидалась на пики и тратила друзей? Очевидно, вы не представляете, во что ввязываетесь.

Да, они не представляют. Пока.

Загнившая кожа узника спадает с рук и лодыжек вместе с оковами. До чего он изранен и худ и напоминает тень себя прежнего. Между тем эта тень проявляет чудеса аппетита и съедает почти весь запас пищи, чтобы набрать отголосок былого подобия мощи. Под его командованием Ганн и Ингрид наполняют ведро своей и дьявольской кровью, грабят сундуки, притаскивая все железо, что могут найти, не разбираясь оскверненное оно или святое. Они также вылезают во двор и очерчивают круги — три меньшего размера и один пригодный для вставших плечом к плечу путешественников.

— Запомни, девочка, — говорит напоследок черный колдун. — Чтобы великая цитадель Нессуса выпустила вас, не пробудив всю армию баатезу с их владыками, военачальниками и герцогами, тебе придется кем-то пожертвовать. Вас трое — значит, и выйти могут лишь трое. Действовать предстоит без промедления. С каждой секундой вам будет сложнее сопротивляться тому, что вас ждет. Это нельзя назвать загробной жизнью — по крайней мере не той, что вы захотели бы иметь. И, надеюсь, вы обзавелись обратной тропой, потому что я не вытащу вас оттуда, сколько бы писем ты мне ни слала.

Аммон Джерро умывается остатками крови, опускается на колени и погружает руки до локтей в снег. Обычно требуется что-то менее рукотворное, но не тогда, когда живот тошнотворно прилипает к хребту. Колдовство прорастает из кончиков его пальцев, слизывает красную корку с лица и прячет под белый покров как секрет. Это что-то обвивает льды и, что важнее, глубину.

Чернокнижник прощается взглядом, резко дергает локти вверх, и это последнее, что запоминает Ингрид. Она в более подвешенном состоянии, чем когда-либо до сего момента. Портал переворачивается с ног на голову, словно крышка горшка, мутная пелена неба меняется с противоположной, и все, кто стоял под ней, разлетаются от удара будто брызги влаги.

Аммон Джерро получает взамен трех плененных нессусийских духов, безуспешно грызущих барьеры кругов призыва.

— Пожалуй, что и мне пора. На этом поступке вовсю блестит печать с инициалами А. Дж.. Льстит, конечно, но я не в той форме, чтобы сражаться.

Неожиданно, позади себя, он улавливает изменившуюся тишину. Отбрасываемая поверх головы тень готова показать ему кого-то крайне внушительного, вооруженного рогами и крыльями. К тому же не скованного ничем в своем стремлении убить.

— Четвертый? — гневно кричит чернокнижник. — Кого эта девчонка протащила за собой?

Он успевает исчезнуть, и клубы поднявшегося дыма скрывают его побег.

3

Дружба Ганнаева с духами длится с самого детства. С того момента, когда карги бросили незаконно рожденного полукровку в лесу, отобрав у приговоренной к изгнанию матери, обитатели посмертного мира заменяют ему семью, а берлоги животных — дом и уют. Они его ориентиры и шепчущие проводники в мире ночных фантазий. Начиная с поры взросления, не имеющий родной гавани ведьмин сын странствует по свету и учится примерять чужой опыт и проживать чужие беды в свою пользу. От этой связи он получает много больше, чем от уроков грамотности и хороших манер.

Выцарапанный кровью и расплавленным серебром портал сработал и открыл доступ во тьму Его логова. Сквозь нее духи-обереги несут легкое тело Ганна, и та скатывается с его заколдованных одежд шелухой. Эта тьма выведена задолго до основания Нессуса и весьма опасна. Она плоть от плоти элитного Зверя, бродящего по полям битв и подъедающих мертвых и раненых. Ее орудие — пронзающее скорпионье жало, обращенное в невидимость. Она олицетворение всего, что ненавистно духам — символ их окончательного разложения и забвения. Ее неосязаемое присутствие пытается разместиться в теле шамана, так как он является подходящим сосудом, в котором можно устроить кладку с личинкой нового стража. Тьма склеивает ему веки, облепляет ленивые конечности веществом похожим на плесень, будто намерена придать им тяжесть и принять в свои сырые могильные объятия. Для нее непозволительно терять такое плодородное вместилище. Эта тьма живая и чужеродна той, которая приходит на смену дню. Ее течение неумолимо, хватка крепче тисков и воля ее — спесь дикого северного ветра. У нее есть зубы. Обязаны быть, ведь эта тьма начинается в жадной пасти черных тотемов, окруживших Долину цепью — древних, как само сотворение нижнего плана.

Дремлющий Ганн летит. Летит в тишине, золой, летит в бездонный колодец и ни о чем не подозревает. Он больше не Ганнаев-из-Грез, он сам один из снов и копия себя. Его душа раздваивается — что-то пытается раздвоить ее, увести по сторонам, разорвать на верх и низ, на черное и белое, забрать себе все белое. Духи помогают Ганну, помогают несмышленому ребенку снов, шагнувшему на запретные земли. Он воспитан теневой изнанкой мира и принадлежит ей — они будят его, толкают к умирающему свету, сокрытому щитом тьмы. Свет пропадает, однако сонному Ганну хватает последнего бледного отблеска, чтобы понять, куда необходимо двигаться. Дальше духи не идут, они напуганы, первозданная тьма извращает их природу. Она живет карой и страхами, говорит языком жажды и приказывает стать кормом для нее, поэтому духи боятся. Они прячутся внутри шамана и опускают решетки на окна. Ганн-из-Грез остается без голосов, когда просыпается на иссеченной трещинами земле. Ему одиноко и холодно, и, если бы не первая мысль об Ингрид, его сухие соленые глаза наверняка бы закровоточили.

С третьей попытки он встает на ноги, и это простое движение забирает много сил, как и последующий шаг, что совершается в головокружительном покачивании. Куда ни направляется его взгляд — вокруг голая коричневая земля, отмеренная редким кругом тотемов, и сумрачное вечернее небо — такое густое, что в нем можно увязнуть. Это то, что составляет примечательность Долины, но далеко не всей. Острому взгляду Ганна предстают группы существ, широко рассеянных по земле в различных позах. Среди них он различает заклятых врагов — эльфов и гномов, жителей солнца и подземелий — людей и дроу, полунебожителей и их недругов — демонов. Столько придавленных магией тел, но той капли жизни, что суммарно пульсирует в них, не набирается и на один полноценный вдох. Оцепеневшие рабы Нессуса представляют удручающее зрелище: некоторые лежат, отгородившись от тьмы руками, другие укрывают лица в коленях, чтобы глазницы стражей не заметили их. Кто-то висит подобно сломанным ветвям, наполовину исчезнув в расщелинах, или жмется к кому-то, забыв о разногласиях и напоминая обломки статуй. Никто не реагирует на вторжение гостей и не издает звуков, при этом почва гудит словно ненасытный рассерженный улей. Фигуры далеких стражей теперь кажутся великанами и наполняют пустошь чем-то вроде воздуха и пониженной температуры, сохраняя обреченным вид относительной свежести.

Наученными глазами Ганн видит темное свечение, дающее рябь силуэтам — эти уродцы объяты танцующим дымом рубинового пламени. Становится понятно, что они замешаны в нечестивом колдовстве и наложенных на Долину запретов.

Как только подошвы повторно касаются поверхности, Ганн слабеет физически и раскачивается еще сильнее. В итоге он роняет арбалет и смиряется с потерей. Меньше контакта с землей гарантирует лишние минуты любования местным пейзажем. Он старается реже дышать, хотя над желудком как будто образуется чересчур много незанятого пространства.

— Дикин?

Губы шамана тут же смерзаются между собой, словно он нарушает какое-то правило. Ганн размыкает их через боль, огрызаясь рычанием. Несмотря на ползущую к подбородку кровь, он продолжает идти к обездвиженному кобольду, не снижая скорости, борясь с одеревеневшими ногами и выкидывая их вперед одной лишь злостью.

Худое тельце кобольда скрючено в листок. Лютня разбита, плетение волшебства покидает корпус, перебивая гулкое жужжание песка. Коротенькие пальцы Дикина трогают пустоту, будто ищут в ней что-то знакомое, имеющее спасительную форму, за которую можно уцепиться. Выходец из Подгорья не обзавелся покровительством даже анималистических телторов, на протяжении странствий демонстрируя то, что зовется удачным стечением обстоятельств, но у него есть своя великая цель — исписать все пергаменты Фаэруна чернильными закорючками. Эта цель поет в его храброй душе яростнее горнов, звенит звонче раззадоренных луков и взмывает выше союзных стягов. Именно поэтому Дикин наконец открывает глаза и садится. Он музыкально мычит, и тьма шипит как отвлеченная от трапезы змея, вытягиваясь в бич, направленный на удар по сознанию. Дикин вздрагивает и валится обратно.

— Вставай, маленький друг. Сейчас нельзя спать.

Слова вываливаются изо рта Ганна тяжелыми червивыми сгустками. Они падают ему на носки сапог, съезжают, просачиваются в микроскопические поры, уползают куда-то вниз, и еще ниже, тончайшими струнами подпитывая гнилое подбрюшье Долины. Почва вытягивает все, что кажется ей восхитительно питательным: силы, свет, звуки, тепло, даже краски.

— Нельзя спать, — зачем-то упрямо повторяет Ганн, фокусируясь на подоле туники кобольда. Белоснежная в Сигиле, тут она выглядит грязными бинтами забальзамированного покойника, и весь кобольд вместо кольчуги обмотан тряпьем мрачного савана.

Твердый разум Ганна трещит от напряжения. Призма искаженного восприятия скармливает ворох видений, которых нет. Бард мерещится ему то полупрозрачным, одетым в истлевшие от минувших столетий лохмотья, то вдруг край его узорчатого плаща оказывается прижат когтем призрачной крылатой твари с белой чешуйчатой лапой.

Железным усилием Ганн сгибает свое туловище — его руки едва слушаются сигнала, он прибегает к самым непристойным ругательствам и сражается с отдельными кусками собственного тела за возможность схватить щуплого кобольда за одежду, подтянуть, поставить на ноги. На это уходит в десятки раз больше сил и крови, чем на расправу над карговым шабашем в Затопленном городе. Своевременно Ганна подстегивает мысль, что необходимо срочно отыскать Ингрид и раскинуть портал, если тот в сей же миг не разойдется по швам. Каждое мгновение, проведенное в Долине, убеждает в том, насколько плохо они подготовились к походу. Мощные амулеты Красных Волшебников, до сих пор не знавшие отказа, гаснут один за другим и превращаются в обыкновенные бусы. Это содержит намек, что счастливая старость в господской спальне Крепости-на-Перекрестке может предназначаться кому-то другому. Внезапное откровение обжигает молодому шаману грудь и гораздо крепче пригибает к земле, чем все пройденные испытания. Оказывается, смотреть в глаза своим иллюзиям больнее, чем ломать суставы.

Кобольд плетется рядом марионеткой и соображает не лучше, тычась в препятствия как мотылек. Вместо задорного мотива он с полным молчанием пускает слюни, и Ганн помещает эту картину в рамку на обложке эпоса, чтобы взбодрить себя смехом. Это не справедливо по отношению к барду, но однажды Ганн потерял вторник, так как весь день провел за пазухой Ингрид в шкуре цыпленка из-за дурной дикции кобольда и, к сожалению, ничего не запомнил.

На самом деле бормотание вразумительных рифм успокоило бы шамана, но он не уверен, что сумеет поднять крошечного Дикина, если тот снова лишится опоры. Он не заводит с ним разговор и предпочитает не замечать огромный драконообразный морок, шествующий за ними по пятам. Славно, что большущие лапы не могут их раздавить.

Неспособность сдерживать эмоции заставляет Ганна заглядывать в разломы и внимательнее высматривать женщину среди лежащих по одиночке тел, раскиданных среди трещин будто щепки, даже если их объединяет с ней изгиб бедра. В конце концов он находит ее склонившей колени возле одной из жертв Долины — чрезвычайно истощенного мужчины с целым набором торчащих костей и следами чудовищных пыток, перенесенных им, очевидно, при жизни. Уже со спины Ганн чувствует воющую внутри Ингрид скорбь. Последний миг настиг пленника у вспученного земляного нарыва, к которому тот прислонился плечом и щекой. Светлая кожа тоньше рубашки — не слишком чистой и разодранной во всевозможных местах. Его не трогает гнилостный тлен, не мучают недуги, тьма бережет свои кладовые. Скользкий холод серебрит темные волосы, но не ломает характерных черт лица — выражение сосредоточено на сопротивлении, одна рука намертво сжата в кулак, другую, правую, заменяет пустой рукав, уроненный на проржавевшую землю — признак чьей-то мести, направленной на осквернение веры в Тира. Однорукому божеству — изувеченные служители. Таким предстает перед Ганном герой Невервинтера, вписанный в историю и в то же время вычеркнутый из нее — паладин, обладающий выдающимся стратегическим умом, которого ненавидят орки множества восточных племен и продолжат ненавидеть их поколения.

Тьма присвоила себе и ум, и доблесть, а взамен даровала исковерканный вечным кошмаром покой. И если для Ганна их предводительница является светом за щитом, то для паладина она весь его свет и спасение: за ним единым фронтом толкутся фантомы сотен убитых им врагов, снабжая сны трагическим финалом, в котором принесший клятву человек вынужден неизбежно проигрывать. Финалом, чью ложность развеет лишь непосредственный участник тех битв.

Теперь Ингрид срывает замки и выпускает чувства на волю.

Пока почва питается слезами с той же жадность, с которой пьет кровь, им позволяется короткий обмен словами.

— Он... — Ганн замолкает, потому что давит недостойную мысль в зачатке. И тем не менее та не грешит против истины: он боится ответа и... надеется на утешение. Расстояние делало соперника чуть ли не призраком, но вот тот перед ним и похож на призрака достовернее, чем Ганн мог себе когда-либо вообразить.

В этот раз Ингрид честна с собой, но голос ее подводит:

— Его сердце бьется. Очень слабо. Я почти не слышу.

Она где-то посередине личного океана ужаса. Ганн помнит обе беспокоящие крайности: в ее мечтах этот мужчина был определенно здоровее, чем сейчас, тогда как в остальном ее разум изводили траурные колокола и церемонии. Тьме есть во что вцепиться зубами.

Весь путь Ганнаева-из-Грез по страницам карты продиктован любовью к Ингрид, и теперь он готов на все, лишь бы она навсегда повесила меч над камином, хоть бы и не ради него. В этот момент все сложное, что, как он считал, между ними было, распалось на простые формы: это не он будет накрывать ее ноги теплым пледом из козьего пуха и с бдительной осторожностью водить за руку по двору, когда ее живот станет тяжелым от бремени. Мощеные улицы крепости никогда не будут принадлежать карговому отродью.

— Касавир...

Тьма вырывает сказанное из воздуха и передает черным стражам как ключ к более изощренной пытке. «Касавир» — они запомнят.

Ингрид тратит драгоценное, стремительно утекающее время, чтобы произнести имя другого мужчины, не жалеет сил на ласковое прикосновение к неподвижному лицу, направленному вперед и смотрящему сквозь нее застывшим немигающим взглядом. Он не смог бы ей ответить в любом случае — его губы зашиты церковными нитками, чтобы символически запечатать божественные молитвы.

Слухи о том, что жестокое лусканское правосудие заключает сделки с баатезу, торгуя живым товаром, который поставляется прямиком из тюрем, находят подтверждение. Какая разница тамошним лордам казнят пленника в соответствии с официальным догматом или тот бесследно сгинет в подвале, не дойдя до плахи. Ганна гложет ярость, что раскаяние мерзавцев, в свою пору почувствовавших на себе возмездие Ингрид, не спустилось к ушам покупателей из цитадели нижнего плана. В те вечера ему самому не хватало целой бочки воды, чтобы отмыться от пятен, и восьми пинт злейшего эля, чтобы заблокировать память. Аммон Джерро продал свою душу Баатору ради обретения могущества. Палачам Касавира стоило бы предложить больше и пожелать себе бессмертия.

Решимость позволяет Ганну взять командование на себя, и он организует проход к горе Целестия руками сбитого с толку кобольда — таково условие включения сигилского портала. Врата не отрежут нос, если первым пройдет бард в белой тунике, и Ганн сию же секунду выталкивает Дикина с набитым бумагой мешком в мерцающий вертикальный зев. К его облегчению, портал шириной с дверную щель не прерывает скромного лунного сияния, складывающегося в изменчивые горные вершины.

— Ты... он...

Ингрид знает Ганна достаточно давно и близко, чтобы понять, что тот задумал. Она извлекает правду из двух слов без утруждения: верный друг и преданный соратник намеревается спалить разум дотла, оставшись здесь, и, наверное, полагает, что впервые его добровольная жертва будет стоить чего-то реального. Милый, милый Ганнаев.

— Не нужно.

Так как демонстрация безболезненнее объяснений, Ингрид вынимает из поясной сумки фиал и едва не выпускает его хрустальную тяжесть из ослабленных пальцев. В обоюдном обмене взглядами шаман припоминает ухмылку рогатого танар’ри, подающего шкатулку из бивня безымянного дьявольского эмиссара безо всякой оплаты. Он не одобрил подношение тогда, не одобряет и ныне. Дары демонов столь же коварны, как и возврат их долгов. Войны двух зол прежде отражаются на невиновных, и брошенный каргов сын также боится за последствия.

Ингрид оседает на землю и начинает неловко выкручивать пробку, потому что потраченные мгновения безостановочно поедают энергию. Это не входит в обязательный список, но отвлечет подбирающуюся к порталу тьму от беглецов. Алмазный проход — брешь в бестелесной структуре, которую ей предстоит зализывать. А в фиале, если верить танар’ри со странным именем Вален, находится угроза всему ее существованию.

— Ганн!

Шаман вздрагивает от силы мольбы: между ними идеальное взаимопонимание, и, по его мнению, это не должно быть совпадением. Чьи боги приговорили их обоих к разным судьбам? Ингрид умоляет вырвать человека из паутины кошмаров и не дать ему умереть. Да, Ганн сознает, что, пожалуй, справится с этим заданием, когда духи вернутся к нему, а также то, что Ингрид вряд ли сможет самостоятельно подняться с колен. Если он окажет ей помощь, то не дотащит живучий скелет паладина до портала. Ему не с кем советоваться, кроме как с упрямством отчаянной женщины, и он поступает в согласии с ее желанием. Это наилучшее признание в любви, что отныне ему доступно, и в конечном счете он не может винить в самообмане никого, кроме себя.

Взрослый мужчина вместе с фантомами весит намного меньше того, кто его несет, но все-таки не мало. Стоит вознести хвалу, что подвиги не вещественны, иначе стройного, гибкого Ганна сложило бы пополам.

Мутный туман из фиала заканчивает расстилаться по земле, когда проход как одержимый заглатывает пятки шамана, и только после этого Ингрид медленно встает, опираясь на меч и не задействуя левую ключицу. Рукоять с петлей успевает остыть и уже не кажется ей знакомой. Легендарный меч превратился в неудобный посох — дрожащая Ингрид извиняется перед ним за свою компанию. Ей везет: одна лодыжка похрустывает как снег и не разваливается благодаря особому крою обуви. Всего двести золотых за сапоги, пытающиеся пережить второго владельца. Разве это не удача. И... и... Касавир жив. От осознания этой долгожданной мысли Ингрид вновь хочется плакать и смеяться. Горячее чувство любви и тоски течет по ее щекам. Он жив, клятые боги, жив и теперь в безопасном месте, где правит идеология милосердия. Он жив, и она обретет свою веру в Лунии, когда ее Касавир сам возьмется за ложку. Их совместная работа однажды восстановила залы из обугленных руин и очистила крепость от злых чар, неужели не поставит на ноги одного из них? Их ждет прекрасная оседлая жизнь с долгими летними вечерами, и они переслушают все песни из репертуара отважного кобольда. А Ганн... получит все, чего истинно пожелает — фермы, золото, лесные угодья. Эти клятвы наивны, но целебны и светят как звезды. Ингрид поздно замечает, что за пройденные минуты тотемы стражей будто сдвинули круг. Она не замеряла расстояние, но... Небо точно опустилось ниже и обметает дымкой верхнюю планку портала, заглядывая в зев. Оно заинтересовано молочным отображением чужих небес и, кажется, стражей тоже манит чистый цвет. Они не сходят с мест, но вся Долина наполняется беспорядочным шевелением. Первый порыв мышц роняет встревоженную Ингрид на четвереньки — под ее невеликим весом осколки над ступней все же смещаются вниз и причиняют страшную боль, и тогда она ползет, принимая цену свободы. Что за смешной отрезок — три метра. Она доползет до Лунии и в обход, если потребуется, несмотря на травмы. Старая недолеченная трещина в лопатке перетягивает на себя боль из когда-то раздробленного молотом бедра, и заставляет ощутить, что каждый синяк на ее теле толще брони.

Что-то протяжно скрипит, но Ингрид не желает выяснять источник. Земля гудит мошкарой и жалит ее прижимающуюся ладонь через кожаную перчатку. В этом леденящем гуле Ингрид не сразу распознает зов. Она оборачивается лишь на волшебном пороге Целестии и тут же жалеет об этом.

Серый туман сгущается в облако, из которого ее приветствует знакомая улыбка.

— Моя дорогая Ингрид.

Голос глубок и игрив, будто принадлежит живому человеку. Дорогая Ингрид. С этих слов начинались все его доклады, высказанные небрежным и скучающим тоном, словно он отчитывался перед кухаркой. Дорогая, твой пес, Касавир, по утрам громко лает, а я не намерен вставать до полудня. Чем слаще интонация, тем больше в ней замешано бунтарства, самовольных уходов из ночных дозоров, полуголых пьяных девиц, слоняющихся по коридорам близ его комнаты, и предательства у ворот. У Ингрид не было приготовлено для него такого же ласкового обращения стоимостью в ржавую монету, кроме...

— Бишоп.

Серый туман подплывает с ленивой грацией, сотворяя потоком капюшон вокруг лица. Оно потустороннее и в то же время такое материальное, что хочется выставить перед собой меч.

— Всего лишь «Бишоп»? — Мимика, усмешка — в полной мере реальны для того, чтобы остановить ей сердце. — Как же мне приятен страх в твоих глазах. Он лучше жалости — честнее, мой Рыцарь-Капитан. Или Леди-Капитан? Держу пари, оба варианта до сих пор тебе не по нраву.

— Ты... — Ингрид мигает и ищет причину, — в моей голове?

Мутный воздух, который Бишоп втягивает носом и медленно выпускает через рот, присоединяется к серой массе.

— Разве в твоей грандиозной жизни бывает все настолько просто?

— Вряд ли, последние года выдались предательски тяжелыми. — Ингрид украдкой давит локтем ниже колена, и ногу скручивает огнем.

— Вот и разобрались. — Облачный призрак рейнджера обтекает собственные контуры и подбирается на расстояние пощечины. Голова висит в тумане будто обрубленная влажным осенним днем и взирает сверху. — Значит, ты и твой грозный меч снова в деле. Только не вижу присягнувших тебе щитов. Похоже, за осквернение иллефарнского храма мы все получили по заслугам и претерпели изменения. — Когда он хочет — умеет ранить без стрел. — Ну же, давай, спроси меня! Я сгораю от нетерпения!

Ингрид аккуратно отводит руку назад, и сломанная ключица становится физическим эпицентром взрыва. Ресницы уже не останавливают пот. Чтобы не провалиться в бездну боли, Ингрид выдыхает через сжатые зубы — все, что она может контролировать:

— Почему... ты..?

Бишоп всерьез хмурит брови, как делал это тысячи раз, обдумывая риски:

— Этого я не знаю. Мои человеческие воспоминания неполны. Я подозреваю, что какие-то удаляются из памяти за ненадобностью, но что-то и прибывает. Помню вкус дешевого вина и какой-то шлюхи под юбкой, но не помню вкуса настоящей жизни. Помню зуд в паху от бесчисленных ночевок рядом с тобой — или та эльфийка с болот разводила в волосах насекомых? Помню короткий суд так называемого «бога мертвых» и не могу воссоздать в подробностях, что было после. Уверен в одном, скучать я не буду. Ты в курсе, что демоны совершают набеги на Стену и крадут души? Полагаю, моя смеялась над ними громче, чем орал весь бесноватый цирк, что меня окружал, или, что более вероятно, я вылез, вцепившись в чью-то командующую глотку. О да, я вспоминаю бравады и ненависть. А еще страх. Это так трудно, Ингрид, ненавидеть и бояться одновременно. — Бишоп почти кричит ей в лицо и вдруг понижает голос до шепота: — Многие сдавались, лишь бы эти чувства их не касались. Они сдавались на милость Стены, которая, вот сюрприз, пожирала их вместо прощения. Взрослых, детей — без разбору. Сгоняла как бесправный скот внутрь своей клети и месила в цемент, чтобы укрепиться. Надеюсь, изящные пальцы проклятий когда-нибудь задушат Келемвора во сне, если сны настолько глупы, чтобы посещать его спальню. Бессмысленное зло, причиненное ради еще более бессмысленного наказания. Как это по... божески, не считаешь? Были ли все в Стене такими же душками, как я или ты, мой Рыцарь-Капитан? Детям я рассказывал сказки, что родители ждут их внутри и им нужно помочь. Они верили мне. Только так эти скулящие щенки... замолкали.

Он чудовищно искренен в этот момент маленького триумфа и расцветает в обаятельной улыбке.

Опять Стена Неверующих. Ингрид придавлена длинными тенями своей биографии.

— Эти идолы... — меняет она тему, чтобы не свихнуться в сей же миг.

Бишоп бросает досадливый взгляд в сторону:

— Слуги Того, кто сидит под твоим неугомонным задом. Куча щупальцев и желудков, и темнота вместо мозгов — если интересуешься тем, за счет чего Он существует. Я бы мог назвать Его "Оно", но это будет неуважительно к способу Его размножения. Заметь, как быстро Он вообще забыл о вашей шалости с побегом, стоило нам с тобой заново подружиться. О да, для Него я основная интрига, главный гость шоу — неподчинение. Скоро Он самолично вылезет на поверхность, чтобы завязать знакомство и попробовать нас на зуб. Все идет по плану, не переживай. Думаю, это место слегка потрясет. Думаю, это потрясет весь ад.

Когда туман немного развеивается, Ингрид глядит за Бишопа, на рубиновые языки, конвульсивно скачущие по корпусу стоящего за ним черного великана, будто тот подвержен акту самосожжения. Глядит и оценивает шансы на бой. При ее состоянии они равны нулю. Бишоп поступает проще, превращается в роящийся светлячками доспех и пролетает сквозь великана, после чего тот падает и колдовское пламя выпускает в небо последнюю тонкую струю.

— Я ведь учил тебя, Ингрид, — Бишоп раздражен и теряется в фокусе, — учил когда-то, что нет нужды пялиться на клыки дикого зверя. Смотри в самую его суть — туда, где рождается...

— Намерение. — Ингрид переводит глаза на рейнджера. — Я смотрю на зверя и желаю спросить его: что он такое на самом деле?

Не лишенное привлекательной симметрии и заносчивости лицо моментально прячется в слоях дыма, и Ингрид не может не признать, что ей хочется вернуться к зрительному контакту. Так было бы человечнее. Даже если ответ столь безумен.

Чей-то чужой, пронзительно визгливый голос режет уши:

— Я один из множества Ее отколотых и исправленных кирпичей. Признание Ее извечной стойкости, а также неотвратимости. Я Заимствованный Разум, Орудие и Ее Аппетит.

Ингрид понимает, и ее тошнит от правды не меньше, чем от фиолетового прилива дурноты. Она подбирает фразу тщательно, как наживку:

— Однако на этой территории охотишься не ты, а на тебя.

— Не разочаровывай меня, Ингрид, — вновь выныривает личность молодого монстра, спаянного с натурой бывшего компаньона. Лепнина Бишопа выглядит жестче, чем зимние бури горного перевала. — Кто говорит об охоте? Охотник легко становится добычей, а территория — обеденным столом. Нас уже десятки, и мы повсюду. Мы как тонкие ручьи, обрушающие нестабильные плотины. Указатели самых уязвимых мест. Возможно, и с тобой мы еще встретимся. Тебе удалось унести отсюда трофей, но частичка Его останется с ним до скончания века. Бедный голем Тира — белый ангел с почерневшим крылом. Отныне любая дорога под его ногами грозит привести к сумасшествию. Ты опять выбрала не того, но полноте болтать. У нас гость за дверью. Был рад повидать знакомое лицо, пусть оно и твое. И в память о нашей с тобой невзаимной любви я отложу маску предателя, нарекаясь Пожирателем Дьявольских Душ. Червоточина, заложенная в саму основу божественного мироздания с разрушительными для нее последствиями — разве это не иронично для упорядоченного зла Баатора? Столько неприятностей от скромного меня.

Нутро Ингрид сжимается в точку, и далекое, очень далекое эхо отзывается в нем. Внезапно оно нарастет и выливается в стрекочущий щебет под телами обреченных спящих. Да такой силы, что их всех дважды подбрасывает вверх. Ингрид теряет сознание от боли, поэтому приземляется неудачно, на вывернутый локоть. Перевернувшись, она выплевывает песок разбитыми губами.

Что-то ломает земляной пласт изнутри, и Бишоп переходит на крик:

— Тебе что, нужно персональное послание от судьбы? Беги, Ингрид! Беги со всех ног туда, где еще ведутся беседы о справедливости! Беги!

Приказ действует как предусмотренная атака. Ингрид инстинктивно защищает живот и вкатывается нижней половиной тела в дрогнувший портал. Каждая целая косточка в ней выгнута прутом и жалобно стонет.

Долина выстреливает до небес, словно ее сердцевину распирает огромный гнойный пузырь. Не выдержав натяжения, вершина проваливается и осыпается по краям образовавшейся воронки, раскидывая убийственный ураганный камнепад. Обломки падают хаотично: на стражей, на Ингрид, на невольников сна, что сползают к разломам и ямам.

Черный рейнджер в ореоле хищных светлячков несется легкими прыжками вверх и победно смеется, когда утробный рев толкает контуженную женщину в затылок и отбирает напоследок слух. Через секунду Ингрид повисает в теплых серебристых водах Целестии, не замечая, что тонет в собственной крови.

Маленький взволнованный кобольд с раскинутыми руками — одинокий на фоне мягкого лунного сияния — заводит сошедшую из-под его пера песнь, приготовленную для спасения жизни его босса.