Вне памяти

Вечер первый

Перебирать архивы всегда было для меня важно. Когда я был ребёнком с лёгкими, как пух одуванчиков, волосами и ясными синими глазами, когда я стал юношей с виноватой улыбкой, когда я переживал Эпидемию за запертыми дверьми хранилища, готовясь к смерти, когда я вышел наружу — в омытый слезами и опустевший мир, вновь восстанавливающий свои безграничные силы.

Нет, конечно, в дальних регионах Моски люди оказались поживучее обитателей Захода. Да и в целом, спустя два или уже три десятилетия, людей стало больше. Было тяжело, но никто не жаловался. Опять же, восстановились связи с другими городами и землями, народ стал двигаться туда-сюда, как раньше. Жизнь продолжалась.

Я устало опустился в кресло читального зала. На сегодня работа в архивах закончилась, бумаги лежали в специальных коробах, которые в своё время неделю зачаровывали маги — дескать, хотели сделать как лучше (и не бегать обновлять заклинание, я так полагаю). Ну что же, прошло два месяца, бумаги в них хранятся прекрасно. Удачное открытие было в своё время, невероятно удачное. Не нужно теперь страдать, если мага нет. Впрочем, маги совершили немало для людей, как и люди — для магов. Неразрывно связанные с самого сотворения мира, с появления человечества вообще, в самом широком смысле, почти никогда не вредили друг другу. Ну, не считая той давней истории с Церковью Отца, но это просто наиболее широко освещённый случай.

Как историк, я знаю и о других. Например, когда-то ханнауд резали шомроне, потому что те были обычными людьми, да ещё и давили магический дар специально. Ну вот такой милый обычай. Потом, после пленения и исхода из Ашшурского царства, примирились и жили спокойно бок о бок сотни лет. Или «культ резчиков», про который сохранились только жуткие сказки. Стеклянными ножами резали в ночи магов, и ничего. Ну, да и Отец с ними. То были времена многих богов, другой морали — хотя многие доказывают обратное, но не слишком я им верю.

Вечером в библиотеку и архивы мало кто заходит, так что я мог спокойно размышлять о своём. Перебирать собственные записи о разных невероятных вещах. Конечно, загадок хватает и в нашей Эре Сомнения, однако нет ничего более интригующего, чем Эра Веры. Тысяча лет, выпавшая из истории целого мира! В молодости я объездил весь Свет от Островов до границы Моски, заглядывал в древние бумаги в самых разных городах, общался со знатоками древних языков, потому мог сказать с полнейшей уверенностью: Заход словно утратил память на тысячу лет. Письменную, я имею в виду. Но и на Восходе как будто тысячу лет не происходило ничего значительного. Есть документы, только с ними практически невозможно работать, рассыпаются. Копии выручают, только вечно так длиться не может. Вон, и пометка в моём альбоме: династии… м-да, ну и почерк у меня был. Ужасный. Глаза поломаешь, прежде чем разберёшь в этих каракулях, кто составил документ и когда.

— Хей, старик, давно не виделись!

Я поднял взгляд от записей и улыбнулся.

Да, только Колька Видеев мог додуматься зайти ко мне через окно. Почтенный исследователь, угу.

— Какой я тебе старик, а? На два года всего старше!

— Я и говорю, старик, — бодро продолжил Колька, усевшись напротив меня, — целых два года! Чай где стоит?

— Возле конторки, — махнул я рукой в сторону своего рабочего места, где на плитке стоял видавший виды чайник. Хвала Раскаявшемуся, иногда кажущиеся избыточными записи позволили сохранить тысячи, сотни тысяч полезных знаний. Электричество, например. А то я бы полдня тратил на один только самовар…

Пока Колька возился с чаем и шуршал в ящичке с заваркой, я вернулся к своему альбому, куда нужно было подклеить ещё несколько страниц. Видите ли, в нём я собирал наиболее заинтересовавшие меня загадки истории, прикреплял копии различных документов, которые как-то были связаны с ними, записывал собственные рассуждения на этот счёт — и подкреплял, разумеется, доказательствами. Конечно, пара моих коллег считала, что неплохо представить этот труд в научных кругах и что это оживит замшелые традиционные взгляды, но игра не стоила свеч для меня. Какая разница? Ну, узнают широкие массы, что один такой историк и архивист Александр Пустельга выдвинул ряд предположений, которые какие-то известные факты объясняют, а какие-то нет. От этого ничего не изменится, официальная позиция останется прежней: «Не сохранилось никаких письменных источников, относящихся к Эре Веры». Исключительно фольклор, битые черепки, кости, погребальные сосуды и прочее. А редкие надписи «принадлежит такому-то», «такой-то построил» не учитываются. Хотя их и находить стали не то что очень давно…

— Старик, а сахарок-то где, говоришь, лежит?

— В жестяной коробке рядом с заваркой.

— Опа! А тут-то я и не смотрел. Ну, — гремя ложечкой, продолжил Колька, — как дела-то? Племяшка твоя умотала, надеюсь?

— Коль, оставь этот безумный говор. Племянницу лично на вокзал сопроводил, сажать на поезд не стал. Взрослая уже.

— В прошлый раз, когда она устраивалась на работу в экспедицию на Аэртай, ты то же говорил. А она спрыгнула с состава где-то в пути и пешком добралась до дома.

Я развёл руками. Мне откуда знать, что она вытворит в этот раз из любви к моему обществу? Вроде в этот раз о будущей работе она говорила с восторгом…

— Альбомчик-то свой спрячь, — попивая чай, продолжал Колька. — Может, она за ним охотится, а тебя расспрашивает, чтобы глаза не ломать. А потом раз, два — и теперь она среди сливок академических кругов, а ты продолжаешь прозябать в безвестности.

— Ты мне друг, конечно, но можешь и по шее получить. Ясно? У тебя все мысли в одну сторону. Иди и подкатывай лично к ней, извращенец.

— Саш, вот знаешь, такого вывода я не ожидал.

— Он напрашивался. А то ты больно часто о ней вспоминаешь.

Колька закатил глаза и шумно засопел, показывая, как его оскорбляют такие предположения. Я же продолжил листать свои записи. Иногда расправлял подклеенные вкладыши, иногда переписывал набело в блокнот — пригодится, если решу подумать ещё, не надо будет снова и снова искать нужную страницу. Стоило бы сшить с парой записных книжек, там хранились сведения о паре любопытных фактов, почему-то загадками не считавшимися.

Например, обширное собрание источников, так или иначе затрагивающих проблему Бродячего Замка в Иберии. Никто не считал его загадкой, так как наблюдали его крайне редко, но всё же наблюдали, а вместе с тем нигде не встречались исследования об его архитектуре. Записей, зарисовок — сколько угодно, я отыскал пару десятков вполне достоверных, однако до сих пор ни один человек не задался вопросом: почему, собственно, Бродячий Замок выглядит как типичная твердыня Вольных Марок века так одиннадцатого. Толстые стены, единственные ворота с решёткой, подъёмный мост, донжон и оборонительные башенки — таковы факты, которые то ли игнорируются, то ли обходятся вниманием специально.

Или библиотека Льва IV Ужасного. Обширные упоминания в переписках, благо, этот царь обожал письма, целые главы в путевых заметках путешественников и послов, дневниках и бумагах служилых людей — и никаких следов. Куда она делась? Неизвестно. Где находилась? Десяток вариантов, которые объясняют просто: библиотека была разбита на несколько частей, у каждой был свой адрес. Логично, что и говорить, но в личных записях царевен, царевичей, царицы и самого царя ни слова не найти о множестве зданий библиотеки. И о подземных ходах ни единого упоминания. Но загадкой не считается, потому что, видите ли, у пары послов записано, что-де похоронили библиотеку вместе с государём, а то и в реке утопили, а может, вывезли, а может, и нет, и вообще, кому оно надо. Не загадка, и всё, пусть городские сумасшедшие ищут.

Святилища в самом сердце Вольных Марок. Древние дубы, которым не менее трёх тысяч лет, по-прежнему окружают их. А может, они всегда были там. Но это не то что загадка, скорее, просто до сих пор непонятные места, о которых некому поведать. Есть кое-какие записи в Церкви Девы — проповедники, нёсшие туда Её слово, добросовестно описывали увиденное, но сквозь них красной нитью проходит мысль, что эти места гораздо древнее, чем можно подумать.

Это если не говорить о феномене Волшебника и магах Башен. Тут просто отступили, признав, что пока нет никакой возможности понять, что это и как появляется. А жаль.

— Так, говоришь, точно уехала? А то я хотел тебе кое о чём рассказать, не для лишних ушей.

— Уехала. Во всяком случае, Лёнька клятвенно пообещал её выпороть, если она опять за свои фокусы возьмётся.

— Эк он… лихо. Ну ладно, не о том речь. Саш, что ты слышал о Тиррее?

Я задумался.

— Это где-то в Этру? Ну, слышал, колония такая была до Эры Веры, где-то поблизости от Ромы. Или полдневей? — Я потёр лоб. История Полуденного Света никогда не была мне интересна. В школе приходилось учить, но с тех пор много лет прошло. И никаких интересных загадок я там не знал.

— А, ты про старую Тиррею, — кивнул Колька. — Эх ты, загадочник! Такую историю из рук выпустил! Слушай, в общем. У меня сосед, ну, знаешь его, Еська Горобец, в Роме по фольклору стажировку проходил, а у него там знакомый был из архитектурного, умбрийских кровей, так вот…

— Короче можно?

— Как хочешь, — пожал плечами Колька. — Есть Тиррея до нашей эры — а есть Тиррея Эры Веры.

И замолчал. Подёргал моё любопытство за усы и умолк, хотя рассказывать мог с крюком через события тысячелетней давности, а потому к моменту самой истории слушатели попросту отключались.

Надолго, правда, Кольки не хватило, и он как ни в чём не бывало продолжил:

— Так вот, Еська там послушал интересную местную легенду про дом Флавиев. Что вот исчез он веке так в шестнадцатом с потрохами, а всё потому, что был там один такой наследничек, которого хлебом не корми, дай нос куда-нибудь сунуть. Вот и досовался.

Прямо перед моими глазами лежала выписка из исследования Апокрифа, проведённого неким Марком Флавием Старшим всего лишь за десять лет до Эпидемии. Указывать старому приятелю на этот скромный факт я не стал, поскольку мало ли Флавиев жило и живёт в светлой Этру, честное слово.

— Ну, на самом-то деле дом Флавиев вполне себе живёт и здравствует, — бодро продолжал Колька, — а вот Флавии Катоны кончились. И якобы потому, что откопал-таки наследничек их Тиррею из Эры Веры. Про неё саму не очень хорошие слухи ходят… Ну, что она как перевёрнутый город, а-а-а, такой вот перевёртыш Ромы, хотя у Ромы же история с каких лет прослеживается?

— Лет так семьсот-восемьсот от Эры. Я точно не скажу, не моё.

— А мне и не надо. Короче, хрен там какая Тиррея могла быть… Но я слышал от Еськи версию такую ещё: что-де она была вокруг, а потом оказалась каким-то неизвестным образом под. Ну, как тебе?

— Не мой профиль, честно. Но звучит интересно. Дуй отсюда уже, мне закрыть всё нужно. Нет, — предупреждая возмущение, продолжил я, — никому постороннему здесь после закрытия нельзя. Ты знаешь правила. А мне из-за тебя опять утром метлой орудовать?

— Ну на рассвете-то можно? — сдаваясь, спросил Колька.

— Нельзя. Написано же всезаходным, москанийским и хань, что архивы и библиотека открываются в восемь! Будет рассвет в восемь, приходи, не вопрос. А сейчас уходи.

Колька для виду поупрямился, но вышел через дверь, как положено. Я же с облегчением запер за ним, прошёлся по всей доступной мне части здания, закрывая окна, спустился на нижние этажи, переговорил со стариком Осипом и парой его стажёров: в их задачу входили магические способы хранения, ну и проверка здания вместе с поддержкой его магической защиты. Раньше, до Эпидемии, должны были некроманта и скиаманта командировать, но сейчас их мало слишком осталось, видимо, чтобы отправлять по всем таким хранилищам.

— Спокойно будет, — проскрипел старик Осип. — Чай, не сартские набеги.

— Да ладно вам, Осип Кузьмич, — лениво протянул один из стажёров; Степан, Слава, Егор? Вечно я их путал. — Сарты уже триста лет как никаких набегов не совершают…

Из-за этих вечных осиповых набегов среди сотрудников какой год процветал подпольный тотализатор. Ставки делались, естественно, на возраст старика. Я по молодости тоже пару раз ставил какую-то мелочь и проигрывал, потому что тогда самый близкий по датам набег соответствовал спаду Мора, а это было два с лишним века назад. С тех пор кое-что изменилось: Оката, покой её тени, указала не множественное число… а установить время ближайшей по времени череды набегов сартов уже посложнее, потому что это в доступных источниках по неизвестным мне причинам не отмечается. А охотников копаться в чужих семейных архивах мало и до Эпидемии было. Церковные свои же кому попало не открывают, да и сочли бы причину обращения не стоящей таких забот.

Попрощавшись с магами, я поднялся на самый верх, на скрипучий холодный чердак, где обустроил давным-давно себе нору для ночных дежурств. Перебрался бы жить, но неудобно было квартиру бросать.

Значит, поставить чайник на плитку, натянуть запасные носки, сделать гнездо в кресле из пледов и всё, спокойно сидеть тут до самого открытия. Не знаю, для чего тут требовалось присутствие обычного человека по ночам, но работа есть работа. Ах да, необходимо было ещё пару книг положить рядом, поскольку бодрствовать с мыслями о тайнах не так интересно, как кажется.

Устроившись с удобством, я наконец-то вздохнул с облегчением. Целая ночь, которая принадлежит мне одному. Пальцы привычно нежили истёртую обложку альбома и раскрыли в самом начале, куда я подклеивал чёрные листочки с надписями лимонным соком и рисовал тушью. А поверх рисунков — невидимые чернила. Молодой был, скрытный.

На шорох у окна я вскинул голову. Прищурился. Да, у окна какая-то тень, шевелится странно. Невидимость кто наложил, что ли? Кинуть бы чем потяжелее…

Меня как услышали: тень подёрнулась рябью, и вскоре на её месте стояла донельзя смущённая девица в пальто.

— Ой, Александр Олегович, извините!

— Привет, Олесь, — с облегчением вздохнул я.

Юная колдунья, веснушчатая, с тёмно-русыми волосами до плеч, виновато потупилась. Следовало меня предупредить ещё утром, что она будет сидеть на чердаке и следить за охранными заговорами, ей же самой отметиться в графике, который давно уже приколотили на двери в служебном помещении, куда мы ходили подремать, повесить верхнюю одежду и пообедать, но кому нужны эти условности, в самом деле. Просто так же их придумали! Так что я мог с чистой совестью сослать её вниз с выговором, а наверх позвать кого-нибудь из подопечных Осипа.

Вместо этого я кивнул на стул рядом, и Олеся перебралась ко мне поближе. Прихватив шарик, внутри которого пряталась модель библиотеки.

— А что у вас там за чёрная книга на полке стоит? — выпалила она. Судя по тому, как она прятала одну руку в рукав своего пальто, уже попыталась взять и почитать. Ха, я когда-то упросил начальство наложить на мои книги заклятье, чтобы никто не брал их без моего чётко высказанного вслух разрешения. Правда, мои коллеги тогда притащили артефакторный шкаф с такой же функцией, но и зачаровать зачаровали. Так что мои личные полочки защищены от любых посягательств.

— Апокриф.

— А что это?

Я помедлил. Разные люди по-разному реагировали на объяснение, что такое Апокриф на самом деле. Потому я уточнил, воцерквлённый ли она человек.

— Не очень, — пожала она плечами. — Ходить иногда хожу, но так все делают. А это важно?

— Бывает. Апокриф, Олесь, ни одна Церковь не вносит в свой канон. Он потому-то и называется Апокрифом, что не соответствует канону. Даже рука, написавшая его…

— Ну, все Книги Девы написала сама Дева, так? А Апокриф не берут, потому что его написал кто-то другой?

— Не только.

И как донести до девчонки, что Апокриф изучается только как исторический документ? Что это — одна из трёх книг, сохранившаяся в подлиннике? Что семь веков проверяли особенности того, как написаны слова, пока кто-то не обратил внимание, что Книги и Апокриф написаны на разных языках? Целые подшивки газет посвящены этому предположению. И потом… Потом разверзся Ультрамарин. Холодные публикационные войны, закончившиеся первым документально зафиксированным письменно запретом на использование Апокрифа вне исторической науки. Раньше все просто знали: Церковь Отца не признаёт Апокриф совершенно в рамках своего канона, Церковь Девы не считает его источником веры, а потому это просто книга, неизвестно кем написанная о практически неизвестных временах. Конечно, дотошные исследователи из Этру и Вольных Марок привели в обширной статье множество аргументов, что текст относится к правлению Тибери, а это самое начало Эры Веры, но соглашались, что свидетельства связаны с другими текстами. Без них толкование невозможно.

Одни только косвенные свидетельства, которых становится всё меньше и меньше.

— А разве там всех писать учили? — недоверчиво спросила Олеся. — Нам в школе говорили, что какие-то колена принципиально не учились письму и передавали всё в устной форме…

Я хмыкнул. Да, колена Йосф и Нефат принципиально не учились письму — тому, которым пользовались ханнауд, поскольку записи вели более древней письменностью. Кстати, именно это помогло дешифровать частично надписи во дворцах Реты и некоторые другие, найденные на Ближнем Восходе. Вот то ли существовавшие, то ли нет (слишком свежие данные, никто не берётся утверждать наверняка, сплошь домыслы и догадки) «лишние колена» ханнауд могли передавать только устно свои тайны. Вот и исчезли они вместе.

Да и само существование колен под большим вопросом. Никаких подтверждений со стороны нет, у ромаим перечисление триб, но ромаим — известные любители приводить мир вокруг к своим меркам, особенно во времена Девы.

— Кое-кого могли и не учить, — сказал я. — Даже сейчас встречаются абсолютно неграмотные люди, которые кочуют от племени к племени и несут в памяти сотни сказаний. Большая удача с таким пересечься и записать хоть часть!

— Ну-у-у, это ску-у-учно, — протянула Олеся. — Александр Олегович, а что такого в Апокрифе-то написано? Там у Пресветлой волосы не такие или ведёт она себя иначе?

— Ох. Таких записей я тебе могу вон, — я указал на застеклённый шкаф в углу, — гору привести. Их в своё время массово производили, переписывали и распространяли. Хорошо, что Церкви взяли на себя труд очистить мир от подобной грязи… Я могу, конечно, рассказать тебе вкратце, о чём говорится в Апокрифе, но об этом никому говорить нельзя. С ним занимаются историки. Ясно?

— Ага!

И столько восторга и радости было у девочки на лице, что я улыбнулся.

— Ну, слушай тогда. В Ханнасемии…

История первая. Апокриф

Я смотрю назад, в сухие пустынные пески и выжженные солнцем камни, потому что за ними, в полутора днях пешего пути, начинаются зелёные деревья, сытые полноводные сады, слепящие глаза реки, столь редкие на землях колен ханнаудских, а потом идут саманные дома из одной комнаты, которые строятся для бедняков, идут большие дома, идут усадьбы, покрытые белым цветом и увитые виноградом; все наши города стекаются к Храму или святилищу, где славим мы милость Создателя и Его творения так, как велят наши обычаи, все они начинаются с бедных семей на краю, с обиталищ таме, хотя жить так может кто угодно и по любой причине — я забываю, что лишь у моего колена столь много богатств, влияющих на то, как мы живём и заселяем новые места, у других-то иначе, другие ближе к Творцу как-то; и там, далеко-далеко, высится Храм славного города Ершалима, самый древний из всех, а за ним вьётся пыльная дорога под песчаной аркой, превращается в грязь и обрывается у Судилища — холма, где ромаим, пришедшие из чужих земель за морем, проводят казни. Я смотрю назад, потому что впереди нет ничего, а позади — Её усталая улыбка и ласковая ладонь на моей щеке, Её просьба оставить так, как есть, поскольку такова судьба; позади — тихое, неспешное бегство в пасмурной ткани, из которой шьют одеяния плакальщиц и скитальцев по священным для нас, ханнауд, местам, и никто не остановит нас, не попытается поймать за руку и отвести на суд служителей Храма, потому что отторгают они от народа Творца заветы Дочери Его, отворачиваются от простых слов Её и объявляют виновной; позади — смрадные, дурманящие сны, о которых мы не молились, которых не просили, сны, в которых — смерть Её, страшная, позорная смерть по обычаям ромаим, по закону ханнауд, муки Её до самой кончины…

Големотворец вытирает слёзы, которыми полны красные глаза, покрасневшие ещё больше от непрерывного плача; я не знаю, не хочу знать, чья половина крови течёт в нашем Големотворце, не имеющего никакого времени, кроме настоящего, но красные глаза бывают только у ландиссиан, о которых по сию пору ходит дурная слава, а молва идёт совершенно чудовищная; мати моа рассказывала жуткие вещи о них и всегда добавляла, что наше колено обязано возносить хвалу Всеопаляющему, ибо Его волею отвратительные ландиссиане сгинули в пучине вод, а Големотворец только смеётся, когда я задаю о них вопросы… А теперь только плачет и молчит, взваливает без лишних слов на себя оставленную нам ношу, единственное сокровище, которое нам только могли передать, чтобы сохранились в веках Её слова о таких простых вещах, вокруг которых и строится жизнь; и голос от плача меняется, я сама не всегда узнаю и пугаюсь, что нас выследили, нас схватят и тоже казнят, а книги сожгут и развеют по ветру, если не утопят — но это лишь Големотворец.

— Куда мы пойдём дальше?

Создатель големов пожимает плечами, поправляет ношу и смотрит только вперёд: теперь в красных глазах — спокойствие, уверенность… обречённость, покорность жестокой судьбе, свёдшей нас всех вместе, а потом бессердечно разлучившей; впереди — неизвестность и чужаки, удивительные земли и странные народы, и ведь покрыто будущее плотными слоями тумана, как почтенная замужняя ханнауд, как высокопоставленная кашдим, как матерь рода у ханнеев кутаются в тысячи одеяний, пёстрых, вышитых, дареных и купленных, а Големотворцу не страшно смотреть туда, и даже Дева не сказала бы, что открывается глазам полукровки.

— Не знаю, — говорят мне, и слова шуршат в знойном воздухе, осыпаются сухим песком. — Может, поищу своё дитя. Мы ведь отправили его прочь из Ханнасемии, в тихие места, и…

Кивая, закрываю глаза и улыбаюсь против воли, потому что это восхитительные воспоминания — о единственном ребёнке Големотворца, рождённом в скалистых пещерах, принятом моими руками и под любопытным взором Её, с паникующими мужчинами снаружи, потому что для них приход новой жизни всегда страшен и всегда пугает. Тогда мы не знали, как правильно поступить с нежданным ребёнком, поскольку будущее уже тогда выглядело мутным и неприятным, и тогда Её отец посоветовал через его старых знакомых — нам всем интересно, откуда у него такие связи, но он лишь хмурился, отшучивался и повторял о развесёлой молодости, которая редко когда достаётся на долю любого из ханнауд, древнего и гордого народа — переправить дитя как можно дальше от Ханнасемии, под покровительство других людей; пусть дитя растёт в ином мире, пусть привыкает к чужим традициям и называет их родными, но никто не похитит его, чтобы надавить на Големотворца. Так и сделали, а теперь — теперь можно просто пойти следом, лицом к умирающему каждый день солнцу, к пыльным сырым ветрам, душащих воспоминаниями и горем: ушло, утекло, рассыпалось, исчезло, никогда не вернуть те времена, когда мы были вместе, смеялись и странствовали, проповедуя Её удивительные и странные идеи.

Она мертва, и никакой Создатель не изменит этого. Надеяться на чудо я не хочу, да и нахожу бессмысленным, поскольку воскрешение — редкость такая, что легче отыскать кувшин, полный небесных звёзд.

Ветер, шаловливый и сухой, безжизненный, идущий из Ершалима, поднимает мелкий-мелкий песок, осыпает им наши утомлённые бегством лица; мы стоим на перекрёстке наших судеб, последнем месте, где наши пути едины, поскольку дальше — я знаю это, чувствую уколами тысяч иголок, слышу в ночных песнях — каждый из нас отправится в одиночестве, с неподъёмной ношей мучительных воспоминаний, преследуемые, отвергнутые из круговорота устоявшейся столетиями жизни высокомерных ханнауд; и если Големотворцу всё равно, у полукровки нет такой тесной связи с Народом Двенадцати Колен Святых и Двух Отверженных, то для меня это всё равно что крах и забвение: мне никогда более не вернуться в семьи моего колена, не ходить по жухлой траве у слабенького родника, не облачаться в церемониальные целительские одеяния — когда наступает светлый праздник Шикхур, мои ласковые руки извлекают из сухих трав, коими полны наши хранилища одеяний, белую-белую ткань, расшитую солнечными нитками, и я облачаюсь в неё, бережно опутываю себя самыми чистыми одеяниями, чтобы выйти с другими целителями на жаркие улочки всех селений ханнауд… Этого никогда не будет более, и сухая слеза катится по моей щеке; я оплакиваю сбывшееся и не думаю, что ветер крепчает, поднимается ненасытная буря, которая легко поглотит двух потерянных путников, ищущих спасения и бегущих от предначертанной им традициями и обычаями судьбы.

Големотворец мягко берёт меня за руку своими иссушенными пальцами и мягко увлекает за собой; я бреду за ним, как в тумане, и беззвучно разеваю рот, глотая один и тот же вопрос: почему нельзя создать голема, который укроет нас, уведёт, защитит; пасмурная ткань, укрывшая нас и спасшая, бьётся на ветру, немо отвечая — плакальщикам не к лицу защита исконным искусством ханнауд, ибо что есть плач, как не живые страдания…

Мы успеваем дойти до умершей поколения назад смоковницы, и Големотворец наскоро возводит убежище-голема. Переждать ярость бури и спокойно отправиться дальше.

В неизвестность.

— Совсем не знаю, где начать поиски, — печально говорит Големотворец, обхватив колени. — Единственное место, которое я помню, которое упоминалось — это Сурру… но оттуда теперь так редко ходят корабли!

— А если вспомнить имена, которые называл Отец? — предлагаю я, рисуя по мелкому песку в нашем убежище обломком ветки. Выходят странные картины, и я силюсь увидеть в них предзнаменования грядущего, но тщетно: мои силы отличны от сил моих акх, продолжателей дела отца.

Будь у меня хоть тень таланта младшего моего акха, Натуша…

— Возможно, я вспомню. Ты же куда думаешь отправится? На цафн, где вода замерзает на половину года?

— Не знаю… Я хотела отправиться куда-нибудь морем. Куда-нибудь, где никто не подумает искать меня.

Снаружи завывает несносный ветер, а мы молчим, занятые своими мыслями; я поглаживаю мягкие страницы Её книг, что Она писала своей рукой под чистыми звёздными небесами, когда уставшие от палящего солнца земли стихают, а облака уходят прочь и плачут в других местах, я шёпотом зачитываю вслух такие простые и мудрые строки, и слёзы вновь катятся из моих глаз — я в страхе закрываю книгу ладонью, поспешно захлопываю и страшусь, что во время странствий могу нечаянно смыть чернила, потому что тогда всё окажется утраченным, все наши деяния станут напрасны, как посев пшеницы в солёную землю.

Големотворец снимает с плеча мешок с Её книгами, отобранными для себя и для облегчения моего груза, вытаскивает их наружу и задумчиво листает… а потом протягивает все мне.

— Разве это не твоя доля?..

— Без них Её учение будет неполным, — пожимает плечами полукровка и отворачивается, накидывая вновь на голову капюшон. — Проповедуй ты, а я пойду своей дорогой.

— В Сурру? — грустно улыбаюсь я.

Големотворец не отвечает.

Мы расстаёмся навсегда и прощаемся на одном из перекрёстков на следующий день, полный звенящей прохлады и распятой над нами тишины; Големотворец бредёт вдоль низких руин каких-то древних стен в сторону Сурру, древнего ханнейского морского города, откуда даже сейчас отходят в неведомое самые разные корабли с удивительными товарами приходящих караванами восходных торговцев, потому что там Големотворец будет искать людей, которым когда-то — целую вечность назад, целый мир и целую эпоху! — передали на попечение едва открывшего глаза ребёнка, и там же сядет на первое, что будет идти в нужную сторону, не оглядываясь назад и ни о чём не сожалея, чему иногда становится завидно, пусть и грех это перед лицом Создателя; я же долго стою и смотрю вслед полукровке без прошлого и будущего, а у моих ног лежат два дорожных мешка, где лежат только книги, единственная моя драгоценность и отрада, и когда солнце поднимается ещё на два пальца, я кутаюсь в ткань, закрепляю правильным образом, чтобы голова моя оставалась покрытой, а лицо — спрятанным в тени, поправляю складки и молюсь, чтобы ко мне не слишком присматривались, пусть даже выглядеть в любом случае буду как странник, подхватываю свой груз и ковыляю медленно в сторону Акко, вечно живого города, где никогда не отыскать двух одинаковых домов. Акко тоже стоит на берегу Срединного моря, кормится с него, наверное, тысячи лет, его порт никогда не пустует, рынки полны заезжих торговцев — когда я была крохой, отец взял меня и акха Нехема, потому что прибыли люди откуда-то с цафна, ничем не похожие ни на народы ханнасемийские, ни на других обитателей побережий, вроде ромаим или дорахейцев — и редких диковинных товаров, а потому там легко затеряться и отправиться куда угодно. Мне нравится представлять, как я незамеченной пройду мимо смуглых ромаим в медной броне и со светлыми плащами, положенными их воинам и стражам, и мимо бородатых мастеров големов, которые наверняка будут там вместе со своими творениями ждать двоих беглецов, а я буду одна, с истоптанными грязными ногами, в одеянии плакальщицы, с сумами, куда никто не станет заглядывать: обычай запрещает, а потому я спокойна насчёт книг; как согнусь, проходя под Аркой Смирения, Анавав, и нырну в пёструю толпу, где легко потеряться, незаметно куплю ярких и разрисованных тканей для новых одеяний, почтительно замру у курительниц тех, кто торгует святой пищей, поднимусь по ступеням в храм Творца и упаду у алтаря на колени, вознося молитвы и плача, плача, плача; никто не посмеет выгнать меня, разве что спросят, о ком я так горько рыдаю, и я отвечу им ложью, а может, и промолчу, и потому я облегчу хоть немного свои страдания, выскользну прочь и пройдусь по святилищам других — нет никаких богов, утверждает мой народ, и потому у нас не преследуют иные верования, поскольку кто знает, кого они зовут богами — где принесу бескровные жертвы ради Неё, а потом…

Кашляю и прикрываю лицо рукой: пустоши, полные песка и солнца, открыты ветрам, как кедешот у святилищ — женщинам и мужчинам, готовых принести жертвой желания своей плоти; задумываюсь, заходить ли туда — я никогда не чувствовала желания возлечь с мужчиной или с женщиной, да и нельзя целителям: мати моа упоминала, и учивший меня Йебуль, и патриархи колена моего, что возлёгший по зову плоти своей целитель лишается постепенно своей силы, потому что за каждую ночь в объятиях того, к кому взывает тело, ополовинивает её — и потому мне сложно решить, приносить ли жертву у кедешот или не стоит, поскольку умения мои могут понадобиться много раз после моего бегства. Решаю, что никогда не поздно подняться по белым ступеням босой к лениво ожидающим кедешот, поклониться им, как служительницам, и спросить — или попросить встречи с тем, кто скажет мне правду, а потом уже думать, приносить ли жертву своими желаниями или оставить иные дары.

— Эй, плакальщица! — слышу оклик за спиной. Поворачиваться страшно, но всё же я, осторожно переступая по камням, делаю небольшой круг: пусть окликнувший меня думает, что стёрты ноги, что неумна я, неуклюжа и жалка.

Человек спешивается с мула рядом со мной и, радуясь чему-то своему, улыбаясь, спрашивает:

— Куда ведёт тебя Создатель, плакальщица? Не помочь ли тебе?

— Как хочешь, — бесцветно отвечаю я, смотря в землю. — Всеопаляющий нашептал мне встретить судьбу в Акко, туда и иду. Мне спешить незачем…

— Да славится Создатель во веки веков, — положа руку на сердце, кланяется человек и осеняет себя знамением колена Бенони; я едва заметно выдыхаю, поскольку нравы колена Бенони сходны чем-то с нравами шомроне, из которых вышел наш Кхерев, и бояться мне нечего. — Меня тоже судьба ведёт в Акко. Не разделишь ли со мной невзгоды, плакальщица? Вижу, ноги твои стёрты и больны, как бы не утекла через них тень твоя к Всетворящему раньше отмеренного.

— Не буду ли я в тягость тебе, сын колена Бенониева? — сомневаюсь я.

— Никогда, — говорит он и помогает мне усесться верхом. Сумы мои он закрепляет поверх своих, и дальше мы движемся вместе.

Он такой смешной и говорливый, этот встречный путник, и я слабо улыбаюсь, слушая его речи; он рассказывает, как случилась в Ершалиме смута — шомронин сражался насмерть и выкликал всё имя осуждённой недавно девушки, которую казнили на Судилище перед светлым праздником Шикхур, а потом бросился на свой меч и истёк кровью, как с высокой Цаса-башни шагнул вниз укутанный по самые глаза таме, не оставив после себя ни единого слова, и как он лежал на древних камнях и поил своей кровью, мёртвый и переломанный; я опускаю голову и стараюсь не плакать, потому что мне снились их судьбы, мы делили с Големотворцем страшные сны о конце пути Кхерев, Раскаявшегося и Отца — о последнем, правда, мой попутчик не говорит ничего, и значить это может две вещи: либо неизвестна ему трагическая кончина, либо не хочет меня ничем пугать или страшить; я слушаю его ворчание на жителей Асарефа и тихо соглашаюсь, что почтительная и чтящая традиции девица из этого города не всегда хорошая жена, я устало смотрю на стоянке, как он омывает мне ноги и осторожно вытирает их мягким полотном, я послушно ложусь туда, куда он сказал, и закрываю глаза — но о своих сумах я не забываю, прижимаю их к сердцу во сне. На рассвете мы собираемся и движемся дальше; я снова еду на муле, мои робкие возражения отметаются, потому что «из колена Бенони ни один муж, способный держать оружие и создавать големов, не даст женщине ханнауд, будь она хоть таме, странствовать с такими ногами», и потому мне приходится смириться.

— Истинно говорю тебе: не останется однажды в земле нашей никого из нас, — продолжает мой добрый попутчик, а впереди уже видно стены Акко, и скоро начнутся низкие дома простых людей, — и некому будет оплакивать народ наш, и некому помнить.

— Да разве не будет других, кто сохранит память? — миролюбиво спрашиваю я.

— Будут, — кивает он, — да только кто их самих вспомнит? Близятся тёмные времена, плакальщица, и только бы пережить их роду людскому; говорят в Ир ха-Тмарим, что Йехош, сын Бехра, безумен, но истинно говорю тебе: будет так, как я сказал.

Я смотрю на него внимательно, смотрю сквозь ресницы и вижу, как сияет его тень, как она полыхает и как принимает катящиеся из ниоткуда волны времени; вспоминаю акха Кошема, видевшего как грядущее, так и минувшее, вспоминаю, что сиял он в глазах моих с не меньшей, а то и превосходящей силой, и думаю: вот человек, которого никто не учил и не нашёл, чтобы научить, как видеть грядущее и как доносить его до мира… Моё ли это дело? Мне ли тревожиться об этом человеке, который для меня ничего не значит?

…но разве не говорила Она: «Тех, кого упустили мудрецы, возьми за руки и обрати к свету; покажи им солнце знаний, и вложи руку каждого потерянного в руки знающих, и скажи им: «Вот заблудившийся, мастер; возьми его, обучи во славу Созидающего»?

Я не знаю, как поступить, но спускаюсь на землю и говорю Йехошу:

— Пусть Созидающий будет обращён к тебе лицом, Йехош из колена Бенони. Найди меня, если пожалеет сердце твоё плакальщицу, у Белого святилища; спроси, не ступала ли туда босая печаль — может, и скажут тебе, где я буду.

Акко путает меня своими улочками и шумом, я ныряю среди людей и едва не теряю рассудок от буйства запахов на рыночной площади, проскальзываю незаметно всё дальше и дальше, пытаясь отыскать нужное мне святилище; Храм, единственное сердце города, я покинула очень быстро, солнце едва сместилось на небосводе, и мне хочется бежать от него как можно дальше, поскольку — как страшно, как жутко видеть, как разрушаются лицемерными мастерами тысячелетние традиции, и какое счастье, что молодой служитель из колена Лееви выводит меня на задворки и отпускает, говоря, что помутил разум старших Всеопаляющий, а потому уходи, уходи, плакальщица, пусть Созидающий укроет твои шаги и будет милостив к тебе; вновь хочется смахнуть слезинку, но я уже вижу поднимающиеся ввысь ступени белого камня и иду к ним сквозь толпу.

Белое святилище — место странное и загадочное, в нём почитают страсти людские, связанные с желаниями плоти, но и любовь во всех её обличиях находит здесь верных служителей; много ступеней, чистых, гладких, белых, ведёт наверх, и на самых верхних возлежат, жмурясь на солнце, кедешот, и они же спросят, что приводит сюда, к храму наслаждений.

Я иду, гордо вскинув голову и не обращая внимания ни на что. Разве не может плакальщица предаться плотским утехам? Ни в одной Книге не записан такой завет, а потому я не тревожусь.

Кедешот взирают на меня лениво, как взирают священные кошки Кемета; одна из кедешот, смуглая, умасленная, с заплетёнными волосами, тронутыми синей краской, с высокой грудью, облачённая лишь в тонкую полосу ткани, едва прикрывающую её лоно и подчёркивающую изумительную округлость её чресел, и со шкурой пятнистой огромной кошки под собой, изучает меня, когда я останавливаюсь, не доходя их, служащих своим телом, и спрашивает тихо:

— Что ищешь ты здесь, Единобожная? Не грех ли тебе обращаться к чужим богам?

— Я хочу знать, — твёрдо и негромко отвечаю ей я под взглядами остальных кедешот, — станет ли целитель вполовину слабее, отдаваясь желаниям плоти? И ищу я убежища, прекрасные кедешот, и совета.

— Серах, — поворачивает прекрасную голову говорившая со мной, — сопроводи Единобожную к тем, кто знает ответы, к тем, кто помогает словом и делом.

Кедешот с более светлой кожей, узкобёдрая, полностью нагая — лишь тонкие золотые цепи обвивают её шею — и с волосами цвета тёмного мёда, плавно встаёт и манит меня за собой; я, поклонившись остающимся кедешот, следую за ней выше, ныряю в спасительную тень меж колонн, стараюсь не дышать глубоко и не думать, что вокруг меня — царство разврата, где предаются утехам плоти. Тут искать меня будет только один человек, а остальные станут досматривать уходящие корабли.

— Как мне назвать тебя, верующая в Созидающего? — спрашивает меня Серах.

— Тебе нужно моё имя?

— Мне нужно тебя назвать, — объясняет она, не оборачиваясь. — Назови любое слово, которое будет здесь твоим и только твоим.

— Ешеф, — подумав, говорю я. Слово это не хуже любого другого, да созвучно тому, как я назвала себя Йехошу — «босая печаль», и теперь я буду носить такое имя; я покорно стою за Серах, которая говорит на неведомом тягучем языке с запертой дверью, а потом мягко отступает в сторону и подталкивает к полуоткрытому проёму, говорит не бояться — и я слушаю её, вступая в душную тень, и на миг чудится мне, что мир переворачивается…

Но я стою, пол под моими ногами, небо в крохотном прорубленном окошке наверху, а в углу сидит морщинистый халдей, укутанный в полосатые покрывала, потягивает дым из мутного сосуда и смотрит на меня тёмными глазами.

— Садись, Ешеф, — говорит он, указывая на ковёр рядом с собой. — Мы будем говорить с тобой, а ты — с нами. Не бойся: никому из народа Всетворящего не пройти мимо голодных взглядов кедешот.

Я сажусь, кладу рядом сумы с книгами, снимаю с себя покрывало плакальщицы, складываю ладони и произношу тихую молитву; мало их у ханнауд, по пальцам руки пересчитать можно, но каждая из них крепко связана с жизнью.

— Вот как, — произносит халдей, отставляя свой сосуд. — Значит, тебя ищут все колена ханнаудские по всей Ханнасемии? Что же сотворила ты им, целительница?

— Не дала казнить вместе с Той, что вела меня словом своим, — отвечаю я, опустив взгляд. — Не дала убить Слово Её…

— Воистину дивные времена! Что же, Ешеф, зови меня Шом. Кедешот говорят, ты ищешь помощи.

— Да… да, ищу. Могу ли я укрыться хоть где-то, чтобы обдумать дальнейший путь? И куда мне бежать, чтобы не отыскали меня вовеки?

— Укрыться можно здесь, — подумав, изрекает Шом. — Пусть хоть владетелей ромаим привлекают, чтобы переступить наши пороги, спрятать я могу здесь хоть армию слонов, и никто звука от них не услышит. Побудь у нас, Ешеф, успокой свою душу привычными деяниями. А бежать… — Он крепко задумывается. — Не так уж и далеко тянутся руки твоих преследователей, если только не… Говорят, в сердце земель ромаим, в их Вечном городе Роме, принимают любую веру, а их цаса Тибери благосклонно относится к книжникам.

— Пусть твои… боги не оставят тебя милостью, — запнувшись, говорю я. — И… правда ли, что теряет целитель половину силы за каждую ночь, что проводит, удовлетворяя свою плоть в чужих объятиях?

Шом смеётся, и морщины на его лице раздвигаются.

— Если не сердце ведёт целителя в объятия, — утомившись, отвечает он и утирает выступившие слёзы рукавом, — то теряет; если же ведёт его любовь, то может и приумножить. Иди, Ешеф, кедешот укажут тебе, где твоё убежище в наших стенах.

Я снимаю копии Её книг, читаю их писцам Белого святилища, и они прилежно записывают, после чего укрывают в надёжных каменных стенах, чтобы позднее перевести на все известные им языки — такова плата за то, что мне находят местечко на кашдимском корабле, отчаливающем в Рому; я исцеляю травмы и болезни у кедешот и дивлюсь, как трудна бывает их жизнь, а они внимают мне, прячут веру в своём сердце и помогают изменить повадки и одеяния, чтобы никто меня не нашёл и не узнал; Йехош однажды навещает меня, и мы ведём себя странно, после чего расстаёмся — но он обещает найти меня вновь, пусть даже это займёт всю его жизнь до самого конца.

Я поднимаюсь в белых с тёмной каймой одеяниях на борт, и печальная Кефет подаёт мне мой единственный груз, после чего исчезает среди портовой толпы; море словно накрывает меня с головой своими запахами, и я не ищу ни с кем общения, хотя многие мужчины пытаются заинтересовать меня разговором и собой, кое-кто настойчиво вьётся рядом и то и дело отпускает намёки на трудности одинокой жизни, неподобающий образ жизни одинокой девушки, тянет руки к моим дорожным мешкам — но я не обращаю на них внимания, иду к рулевому и спрашиваю, где место мне, связанной обетами страннице, и мне указывают; а мужчин одёргивают после сердитым окриком и вопросом, хотят ли они побираться на ступенях святилищ, или, может, им не хватает проклятий от нарушения чужих обетов, или давно не знакомились с плетьми, выродки ночных кошмаров, подстилки царственных кедешот; я едва заметно усмехаюсь и жду, когда вокруг корабля будут только небо и воды…

Я смотрю теперь только вперёд, кутаясь в душные и ласковые воспоминания; мои одеяния послужат мне достаточной защитой в пути, а если кому-то недостанет ума понять, что обозначает тёмная кайма на белой ткани, то он сам изберёт мучительную смерть — целители умеют убивать и мучить в той же мере, что отводят от бездонно-синих краёв посмертия и укрощают боль, и потому меня не страшат глупцы; будь рядом Раскаявшийся, бесконечно ищущий слабые места в людях и поддевающий их изредка острым словом, ко мне и близко бы не подошли — кому охота общаться с подобными ему, у меня-то и обет быть может… Я смотрю вперёд и пытаюсь вообразить себе, на что похожа Рома, Город Вечности, как ещё зовут её ромаим, сердце их раскинувшейся по всем берегам Срединного моря империи; мне кажется, её стены где-то белы, как мрамор и известь, и постоянно их омывают и скоблят подневольные люди, где-то стены пожелтели от времени, но держатся наперекор всему, а где-то — грязны и прячут в себе обычный люд, которому некогда заботиться о красе своего дома; мне кажется, все пути в Роме покрыты гладкими камнями и чистятся еженощно, по ним снуют торопливые посланники и степенно шагают достопочтимые матери семейств, едут по делам в повозках служащие государству и народу, а прежде всего — цасе, и никого не тревожит этот вечный шум; мне кажется, ночами там вспыхивают огни, разгоняющие темноту, чтобы никто не блуждал в поисках своего дома и не боялся за жизнь и имущество. Спрашивать я не хочу, поскольку иначе потом не отвяжешься, придут ко мне с нечестивыми мыслями и попытаются сделать что-нибудь со мной насильно; негоже лишать рулевого команды, а хозяина корабля — платы за перевоз.

— Странница обетованная, — шепчет рядом со мной мужской голос, и я дёргаюсь.

Но мужчина качает головой и протягивает мне в ладонях вытянутый кусочек дерева, гладкий и всё ещё пахнущий смолами; я вглядываюсь в этот дар, и в горле замирает комок.

На древесине неровными линиями выписаны все мы: и понимающий добрый Отец в профиль, и строгий верный шомронин Кхерев с руками на своём странном клинке, и прячущийся за множеством слоёв тёмной ткани озорной Раскаявшийся, и я с непокрытой головой и высокомерными глазами — и Она с кроткой улыбкой.

— Возьми, — шепчет мужчина. — Да хранит тебя Дева, странница обетованная.

Я прячу его подарок, а мужчина бесшумно уходит прочь…

Вечер второй

— …то есть Апокриф рассказывает про странствия после того, как Деву казнили? — уточнила Олеся, когда я закончил короткий свой рассказ о событиях, описанных рукой кого-то из спутников Девы.

— В целом? Да, можно и так сказать.

Я решил не упоминать о найденных внутри текста цитатах из Книг Девы и об огромном списке, оставленном у храмовых проституток. Честно говоря, мой знакомый историк религии упоминал как-то, что этот фрагмент Апокрифа помог понять, откуда в руинах Акко столько записей на трёх языках, при этом один из них всегда ханнаудский.

И незачем ей знать о вычислениях, кому может принадлежать авторство.

— А почему его тогда не включили в канон, Александр Олегович? Это же просто, ну, путевые заметки. В них же нет ничего такого!

— А это ты лучше спроси у Ольгерда Светановича, — проворчал я. — Правда, он переехал пару лет назад, но не думаю, что тебе трудно будет написать ему.

Или поразмыслить и покопаться в библиотеке. Драть меня тварями Восхода, но это самый очевидный из всех очевидных выходов — пойти и покопаться в соответствующей литературе. Нет, честное слово, молодёжь то ли совершенно обленилась, то ли слишком повернулась на бытовых вещах и практической пользе, иначе бы Олеся сама сообразила, что спрашивать у меня, почему же это в церковный канон что-то не включили, бессмысленно: меня никогда не интересовали подобные вещи, да и не моя это специальность, откровенно говоря.

Олеся надулась и ушла сидеть на подоконнике до самого рассвета. И поделом, утром я не буду покрывать её безалаберность с графиком перед начальством, так что пусть уже сейчас обижается на злого и коварного меня.

Перелистав свой сборник записей до середины, я уставился на кривую и косую зарисовку рядка погребальных сосудов. Поставленная рядом дата слегка растеклась, видимо, из-за спешки или из-за пролитого чая — пятно по краю, знаете, более чем очевидно. Ну хоть не задело запись, где я рисовал: Крукше музей археологии. А там всяческих диковинок полно, в Серпоше знали толк в раскопках чуть ли с незапамятных времён. Всё копали и копали, копали и копали… И докопались. Как-то на одном конгрессе один не то что умник расколотил при всём народе один такой погребальный сосуд, вроде тех, что я зарисовал, и вылезло оттуда нечто чудовищное. Да, жутковатое — мне любезно сняли копию с рисунка этой твари, и я её подклеил чуть дальше. Впрочем, на Заходе всегда было плохо с монстрами, дай Дева, три десятка тварей наберётся, а на Восходе их пачками грести можно, и все разные. Лисы там всяческие, например, летающие глаза, крылья-паразиты…

Разумеется, утром Олесю отчитали по всей строгости: и за безответственность, и за несоблюдение правил, нарушение режима, ля-ля… Хотели и по мне пройтись за то, что не сообщил, но я чётко оттарабанил тот пункт своей должностной инструкции, где мне категорически запрещалось уходить во время своего дежурства с чердака ночью — раз уж я туда поднялся. Да и Осип Кузьмич вступился, уж не знаю, зачем и почему, но я потом не пожалел времени, чтобы сбегать на рынок, купить связку баранок и принести старику: не то что большая помощь, но неблагодарным я никогда не был, да и ему самому приятно. Как говаривал дядя Петрос, работавший тут до меня, «баранки Кузьмичу в радость, а довольный жизнью Кузьмич — половина защиты». Не то что я не доверял житейской мудрости предшественника, но звучало парадоксально.

Впрочем, не моё это дело.

Я на первую половину дня был свободен, потому что наступил выходной (не для меня, конечно же, мои выходные приходятся на середину седьмицы) и библиотека открывалась позже и ненадолго. Так что можно было спокойно прибраться и сходить домой, пообедать по-человечески, разобрать почту, навестить родню и соседей… Возможно, отнести цветы на кладбище, а там и могилки прибрать нужно. Хотя это и до середины недели потерпит.

Дом, в котором я снимал квартиру, считался несуразным новоделом, хотя стоял уже лет двести и возвышался всего-то на пять этажей. В районе железнодорожного вокзала вообще понастроили девятиэтажек в своё время, и ничего, никто не жаловался. Но там все жили постоянно, а тут обычно сдавали. Нет, жили и старушки-одуванчики, но почти всех Эпидемия забрала.

Я побаивался, что в моё жилище на третьем этаже уже успела просочиться в очередной раз бросившая работу племянница, но квартира была пуста. Ну, не считая соседского кота Штерна, взявшего в привычку пробираться ко мне то через форточку, то через дырку в стене, которую я прикрыл картоном. Погладив пушистого гостя, я взял его на руки и постучался к соседу, который всегда был дома. Во всяком случае, я ни разу не видел, как он уходил или приходил… Хотя, если говорить откровенно, я сам дома-то нечасто бываю.

— Шолом алейхем, адон Александр, — поприветствовал меня сосед, открыв дверь, из чего я заключил, что к нему то ли родня приехала, то ли из диаспоры.

— И тебе не болеть, Вень, — кивнул я и всучил ему кота. — Слушай, там почтальон не приходил?

— Приходил. — Веня оглянулся и тихо добавил: — Саш, можно, я к тебе на ночь переберусь, а то сил моих нет больше. Ре Закка — человек понимающий, но родственники…

Я развёл руками и вручил ему свои ключи. Веня улыбнулся и закрыл передо мной дверь, а я постучал по почтовому ящику, вытащил из него свои журналы и пару писем, после чего вернулся в квартиру. Грабить у меня нечего, а ключи Веня либо под ковриком оставит (и замкнёт замок магически), либо передаст мне лично — или напряжёт кого-нибудь из соседей, чтобы мне на работу отнесли.

Письма были от архивариуса Нъугалома Керекеша из Кирайского архива Мадья и, как ни удивительно, от племянницы. Эта негодяйка писала, что благополучно доехала до первой станции, где поезд стоит достаточно долго, чтобы успеть отправить письмо, жаловалась на скуку и описывала человека, которого ей нужно было сопровождать часть пути… и в красках рассказывала, какое было в степях убийство — ей как раз попутчик поведал. Я посочувствовал парню всей тенью и открыл письмо от коллеги. Перечитал. Нахмурился. Посмотрел на часы и понял, что планы на нормальный обед и визит соседей и родственников накрываются чем-то большим и медным. Хотя Веню я видел, так что технически соседей повидал. За родственников письмо сойдёт, лишний раз видеться с выжившей семьёй не хотелось. А поесть и по пути можно.

Сунув письмо в карман, я поспешно надел шляпу, снял пальто с крючка, похлопал по его карманам и вытащил запасной ключ от квартиры, которым и закрыл дверь, и поскакал по лестнице вниз, но на втором этаже меня за рукав поймала Лена Ламонтань.

— Куда бежишь, старый друг?

— Записать, — бросил я, пытаясь деликатно вырваться. — Лен, это действительно важно!

— Ну, а я считаю, что тебе стоило бы со мной поделиться чем-то новеньким в обмен на обед.

Стерва. Впрочем, готовила она здорово, так что я последовал за ней. Разулся, повесил шляпу и пальто, вытер ноги, чинно проследовал в гостиную, дождался, когда хозяйка быстро накроет на стол, и спросил:

— Специально караулила?

— А как же! — рассмеялась она. — Давно тебя не видела: то вызвали спецкурс читать в Хазарийском университете, то замерять спад на Келане, то на полдне седьмицами из седла не выбраться!.. С тобой-то всё в порядке?

— Конечно, — пожал я плечами, разламывая булочку над супом. — Что со мной станется-то? Работаю себе потихонечку в архивах и в библиотеке. На днях со всеми предосторожностями привезли копии некоторых бумаг из Кё но Мияко… Если хочешь, заходи, первичные списки уже доступны.

— А на каких?

— Хань, москанийский… — Я почесал в затылке. — Старый шеапаанахский и древний айриэннахский. Иберийский тоже должен быть готов, по идее, но я не знаю, сейчас с некоторыми языками возникают серьёзные трудности.

— На всезаходный перевод будет?

— Разумеется. Его приложат к тем копиям, что должны отправиться в Вольные Марки. Твои-то дела как?

— А как могут быть дела у женщины, которая на днях прискакала верхом? — хмыкнула Лена. — Отдыхаю. Пишу отчёты. Пою с птицами по утрам…

Пришлось прикусить язык, чтобы не спросить насчёт ансамбля. Лена — маг с редкой специальностью: она понимает птиц и может с ними осмысленно общаться. Не знаю, к какому разделу относятся такие умения, но совершенно точно не к стихийным.

— Вон, обед готовлю. На днях должны мои девочки вернуться…

Я мысленно пожелал Вене пережить всё, что могут учинить его родственники, строго придерживающиеся определённых правил какой-то древней религии, потому что «девочки» у Лены были её любовницами лет так на пять младше этой вечно молодой и активной женщины лет сорока, а то и старше. Я и сам с ней познакомился, когда в первую ночь после заселения пошёл интересоваться, а не могут ли они любить друг друга как-нибудь потише, людям на работу утром и всё такое.

— В общем, всё как всегда. А Вениамин чего меня «гверэт Елена» зовёт, не в курсе?

— А к нему родственники приехали, — охотно ответил я. — Суровые такие, вместе с ре, как я понял. Опять будут давить с вопросами женитьбы, думаю.

— Бедолага, — посочувствовала Лена. — А ты сам чего записать торопился-то?

Посмотрев на тикающие ходики, я кратко объяснил, с чего вдруг так заторопился. Лена слушала внимательно, сплетя пальцы, и выдвинула ряд предположений, основываясь на историях, о которых я, честно говоря, не слышал. Неудивительно: я никогда не жил в тех местах, никаких контактов с местными у меня не было. Ламонтань же изъездила весь Свет, от полуночных архипелагов Натта до нижней границы Кемета, везде обзавелась обширными знакомствами — с её слов, разумеется — и поддерживала сохранившиеся после Эпидемии связи, так что могла знать куда как больше скромного исследователя. Кратенько пересказав мне основные предания, она пообещала записать, что вспомнит, или черкнуть пару слов одному видному — но тут она осеклась и заторопила меня: мол, опоздаешь на работу, рада была повидаться, забегу попозже, списки почитать, раз уж доступны, держи второе и салат с собой, не в мои годы наблюдать, как молодёжь портит себе желудок, поди, один чай на работе употребляешь и лопаешь всухомятку сладости.

Я кивал, пытался отнекиваться, в итоге прибежал на работу за пять минут до открытия. Сунул коробки в стол, верхнюю одежду — в шкаф, переобулся и побежал открывать входную дверь.

Как ни странно, сегодня много кто пришёл. Школьники перекидывались записочками в читальном зале и корпели над докладами, приезжие студенты возвращали книги и брали новые, обращались к архивным записям под наблюдением стажёров и тоже писали, писали, писали… Я заполнял формуляры и ждал, когда этот короткий рабочий день всё же подойдёт к концу. Рано или поздно всё заканчивается.

Когда же я вновь обошёл вечером здание, закрывая окна и двери, то столкнулся с прикорнувшей у стеллажей Ламонтань, что неприятно удивило меня. Впрочем, как оказалось, ей любезно разрешили провести ночные изыскания — а так как я понятия не имел, что же под этим имелось в виду, то ворчал всю дорогу, пока она поднималась со мной на чердак, устраивалась рядом с моим местом, и здоровалась с Олесей, которая сегодня не забыла расписаться, что дежурит, а я устраивался со своими записями и письмом в кресле. Моя бы воля, обеих бы отсюда вытолкал в шею, однако ночью запрещено покидать архивы, раз уж довелось остаться.

— Александр Олегович такие интересные истории рассказывает! — взахлёб делилась Олеся впечатлениями с новой знакомой. Я мог только мрачно молчать, поскольку что можно возразить на правду? Ничего.

Только вот сама Олеся не слышала от меня историй, кроме вчерашней. Любопытно.

— О, это он умеет, — величественно склонила голову Лена. — Александр Олегович, расскажешь что-нибудь ещё?

— Например? — кисло спросил я.

— Например, например… — Она обвела взглядом чердак, накручивая локон на палец. — Например, о демонах.

Глаза Олеси округлись так, что их впору вместо мячика использовать было бы.

— Насколько я знаю, культура демонических погребальных сосудов, — монотонно и заунывно начал я, — широко распространена в широтах… От самых полуночных границ Ромаимской Империи до середины Вольных Марок, если так посмотреть. Елена Аркадьевна, что скажете?

— В целом, всё так. Кстати, возле границ Тьмы Балки тоже находят крупные захоронения. Есть копии свидетельств, которые, увы, теперь считаются утраченными, что в Дорахее в некоторых областях находили значительное количество демонических сосудов; на полдне Келаны вскрывались курганы, и по пальцам одной руки я пересчитаю, в скольких обнаружились те же сосуды, что и в городищах полдня Фрагала, возле полуденной границы Эдер Аарде, повсеместно в Моравии и Серпоше… Что удивительно, в Гаэбель-суассе находки редки, как и на Островах. Не менее странно, что в Ледяном свете эта культура совершенно не представлена… ну кроме явно завозных случаев. Торговые пути, — пояснила она, глядя Олесе в глаза.

— А! — просияла она. Ну и молодёжь нынче пошла… — Эм, а эти сосуды как-то отличаются же, да?

Вместо слов я не глядя достал каталог погребальных сосудов и раскрыл на нужной странице. Типичный сосуд, относящийся к демоническим, напоминал чем-то древнекеметские ёмкости, в которых хранили внутренности бальзамируемых, однако не имел даже намёка на крышку. Как будто литой. И на них были ломаные спирали. Где-то больше, где-то меньше, где-то огромные, а где-то небольшие, всего-то в несколько завитков.

— Один из них послужил серьёзной проблемой, — сказал я. — В тысяча семьсот… шестьдесят третьем, что ли… На конгрессе, который в Вороце проводился.

— А что известно про эту культуру? — перебила меня Олеся. Её явно не интересовали старые происшествия, зато она хотела знать о моей почти что самой любимой загадке.

Я переглянулся с Леной и неторопливо начал:

— Ну, насколько определили разные коллективы учёных…

История вторая. Демоны Света

Эти земли страшат даже моего старшего брата, который имеет право вести наш род в бой, потому что он доблестный воин. Тут всё чужое и непривычное, небо закрывают… деревья, так их называют местные и мы следом за ними, а трава совсем не такая, как на прародине.

А ещё местные не пускают нас к себе. У них сильные ведуны, и они повсеместно держат магические барьеры, через которые ни перелететь, ни перебежать. Но обещают приютить, если больше нам некуда будет податься.

Мы стоим со своим скарбом на дороге, которую выложили давным-давно в глубины этой чужой земли, и ждём, когда старший мой брат и ведунья выйдут от местных. Я не знаю, о чём они говорят, да и не моего ума это дело — рано или поздно сказитель Пепл мне расскажет, потому что я должна занять потом его место. И я буду рассказывать молодым обо всём на свете.

Но стоять скучно. Я бесстрашно подхожу к смуглым стражам, которые безо всякого интереса смотрят на нас, и задаю вопрос:

— Кто живёт по этой дороге вверх?

Стражи переглядываются. Тот, который выглядит старше, пожимает плечами.

— В конце дороги будет наш старый лагерь, который построили для торговли. Поговорите там с оставшимися, они пока ещё не уехали.

— С кем вы торгуете там?

— С местными, конечно. — Страж вздыхает. — Теми, кто вообще понимает, что такое торговля.

Ворота открываются, к нам выходит закутанная в длинные одеяния женщина, и у меня сразу ломит кисти: ведунья, и очень сильная. Я опускаю взгляд в землю, скрещиваю ладони на груди и осторожно опускаюсь на колени, а потом кланяюсь, как положено. Женщина едва заметно улыбается и велит мне подняться. Я подрагиваю, но поднимаюсь на ноги. Если ведунья говорит, нужно выполнять.

— Как бы вы ни просили, наша граница будет закрыта для любых людей, — певуче сказала она. — У нас много своих проблем, и мы не хотим их множить.

Я хмурюсь. Вроде раньше говорили, что пропустят, если мы не найдём для себя места в этих огромных землях, покрытых деревьями.

Не моего ума это дело. Пусть брат объясняет, когда вернётся.

— Пойдём, дитя, потолкуем, — улыбается она и протягивает мне руку. Я испуганно смотрю на неё и прячу свои за спину, но почтительно иду за ней немного в сторону. Страшно немного, но за мной наблюдают все: и наши, и чужаки.

— У тебя есть вопросы, — мягко говорит она. — Спрашивай.

— А с кем вы торгуете? — повторяю я.

— С людьми. Там, в лесах, — женщина указывает взмахом руки вдаль, — живут некоторые. Их не очень много, да и сейчас они по каким-то причинам перемещаются. Уходят со своих мест и сдвигаются к нашим границам… но это лучше спрашивать у торговцев и легионеров.

— Там живёт кто-то ещё?

Женщина долго изучает меня взглядом, прежде чем уклончиво ответить:

— Увидите.

Я понимаю, что лучше не пытаться узнать, кто же ещё живёт в землях, куда мы уйдём очень и очень скоро. Но ничто больше не вызывает у меня такого жгучего интереса. Я думаю ещё немного.

— У вас сильные ведуны, если вы можете защищать весь свой дом, — вежливо говорю я.

— А, тут дело не только в силе, — говорит она, срывая мыслью травинку. — Половина любого народа умеет обращаться с магией. Кто-то сильный, кто-то слабый. Если работать сообща, то можно поставить очень крепкую преграду, вот и всё. Если охотится с псами и ловчими птицами, как делают в холодных землях, если делать это с другими охотниками, то добыча может быть больше, чем для одиночки.

Киваю. Всё так она говорит. Одинокий охотник, конечно, может и бера завалить, если сумеет, но группа охотников одолеет почти любого зверя.

Спотыкаюсь. Ведунья этих смуглых местных говорит: половина народа может так. Но у нас почему-то не так. Я спрашиваю, правда ли, что у любого народа половина — это ведуны.

— Да, правда, — кивает она. — Не знаю, правда, у ханнауд могут и все, наверное… или они просто умело притворяются, что все. Половина нас, ромаим. Половина шомроне, половина кеметов, половина эллов, половина кардаштийцев, ханнеев, этуров… Иберы тоже, пожалуй, но мне мало о них известно. Парфы наверняка. А разве у вас не так?

— Нет, — мотаю я головой, — не так.

— Странно. И удивительно. А может, у вас просто по-другому определяют способности к магии, поэтому кажется, что мало. Или она у вас какая-то особенная.

Я крепко задумываюсь, потому что теперь есть над чем поразмыслить. Мне назвали много-много народов, у которых всё так, как она сказала. Почему у нас иначе?

— А у вас учат всех, кто способен?

— Конечно. Кто послабее, тому хватает семейного обучения или приходящих наставников, если магия отлична от родовой — на этот счёт закон у нас очень суров. Кто посильнее, может учиться дальше и посвятить себя богам или государству. Кто ещё сильнее, тот отправляется по разным местам Империи с поручениями самого императора.

— Учат ли у вас чужаков?

— Нет, — качает она головой. — У чужаков своя магия, и они в ней преуспевают. Но если есть что-то похожее, мы никогда не отказываем в помощи. Наставить, дать почитать обширные записи, которые мы собираем по всей империи…

— А как ты меня понимаешь? — спохватываюсь я и корю себя за невнимательность. Ведь они правда понимали нас с первого слова, как и мы их, хотя никогда наши народы не соприкасались, не вели обмена и не воевали. Как так получается, что я понимаю её, а она — меня? Как же говорят с их старейшинами или кто там у них правит здесь, в этом огромном доме, мой старший брат и наша ведунья.

— Боги дали нам умение проникать в чужие речи, — улыбается их ведунья. — Я то умею, и мои ученики. Мы обеспечиваем понимание всех, кто приходит к нам, до тех пор, пока не будут изучены взаимно наши языки. Тогда мы начинаем записывать на пергаменте, чтобы ничего не утратить.

— А я смогу этому научиться?

— Может, и сможешь. Приходи, если сумеешь отыскать сюда дорогу, и мы определим, насколько ты способна.

Я склоняюсь до земли и бегу к своим: ворота вновь скрипят, и брат мой выходит из них мрачным и хмурым, а ведунье всё равно — она всегда безмятежна.

— Уходим дальше, — бросает брат, забираясь на коня. — По их дороге, там отдохнём. А там… а там как скажут боги.

Дорога не такая длинная. Одолень только начинает кряхтеть, а мы уже снова перед деревянными воротами. Я вспоминаю, как ведунья смуглых людей называла деревья, и гордо говорю Пеплу, что вокруг нас — «леса». Он гладит меня по голове и берёт за руку.

— Выдумщица ты, Соль, — говорит он, а глаза у него улыбаются. — Много новых слов придётся нам с тобой либо взять, либо породить.

Нас пропускают внутрь, и мне самую капельку страшно. Как и всем остальным. Мы привыкли, что вокруг много места — ну, или теперь уже много деревьев, а тут всё совершенно другое.

Нас встречает сутулый и невысокий человек, который тоже замотан в ткань. Все смуглые приветствуют его: склоняют голову и поднимают раскрытую ладонь.

— Добро пожаловать в Карнунт. Меня зовут Октавий Север, — говорит он, и мы его понимаем. Я открываю рот, чтобы рассказать, как так получается, но никому неинтересно. — Что нужно вам сделать по своим обычаям?

— Показать нашим богам, — скрипит старая Волоха, — огонь новых мест.

Октавий Север кивает и велит следовать за ним. Вокруг — дома, мрачные, с тёмными окнами, похожие на те, которые мы видели по пути. В дороге нам попадались места, где дома были, а людей — нет… И тут такие же. А в центре всего — площадь, и на ней полыхает огонь. Под открытым небом.

Волоха достаёт из своих мешков большой свёрток и разворачивает его, пока идёт к пламени. Там у неё наши боги, вырезанные на дереве. Мать, когда была жива, а я — мала, выгнала меня на ночь, потому что я спросила: если дерево так дорого и его нигде нет, почему мы на нём вырезаем лики наших богов? Тогда Пепл меня обогрел и на восходе забрал в ученицы. Никто не возражал, потому что никому не нужны такие дочери, как я.

Я встаю на цыпочки и подхожу ближе. Волоха кладёт всех богов у самого огня, делает шаг назад, соединяет ладони и склоняет голову. Все мы сейчас будем петь для них, а Волоха — рассказывать, где мы теперь и каким будет наш дом. Пепл говорит, боги не знают, что происходит у людей, потому им нужно рассказывать обо всём, и я ему верю. Старый Ангра говорит, богов надо просить, а если они не дают добром — то брать силой, и ему я верю тоже, но мне интересно, почему надо поступать именно так. Мне отвечают, что так повелось с незапамятных времён…

Боги лежат у огня, тёмные, древние. Я смотрю на них и стараюсь запомнить каждую чёрточку.

С окладистой бородой — это Ветер и Отец. Он похож на моего отца, когда он готовился уйти в Подземные степи, чтобы вечно странствовать там. А рядом с ним, помоложе — это Ловчий, которого призывают охотники и воины, чтобы он направил их руку и дал острые глаза. Ловчий похож на Уйгу, моего другого брата, от другой жены отца. Уйга тоже смотрит на всё весело и шапку не ломает даже перед старшими, потому что, как говорит ведунья, в нём удача зашита. Как зашивают перепёлку в зайца, так и в Уйгу боги удачи зашили.

С другой стороны от Ветра — Матушка-Вода, и у неё всегда добрые глаза. Матушка-Вода, как рассказывал мне Пепл, старше всех богов — ну, разве что Землица ей под стать, холодная и смурная. Сказания, где Ветер-Отец склоняется перед Землицей и Водой-Матушкой, очень старые. Дедушка говорил, когда был с нами, что это истории из незапамятных времён.

Чуть поодаль — Землица, лик которой вышивают на покрове для мертвеца, а остальных богов я не знаю. Сказителю не к лицу узнавать прежде времени, говорит Пепл, и я слушаю его. Подрасту — узнаю.

Волоха остаётся совершать обряды. Старший брат испрашивает разрешения у Октавия Севера встать на этой земле на ночь, и тот разрешает, даже объясняет, что мы может войти внутрь домов и устроиться там: хозяева давно уехали в родовые земли, а владения здесь передали под руку императора — я не очень понимаю, что это значит, слов много, все они незнакомы, а брат мой понимает ещё меньше, так что твёрдо настаивает, чтобы нам разрешили — и Север вздыхает, повторяет, что можно, но просит не перегораживать «улицы», не устраиваться возле стен и не осквернять площадь, потому что у них это — священное место. Брат не возражает и идёт искать, где расположить наш род. А я подхожу к Октавию Северу и смущённо спрашиваю:

— А можно быть гостьей и задавать вопросы, чтобы узнавать о мире, который так велик и необъятен?

— Можно, — радуется он. — Я-то уж думал, богам угодно покарать меня… Вы совсем не похожи на людей, которые иногда приходят к нам из лесов, и я теряюсь. Ты хочешь быть моей гостьей? Тебе ничего не будет за это?

Его и правда беспокоит это. Наверное, мне нужно будет рассказать ему о наших обычаях, потому что за нами движутся и другие роды нашего народа.

— Я ученица сказителя, — говорю я чётко, — и мне дозволено испрашивать гостеприимства у чужаков… ой.

— А, понимаю. Умбры когда-то тоже придерживались, говорят, подобного обычая, но это было даже до того, как Кемет поклонилась Мессану-завоевателю, как построили первую стену Ромы и как исчезли проклятые ландиссиане.

Я вкладываю свою руку в его и храбро иду следом за ним. Октавий Север живёт в доме из белого и холодного камня, рядом стоят стражи и кланяются ему. Но мы идём дальше, проходим дом, и я вижу воду и растения, а вокруг — белые стены, высокие и странные.

— Это внутренний двор, — объясняют мне. — Здесь мы отдыхаем и ведём разговоры, если позволяет погода. Вода чистая. Будь гостьей в моём доме, ученица сказителя. Я схожу и распоряжусь пока о некоторых мелочах.

Я важно киваю и остаюсь одна. Подхожу к воде, которую тоже заточили в белые камень, но она так журчит и плещется, что я успокаиваюсь: будь Матушка-Вода в гневе, никакой камень бы не удержал. Сажусь рядом и пою про себя маленькую песню, чтобы наши боги услышали и обрадовались, как много будет открыто теперь с помощью ученицы сказителя.

Октавий Север возвращается, садится на холодный камень. Безмолвные люди появляются следом, оставляют сосуды и блюда с пищей, после чего исчезают. За ними следом приходят молодая женщина и мальчик-подросток, садятся рядом с нами.

— Ученица сказителя, это маг Воды волею богов Секста из города Лилибей и Клавдий Север — мой сын, умеющий проникать в языки.

— Меня для чужих зовут Бусина, — осторожно говорю я. Может, их оскорбит такое? Они ведь называют настоящие имена, я умею это чувствовать. Наверное, у них нет таких духов, как у нас, да и боги куда внимательнее и сильнее.

Клавдий пожимает плечами, как будто ему без разницы, как кого называть. Секста, ведунья Воды-Матушки, склоняет голову.

Я спрашивают о вещах вокруг, и мне их называют. Вода, например, находится в «фонтане», туда её проводят трубки — и я называют сразу всю систему «водопроводом», потому что это же проводы воды от места её обитания в новые места. Когда мне предлагают записать новое слово, я качаю головой: таинство письма мне недоступно, потому что я всего лишь ученица.

Хотя я сомневаюсь, что даже Пепл знает, что такое «письмо».

— Хорошо, — кивает Октавий Север, — мы запишем своими буквами. Но ты говорила о вопросах.

Я задумываюсь. Вопросов всегда много, и я не знаю, с каких лучше начать. Очень много важного можно узнать прямо сейчас, но я не уверена, что спрошу правильно. Поэтому я решаю спрашивать так, как решат боги.

— Какие люди живут и перемещаются сейчас? Не будем ли мы приходить на чужие земли и вызывать раздоры?

— Не думаю, что сейчас там живёт кто-то, чьё мнение имеет вес. Все они движутся к местам, которые почитают священными, и причины никому узнать не довелось. Полагаю, что-то переменилось в глубинах этих вечных лесов, и они спасаются от чего-то, что их пугает. Легко быть храбрым, когда за твоей спиной нет ничего… Это такая метафора, Бусина. Ты знаешь, что такое метафора?

Я прошу объяснить. Как оказалось, я знаю, просто называю иначе — то есть никак не называю, но очень быстро придумываю слово, которое Клавдий записывает на отдельный кусок тонко выделанной кожи.

— А как называется вся эта земля? Кто на ней живёт?

Секста мягко перебирает пальцами, и вода образует какой-то рисунок в воздухе. Октавий обводит рукой разные области и рассказывает:

— Это вся изведанная нами земля, которую мы называем Свет. Вот это — Иберия, вглубь которой мы заходить не осмеливаемся из-за кардаштийцев, но это всё политика. До меня доходили сведения, что с некоторыми они обмениваются самодельными картами, а потому мы примерно представляем, что и где находится в Иберии, которую ещё называют Огненными землями люди, которые жили там всегда. Там почти никогда не заходит солнце. Вот тут — светлая Этру, или Витлия, как мы ещё её называем, с Вечной Ромой — это самый главный город у нас, ромаим. Умбры, кстати, живут в этой области, — он обвёл её пальцем. — Балка… Это Парф, а вот здесь…

Он говорит долго, а я внимательно слушаю и запоминаю. Потом я спрашиваю о вещах, которые кажутся мне важными: как делать убежища из дерева, например, что можно найти съедобного — и Октавий Север приказывает привести знающих людей, и они рассказывают, а я запоминаю. Потом я спрашиваю, откуда пошло письмо, но ответа мне не дают. Но Клавдий даёт мне свою палочку и чистый «пергамент», рисует на белом камне соком значки, которые называются «буквы», и пытается объяснить, что они значат. Для этого он делает какое-то ведовство, и я перестаю понимать, что говорят люди вокруг. Но зато теперь понятнее с буквами.

Я думаю и думаю, а потом вспоминаю фразу, в которой есть все наши звуки, и повторяю её до тех пор, пока в голове не появляются какие-то значки, причём разные. Я зарисовываю их, пока помню. Их нужно будет объяснить потом, но сейчас это не так важно, как новые знания.

Мы уходим всё дальше и дальше от лагеря ромаим. Верхом передвигаться трудно, да и коней у нас мало — мой старший брат, подумав, решил оставить некоторых как дар, так что теперь мы тащим всё на себе… то есть тащили бы. Хорошо, что ромаим в обмен дали нам одну свою повозку, куда мы погрузили почти весь скарб, так что двигаться мы могли быстрее, чем в самом деле шли бы со всем грузом на себе в окружении верховых воинов и лазутчиков.

Иногда лес расступается, иногда нам приходится обходить болота, но мы находим холмы и широкую реку. Старший брат решает, что вот здесь мы и останемся.

Предстоит много работы, а нас так мало. Многие устали, а отдыхать брат не даст. Он не любит, когда его не слушают, и сейчас берёт с повозки вешки, которыми он отмечает границы нашего нового дома. Волоха причитывает, что необходимо разжечь огонь от солнца, потому что нельзя начинать новое без разрешения богов, но брат злится и кричит, что не собирается тратить время на ритуалы, потому что для этого есть волхвы и ведуньи.

Он прав. Волоха сама должна разжигать огонь на новом месте. Или ведунья, которая ходит вокруг да осматривается. За ней перебирает едва-едва ногами её ученица и собирает травы.

До вечера нужно поставить обереги от злых духов.

Дел так много, а нас так мало…

Мы учимся постепенно новому. Приходят другие рода нашего народа, и наше селение постепенно растёт. Приходят чужаки — крепкие и светловолосые, со своим странным языком. Они умеют высекать надписи на камнях и строить из дерева. Понимать их сложно, но у меня немного получается, так что я заявляю брату, что их нужно если уж не принять к нам, то позволить им поселиться с нами, а там как боги решат. Брат не спорит и резко кричит на старух, которые начинают причитать. Но это не моего ума дела. Я учусь у других сказителей, потому что Пепл повредил ногу и теперь не может меня учить. Зато ему понравилась моя мысль о письме, и когда пришли другие сказители, он похвалился моей идеей — наверное, выдал за свою, но мне всё равно. Сказители теперь каждый вечер собираются у него и о чём-то спорят до темноты, а то и до рассвета.

Я учусь языку чужаков, а они от меня — нашему. Мы уже начинаем понемногу понимать друг друга, но они отказываются говорить с кем-то, кроме меня, Муравы и Воли. Мурава — это самая молоденькая ведунья, пришла со своим родом не так давно, и ей нравится общаться с ведунами чужаков. А Воль — следопыт, только ещё маленький. Его не берут на охоту с собой, поэтому он вертится вокруг меня и расспрашивает о местной дичи и как её ловить, чтобы я разузнала это у чужаков. Хотя это мы тут чужаки, а они здесь всегда жили.

Понимать их сложно, но я стараюсь. Один из них, Хейд, вытёсывает на камнях символы и кое-как объясняет мне, что они так записывают слова. В один из таких дней меня зовут к сказителям.

Как оказалось, все эти дни они спорили, как правильно записывать звуки. Я объясняю, как я это делала, но у них свои значки, как оказалось. К вечеру все охрипли, и я тоже. Но мы решаем писать двумя способами и везде писать, что есть что.

А ещё к вечеру приезжает верхом Клавдий, и я его сразу узнаю. За ним прибывает ещё несколько всадников, но мне это неинтересно.

— Пусть боги будут к тебе милостивы, — приветствует он меня.

Я смущаюсь, но Клавдия хлопает по плечу один из чужаков и спрашивает о чём-то на своём языке. Они разговаривают о каких-то своих вещах, а потом закрываются наши ворота, и все расходятся по домам. Я тяну Клавдия за собой, но не в дом моего рода, потому что там противно, а в дом, где живут сказители и иногда остаются на ночь ведуньи.

Чужаки, если остаются у нас, спят там же.

— Смотри, — показываю я Клавдию вырезанные в камне буквы и значки, — вот такое у нас письмо!

— Выглядит… внушительно, — говорит он. — А что им уже записано?

— Ну… пока ничего. Мы только сегодня решили, какое оно будет. Как ты нас нашёл?

— Боги указали мне путь, — с непроницаемым лицом отвечает Клавдий, и я не спрашиваю его больше. Но зато я могу теперь спеть ему одну из Длинных Песней, потому что самое время! А пока я пою, он может её записывать своим языком!

Но я едва успеваю перейти от картины обитаемого мира, которая открывает все Длинные Песни, как слышу на улице шум. Я завершаю торопливо петь так, как положено обычаем — всё же у пращуров тоже бывало такое, когда не по своей воле приходится заканчивать раньше — и выглядываю наружу. Все суетятся, хватают оружие, гомонят. Ничего не понятно.

— Что-то случилось? — трогает меня за плечо Клавдий. Похоже, он закончил писать, а теперь беспокоится.

Пожимаю плечами, потому что сама не знаю, случилось ли чего или Весе балуется, негодник. Он учится у волхвов и умеет вызывать образы, которых на самом деле нет. И делает их для глупых шуток слишком часто, чтобы забывать об этом.

— Пойдём, — говорю я ему. — Узнаем.

Выходить после заката опасно, но сейчас везде горят огни. Я делаю знак, который отвращает беды, шепчу слово-оберег и тороплюсь к воротам. Клавдий идёт за мной по пятам.

Мне немного страшно, потому что у ворот собрались мужчины с оружием. Я проталкиваюсь и смотрю огромными глазами на то, что пришло к нам. Может, это создание кто-то впустил, а может, оно пробралось само, проскользнуло…

Я смотрю на это создание и разеваю рот. Ничего похожего я не видела никогда. И ни в одном известном мне сказании не описывается ничего, что было бы хоть немного похоже.

У этого создания нет чёткой формы. У него почти ничего нет! Это как странный разноцветный огонь, который идёт волнами и пытается кое-как придать себе форму. Край пламени дрожит и меняется, вытягивается, расходится на маленькие язычки — и вот они-то приобретают форму.

Очень странно выглядят чистые и белые кисти рук, которые крепятся буквально к огню. Пальцы шевелятся, как будто ими перебирают что-то очень мелкое.

Создание пытается что-то произнести: я слышу шелест, шорох, потрескивание… Никто их не понимает, а чужаки направляют оружие на это создание, и на их лицах — настороженность. Подозрение. Они готовы убить незваного гостя.

Они местные. Они знают больше, чем мы.

Создание снова что-то делает, меняется. Все мы шарахаемся, потому что кисти рук — это не так страшно, как соединённая с огнём голова. Лицо странное: с слишком большими, как мне кажется, глазами непонятного тёмного цвета, с тонким носом, который похож на нос Клавдия, с волосами цвета земли, которые поблёскивают как волосы светловолосых местных, с кожей белой, как у мертвеца, с губами, которых почти не видно — такие они тонкие.

Оно что-то лепечет, а чужаки качают головами и указывают на моего старшего брата. Клавдий шёпотом говорит мне, что существо просит помощи у «пришедших» — как мне нравится такая форма слова! — к нам хаттов и гессов, а они говорят, что сами здесь лишь гости, а потому спрашивать нужно не их, но предводителя «этих» людей, которые пришли сюда.

— А ты знаешь их язык? — шёпотом спрашиваю я.

— Конечно, — с удивлением отвечает Клавдий. — Я обязан знать языки людей, живущих в сторону Ледяного света.

— А язык создания?

— Оно сейчас говорит на языке хаттов и гессов. Нетрудно его понять.

Создание тем временем обращается к моему брату, складывает вместе ладони. Если бы у него были колени, я бы сказала, что оно опускается на колени.

— Ты можешь перевести для всех? — оборачиваюсь я к Клавдию.

Он кивает и громко говорит, что гость умоляет помочь и дать ему убежище, а если последнее невозможно — то позволить хотя бы переночевать, а потом он уйдёт и не будет нас тревожить.

Старший брат мой вонзает копьё в землю и говорит так:

— Как старший своего рода и как старший, которого так назвали другие рода нашего народа, я говорю с людьми. С теми, кто не человек, а дух, навь или нечто, чему имени мы не знаем, говорят сказители и ведуньи. Как они решат, так и будет.

Меня подталкивают в спину. Похоже, других сказителей нет, и неважно, что я лишь ученица. Один сказитель может говорит за всех. Считается, что мы — одно целое. Как ведуньи, только без чар. Наверное, в этом есть толика правды.

— Ведать что воду прясть, — говорит ведунья, и глаза её закрыты. — Мне решение не нужно. И сёстрам моим. Мы примем то, что будет, каким бы они ни было.

Я прикусываю язык. Решение принимаю я — и если будут беды, меня могут изгнать. Все мои слова будут разорваны, все мои клятвы сняты, а род мой обесчещен. Ну, так говорят сказители, которые старше, чем Пепл.

Создание смотрит на меня своими странными глазами, и мне становится его жалко. Оно бежало от чего-то страшного, наверное, и вошло к нам, хотя знало, чем это может ему грозить. Меня пугают мысли, что по пятам незваного гостя идёт совсем жуткая тварь.

Но я твёрдо произношу:

— Законы гостеприимства святы. Никому, даже нелюдю, нельзя отказывать, потому что это навлечёт гнев богов. Поэтому мы примем его на эту ночь, а утром пусть соберутся сказители и решат, останется ли гость навсегда или пойдёт своим путём.

Хоть я всего лишь ученица, но всё же сказитель. Моё решение принимают.

Хадарат на смеси языка ромаим, своего и нашего, объясняет всю ночь, почему давать приют нашему гостю — плохая затея, а Клавдий убеждает его, что мы в своём праве.

Я смотрю на гостя и накидываю на него ткань, в которую он заворачивается. И под тканью он как-то становится… больше человеком.

— Кто ты? — спрашиваю я. Я забываю, что наш язык тут почти никто не знает.

Но гость поднимает взгляд и говорит мне:

— Я Меаретакаленнеми Мидаарей та-Хатхагекеламен эзар-Вейнионеннам агхан-Афтех. Или ты спрашиваешь другое, словоплёт?

— Вы — ночные кошмары, — сплёвывает Хадарат. Я диву даюсь, но замечаю, как беззвучно шепчет что-то Клавдий, и понимаю, что он решил помочь. Ему сложно, но он старается.

— Не более и не менее, — спокойно говорит гость. — Но разве не почитаете вы, желтоволосые древолюбы, тех, кто даёт начало жизни? Я — даю. Могу дать.

— А что значит твоё имя? — спрашиваю я, чтобы молчание не казалось таким жутким. Хадарат выглядит ошеломлённым, Клавдий занят ведовством, а я не вижу ничего странного в том, что гость — женщина. Просто по лицу это не понять сразу, оно слишком не такое. — И как я могу называть тебя покороче?

— Зови меня Меа, — улыбается гостья. — Или Меар Мидаарей. Я начну с конца?

Мы все соглашаемся, что можно начинать с конца. Хадарат даже произносит какое-то извинение, и Меа принимает его. Добавляет, что её народ — тоже разный, и продолжает:

— То, что я агхан-Афтех — это моя свобода, что нет у меня… как это у вас, людей… мужа. Я под символической властью своей семьи. Моё эзар — это имя места, откуда я родом. Моё та — это место, где живу или нахожусь долгое время. Перед та говорят имя рода и своё имя, если не говорить о тонкостях наречения имени и значениях его частей.

— А если бы ты была замужем? — спрашивает слабым голосом Клавдий.

— Тогда я была бы аван, — разъясняет Меа.

— А если бы ты была мужчиной? — подаю я голос.

Меа задумывается, теребит пальцами ткань и отвечает, а глаза отводит от нас, будто стыдится:

— Если… Мой преследователь — мужчина. И его зовут Кессегальшейемет Кгхетавораль та-Вейвелафоаль эзар-Геасегесененнам хфагхет-Плейосятен.

— Гонитель кошмаров, — шепчет Хадарат, делает знак, чтобы отвратить беду, и неловко обнимает Меа. Под тканью её форма не меняется и походит на человеческую. — Он преследует женщину? Почему? Каков обычай, который дозволил ему такое?

— Я отказалась стать его женой, — улыбнулась Меа. — Я высказала свои кайя, обосновывая решение, перед многими, но он счёл себя в своём праве. Не успеет нагнать меня через ещё один оборот солнца — я свободна от него по закону и обычаям… Не знаю, хватит ли ему гордости смириться с этим и отступить от меня.

— А что значит хфагхет? — задаю я вопрос.

— Это значит, что его предыдущая жена ушла в даль, полную синевы.

— А если бы твой муж ушёл в такую даль, — с интересом спрашивает Клавдий, — то как бы звалась ты?

— Я звалась бы авагхан.

Конечно, сказители и ведуньи всех родов утром решают, что Меар Мидаарей останется у нас до тех пор, пока не сочтёт нужным уйти. Конечно, местные относятся к ней настороженно, но Хадарат ходит за ней по пятам, а когда он сам садится и лепит из глины, то Меа садится рядом и что-то изображает, говорит ему негромко что-то, а он кивает.

До самого вечера ведуньи и чужаки заговаривают ограду нашего нового дома…

Вечер третий

Я допил воду из кружки. Давно столько не рассказывал, а о демонах информации мало, и в ней очень много противоречий. Одни сказания объявляли демонов врагами рода людского, а потому священной обязанностью каждого мужа было тотальное истребление этих переменчивых тварей; я покосился на копию гравюры, где показан вырвавшийся из сосуда демон, и не смог не согласиться: подобные монстры хороши либо в мёртвом виде, либо на своей стороне. В других вскользь упоминаются, как считает большинство исследователей, случаи внедрения демонов в человеческие сообщества. При этом все они заканчивались в лучших традициях эпических историй: чудовище крошит всю деревню, весь мирный край пастухов трёхрогих овец и пятибровых коз, просто потому, что может (или потому что такова воля богов, нарушены обеты, традиции, слова чести…), потом приходит чудом выживший или просто герой и отрубает распоясавшемуся монстру голову. Возможно, женится. Подклеенные в мой альбом небольшие списки крайне редких монографий содержали более интересные детали: там описывались возможные браки с демонами, заключения союзов и изредка мирное существование бок о бок. А уж в пришедшем мне письме содержалась ещё более дерзкая теория, что некоторые демоны ходят по землям Света и поныне.

— Складно рассказываешь, — одобрила Лена. — Я аж заслушалась. Олеся, вы можете оставить стариков поговорить о своих стариковских делах?

Олеся посмотрела на меня, но я не собирался ей давать подсказок. Пусть выкручивается как знает, потому что рабочие инструкции запрещали окружать себя заклятиями, через которые звук не проходит. Случиться может всякое, а из-за таких завес докричаться невозможно.

— А я посижу на подоконнике, — вставая, сказала она. — А вы уж придумаете что-нибудь.

Лена фыркнула, устало забрала свои волосы в хвост и зашептала, беззвучно выстукивая что-то пальцами по колену. И потом спокойно обратилась ко мне:

— Всё, Саш, наш разговор ей не слышно будет. Но если ты её по имени позовёшь, то она услышит. Давай, делись своими источниками, а я тебе подкину кое-что любопытное.

— О ком, о демонах? — улыбнулся я, раскрывая альбом на нужных страницах, где скрупулёзно перечислял все найденные источники.

— И о демонах тоже. Но предположение, что демоны ходят среди людей, кажется мне… ну, честно говоря, беспочвенным. Это же страшные твари, они только убивать и могут. Вон, в «Бельфе» бедное селение окружают, — она пощёлкала пальцами, — как это… «чуда, исторгнутые гневной землёй, тел своих не имеющие». Описания слегка разнятся по спискам, но раскопки показали, что кое-где события вроде описанных таки были. Какой, к Тьме Балки, мир?

— Всякое бывает, — сдержанно ответил я. — Вот, держи список. Бумагу дать? Или тебе точилка нужна?

— Да нет, спасибо, конечно… Ну-ка, ну-ка… вот шляпа! Нет, ну ты видел наглеца? — Лена тыкала в одну из верхних строчек. — Ты глянь! Это же Венина монография! И слова не сказал, жук!

Я нашарил на всякий случай очки, водрузил на нос и всмотрелся в собственные записи.

— Не может быть, там же указан Бенон…

— Ну так у диаспоры все работы подписываются не паспортными именами! Эх, Саша, как тебе вообще зачли…

— У меня были вопросы по третьему веку Сомнения, Полуденный Свет и всё такое, — отбился я. — Как думаешь, у него остались материалы? Я бы посмотрел с удовольствием… Всё же демоны — та ещё загадка.

— Мужчины, — проворчала Ламонтань, но развивать мысль не стала.

— А ты обещала кое-что подкинуть любопытное.

— Обещала так обещала. Этого пока ещё не публиковали, всё пишется и обрабатывается, но недалеко от границы Тьмы нашли следы огромного сражения. И при этом оружие явно имела только одна сторона. А ещё там везде эти сосуды и земля на пол-локтя спиралями исписана. У нас там пара специалистов по оценке времени было в экспедиции, так один ничегошеньки определить не смог — ну, да и известно давно, что в Эре Веры маг Земли ничего найти не сможет. А второй был воцерквлённый, светлый, так что мигом сказал, что это конец третьего века Веры, скорее всего. И наслоения битвы века так четвёртого, где-то в начале. Точнее, думаю, уже в статье будет…

— А спирали? Которые на земле.

— А с ними ничего понять нельзя. То ли их рисовали, но как тогда они сохранились и стали такие… м-м-м, объёмными, что ли… Снимаешь слой за слоем так, а она всё тянется и тянется, пока вдруг не пропадёт. То ли магически наносили, но они бы тогда выветрились бы, думаю. Их же не на века делали, а на одну битву.

Тут есть над чем призадуматься, и я размышлял над этим, пока Лена копировала себе мой список литературы, тихо шипя и бранясь на мой мелкий и местами неразборчивый почерк. Мне и раньше было известно, что только один народ почти не воевал с демонами, потому что у него не сохранилось сказаний об этом, но и у других масштабных сражений не упоминалось. Люди сражались с чудовищами, но делали это один на один чаще всего. Или оборонялись поселениями, как уже упоминала Лена. Но ни разу мне не попадались сведения о настоящих битвах.

Что же, значит, плохо искали.

К утру мы успели обсудить целую кучу вопросов, и не все они касались науки: всё же мы с Ламонтань — соседи, так что полночи она меня расспрашивала, что происходило в те дни, когда она уезжала. Я рассказывал, доедал ужин, который она же мне в обед сунула с собой, и сам задавал ей вопросы: что сейчас происходит в Заходном Свете, какие новые публикации, нашли ли чего нового насчёт Эпохи Раскола — и Лена спокойно, закуривая, отвечала, что на Заходе жизнь постепенно налаживается, но людей по-прежнему ужасно мало, публикаций новых не слишком много, да и она всё равно заказала копии и прислать их почтой, так что придут — покажет, похвалится, нового по спрашиваемой эпохе вроде не нашли, хотя один её знакомый из Истамболийского института по секрету говорил, что нашли несколько замурованных комнат в руинах, а уж там просто горы записей, и со всеми разобраться нужно. Мы обсудили, попадутся ли там записи на ландиссианском, поскольку язык этот словно умер вместе со своими носителями, и распрощались.

Я посмотрел на часы работы в этот день и поплёлся вниз, просить Осипа Кузьмича подменить меня на пару часиков, пока я выйду прогуляться по парку. Старик поскрипел, что-де раньше библиотека вместе с архивами могла держать парк внутри себя, построил стажёров и отпустил их отдыхать, а меня чуть ли не вытолкал через запасной выход, наказав не задерживаться больше, чем на три часа.

— А то, — ворчал он, — будет сартский набег, и не увидимся больше.

Я пожал плечами и вышел наконец-то на свежий воздух. Денёк выдался погожий, однако зонтик я всё равно прихватил.

Вернувшись с прогулки и сменив добродушно кряхтящего Кузьмича, я с каким-то умилением окинул взглядом практически пустой читальный зал и представил, как было бы здорово, находись он среди зелени и под открытым небом — лёгкий ветерок, благоухание цветов, а от ливня и прочей непогоды маги из городских служб поставили бы защиту, так что можно было бы читать сентиментальные романы или романтическую поэзию под негромкий шелест дождя о защитный купол и пускать светлую слезу, продираясь то через витиеватый слог, то через выдуманные писателем невзгоды. Кто знает, может, в подобной обстановке кто-нибудь написал очередное бессмертное произведение; не зря же среди литературоведов из уст в уста передаётся легенда о господине Ратшине, написавшем выдающиеся и, не побоюсь этого слова, классические реалистические произведения москанийской литературы в непогоду, сидя в публичной библиотеке. Легенда легендой, а толика правды в ней вполне может быть.

— Не болеть, Саш.

— И тебе, Коль, — вздохнул я, готовясь к маленькой перепалке.

Но старый друг стоял, мял в руках шляпу, а с плаща, который он не оставил на вешалке у входа, стекала вода, вздыхал аки барышня и никак не мог поднять глаза.

— Что-то случилось? — мягко спросил я.

— Да я это… Саш, а у тебя тут остаться после закрытия как-то можно? Я тут бегал, подсобирал кое-чего, хотел тебе про Тиррею и Флавиев рассказать. А ты, балда, дома не бываешь!

Я пробурчал что-то вроде «суд меня оправдает» и крепко задумался. Способы наверняка были, Лена же просочилась. И бумагу показывала, и я даже мельком глянул, что там понаписано-то.

— А тебе ничего там покопать не надо? — закинул я удочку. — Чтоб долго, а времени… ну так себе?

— Ещё бы! — закивал Колька. — Ты, знаешь, круглосуточно можешь заниматься изысканиями, а мы, бедные простые…

— Дуй к Морж… то есть к Этельстану Парамоновичу, скажи, кровь из носу ночью надо покопать архивы. Одна нога зд… — другая вместе со всем Колькой уже, похоже, была там, и теперь непосредственное начальство должно было, кряхтя и жалуясь на жизнь, выплывать дирижаблем из-за крепкого дубового стола, перебирать бланки пухлыми пальцами и спрашивать, откуда ему на голову такое чудо чудное, диво дивное. Видеев, конечно же, трещать без умолку будет, пока бумагу не вручат вместе с печатью — а может, за печатью пошлют в канцелярию, а там только пыль, пауки и Светлана Алексеевна, едкий одуванчик, а то и вовсе никого, следовательно, мне надо найти вот прямо сейчас запасной ключ.

Но Света была на месте, так что обратно ко мне Колька примчался с документом, сделанным по всей форме. Мы с ним выпили чаю и поболтали о временах нашей безалаберной юности, я проследил за тем, чтобы Степан закрыл всё правильно, одобрил (и молодой человек зарумянился не хуже девицы) и повёл Кольку за собой наверх, рассказывая, чего делать не стоит, куда пойти отлить и почему стоит вести себя прилично. Он почтительно внимал.

— А тебе самому-то нравится? — забравшись с ногами на стул, спросил он.

Я пожал плечами. Работа, мол, такая. И сказал:

— Сейчас будешь рассказывать или потерпишь?

— Чай, потерплю, — ухмыльнулся Колька. — Девицам представлюсь, ты их мне представишь, поди, а потом, типа…

— Это Олеся. Олеся, — обратился я к бесшумно подошедшей к нам от окна девушке, — это Николай Николаевич Видеев, маг, юморист и просто человек-анекдот.

— Тот самый? — Олеся уставилась на Кольку огромными глазами. — Тот самый Видеев, который написал «Сюиту гравитации» и изложил основные принципы магосинтеза?

— Может, и я, — скромно ответил Колька. — Но это не так уж и важно, честно говоря… Сюиты эти все, принципы… А вот история, которую я вот прямо сейчас расскажу, куды как шикарней!

Я закатил глаза. Вот уж кого могила исправит!

— А я думала, Александр Олегович будет рассказывать, — поникла девушка.

— Нет уж, — твёрдо сказал я. — Я устал, да и не для рассказов я тут сижу. Сама-то многое поняла из того, что я рассказывал?

— Не очень. Я потом спрошу, можно?

Я кивнул и протянул руку к закипевшему чайнику. Олеся, понятливое дитя, принесла чашки, разлила по ним заварку, принесла сахар, пока я доливал кипятка, и уселась на табурет, поглядывая мимолётом на шарик с моделью библиотеки.

— Давай, Коль, вещай.

Но он не спешил. Размешал сахар в своём чае, пригубил, потянулся, вытащил трубку, повертел её и начал:

— В общем, история эта случилась не так уж и давно, в Роме. Конечно, в наши времена всякий может сказать, что негоже человеку и магу науки собирать сплетни, но…

История третья. Падение Дома Флавиев

Я пригнулся, чтобы не стукнуться о притолку, и вошёл в тёмный, несмотря на факелы на стенах, зал остерии. Снаружи Вечную Рому уже затопило солнце, а тут царил мрак, чад и могильный холод.

Не зря же остерия помещалась в бывшем погребе. Выше-то древнее здание сдавалось для приезжих: паломники по святым местам, школяры из Марок, проезжие служители Церкви — такие люди, у которых с деньгами не всегда ладно.

Как у меня, например.

Я постоял немного, привыкая к темноте и тяжёлым запахам. Снаружи воздух был свеж и чист, тут же всегда пахло мясом и вином. Иногда хорошим, иногда нет. В углах за грубыми столами по-прежнему сидели пьяницы и завсегдатаи, словно никогда отсюда и не уходили. Может, старый пёс Люччеци приплачивал им, чтобы создавать видимость того, что остерия нужна…

Я подошёл к стойке и взгромоздился на неудобный высокий стул. Какой придурок додумался их ставить? Понимаю, когда непотребная девица или горожанин какой, но мне в броне неудобно. А по-другому тут не посидишь.

― Сколько наливать? ― поинтересовался кривой хозяин.

― Пару сестрециев, ― кладя на стойку монеты, сказал я.

Хозяин приподнял брови, попробовал светлые монеты на зуб, сгрёб и занялся поисками чего получше. Он давно знал меня, старый пёс Морелло Люччеци, а я знал его.

― Благородному синьору следует знать, что хорошего вина на сестреции мало, ― нараспев протянул Морелло. ― Не будет ли синьор против более… простого? Не этруйского, а фрагальского?

― Да мне много-то и не надо, ― вздохнул я, кладя голову на стойку. ― Сдачу в счёт долга запиши тогда. И чего ты ко мне синьором обращаешься?

― Нет, ― твёрдо сказал Морелло, ставя небольшую кружку с тёмно-алым вином передо мной, ― иначе отвернётся от меня удача. А синьором… да так, чтоб вон те не лезли к тебе, рвань. Не хочу со стражей дела потом иметь.

Хозяин загремел мелочью, набирая мне сдачи, я же цедил понемногу вино. Дивно, дивно. И как сюда, в дрянную остерию, которую-то и остерией называть грешно перед Отцом, попало такое хорошее умбрийское вино? Не иначе, поставщика придержали за яйца, когда подсунул очередную дрянь за невообразимые деньги. Морелло свято чтит желания клиентов и дерьма не подаёт. Ну, если только не платят, тогда и такого подаст.

― Вот, держи, ― высыпал он мне горстку монеток. ― Зайдёшь вечером, отдам оставшееся.

― Да не надо, лучше подай из еды чего. И скажи, ― я замялся, ― сколько у меня долг, расплачусь.

― Неужели нанял кто? ― приподнял брови Морелло. ― Пей пока, а я потороплю на кухне.

Да, назвался бы таверной «Дудочка и терний», заколачивал бы денег, хотя и так неплохо. Жёнушка-то у Морелло откуда-то с Зелёного острова, деловитая, сразу вверх дном, говорят, перевернула его жизнь и уболтала открыть заведение вроде тех, что у неё на родине. Но Морелло упёрся, назвался остерией. Хороший он человек, и я к нему всегда по-хорошему относился. В других-то тавернах, остериях и таволах мне если и наливали в долг, то тень потом мотали так, будто я им денег на виллу задолжал, а не несколько ромаимских сестрециев. Морелло же относился к этому спокойно, даже жалел меня — да и знал он мою семью просто.

Что за жизнь, если таких бедных синьоров, как моя семья, жалеют мелкие горожане?

― Ешь давай, заморыш, ― улыбаясь, сказала Мойред Люччеци. ― Как дом твой?

― Как обычно, ― буркнул я, ковыряясь в каше. ― Пусть Отец не отставит тебя милостью, Мойред. Вы слишком добры к простому наёмнику…

Она расхохоталась и от души хлопнула меня по плечу. Святая Оливия, силища у этой женщины! Аж заныло всё, но виду не подал.

― Пусть Рыцарь улыбается тебе, ― негромко сказала она и ушла разносить пищу завалившимся на дневную трапезу школярам. Я их прекрасно понимал: не слишком дорого, зато сытно, вкусно, можно попросить завернуть с собой. Кому-то могло и родные места напоминать.

Я прокладывал ходы в каше, и хорошее настроение утекало, как вода в трещины. Не приведи Отец, мой отец прознает, что мне денег выдали — заставит отдать остаток, потому что он же глава семьи, он должен заниматься деньгами и прочим, а ты, дорогой младший сыночек, живи на подаяние — ах нет, и его отнимем, разбирайся с кредиторами как знаешь, но чтобы никаких стражников. Ладно, я хоть как получил задаток, так сразу пошёл долги раздавать, всё под счёт, и упаси святые не отдать мне сдачи. Скандалить я тоже от батюшки, чтоб он в Ультрамарин провалился, научился в своё время.

Когда Морелло вернулся и негромко сказал мне, сколько я задолжал, я чуть не поперхнулся. Всё же неполных двадцать пять ромаимских ауре — сумма значительная! Впрочем, задаток мне дали большой, в целых сто ауре, и из них половина ушла на долги по всей Роме. Казалось бы, деньги огромные, у многих обедневших синьоров это все сбережения, отданные в банки, но… Да, спасибо папе, чтоб он поперхнулся насмерть, кредиторов за свои годы взрослой жизни я как раз на почти такие деньги и набрал.

Я накрыл горстку тяжёлых монет ладонью и пододвинул к Морелло, как положено. Он невозмутимо выскреб их и принялся пересчитывать.

― Я там побольше дал, ― виновато прошептал я. ― Запиши в кредит, я всё равно ходить буду.

― Запишу, синьор.

Я кивнул, взял своё вино и допил. Приятно, когда никому ничего не должен.

Разумеется, домой я возвращался в сумерках. Перелез через низенькую стену в дальнем конце запущенного крохотного садика — то ли кто-то из предков разбил, то ли раньше место поклонения тут было, а то и просто часть дома обрушилась, вместо неё насадили зелени. Прислушался. Фонтанчик, который условно делил запущенный садик на сам садик и якобы ухоженный внутренний дворик, журчал, никаких голосов вроде. Значит, отец либо спит, либо ушёл недавно. Старая колода, ни слугам жизни, ни мне.

Как можно осторожнее я прокрался к остаткам галереи вокруг дворика. Окна на втором этаже — тёмные провалы. Как будто тут никто не живёт долгие годы… Так что я спокойно забросил крюк, проверил, как держится, и залез наверх. Идти по лестнице? Никогда в жизни, папаша может только и ждать этого.

― Адолорато, ― холодно произнесли в темноте.

Ах, демоны и святые!.. Не то окно!

― Рад, что ты вернулся до ночной службы, ― так же холодно продолжил отец, зажигая свечу рядом с собой. ― Как прошёл день?

― Как обычно, ― буркнул я, не поднимая головы. С ненавистью отцепил крюк и принялся сматывать верёвку. ― Никаких караванов, никакой нужды в наёмниках.

― Жаль, жаль. Что же, рад, что сразу ко мне зашёл.

Я сразу внутренне напрягся. Хвала Отцу, этот урод слишком себя любит и никогда не предположит, что я специально возвращаюсь не через дверь. Только почему это он мне рад? Что, дошли слухи какие-то?

― Тебя наняли?

― Тебе-то какое дело? ― огрызнулся я, стараясь не смотреть в его сторону.

― Раз спрашиваю, значит, это важно. Итак, сын мой, тебя наняли?

Денег ждёт.

― Какое там… Стража загребла за драку, продержала день, ― отмахнулся я.

Заскрипело кресло. Похоже, он откинулся на спинку. Ну, стражу он проглотит, это никаких сомнений. Только бы сержант не заглянул к нему побеседовать до того, как я договорюсь!..

― Скверно, скверно. Что же, иди спать. Не забудь помолиться перед сном, а о делах поговорим утром. Спокойной ночи, Адолорато.

― Спокойной ночи, фондаторе.

Он едва заметно поморщился. Я видел это, когда выходил из его комнаты.

Так, через дверь по коридору… Ненадолго я замер. Как было бы славно, если бы я мог туда постучаться — и мне открыли бы, приняли, утешили и обняли… Но моя мать мертва почти двадцать лет уже, и её покои закрыты столько же.

Я дошёл до своей комнаты, сбросил сапоги, заперся на засов и упал на жёсткую койку. Говорят, на таких спят в монастырях в Аллипи, но брат мой в письме только посмеялся над моим вопросом. Счастливый человек! Сбежал на границу, где проводит церковные службы, и не общается с родителем. Сестра тоже сбежала, как только смогла. В монастырь святой Промессы, тут через пару улиц. Отца видеть не желает, меня принимает — когда у монахинь позволено видеться с людьми. Звала меня к себе, служить при Церкви, но я отказался. И брат звал, говорил, уж у них-то в наёмниках всегда нужда, везде разбойники и дикие звери, но я как-то не захотел. Молодой был, глупый.

Хотя и сейчас я молодой и глупый. И чего не сбегу отсюда? Пусть отец как хочет, так и вертится. Займов ему не дадут, скупость разгонит оставшихся слуг — разве что старый Комо останется, он ещё деда моего помнит мальчишкой. Ростовщиков отец не любит, так что и здесь ничего ему не получить. Залезет наверняка в долги, заложит и перезаложит в очередной раз дом и землю, помрёт, и пойдёт наследство с молотка или в руки святых отцов. Может, сестра замолвит словечко, какие-то вещи получится спасти. Может, брат как-нибудь через третьи руки выкупит свою долю. А я пойду по миру с сумой. Свободный и несчастливый.

Но я не сбегу. Младший, чтоб меня, сын, наследничек… Ушедшим на службу Отцу не передают ничего после смерти родителей. Меня отец хотел в храмовники отдать, но не вышло. Не взяли меня. Посмотрел падре Джино на меня, сопляка лет шести, и покачал головой. Не подходит, мол. Матушка тогда уже слегла и почти не вставала с постели, но порадовалась, что не забрали. Отец кусал губы, гневался и молчал. А теперь поздно уже. Возраст вышел.

Может, отец надеялся жениться в четвёртый раз и заделать ещё наследника, но средства семьи окончательно расстроили похороны матери, потом побег сестры и её дар монастырю, потом ещё старший брат затребовал как… не помню, как что, но тоже для Церкви. Вот и всё.

Удивительно, размышлял я, пытаясь уснуть и не зазвенеть оставшимися монетами. Три раза женился отец и всех трёх жён свёл в могилу. И каждая оставила ему ребёнка, и каждая ушла к теням в цвете лет. Хотя мать сестры он, наверно, любил, раз женился в третий раз так поздно. И могилу её навещал при живой жене. Меня он не замечал, пока я не выучился ходить, да и после стремился сломать и подчинить своей воле. Зверушку себе нашёл.

Несчастная мы семья.

Утром мне пришлось, как почтительному сыну, спуститься к фонтанчику, рядом с которым любил проводить время отец. По лестнице и через две двери.

― Надеюсь, ты не забыл об утренней молитве, ― перебирая чётки, сказал отец. Сидел он, как всегда, в специально спущенном вниз кресле.

Я хмуро кивнул. Очередная ложь, до которой никому нет дела. Я перестал молиться с тех пор, как умерла мать. Никому из святых нет до нас дела, а Отцу, Его Дочери и апостолам недосуг заниматься обычными людьми. Иначе бы мама не умерла.

― Итак, Адолорато, сегодня я хотел обсудить перспективы твоего брака, ― спокойно продолжил отец. ― Знаю, знаю, за душой у тебя даже половинки лиры нет, но тебе отойдёт после моей смерти всё, чем я владею.

Значит, прибрать к рукам хочет и приданое жёнушки, а то и, чем Раскаявшийся не шутит, всего её семейства. Тут главное выбрать правильно.

― Знаете, фондаторе, ― не выдержал я, ― клал я на ваше мнение чего побольше и посочнее, тем более что жениться я не собираюсь. И мне пора, торговые люди рано начинают искать себе охрану. Вы вот тут мне про женитьбу, а я время на это теряй?

И самым дерзким образом развернулся и ушёл. Через парадную дверь, не слушая слабые и гневные отцовские крики, что он меня без наследства оставит, что женить меня — дело плёвое, и не таких браком сочетали, ну и прочее, прочее, прочее.

А я, непривычно воодушевлённый, легко шагал по ещё свежим улицам Вечной Ромы в сторону торре дельи Уккели, где меня ждал мой наниматель. Ну, как наниматель: человек, за которым мне нужно будет наблюдать, а ещё оберегать его и заботиться о нём — потому что, как сказал мне почтенный синьор Альтиери, выдавая мешочек ауре, молодой Фабий не от мира сего, так что за ним нужен присмотр.

― Да будут птицы! ― обратился ко мне какой-то худенький, угловатый, конопатый и дико жизнерадостный молодой человек. Он был обвешан сумками, держал в руках кучу свёрнутых жёлтых бумаг и заразительно улыбался. ― Вы и есть тот самый кустоде, которого нанял дядя Марк?

― Э…

― Меня зовут Флавий, ― протянул он мне руку, каким-то чудом выпутав её из кучи ремешков. ― Фабий Флавий Катон.

Я сглотнул и поспешно пожал протянутую мне руку. Из дома Флавиев!.. Это всё объясняет. Не так уж много у нас в Этру домов, которые так знатны и так богаты. А уж дом Флавиев возводил свою историю ещё к патрициям ромаим. Их не смущало, что в Эру Веры никаких записей не велось. Да и поди поспорь с ними: у знатных и богатых свой суд. Даже у знатных и бедных нет такой власти.

― А ты не испугался, ― подметил Фабий. ― Наверное, скучно такому воину смотреть за археологом, да?

У меня чуть челюсть не упала. Нет, прав был синьор Альтиери, этот парень какой-то не от мира сего. Воин, как же! Воины, они служат. Им жалование платят регулярно. У них есть нормальная броня и хорошее оружие. Нет, ну ещё у них муштра…

― Странно, ты тоже не говоришь, как тебя зовут. Подержи, ― Фабий всучил мне ворох своих свитков, ― мне нужно вытащить колышки…

Я держал эти свитки, стоял столбом и хлопал глазами, пока этот энтузиаст вытаскивал крохотные колышки. Вбил он их между камнями мостовой. Ночью, что ли? Нет, ну торре делья Уккели всё равно окружена домами, там люди живут. А тихо ничего не вбить Я пробовал.

― Вот, теперь мы можем идти дальше, ― счастливо улыбаясь, сказал Фабий. Колышки он сунул в карман, а потом забрал свои свитки. ― Надо тебя как-то звать…

Я представился. Мой подопечный нахмурился, а потом на него снизошло озарение. Сказал, что я «из тех самых», и заозирался. Потом неуверенно спросил, как отсюда дойти до особняка Флакков — не который лярвы знает какого года, а который вот при Юлии Завоевателе построили. Я сдержался, чтобы не схватить его за шкирку и не потащить в нужную сторону. Просто сказал идти за мной.

Правда, шагов через сто Фабий запутался в сумках и чуть не упал. Пришлось его распутывать и связывать кучу свитков вместе отдельным ремешком. Отец свидетель, на меня смотрели огромными светлыми глазами так, как будто я поднялся из Ультрамарина.

Прав, ой как прав синьор Альтиери был…

День шёл за днём. Я сбегал с утренней росой из дома, чтобы встретить своего подопечного возле подеры Катонов, и следовал за ним повсюду. Мне было всё равно, что он там делает, но Фабий не мог молчать. Он постоянно трещал об особенностях ромаимской архитектуры, обращал моё внимание на мелкие детали и расписывал, к какому периоду это всё относится. Я откровенно скучал и пугал мелких воришек своим видом. Крупные прошли мимо лишь однажды. Я с ними раскланялся — ну, потому что шиппаторе Альвиче приподнял шляпу, приветствуя меня. С такими людьми ссориться нельзя.

Мне было скучно. А ещё я наблюдал за Фабием и заподозрил, что он что-то ищет. Что-то определённое. Но спрашивать не стал. Не моё это дело. Мне не за это платят, в конце концов.

Так что я стоял под солнцем и следил, чтобы подопечного не трогали. И думал, что магам бы эти поиски на полчаса. Ну хорошо, на пару дней. Да только кто из них поедет в Этру? После всего, что было? Разве что глубоко верующие. Паства Церкви Отца.

В Этру почти нет сильных магов. Сиккэлима в своё время отгородилась такими штормами, что решили туда не лезть. Остальных вырезали во время крестовых походов. Или насильно сунули в лоно Церкви. Разное говорят. Но с тех пор маги у нас только церковные, или светлые. Шагу без разрешения священников ступить не могут, на всё разрешение им требуется. А если родится у кого маг посильнее, то всеми правдами и неправдами их перевозят в Лилибей на Сиккэлиме. А там уж только Отец знает, как складывается их судьба… Но уж точно счастливее, чем если бы их оставили дома. Я знаю это, потому что у соседей, семьи Фьорентини, и у дочки шиппаторе Альвиче родились достаточно сильные маги. И меня наняли сопроводить до первого же корабля на Сиккэлиму. Дело опасное, потому что запрещено детей до крещения вывозить, но от денег я отказался. Не хотел, чтобы они отцу достались.

Первый крестовый поход обескровил светлую Этру. Хотя и говорят, что это всё иберийцы. Сожгли подчистую и флот, и армию крестоносцев. А что, надо было смиренно ждать, пока им пустят кровь так же жестоко, как по всей Витлии? Я помню пожар двухлетней давности, когда Рома горела, не сгорая. Тогда с мечом в руках пришлось защищать свой дом от мародёров. Да и пару соседских. И до монастыря добрался, где тоже повоевал. И не думаю, что это мало чем отличается от войны. Разве что там понятно, где свои, а где чужие.

Первый поход, ха-ха. Это на Заход он был первый. А на самом деле пятый или даже седьмой. Первые два потонули у берегов Сиккэлимы, даром что она так близко. Третий зачистил от магов Умбрию и Кампанью, два огромных древних региона Этру. Четвёртый… четвёртый завершил эти чистки. Шестой точно был в сторону Ершалима, но увяз по пути. Пятый… пятый как-то странно описывается. То ли весь флот отправился крюком вдоль берега в Иберию, то ли охватил только Аллипи. Седьмой точно в ту сторону был. Иберия, Магриб.

Неудивительно, что нас все ненавидят. Все. Нет, наверное, ни одной страны на берегах Срединного моря, куда бы Церковь Отца не сунулась с огнём и мечом. Нет, вру. В Кемет не сунулась, потому что там живёт нечто жуткое.

― Вот, думаю, завтра тут продолжим, ― отвлёк меня Фабий.

Я кивнул. Завтра так завтра. Погодите, завтра?

― Наверное, я сам дойду до подеры, ― радостно улыбаясь, сказал Фабий. ― Тут близко. Спасибо, ― и протянул мне пожелтевшую от песка и пыли руку.

Я скептически посмотрел на неё. На Фабия. На руку.

― Нет, я должен сопровождать до дома, ― сказал я. ― Что нужно нести?

Как оказалось, новые угольные листы. Фабий снимал невообразимое количество калек со стен. Что он там видел, я не знал и знать не хотел. Но нёс аккуратно, потому что Фабий ужасно расстроился, когда одна такая калька случайно помялась. Единственный раз, когда он был готов заплакать.

― На завтра нужно будет лампу взять, ― радостно говорил Фабий, чуть ли не подпрыгивая на радостях. ― И о… э-э-э, наверное, их не надо. Внизу же никого не водится?

― Разве что крысы, ― проворчал я.

― А, тогда не надо. Крысы не помешают.

Ага, два раза. Цапнет такая пару раз, и иди к лекарям. Выживешь — поставь десяток свечей перед Отцом и Целительницей. И так пару дюжин дней, а то болезнь вернётся. Враки, конечно. Брат писал, что у него в Аллипи лечат гораздо лучше, чем в Роме. Потому что нет гнёта такого святых отцов. Никаких обязательных пожертвований, служений и прочего. Просто лечат. Иногда проезжают маги, умеющие исцелять, но их приходится хорошо прятать.

В подере слуги приняли все листы, я попрощался с Фабием, который опять попытался меня обнять, и пошёл к Морелло. Разгар дня, у него должно быть потише, чем в других местах.

Я попивал кислый сок за стойкой и ждал, когда Мойред принесёт мой заказ. Когда в дальнем углу гуляют пристойно местные воры, лучше не высовываться и не требовать обслужить побыстрее. Целее будешь.

И куда только завсегдатаи делись? Ушли, похоже, чтобы не пострадать. Да, воровские кланы своих крепко держат, но не все же воры — их. Есть и самостоятельные. Этим хоть лярва, хоть сами апостолы… И откуда такие дерзкие берутся только!

― Эй, мерченарио, ― положил мне кто-то руку на плечо.

Я хмуро повернул голову. Вор выглядел примерно так, как все горожане среднего достатка. И тоненькие усишки ещё. И скалился нехорошо.

― Ну чего тебе, ладро?

― Тебя Рука за стол зовёт. Потолковать.

Я взял свою кружку и пошёл к их столам. Рука — это серьёзно. Это самый главный у них. Все воры особо почитают Раскаявшегося, и самый удачливый и дерзкий сукин сын считается его Рукой. Да вообще весь тёмный подзаконный мирок чтит Раскаявшегося, но воры — особая стать. Мошенники, пройдохи, фальшивомонетчики… Убийцы — это отдельно, это совсем другие, их у нас «безапостольными» зовут. А вот воры — это действительная преступная власть. Говорят ещё, главы кланов как-то связаны с кардиналами Церкви, но чего только не говорят.

― Здравствуй, синьор, ― сказал мне Рука.

Я поднял взгляд. Если тебя поприветствовали — можешь глядеть. До того не думай, кончат как собаку. Суеверия у них.

Шиппаторе Альвиче едва заметно улыбался. Нет, ну я знал, что у своих он высокое положение занимает, раз обращаются «шиппаторе», но чтобы он ещё и Рукой был? Вот правду говорят: учись полные годы.

― Как отец твой поживает?

― По-прежнему, уважаемый шиппаторе, ― глухо ответил я, напрягаясь.

― Жаль, жаль. Вот что, ― Альвиче постучал монетой по своей кружке. ― Смотри, слухи ходят, что деньжата у тебя завелись. А старому синьору это серп по яйцам. Посмотри, чем ты живёшь, а ведь способный молодой человек.

Вот странно такое от вора выслушивать. Но он прав. Живу как нищий, даже хуже. У нищего-то выбора нет.

― Поблагодари Раскаявшегося, что пока моё слово свято и меня уважают. Иначе ограбили бы тебя, мальчик мой, а деньжата твои ушли бы твоему отцу.

Я виду не подал, что весть меня разозлила. Вот как, значит. Не даёт сыночек денег так, тогда натравим на него ворьё? Ну-ну, папаша, ну-ну. Посмотрим, кто кого. Уж я-то подход к кланам найду, тем более шиппаторе мне, похоже, благоволит.

Сам, дорогой отец, рубишь последний сук. Никто не заставлял.

― Благодарю, шиппаторе, ― склонил я голову. ― Если больше не о чем толковать, я… мог бы попросить кое о чем?

Альвиче величественно кивнул и щёлкнул пальцами. Вся свита немедленно расползлась так, чтобы вроде и гульбище у них, но никто наш разговор бы не подслушал. Ловко! Я о таком только краем уха слышал.

― Мне нужно полностью и незаметно унести вещи из трёх комнат, ― начал я. Коротко объяснил, где они находятся в доме. Рассказал, почему через дверь нежелательно. Шиппаторе кивал и не задавал вопросов.

― А зачем тебе это? ― дождавшись, когда я закончу, поинтересовался он. ― Выполнить мои люди смогут, дело сложное и необычное, согласятся с радостью. Но зачем?

― Думаю в Комус отправить.

― О, это мы тоже можем сделать, если…

Похоже, оставшиеся восемнадцать ауре пойдут на оплату воровских перевозок.

― …ты назовёшь адрес, ― закончил шиппаторе Альвиче.

О.

― Обитель Святой Антонии и Проклятого Святого Николы.

Брат будет рад, но в письме обольёт меня помоями. Ему же три комнаты под всё материнское барахло искать, не мне.

― Хорошо. Иди, синьор, и пусть земля плюнет в лицо тому, кто скажет: дети Раскаявшегося не держат слова, ― прикоснулся к полям шляпы шиппаторе.

Я вежливо поклонился и вернулся за стойку. Обеспокоенная Мойред пыталась что-то там высмотреть на моём лице, но я был недоволен, хмур и голоден. Как всегда.

Так что я ковырялся в толчёном пратае, жевал зелень и ждал жаркого, которое попросил разделить на две части: одну здесь, другую с собой. Не принято, но на кухне заправляла Мойред, так что мне пообещали, что сделают. Шум за спиной волной выкатился на улицу, и я расслабился.

Но тут меня опять хлопнули по плечу.

― Кого вижу! ― заорал Эларио Цулло, пока ввалившаяся в остерию стража гремела и рассаживалась. ― Всё на вольных?

― Ага, ― ответил я, доедая зелень и пратай.

Сколько тут ни сидел, столько стражи никогда не видел. Вообще они в других местах столоваться предпочитают, если в своих караулках не кормят. Странно это.

― Слушай, сержант там… ну, ты понимаешь…

Понимал, конечно. Зайти сам не мог, поймал первого попавшегося уличного стражника, пока Фабий пытался не упасть в фонтан, и велел передать сержанту мою убедительную просьбу. Так что я сунул руку в карман и не глядя высыпал мелочь в ладонь Цулло. Невелика цена за прикрытие от отца.

― Хозяин, вина! ― убрав подачку, грохнул кулаком Эларио. ― Ты, говорят, у Катонов сейчас? Наняли к себе?

― Вроде того.

― А не для их чокнутого археолога? ― с подозрением уточнил Цулло.

― В каком смысле чокнутого?

Цулло придвинулся поближе, насколько смог, и заговорщицки прошептал:

― У них там наследничек археологией увлекается. И ладно бы просто копал, так он… ― тут он понизил голос, ― Тиррею решил найти, ни много ни мало. Вот и думай, ― уже нормальным голосом добавил стражник, ― в своём он уме или нет.

Я в задумчивости отхлебнул сока, который мне подлила Мойред. Тиррея была страшной сказкой для детей. Всех непослушных и гуляющих по ночам туда забирали, чтобы обречь на вечные муки. Веками, наверное, в Роме матери пугали так отпрысков.

Не меня, нет. Я был маминым любимчиком, маминым первенцем и вёл себя как следует. Вот сестра рассказывала, но делала это так интересно, что я не боялся. Про запертую под Атхэнаи Тьму и то страшнее было. Подростком я слушал полуправдивые истории, что когда-то очень давно вместо Ромы стояла Тиррея, в которой правили ландиссиане. Что, естественно, было бредом: Рому основали Ромаи и Ремо, этой легенде лет чуть меньше, чем самой Вечной. Если это легенда. Мама говорила, что такие люди жили в самом деле. А до того здесь ничего не было.

Любая история с ландиссианами — выдумка.

Но Тиррея…

Хм.

Я смотрел, как Фабий раскладывает огромные листы папируса. Вот чего у него было не отнять: он работы не боялся.

― Ты плохо спал, ― заметил он.

Я пожал плечами. Морелло и Мойред рады были бы дать мне ночлег на одну ночь, но пьяный Цулло не дал. Заболтал заплетающимся языком остальных, так что спал я в камере. Свежая солома, дружелюбные мыши. Койка на цепях.

Правда, жаркое сожрали стражники, но у них была неплохая похлёбка утром. Похоже, я заразился от своего подопечного оптимистичным взглядом на жизнь.

Хватит с меня гостеприимного отцовского крова.

― Разве ты не устаёшь?

― Нет, синьор, ― ущипнув себя за переносицу, вздохнул я.

Сегодня Фабий был без кучи своих сумок, но тащил несколько больших свитков папируса. Мне пришлось нести небольшой стул. Фабий как раз закончил устилать часть древнего форума папирусом и сидел на этом самом стульчике посреди листов.

Надо же, а я не приметил, как он их раскладывал. Похоже, вправду спал плохо.

― Сегодня надо подождать, ― с улыбкой сказал Фабий. ― Посмотрим, что будет после полудня.

Я кивнул. Ждать так ждать. Разве что по самой жаре, когда мало кто на улицу выходит. Святые, я без шляпы!.. Сгорю, как есть сгорю. Чтоб я ещё раз…

Меня прервал сначала запыхавшийся стражник, который всучил мне мою же шляпу и мешок с вещами — уже не мой, но спорить я не стал. Дают — значит, так надо. Не по своей же воле стражник примчался. Я поблагодарил его, а он махнул смущённо рукой и ушёл.

Потом, уже ближе к середине дня, когда тени становятся невыносимо короткими, меня подёргал за руку уличный мальчишка. И передал мне письмо.

Я вскрыл конверт, развернул и, поглядывая на спокойно сидящего на стуле Фабия, прочёл. Достал из кармана мелочь и расплатился с маленьким посыльным, после чего тот убежал, а я крепко задумался.

Письмо было от шиппаторе Альвиче. Он сообщал, что вынесены две указанные мной комнаты, третья лишь частично. Часть вещей уже упакована. Караван до Комуса будет идти где-то неделю. И скромно добавлял, что никаких денег не нужно, только обычная плата посланнику. Что заставляло задуматься. Нет, ну немного-то он мне был должен, но…

Не время думать об этом. У меня и другие проблемы есть.

― А ведь у древних родов много слуг, да? ― спросил я Фабия.

― Да, конечно, ― спокойно ответил он.

― И стража своя есть, наверное…

― Да, разумеется.

― Так почему ты не прикажешь им?..

― Потому что я сумасшедший, с их точки зрения, ― опустив взгляд на древние камни, тихо сказал Фабий. ― А сумасшедшим много чего нельзя делать самим.

Я осторожно прошёл мимо листов и похлопал его по плечу. Не очень приятно, когда тебя так называют родные люди. Особенно если ни за что. Правда, Цулло говорил, почему — но других таких не причисляют к чокнутым.

Хотя… я ведь практически ничего не знаю о Фабии. Я наблюдал за его работой, я догадывался, что он ищет нечто конкретное — и ищет почти как одержимый.

Это не то же, что быть сумасшедшим.

― Я привык, ― сказал Фабий. Он на что-то смотрел. ― Рано… жалко, нельзя просто оставить листы. За ними следить надо.

Следить. Никогда не слышал, чтобы крали папирус, хоть бы он и под ногами валялся. Да и на этот форум никто не заходил лет семьсот, все здания кругом заброшены. Тут никто не живёт.

Ну, если только крысы в подвалах.

И тут Фабий подался вперёд.

― Вот оно, ― прошептал он. ― Можно дальше не ждать. Помоги свернуть, пожалуйста.

На мой взгляд, ничего не изменилось. Но приказ есть приказ. Я помог свернуть папирус, а потом Фабий сказал вернуться на этот же форум часа через два.

― Так вот, ― трещал Фабий, пока мы с факелами спускались по какой-то древней винтовой лестнице вниз, ― земля вокруг Ромы была ещё в те времена болотистой, поэтому некоторые дома уходили под землю, а сверху…

Я держал факел и думал, зачем Фабий взял с собой лампу и масло для неё. И суму. Сюда, под виллу неведомого семейства, мы вошли как люди: сняли сгнившие доски с заколоченных дверей и спустились в подвал. Который оказался совсем не подвалом. Несколько переходов между подвалами спустя мы добрались, как сказал Фабий, до торре дель Пентименто, а теперь просто спускались вниз.

Мне очень не нравилось это место. Затхлое оно. А стена и ступени чистые.

― Вот, погляди! ― Фабий ткнул пальцем в очень кривые рисунки. ― Эти пиктограммы относятся самое ранее к концу правления Тибери! А значит, мы уже близко!

― Ты ненормальный, ― буркнул я, глядя на сияющего Фабия. ― Их кто угодно мог нарисовать.

― Нет, ― покачал он головой. ― Не мог. Ты сам увидишь.

И я действительно увидел.

Лестница обрывалась на площадку. В свете факелов я мог только различить, где она обрывается. А дальше — темнота. Пахло прелыми листьями. Какие-то мёртвые лозы свешивались вниз, в бездну под площадкой, которую покрывали мелкие-мелкие квадратики. Словно тут собирались делать мозаику.

Фабий погасил факел и велел мне либо сделать то же, либо убрать его отсюда. Я пожал плечами и закрепил свой на лестнице. Пусть там горит, показывает, как отсюда выбраться.

― Нам сюда, ― сказал Фабий и стал спускаться с площадки где-то рядом с тем местом, откуда мы вышли.

Я чуть не закричал, но заметил, что там и правда есть ступени. Так что я пошёл за ним следом, на всякий случай вытащив меч из ножен.

― Лампу ты зажигать не будешь? ― на всякий случай спросил я.

― Зачем? ― Фабий удивлённо посмотрел на меня. ― Сейчас всё будет видно.

С каждым шагом вниз темнота переставала казаться абсолютной. Я начинал различать мир вокруг, и когда мои глаза наконец-то привыкли, я повернул голову налево и не сумел сдержать возгласа.

Там расстилался город. Тёмный, с чёрными маленькими окнами, холодный, перевёрнутый вверх ногами — но город. Дома были похожи на те, что когда-то строили ханнауд. Или на кеметские. Я в архитектуре не разбирался.

― Это и есть Тиррея, ― тихо сказал Фабий. ― Затерянный перевёрнутый город, существовавший во времена Единой Церкви. Пойдём, нам нужно запечатлеть как можно больше.

― Погоди, но… это же просто сказка. Тирреи никогда не было!

― Ну, если ты так думаешь… Тирреи из сказок и правда никогда не было. Была другая Тиррея. Которая обернулась вокруг Ромы мёртвым ультрамариновым кольцом, а потом исчезла. Я годами собирал крупицы знаний… Меня объявили сумасшедшим за мою веру. А теперь я стою на её улицах, ― Фабий сошёл с лестницы на мостовую, ― и у меня есть свидетель. И никто не скажет, что я тебя подкупил.

Не стал его разочаровывать.

Мне очень не нравился этот город, чтобы ещё и поддерживать разговор. Тут не было никого, кроме нас. Только темнота и холодный ультрамариновый свет. И тишина.

Как будто мы уже мертвы.

…Я остановился, наверное, ступеней через сто от площадки. Сюда, наверх, никто бы за мной не последовал. Ни один монстр: бледный, голый, склизкий на вид. С ржавыми когтями и кривой острозубой пастью. Ссутуленные твари.

Фабий.

Я должен вернуться за Фабием.

Там, внизу, засел очень злой некромант, который натравил на нас трупы. И… я в глаза смотреть себе не смогу.

Я сбежал.

Я бросил своего подопечного.

Сунув руку за пазуху, я вытащил крестильный амулет на тонком шнурке. Не с ликом Отца, как положено по всей Этру, о нет.

Со знаком Рыцаря.

Моя мать была из Церкви Девы и успешно скрывала это. Она тайно крестила меня там, посвятив мою жизнь не Отцу, как делают в Церкви Отца, но Рыцарю. Она спрятала мой крестильный амулет и позволила отцу повторно меня крестить: никаких проблем это не могло вызвать, потому что официально Церковь Девы на землях Этру не существовала. Но перед смертью мама отдала мне амулет и заклинала хорошо прятать. Молитвам она меня учила. И как просить — тоже.

Теперь пришло время вспомнить.

― Рыцарь, ― прижав амулет ко рту, шептал я, ― спутник Её в жизни и смерти, Кхерев, молю тебя: защити Фабия Флавия Катона, пока я иду к нему; дай мне успеть!..

Мне показалось, скорее всего, но знак словно на мгновение осветился откуда-то изнутри. Сжав рукой единственную свою защиту, я побежал обратно.

Сто ступеней вниз, потом от площадки — снова лестница, а потом тёмные пустынные улицы, где ни единого дерева, но всё отбрасывает сочную синюю тень. Бежать, шепча молитвы и сбиваясь на полуслове. Бежать, хоть в висках стучит кровь. Бежать — не прочь, как велит страх, но обратно, как приказывает долг.

Мне было по-прежнему страшно.

Но я обещал.

Обещал его защищать.

И присматривать за ним.

К счастью, я заметил Фабия на одной из погружённых во мрак улочек. Его окружали какие-то тени, но их я не боялся.

Я накинул на него шнурок своего амулета и выдохнул:

― Пошли домой.

Он обернулся. Нахмурился. Зачем-то потрогал амулет, словно бы не мог поверить своим глазам. Дёрнул плечом.

…нет, я же набрасывал на него цепочку, не шнурок, хватал и волок за собой… когда вернулся… и дико выли мёртвые твари, в унисон с взбешённым некромантом, и они шли за нами… нескончаемый поток…

Я услышал щелчок и поднял взгляд.

На крыше ближайшего дома сидела девушка. Я угадывал очертания её тела: одетая в чёрное, она сливалась с окружающим нас городом, и только бледные-бледные кисти рук да мертвенно-бледное лицо с усталыми тёмными глазами выделялись.

И фонарь. Она явно убирала щёлкавшие задвижки, хотя я не знал, где у фонаря подобной конструкции они должны быть. Но он сиял каким-то мёртвым светом. Не белым, а слегка фиолетовым. И держали фонарь за длинную тонкую ручку.

Девушка что-то произнесла, но я не услышал ни звука. Фабий же, склонив голову, как птичка, беззвучно проговорил за ней следом, а потом сказал вслух:

― Она говорит, мы разбудили силы, которым следует оставаться спящими. Она сможет придержать их, чтобы ты успел уйти как можно дальше, но она не сумеет убрать последствия.

― И ты тоже уйдёшь, ― упрямо повторил я.

Фабий покачал головой. Он смотрел на меня и грустно улыбался.

― Я ведь умер, ― с какой-то отчаянной простотой сказал он.

― Значит, я должен умереть с тобой.

Я не мог сказать ничего разумного. Я ведь бросил его. Оставил на верную смерть.

Это я должен был умереть, а не он!

Девушка вновь заговорила и отрегулировала свой фонарь. Теперь он сиял тусклее. Будь мы наверху, вокруг него бы собирались уже мошки…

― Говорит, страх — единственное, что идёт впереди неё. Она торопилась, но нельзя опередить время. Нет, не ругайся с ней, ― попросил меня Фабий. ― Она хорошая. Она хочет помочь.

― А кто она?

― Это же классическое образование!.. ― пробормотал он, приложив ладонь ко лбу. ― Тебе рассказывали, что под Кеметом живёт нечто чудовищное и ревностно охраняет сокровища древних гробниц?

― Было такое, ― подумав, признал я. Обижаться я не стал. Во-первых, какой смысл — на мёртвого-то, а во-вторых, мне и классического образования не дали.

― Так это она и есть, ― кивнул на девушку Фабий.

Я смерил её взглядом.

― Что-то она совсем не страшная.

― Мы же не в Кемете, ― пожал плечами Фабий. ― Зачем ей тут быть страшной?

Девушка подалась вперёд, нехорошо прищурившись. Подняла фонарь и кротко бросила что-то. Фабий кивнул и мягко взял меня за руку. Признаться, я слегка ему завидовал, потому что он понимал её без единого звука.

― Поспешим, ― улыбаясь, сказал он. ― Я объясню по пути, что нужно будет ещё сделать…

Я переминался с ноги на ногу и ждал, пока в подере до Децимы Флавии Катон слуги донесут весть, что у входа её ожидает какой-то побитый жизнью наёмник и хочет что-то передать от её брата.

Я боялся опоздать, но пока синьора шла — я не был так уверен, как Фабий, что Децима поторопится ради весточки от брата — и приближалась к своей судьбе, торопливо повторял про себя последний приказ и принятые меры.

Ну, с мерами проще. Я сразу же, едва очутился на знакомой улице, схватил за ухо первого попавшегося посыльного. Тот хотел заныть, но я ему не дал. Чётко протараторил, что мне понадобится быстрая лошадь, способная нести двоих, и кто-нибудь, чтобы передал слугам в моём доме единственный приказ: убраться оттуда до рассвета. Отцу не сообщать. Посыльный кивнул и был таков. Шиппаторе разберётся. В конце концов, стрясёт с меня плату. Я не буду против.

А вот приказ… Выбраться из Ромы до рассвета. Взять с собой синьору Дециму, как бы она ни сопротивлялась.

«Спаси её, пожалуйста, ― попросил меня Фабий, обняв на прощание. ― Я только тебе могу её доверить… друг. Спаси её».

Никого из семьи не должно быть дома, так он сказал. Да и не переживал он за них. Видимо, любил их примерно так же, как они его.

― Вы хотели видеть меня, синьор?

― Да, синьора, ― кивнул я как можно беззаботнее. Мне дали простое поручение, но очень… как это… личное, что ли? Лёгкие деньги, так сказать.

А потом я поступил так, как не поступал, наверное, ни один вестник.

Я оглушил синьору Дециму, быстро накинул на неё свой плащ, дотащил до коня и перекинул через седло.

― Простите, но ваш брат просил спасти вас, ― процедил я, садясь верхом и трогая поводья.

На рассвете я смотрел вниз, на Вечную Рому. Теперь она была закрыта для меня до конца моих дней. Нет, я смутно тосковал по ней: я там родился и вырос… но так я буду жить. Смогу повидать мир.

Синьора Децима, поджав губы, взирала на меня с высоты коня. Что же, придётся таскать какое-то время её за собой. Никогда раньше не имел дел с настолько знатными девицами.

Ну, когда-нибудь всё случается впервые.

― Синьор Джованни! Синьор Джованни!

О нет.

― Синьор, ― отдышавшись и протянув мне конверт, сказал мальчишка. ― Шиппаторе передал, что ветер сейчас попутный.

А. На Сиккэлиму, значит, советует плыть.

― Хорошо. ― Я щедро вручил мальчишке ауре. Какая разница, теперь я свободен. И мечом заработаю достаточно. ― Передай мои наилучшие пожелания шиппаторе и его семье.

Мальчишка огромными глазами смотрел на древнюю монету. Потом, опомнившись, кивнул, поклонился мне, поклонился Дециме и убежал.

Я же взял поводья.

― Путь неблизкий. Держитесь, синьора. Ветер попутный, а больше и желать нельзя.

Ночь

— …так он на самом деле нашёл Тиррею? — спросила Олеся, широко распахнув глаза. — Правда-правда?

— Так сказывают, — развёл руками Колька. — Правда или нет, это не ко мне уже. С тех пор никто и никогда не слышал ни о ком из дома Флавиев, и пусть небеса разверзнуться, если я вру!

Закончив свою историю традиционной присказкой, Колька всё же не стал сплёвывать себе под ноги, как требовал обычай, потому что я бы не поленился встать и всучить ему швабру: набезобразил — убирай. Выглядел, впрочем, старый друг донельзя довольным.

Я же размышлял о неисповедимости путей Девы… и что неплохо бы самому покопаться в фольклоре, точнее, в страшных сказках. Обычно я пренебрегал большинством из них: мало какие затрагивали демонов, а прочие секреты оставляли совершенно иные следы. Многие обрастали легендами, какие-то служили основой для саг и былин — и долгие годы тратились на то, чтобы вытащить из них крупицу нужных знаний; убрать наносное и вполовину не так сложно, как побороть собственные предубеждения и сформированный взгляд на вещи, но я старался изо всех сил и скромно преуспевал.

На границе Фрагала и Вольных Марок, наверное, до сих пор ходила история о Звезде. До нас она добралась в обрывках сказок, одной длинной ритуальной песни и через несколько хроник. Во всех текстах говорилось, что Звезда — это непредвиденное последствие обряда, который дал бы участникам силы говорить с богами. Не то что я в богов не верил: существовали косвенные данные, подтверждавшие их существование — но все они однажды ушли. Чудом сохранившиеся архивы в ромаимских колониях и в городищах переселявшихся тогда народов утверждали, что одним не самым прекрасным днём божества куда-то делись, предупредив через жрецов свою паству. Возможно, некоторые хотели докопаться причин: пытливые умы жили во все времена. Но, как всегда, что-то пошло не так. Вспышку видели чуть ли не в Магриби, участники исчезли, а само место ещё годы продолжало сиять. Потому-то и назвали Звездой.

Я полистал свои записи и улыбнулся, глядя на кривой рисунок. Копировать из хроник не разрешили, пришлось по памяти.

— Пойду, что ли, — Колька посмотрел на ходики на стене, — позанимаюсь. Времени-то мало.

— Проводить?

— Да не надо, — отмахнулся он. — Дойду. Я помню, что ты говорил, не боись.

Я пожал плечами и не стал его провожать: остался в кресле, попивал тёплый чай и следил взглядом до самой двери — потому что ночью библиотека и архивы не просто темны и полны ужасов, как в «тёмной романтике», а действительно опасны для неосторожных и чужих. Всё же не зря до сих пор трудовой договор скрепляют капелькой крови, если речь идёт о работе в таких вот защищённых снизу донизу магией местах.

Олеся перебралась обратно на подоконник и стала всматриваться в ночь. Уж что она могла высмотреть за ветвями да листвой, я не знал, а спрашивать не считал уместным. У всех свои маленькие слабости, да и надо же как-то занять остаток ночи до хмурых утренних сумерек; в их хмурости сомневаться не приходилось, так как прогнозировали дождь, а тучи с вечера стали стягиваться.

— Александр Олегович?..

— Да?

— А почему Апокриф так называют? Это же… ну, просто путевые заметки. Пусть даже их написал кто-то из Её спутников.

— Видишь ли, — вздохнул я, — апокрифами вообще называют тексты, где связанные с Ней, апостолами, святыми всех видов и прочими важными в религии людьми события показаны не так, как в Книгах Девы. И не так, как в священных текстах древних ханнауд. Их было немало в своё время, честно говоря, так что их объединили под одним термином для удобства.

— И они все были настоящие?

Я помедлил, прежде чем ответить.

— Нет. Практически все оказались подделками, в которые люди хотели верить. А вот Апокриф… Он действительно очень древний.

Я смахнул с лица пот. Нет, что за чушь я несу, Апокриф написан Целительницей, как считает большинство исследователей, и спрятан с оригиналами Книг Девы – или же с собственноручно сделанными списками, а назвали его так потому, что он очень умело прятал в своих строках прошлое, о котором практически ничего не знают… И что за жара и духота на моём чердаке? Только что было прохладно!

Олеся стекла с подоконника тем плавным движением, что более характеризует огромных хищных кошек, и улыбалась во весь рот острыми треугольными зубами. Грациозно сделала шаг ко мне, от чего моё сердце судорожно заколотилось, а руки-ноги налились свинцовой тяжестью.

Да если бы и не налились, то тряслись бы. И никакого оружия под рукой…

Я смотрел в лицо своей смерти и думал только о том, что от крови бумага портится, кому-то придётся убирать всё, чистить, искать нового сотрудника. И, разумеется, кому-то придётся сообщить родным, принести соболезнования. Придумать причину, по которой меня не будет больше никогда.

А ещё в замкнутом пространстве выстрелы очень бьют по ушам.

Незнакомый мне мужчина лет сорока убрал старинный пистолет в поясную кобуру и буркнул:

— Тупые сарты. Чего рот разинул?

Я дрожащей рукой коснулся уха и всматривался в своего спасителя. Одет он был как охотник-ищейка, а их костюмы любили использовать, когда рисовали охотников на ведьм. Шляпа там с полями, кожаный тёмный плащ, сапоги с отворотами, ремни, на которых висят однозарядные пистолеты. Конечно, охотники-ищейки не пользовались однозарядниками. Для них, говорят, люди из конструкторских бюро собирали совсем другие модели, ныне утраченные.

А ещё у него было знакомое лицо.

— Александр, — буркнул мужчина, — прекрати таращиться на меня. Сарты в одиночку не работают, нужно обойти здание и отстрелять.

— А… да, конечно… — закивал я, поднимаясь. И не утерпел. — Так это и есть сартский набег?

— Вроде того, — пожал он плечами. — Быстрее, у меня там стажёры без присмотра.

После такого я тряхнул головой и решил придержать вопросы при себе. А то вдруг старик Осип обидится.

Ты забудешь об этом сарте, потому что это не для людей. Пусть хранителей древних традиций остаётся мало, но по мере сил мы убираем лишнее. Не беспокойся за настоящую Олеся – её прикопали на кладбище, но она жива. Её почти ничего не нужно стирать из памяти, потому что и помнить ей нечего. А нынешняя стража – или как их теперь зовут? – поищет злоумышленников.

Не пытайся возражать, Александр. Слышал такую поговорку: на Восходе все правила меняются? Потому-то здесь нет пропавшей тысячи лет.

Знаешь, на Заходе постарались её забыть, поскольку то, что там было – не для людей. Не для магов. Ни для кого.

Иногда забвение – лучшее лекарство.

Кое-что я тебе оставлю. Искра, след… Ты ищешь тайны, так что тебе понадобится. Ты ищешь их сам.

То же, что знать не следует, останется вовне.

Вне памяти.