Визит

Глава 1

Натужно завыли петли открываемых дверей, и на парадную лестницу, протянувшись к самому ее основанию, упала изломанная ступенями тень. В хрустальной ночной тишине стук каблуков был подобен звону колокола. И снова скрип, и гулкий стук двери, стихли выпущенные из дверей, как облачко пыли из платяного шкафа, звуки: шаги и голоса, разговоры, чьи-то мольбы и стоны - эхо далеко разносило их по обширным залам храма, но и уродовало их до неузнаваемости.

Фигура в плаще замерла, обернулась, подняла голову. Содрогнувшись всем телом, замерла и отбрасываемая ею тень. Не исчезла, только поблекла, слилась с ночной теменью вокруг, разгоняемой лишь светом за окнами и витражами фасада. В иные времена ей не было бы места среди бульварных фонарей, под ногами прохожих, под окнами домов напротив - теперь же она, исполином, наползала на них, заслоняла, тянулась к дверным замкам и за закрытые ставни из под которых, как кровь, сочился свет. Час не был поздним, но улица тонула во мраке и одиночестве.

Не торопясь, человек спустился по лестнице, повернул налево, в конце улицы, у закрытой пекарни, уверенно свернул в переулок. Поднятый над головой фонарь широким жестом отодвинул темноту, обнажил брусчатку - здесь еще лежала брусчатка - под ногами. Вместе с темнотой, от сапог, пища, отхлынули сгустившиеся мохнатыми комочками тени, укрылись в закоулках и под лестницами, блестя на прохожего хищными глазками.

В теплом свете фонаря пляшущие вокруг тени углубились, загустели, стали почти осязаемыми. Отбрасываемая широкими полями кожаной шляпы тень легла и на лицо неизвестного, оставив на свету лишь гладкий, острый подбородок и краешек алеющих губ. Губы кривились. Их хозяин, очевидно, и сам был не рад фонарю, но иначе обнаглевшие крысы начинали грызть сапоги. Увы, не только они были охочи до ночной поживы, хотя другие боялись огня не меньше: они жались к стенам, шарахались от света, притворялись ветошью под ногами, провожали идущего влажным блеском алчущих глаз.

Дальше город превращался в настоящий лабиринт. Улицы сужались, дома жались друг к другу и к земле, под ногами скрипели, хлюпая слякотью, доски, протянутые посреди рек грязи и помоев. Осторожный здесь не задерживался.

Прохожий заспешил - каблуки стучали по доскам чаще, чем по брусчатой мостовой. Его фонарь обращал на себя внимание, манил, как мотыльков огонь, тех, кто не боялся ни ночи, ни дня. Тени, отделяясь от домов, следовали за ним, пока еще с осторожным любопытством, сгущаясь все сильнее.

Неизвестный вдруг остановился. Отведя полу плаща, сунул руку за спину. Скрипнув кожаной перчаткой, сжал рифленую рукоять пистолета, большим пальцем взвел курок. Отчетливо щелкнул механизм. Никто не пошевелился. Ни единый звук не проникал под купол тишины, слышно было только сдерживаемое дыхание, облачками пара показывающееся на свет. Несколько долгих ударов сердца спустя, ближайшая тень, в которую упирался взгляд неизвестного, беспокойно пошевелилась. Вторая, третья - каждая, на кого падал поворачивающийся с секундной стрелкой взгляд человека. Никто так и не вышел на свет.

Обернувшись кругом, он двинулся дальше - уже без спешки. Но доски больше не скрипели под его ногами.

Из чащобы переулков за прохожим никто не вышел. Улица была широка, у домов на метр вперед мостовая вымощена булыжным камнем, здесь за дверьми и окнами слышались голоса - здесь город еще пытался жить, а не молчал, затаив дыхание от страха.

Человек, чавкая сапогами по грязи, наискось, быстро пересек середину дороги, педантично потоптал ногами по булыжнику, стряхивая с обуви налипшую грязь - за дверью ближайшего дома настороженно притихли, кто-то медленно подкрался к окну - и двинулся дальше, не опуская фонаря.

Пятно света скользило по бульвару, перепрыгивало с дома на дом, скакало от двери к двери, пока, наконец, не остановилось на одной из них. Черная перчатка несколько раз, выдерживая странные паузы, стукнула по дереву. Внутри завозились, звонко лязгнул засов, и в двери открылось маленькое окошечко.

На лицо гостьи упал яркий свет, послышалось множество голосов, самых разнообразных. Голоса звучали тихо и тревожно, словно каждый боялся побеспокоить каждого.

Ее здесь знали, впустили без вопросов. Дверь, скрипнув, отворилась на всю ширину, осветив пришедшую с ног до головы, высветив каждый камень у нее под ногами, вывеску, покачивающуюся на цепях у нее над головой. Краски выцвели и поблекли, но еще можно было различить крылатый жезл обвитый змеями - кадуцей.

Лечебница, склад забытых людей.

Учреждение встретило гостью тяжелым, напряженным покоем: полумраком редких, укрытых матовыми стеклами ламп, разбрасывающих кругом осколки теней; приглушенными голосами, то падающими до шепота, то крепнущими, но никогда не звучащими в полную силу; болезненной и тщательно сдерживаемой суетой, запечатленной на неискренне-спокойных и любезных лицах сиделок; невозможной после уличной пустоты массой людей: персонала и больных - лежащих, сидящих, стоящий, переходящих из залы в залу, от пациента к пациенту, с тетрадями, лекарствами, сменой одежды. И все - в усталой тишине.

Лечебница никогда не спала, но вечно пребывала в полудреме, не отличая ночь от запертого за закрытыми ставнями дня. В этом царстве полутонов, фонарь вошедшей, на мгновение, стал единственным ярким пятном. Она торопливо его погасила.

Вешая на крючок у двери шляпу и плащ, посетительница украдкой поглядывала на черно-белых санитарок, на казавшиеся серыми в полумраке полотнища, разделяющие на палаты гостевую комнату. Прислушивалась к разговорам, просьбам и жалобам - в полупустой тишине они звучали пугающе отчетливо: все разом, не мешаясь друг с другом. Раздражая и нервируя.

Присматривалась и прислушивалась безо всякого, впрочем, любопытства.

Это место давило, пробуждало давно забытое ощущение стискивающей когтями сердце жалости, и непонятно почему: вид умирающих давно уже не трогал ее. Но колебал витающий в этом месте, пополам с пылью и запахами лекарств, дух безнадежной надежды, сумасшедшего желания просто жить, желания темного и древнего, как сам мир, пережившего даже разум своих хозяев. Ни серые покрывала, ни бесцветные лица, ни слепые глаза неспособны были спрятать его.

Осторожничая, женщина пошаркала ногами по тряпке у двери, и медленно, стараясь не стучать каблуками по деревянному полу, прошла к лестнице. Должно быть, некогда дом принадлежал богатому купцу - для дворянина он был слишком прост. Теперь же в нем не осталось и былого богатства: все лишнее - комоды, шкафы и серванты, картины и зеркала - все вынесли, но резные панели на стенах и ________ перила лестниц остались.

Скользя ладонью по лакированному дереву, гостья неторопливо поднималась. Звук ее шагов тонул в скрипе - дом был стар. Три этажа, несколько гостевых и обеденных залов, множество спален, рабочие кабинеты. Все теперь было отдано больным: и эти залы с койками вместо столов, и спальни, заставленные кроватями, и кабинеты без единого стула. На нее не оглядывались. До нее здесь никому не было дела: поблекшие от усталости лица санитарок едва ли были живее лиц больных. Если она оказывалась у кого-то на пути - ее обходили. Проходящие мимо касались ее сквозняком, теплом и светом масляных ламп, которые несли, и все же для тех, кто днями не покидал этот дом, она не существовала. Для всех, кроме одной.

Длинные темные коридоры третьего этажа не были освещены даже у лестниц, лишь - иногда - перечеркивались полосами света, падающими из приоткрытых дверей. Женщина задержалась на мгновение у перил, глянула вниз: теперь оттуда долетали лишь приглушенные обрывки фраз, более не различимые в общем шуме слова, смутный гомон. Нервозность отступила. Здесь голоса и краски теряли цвета, блекли, разбивались о стену звенящей тишины; здесь брезжущий снизу свет отступал перед темнотой.

Женщина отвернулась, и уже привычной быстрой походкой - пол здесь был устлан коврами - прошла к известному кабинету. Островку спокойствия во всем этом доме и, возможно, во всем городке, единственной комнате, где распахнутые в ночь окна впускали легкий, прохладный воздух.

Она сидела там, в кресле у окна, будто и не покидала его с прошлой встречи: в рабочем балахоне и перчатках, невзрачно-серая, худая, остроносая, бледная - почти прозрачная, как всегда печальная, потратившая кучу денег на этот дом, на персонал, на больных, на лабораторию в подвале, по прихоти отказавшаяся от прошлой жизни, а, может, и от будущей тоже, и не добившаяся ровным счетом ничего.

Она была отражением судьбы всего города. И все же, при виде ее, на душе стало спокойнее, и гостья улыбнулась.