Витражи. Сборник рассказов

Златоглазка (городское фэнтези)

В школе оборотней не любили. Нет, конечно, азиатка лисичка в прошлом году стала королевой бала, да и полосатый с параллельного класса пользовался популярностью (ходили слухи — не только у девчонок). Но вот таких простых парней, как Тоби — не любили.

Оно и понятно, магия у оборотней выходила слабая, не сравнить с чарами нормальных колдунов. Кто же захочет водиться с отстающим? Это только в сказках волк — благородный зверь, а в жизни оно по-разному бывает. Много ли толку от благородства, когда тебя за гаражами лианой спутали и суют в нос вонючие носки? Блохи, опять же, вой. Колдунам такое не нравится. Сбиваться в стаю не особо помогало, "стаи" из пары-тройки переярков гнобили ещё усерднее. Приходилось держаться по одиночке.

В новенькой заподозрить оборотня можно было лишь по вертикальным зрачкам. Кошкой она почти не пахла, да и запах был какой-то несвежий, видать, редко обращалась. Она была худощавая, бледная, зябко куталась в шаль и юбку носила почти до пола. Зато магия ей давалась — ух! Вовсе не странно, что колдуны невзлюбили её с удвоенной силой.

— Ты кто такая? — насмешливо наседал Маркус на перемене. Он привык звездить и наглости не занимал. — Где твои уши и хвост, чудище? Ты что, выродок?

Тоби невольно посочувствовал. Выродкам приходилось хуже всех. Это ж какой позор — утратить родовую магию!

Новенькая не ответила. Извернулась, выскользнула, как только оборотни и умеют. Сбежала, в общем.

И всегда она так — сбегала, да только Маркуса это устраивало, он изобретателен был в самом плохом смысле — до гадких чар и даже без них. Водой облить, валериану в рюкзак подкинуть, ворон напустить. Так и узнали, что новенькая носит парик — волосы взлетели, а девчонка осталась.

— Сфинкс, что ли? — изумлённо выдавил Маркус. — Или больная?

Это было уже слишком. Не обращая внимания на смешки, Тоби помог новенькой собрать рассыпавшиеся тетради.

— Меня Тоби зовут, — смущённо сообщил он.

— Кайла, — ответила девчонка и пронзительно взглянула на него золотыми глазами.

Тоби утонул в этих глазах. Слабо пульсирующая щель зрачка завораживала. Он очнулся лишь когда пялиться стало совершенно неприлично.

На следующий день Кайла пришла в новом парике, с каре как у египетской царицы. Тоби не то присвистнул, ни то скульнул. Он в общем-то всегда был к кошкам хорошо, с уважением, а Кайла... Как колдуны могли не замечать, насколько она особенная?

На контрольной по заклинаниям Кайла сотворила пятеро чар, а Маркус — всего три. Тоби с горем пополам собрал одни. Колдуньи весело шептались о парнях, а Кайла уходила в библиотеку. Тоби тащился за ней, но вовсе не смотрел в книгу. Иногда золотые глаза встречали его взгляд, и Тоби заливался краской, но Кайла никогда не смеялась над ним. Как истинная кошка, она позволяла быть рядом. Тоби это устраивало. В конце концов, даже если ты грозный зверь, сделать первый шаг — страшно. Тем более если ты грозный зверь.

В пятницу Маркус не пришёл на занятия, Тоби облегчённо вздохнул — хоть день спокойствия для Кайлы. Колдун наверняка махнул куда-то с дружками, да не предупредил никого. Школьные его подхалимы едва не передрались, выясняя, кого и куда Маркус звал, а кого — нет. Все были на месте.

А в понедельник Тоби позвали нюхачом.

След Маркуса легко читался от его дома до школы, вонял за гаражами, тонкой смытой дорожкой уводил в парк и стелился по круговой аллее. Что Маркус бегает знала вся школа — как же, местный чемпион лёгкой атлетики в человеческой группе.

Ничего. Тоби обнюхал каждый куст и камень вдоль следа, каждую тропинку в парке, даже ту, едва примятую, что вела к вонючему торфяному озеру. Ничего.

— Пешком Маркус точно не ушёл, ищите транспорт, — устало сказал Тоби полицейским, едва обратившись.

Близился вечер. Тоби поспешил в библиотеку с надеждой застать там Кайлу — как ни как, выходные не видел, так ещё эти поиски... Чёртов Маркус! Впрочем, и хорошо, что он пропал. В его отсутствие Кайла словно расцвела. Приосанилась, больше не казалась такой худощавой и мёрзнущей. Даже улыбнулась Тоби!

— Привет, — хвост предательски завилял. Тоби потянул носом, желая вдохнуть знакомый кошачий аромат, и поморщился. — Чёртово болото, нанюхался, кажется, до сих пор чадит, — пожаловался он.

Кайла снова улыбнулась, и Тоби снова потерялся в золоте глаз. Казалось, он играет солнечными зайчиками на прогретой полянке.

— А мне нравится болото, — сказала Кайла. — Там уютно читать, никто не мешает. Идём, покажу.

Она взяла Тоби за руку. Ладошка была прохладная, гладкая, приятная, но Тоби судорожно отпрянул — его собственные ладошки резко вспотели. Внезапно он понял, что нюх не подводил — торфом тянуло не то от обуви Кайлы, не то от полы юбки.

Тоби плёлся за Кайлой, как завороженный, и мерзкое болото уже не казалось таким уж противным местом. Иногда Кайла оглядывалась и улыбалась, её глаза горели благородным металлом. На заросшей тропинке Тоби вовсе перестал различать кошачий аромат — в нос лезла болотная гниль и сильные запахи местных растений. Он старался не нюхать и не думать о том, почему Кайле нравится это всё-таки ужасное место.

Она обернулась и обвила его шею длинными бледными руками.

— Что такое, волчонок, слишком острый нюх? — шепотом спросила она.

Блестнуло. Что-то на щеках, но золото глаз сияло сильнее, манило, дурманило, сводило с ума пульсирующими зрачками. Перед лицом Тоби мелькнули длинные клыки. Разъедающая капля упала на шею, а лопатки прошило болью. Воздух вышибло из лёгких — Тоби сдавило со всех сторон. Теряя сознание в узкой трубе Тоби подумал: "Чешуя. Это была..."

Бабушка (мистика)

У Антона были кудри, серые глаза, широкая улыбка и капитанство в баскетбольной команде. У Кати были толстые очки и прыщ на левой щеке. На информатике компьютер Кати стоял справа от Антона, а потому дверь в ванную была закрыта весь вечер. Катя настырно чередовала рыдания, выдавливание прыщей и ненависть к своему отражению. Царь-прыщ сдаваться не желал, а только растёкся краснотой на всю щёку, словно подбадривая своих мелких товарищей, и сочился сукровицей.

— Хватит крутиться у зеркала, себя потеряешь! — раздражённо прокричала из-за двери бабушка. — Отец вот-вот вернётся, а ты даже пол вымыть не соизволила! Постыдилась бы, бездельница, вся в мать пошла!

Подождав, пока ругань прекратится, Катя выскочила из ванной, стараясь не привлекать внимание прошмыгнула в свою комнату, заперлась. Бабушка объявилась в их доме полгода назад и исчезать не планировала. С тех пор исчезнуть мечтала сама Катя. При отце-то бабушка была примерной, буквально благородной леди прошлой эпохи, но наедине не давала внучке житья, а ещё то и дело бранила невестку.

Маму Катя помнила смутно, что с ней случилось не знала. Иногда, когда Катя долго разглядывала в зеркале своё лицо, ей мерещились похожие черты — почти такие же, но красивее, без прыщей, в обрамлении медных локонов. В почти такой же цвет красилась бабушка, словно всё ещё завидовала непутёвой невестке, даже столько лет спустя… Сколько — точно Катя не помнила. Мама исчезла из её жизни как-то плавно, незаметно, без травм и истерик, забрав с собой и все яркие воспоминания. Кажется, тогда у них тоже гостила бабушка. Наверное, из-за неё папа так быстро перестал говорить о маме.

Катя рассматривала в карманном зеркальце свой прыщ. Она слышала, как в прихожей хлопнула дверь — пришёл отец. Бабушка засуетилась вокруг него, проводила на кухню. В комнату дочери он снова не заглянул. Это прежде папочка посвящал все вечера Кате, теперь же лишь безразлично скользил по ней взглядом, когда Катя совершала вылазки к холодильнику. На сей раз отец нахмурился, словно вспоминая что-то важное.

— Завтра на ужин придёт Ольга, — наконец изрёк он. — Да, пора вас уже познакомить.

Кивнул сам себе и снова уткнулся в книгу.

Ольга была его новой пассией, это Катя знала из обрывков разговоров, которые долетали через закрытую дверь её комнаты. Восторга от предстоящего знакомства девушка не испытывала.

***

Информатика прошла хорошо. Лучше, чем могло бы быть. Да и все остальные уроки тоже. Одноклассники предпочли не замечать ни прыща Кати, ни её саму — здоровались, обходили. Антон даже не взглянул в её сторону, и это было к лучшему.

Катя шла домой как можно медленнее, самым длинным путём, избегая людных мест.

— Опоздала, бестолочь, — зло прошипела бабушка, открыв дверь. — Иди умойся быстро, замажь рожу, не то Ольга подумает невесть что.

И встала в проходе, загораживая собой кухню.

— Кто там пришёл? — донёсся оттуда незнакомый женский голос.

— Никто, милая, — защебетала бабушка. — Как тебе котлетки? Подложить ещё одну?

Катя юркнула в ванную, принялась густо мазать щёки тональником. Ложился крем плохо — над давлеными прыщами расцветали влажные пятна. А ещё скрываться не желала чёртова морщина, протянувшаяся от носа к уголку рта, совсем как у бабушки. Наверное, и правда, не стоило так усердно кривляться у зеркала. Когда лицо из красного стало неестественно-бежевым, Катя рискнула выйти.

— Здравствуйте, Ольга, — вежливо поздоровалась она.

— Здравствуй… — Озадачено повторила высокая эффектная блондинка. — Дорогой, ты не говорил, что у тебя есть дочь.

Отец замялся.

— Как-то… не знаю, любимая, как так вышло. И что на меня нашло?

Ольга положила на его ладонь свою, безупречную, с длинными изящными пальцами и аккуратным маникюром.

— Ничего, дорогой. Я переживала, примешь ли ты моего сына, но теперь вижу, что всё будет хорошо.

Она хорошо смотрелась рядом с отцом. Элегантная, утончённая, светлая — об руку с серьёзным, прямым, брюнетистым. Они подходили друг другу, как инь и ян.

Пробормотав что-то невнятное, Катя ускользнула к себе. Никто не возражал.

Одно было хорошо — сосредоточившись на ублажении Ольги, бабушка забывала о Кате. На время. Стоило гостье уйти — придирки начинались заново. Отец проводил с Ольгой всё своё время, возвращался всё позже, столкнувшись с дочерью в коридоре едва фокусировал на ней взгляд. А потом перестал замечать вовсе.

***

Антон чувствовал себя неловко. Хахаль матери был непорядочно красив, статен и с зачёсанными чёрными волосами походил на мафиози. А ещё он был вежлив. По-настоящему, искренне непоколебимо вежлив, совсем не как молодящаяся карга, которая натянуто улыбалась Антону с порога.

Чуть позже Антон не мог сам себе объяснить, что так оттолкнуло его в этой леди почтенного возраста — её каштановые волосы ещё не были тронуты сединой, морщинки виднелись лишь в уголках глаз. Держалась она подчёркнуто-дружелюбно и даже красилась изыскано, получше одноклассниц Антона — прыщик на левой щеке был талантливо загримирован под родинку.

— Я приготовила для тебя комнату, солнышко! — заворковала старушка и увлекла Антона вглубь квартиры. — Ну как, тебе нравится?

Комната была светлая и просторная, но обставлена как-то по-девчачьи. По пустым полкам ползло вьющееся растение, в зеркале на шкафу отражалось розовое кресло.

— Очень мило с вашей стороны, — заверил Антон.

— Ах, тогда у тебя есть время представить, как ты разложишь здесь свои вещи! — просияла старушка. — А я пойду, помогу Оленьке на кухне!

Она упорхнула, прикрыв дверь. Антон бросил рюкзак на кровать, ещё раз огляделся, подошёл к зеркалу. Задрал футболку. Кубики пресса вычерчивались под кожей хорошо, но всё остальное… Антон мечтал быть крепким, как хахаль матери, но его собственное тело отличалось долговязой худобой. Ещё и эти вихры, делающие похожим на одуванчик…

На миг Антону померещилась какая-то тень. Он обернулся, но свет из окна был ярок, как прежде. «Наверное, птица пролетела,» — подумал Антон и продолжил разглядывать невпечатляющие мускулы.

Непечатное мясо (социальная фантастика)

Кто-то думает, что дыра — это укутанные смогом улицы между основаниями небоскрёбов. Что тут скажешь? Лишённые солнечного света этажи бедняков, конечно, место пренеприятное. Но истинное гетто скрыто над облаками.

Говорят, сначала Павший Олимп был резиденцией какого-то богатея, который возжелал смотреть на мир сверху вниз. Как бы там ни было, теперь этот ком уродливых сооружений на вершине Эвереста вовсе не походил на дворец. Разреженный воздух не позволял людям находиться вне зданий без дыхательных аппаратов. Здесь жили в основном андроиды.

Я осторожно вдыхал из маски горячий кислород и тщетно пытался сориентироваться в нагромождении жилых блоков-контейнеров. Их лабиринт выглядел иначе каждый раз, когда я прилетал сюда. Какие-то проходы перекрывали стальными листами и решётками, старые блоки разбирали или поверх них лепили новые. Появлялись и исчезали какие-то балки и толстые связки проводов. Неизменными здесь были только ветер и снег.

Мультитул пикнул — поставщик прислал актуальную карту. Оказалось, я сильно отклонился на юго-запад. Пришлось сделать крюк, который стоил мне десять минут или же два процента от стоимости товара.

Наконец я нашёл нужный контейнер. Внутри было холодно и темно. Впрочем, всё теплее, чем на улице. Жилой блок переоборудовали в гигантский холодильник, заполненный стеллажами.

Поставщик, андрогинная фигура в защитном комбинезоне, поставил передо мной объёмистый пакет и протянул свой мультитул для оплаты.

— Сначала проверю товар, — сказал я.

Поставщик недовольным жестом показал, мол, валяй.

Я открыл пакет, достал из него твёрдый брусок в вакуумной упаковке. Перевёл мультитул в режим химического анализа. Прибор выпустил короткую иглу, которой я проткнул упаковку. На дисплее высветились результаты: говядина натуральная, мороженая. Остальные продукты тоже были непечатные.

Я кивнул и перевёл поставщику половину своей зарплаты за месяц. Конечно, две трети от этой суммы составляла цена мяса. Остаток — за овощи общим весом семь килограмм, четыре куриных яйца, банку концентрированного молока. Можно было бы считать натуральную еду предметом роскоши, если бы не приходилось покупать её на чёрном рынке.

— В следующем месяце только курятина, — предупредил поставщик искажённым голосом.

— Благодарю.

Я вышел наружу и построил путь до аэрокара. Он оказался на удивление прямой и лежал через квартал борделей.

Это было странное место. Андроиды-проститутки расхаживали в откровенных нарядах, а живые люди сновали между блоками как мыши, тщательно пряча лица. На меня андроиды смотрели с нескрываемым любопытством. Я прибавил шаг, стараясь не поднимать взгляд.

Но призрак всё равно меня настиг. Скользнул бликом по краю зрения, резанул узнаванием.

— Чего уставился, дедуля? — усмехнулась андроид в растянутой майке и джинсах.

Старая модель. Суставы с зазорами, оболочка покрыта ледяной коркой. А лицо живое, хоть и с дешёвой «кожей». Почти естественная мимика выдавала, что девушка в искусственном теле давно.

Это было не то лицо, что снилось мне уже двадцать лет. У Марии излом бровей был не таким резким, губы не такими тонкими, глаза другого цвета, да и волосы не вились. Кроме того, конечно, не совпадал возраст. Но я запомнил Марию юной девушкой, хоть в день трагедии ей было за тридцать.

Андроида будто создали по портрету её сестры.

— На землю спускаешься? — спросил я прежде, чем подумал о последствиях.

— За доплату, — хохотнула андроид, прикусывая незажжённую сигарету.

— Идёт.

Я махнул рукой, приглашая следовать за мной.

— А ты бесстрашный, лицом тут светишь. Подумала, тебя случайно сюда занесло.

— Так и есть.

— Ага, все так говорят. Ты учти, портить детали не позволю. Ну и вообще, разумно давай, без странностей, — она расхохоталась.

Действительно, что может быть более странно, чем озабоченный фетишист, снявший старого андроида? Но не объяснять же ей.

— Как тебя зовут? — спросил я, открывая дверь аэрокара.

— Можешь звать Эли. Или как захочешь, мне всё равно.

Я положил заветный мешок на заднее сиденье, сел за руль и завёл мотор.

— Ты всегда такая болтливая, Эли? Не могла бы притвориться обычной женщиной, без этого всего?

Андроид приосанилась и чинно сложила руки на коленках.

— О, ролевые игры, понимаю, — ехидно прокомментировала она.

— Да не собираюсь я с тобой спать! Просто побудь рядом несколько часов.

Идея уже казалась мне не просто плохой, а сумасшедшей. Впрочем, такой она и была. Слишком долго я жил в воспоминаниях, слишком долго носил траур. И теперь был готов платить за морок.

Эли задумчиво хмыкнула и умолкла. Как будто прочитала мои мысли.

— Как ты стала такой? — спросил я, сам не зная зачем.

Девушка пожала голыми плечами.

— Я и до переселения шлюхой была. А так даже лучше, без тела. Ну, понимаешь, не чувствовать, не голодать.

— Сколько тебе было?

— Шестнадцать. Тело в плату взяла. Клиент там весёлый был — садист, но богатый. Ты, наверное, думаешь: «ууу, старая модель, поломанная». А это новейшая была на тот момент. А биотело у меня такое было, что нестрашно обменять. Я после переселения в зеркало наглядеться не могла. Понимаешь? Ни одного шрама, а ещё...

Она что-то щебетала, но я не слушал.

Шестнадцать лет. Совсем ребёнок. Я не увидел шестнадцатилетия Лиззи, впрочем, как и шестилетия. Если бы я меньше полагался на автопилот, если бы научил Марию водить аэрокар... тогда мои девочки были бы живы.

Заметив мою отстранённость, заткнулась и Эли. Молчала она до тех пор, пока не оказалась в квартире.

— Охренеть, — восторженно заявила она, озираясь. — Вот это хоромы!

Квартира у меня и впрямь была неплохая. Четыре комнаты, одна из которых переоборудована в кухню, другая — в теплицу. Гостей я не водил, так что моё увлечение готовкой до сих пор оставалось тайной.

— Так и знала, что извращенец, — возвестила Эли.

Она с любопытством осматривала посуду и печь. На печатный станок взглянула лишь затем, чтобы убедиться, что я им пользуюсь.

Печатная еда на вкус не отличалась от обычной. Не удивительно, что мир перешёл на искусственные продукты в одночасье. Это же так удобно! Вставляешь несколько картриджей с белками, жирами и прочими биомассами — и можешь выбрать блюдо любой кухни мира.

Мы с Марией родились ещё до изобретения печатных станков. Возможно, поэтому совместная готовка для нас не утратила романтику. Двадцать лет назад ещё функционировали несколько мясокомбинатов и птицеферм, но протянули они недолго. С распространением станков защитники животных получили последний, решающий аргумент.

Я убрал мясо в холодильник и начал шинковать салат. Эли уселась рядом и наблюдала с детским любопытством.

— И мясо ешь? Садист. Вот чем ты лучше моих клиентов? Животных-то не переселяют.

— Эли...

— А что? Теперь понятно, почему ты одинок. Ни одна женщина не стала бы терпеть такое. Ждать, пока ты напилишь эти штуки, а потом делать вид, что благодарна. Не помню уже, какая еда на вкус, но помню, что было классно, а то, что делаешь ты, классно не выглядит.

Я резко развернулся к ней и указал ножом на дверь.

— Эли, иди в ванную и помой свой силиконовый рот с мылом. А когда вернёшься, веди себя прилично. Это всё, о чём я тебя прошу.

Андроид фыркнула.

— Ты что такой обидчивый, папаша? Да иду я.

Закрывать двери она, конечно же, не стала. Я слышал, как в ванной полилась вода, а потом характерное бульканье. И шаги. Но шаги затихли, а Эли не вернулась. Я не сразу понял, что она пошла в спальню. А когда понял, выругался и поспешил за ней.

Эли стояла у шкафа, ко мне спиной. Словно и не заметила портрет Марии на стене.

— Что ты делаешь? — спросил я, не скрывая раздражение.

Эли медленно обернулась. Она сжимала тряпичного розового динозавра, единственную вещь, которую я сохранил в память о Лиззи. Мария часто делала для неё игрушки. Эли осторожно гладила динозавра по голове механическим пальцем.

— Откуда у тебя Дино? — андроид уставилась на меня с выражением полного изумления на искусственном лице.

Я медленно осел на пол.

— Элизабет?..

Новый мир (фантастика)

В лицо нас называли героями, первопроходцами. За глаза — сумасшедшими самоубийцами. А мы были крысами, бегущими с тонущего корабля.

Двадцать добровольцев, отобранных для колонизации Марса — десять мужчин и десять женщин. Под прицелом сотен телекамер мы поднялись в космический корабль, широко улыбаясь. Мы долго репетировали эти улыбки.

Всё началось полторы тысячи лет назад. Солнце взбесилось. Вспышки были такими мощными, что северным сиянием могли любоваться даже китайцы. Много позже это огненное шоу назвали событием Мияке.

Земля отделалась слабым радиационным фоном. Куда хуже пришлось Венере. Об этом учёные узнали недавно, когда российский зонд удачно миновал кислотную атмосферу и собрал новые образцы грунта.

В восьмом веке Солнце хамски плюнуло в Венеру плазмой, а планета попыталась увернуться.

Когда учёные занялись пересчётом орбит, марсианская программа ещё гордо называлась космическим туризмом. Потом вышел запрет на разглашение. Официально траектория Венеры осталась почти идеально круглой, а о возврате с Марса говорить перестали.

Полторы тысячи лет с каждым витком вокруг Солнца Венера пролетала немного ближе к Земле, немного дальше от Меркурия. Тонкий баланс был нарушен. Планета искала новый порядок, и Земля откликнулась на её зов. Медленно, неуловимо Земля смещалась ближе к Венере, дальше от Юпитера. Засечь это смещение удалось лишь с помощью сети космических зондов, но из года в год оно увеличивалось. Шанс столкновения с Венерой оценили как один к пяти тысячам. Конечно, жизнь на Земле прекратится намного раньше.

Мы не были первыми колонистами. Двумя годами ранее на Марс уже отправился корабль, гружёный более техникой, чем людьми. Четверо смельчаков должны были подготовить посадочную площадку и первые бункеры. Наш корабль помимо оборудования и припасов вёз суккуленты.

Четыре месяца пути прошли в тишине. Разговаривать было не о чем — за годы подготовки мы узнали друг друга как себя. Что может сблизить лучше, чем пять лет в информационном вакууме среди пустыни? Позади нас осталась гибнущая планета, которая ещё не догадывалась о своей судьбе. А впереди маячил тяжёлый труд до конца жизни.

Земля не транслировала новости на Марс. Узнать о судьбе планеты мы могли только от новых колонистов. Впрочем, следующий корабль прибыл по плану, через два года. И следующий за ним. К тому моменту мы уже похоронили первых марсиан — один погиб под обвалом, трое — от лучевой болезни. К счастью, новоприбывшие всегда привозили и усовершенствованные костюмы. А ещё — материалы, еду, медикаменты, инструкции. Каждый корабль был больше предыдущего. Йод присылали бочками. Но больше всего мы ждали новостей, хоть и безрадостных.

На Земле продолжали врать, что парниковых эффект вызван загрязнением атмосферы. В доказательство техногенности катастрофы приводили исчезающие виды животных и растений. Почему-то это печалило более всего. Воспоминания о пушистых питомцах тревожили наши сны. Даже если на Марс отправят тараканов и мышей, кошки и собаки останутся лишь в цифровых архивах.

С каждым днём, проведённым среди однообразного сухого пейзажа, прожитым по неизменному плану, мы всё лучше понимали, почему архив намертво запечатали ещё на Земле. Тренировочный лагерь в Канзасе хорошо имитировал условия Марса, но тогда мы могли отступить. Теперь пути назад не было.

Наша жизнь обратилась антиутопией. Колония сплотилась в единый организм, ведомый единственной высшей целью — сохранить человеческий род. Как муравьи мы держали женщин глубоко под землёй, ожидая первый выводок. Как муравьи мы отправляли на внешние работы самых «старых», облучённых. Право на личность осталось у землян, а марсианам его предстояло заслужить.

Но в отличии от насекомых людям необходима мечта. Давным-давно каждый грезил о чём-то своём: увидеть другую планету, построить новый мир, стать героем. Теперь и мечта была общей.

Если колония выживет, через сотни лет наши дети обретут своё «я». С белой от пара планеты взлетит последний корабль. Его пассажиров марсиане встретят улыбками.

Серые (юмор, сюр)

Видно не было ни черта! Плоские плотные облака застилали всё, словно плесень, разросшаяся в кастрюле недельного супа. Эта плёнка колыхалась, собиралась складками и разглаживалась, и не было в ней ни просвета, ни дырочки.

Савва дёрнул себя за усы и выругался, вспоминая долговязых серебристых лысых. Те, неотличимо похожие друг на друга, держались подчёркнуто вежливо, холодно взирали фасеточными глазами с высоты двухметрового роста, руки держали сложенными за спиной. Капитан Леда и нудный ксенопсихолог сочли, что первый контакт прошёл успешно, даже устроили вечеринку, едва челнок серебристых отшвартовался. Челнок был им под стать — безликая серая капля.

Индикатор высоты мигал красным. Зацикленным треком крутился в памяти электронный голос автопереводчика: «Обмен послами — согласие. Состоится на орбите. Спуск на поверхность планеты — запрещён. Размещение исследовательской станции на орбите — разрешено. Спуск автоматических дронов — временно запрещён. Пилотируемые полёты в нижних слоях атмосферы — категорически запрещены. Разрешён пилотируемый полёт не ниже двух километров над уровнем облаков.»

Запрещён, запрещён, запрещён… Тьфу! И что прикажете делать планетологу?! Савва почесал густую бороду, врубил маскировку и отправил челнок в пике. Пусть Леда после устроит разнос, пусть! Но он хоть глазочком взглянет на рельеф.

Челнок прорвал белесую плёнку и выровнялся. Савва расхохотался — перед ним распростёрся дивный новый мир! — и победно хлопнул по панели регистраторов. Он отснимет столько террабайт, сколько успеет. Внизу мерно билось о бледные скалы бордовое море. Ни дать, ни взять, кислый борщ. Савва взял курс к берегу.

— Фьорды Норвергии красивее, — высокомерно хмыкнул он и перевёл челнок в режим парения, давая автоматике сфокусироваться для объёмной съёмки как следует.

— Атмосфера пригодна для дыхания, — отчитался электронный помощник. — Обнаружена примесь органики в объёме трёх миллиграмм на кубический метр.

— Открывай шлюзы.

Зашипело, пахнуло прогорклостью, потом Савва словно придышался. Он разглядывал белесые горы, заросшие серой флорой, на вид почти плюшевой. Вдруг прямо под ним из-за скалы показался продолговатый рыжий драккар. Савва протёр глаза. Нет, объект больше напоминал морковь с прилипшим луковым плавником, но стоило увеличить изображение на экране — скрылся в бордовом бульоне. На поверхности бульона поднялся пузырь.

Челнок снизился, как голодный коршун заложил вираж над пузырём и резко рванул влево — нечто огромное металлически бликнуло справа, ослепило Савву на правый глаз, он едва успел дёрнуть штурвал! С неприятным хлюпаньем нос челнока погрузился в скалу, крылья врезались в белесое месиво. Двигатели некоторое время погудели натужно, да заглохли. Электронный помощник подал сигнал «SOS», но Савва этого не слышал — подушка безопасности отправила его в нокаут.

«Уберите детей. Уберите детей. Уберите…» — монотонно вещал автопереводчик. Савва обнаружил, что лежит на спине, а в правый глаз слепит. Над ним склонились высокие серые лысые. Над ними — такие же серые, но помельче, с длинными вибрисами на макушках. Над ними — чудовища.

Монстры непрестанно меняли форму, выдыхали облака пламени и зелёного пара, извивались между стальными крыльями, опадали на землю и поднимались массивными тушами. Годзилла вцепилась в глотку Кинг-Конгу, и их обоих тут же поглотила пасть гигантской акулы. Савва завопил. Заметил, что в руке ближайшего лысого блеснуло лезвие, и завопил ещё громче. Попытался отползти, вскочить, но другой серый накрепко сжал его плечи, схватил за волосы. Лезвие разложилось в угрожающий вибрирующий мачете. За спиной лысого Савва приметил взведённую гильотину и вновь отключился.

Что-то мерно пикало. Савва со стоном потянулся к саднящему затылку — пальцы скользнули по идеально гладкой коже. По лицу веяло холодком. Заподозрив самое худшее, Савва схватился за бороду — рука прошла сквозь воздух, шлёпнула по подбородку. Звук пробудил Леду, которая дремала в кресле у стены. Стена была смутно знакомая. Савва запоздало осознал, что находится в медотсеке.

— Очнулся, наконец, — Леда зевнула и грозно сложила руки на груди.

Савва съёжился, попытался отползти, упёрся в спинку кровати. Леда встала. Капитан была вылитая сосулька — морозная и прямая, какими бывают только служивые. Савва с ужасом наблюдал, как по её рукавам расползается иней.

— Идиот, — плюнула капитан, и в лицо Саввы устремился десяток прозрачных осколков. Они вонзились в стену, но Леда и сама начала терять цвет — сквозь светлые волосы просвечивал череп.

— Т-ты… т-ты! — неловко тыча в начальницу, выдавил Савва. Та нахмурилась пуще прежнего и отмахнулась.

— ОНИ предупреждали, что галлюцинации останутся на несколько дней. Ты сделал всё, чтобы сорвать первый контакт. Благодари судьбу, что ОНИ оказались более человечными, чем мой безмозглый планетолог!

Сквозь Леду было видно кресло, а ещё под ней собралась лужица воды.

— Галлюцинации? — Савва потянулся к несуществующей бороде. Может быть, она просто невидима? Увы.

— К счастью, теперь только они. — Леда выдохнула и продолжила уже спокойнее. — Твой челнок намертво застрял в огромной картофельной скале. ОНИ даже не стали обращать породу в изначальный вид — сохранили в назидание молодым. Впрочем, можешь быть доволен. Отныне тебе открыт доступ на поверхность планеты. Конечно, после штрафных нарядов и бритья всей поверхности тела.

В голове плыло. Савва смутно чувствовал, что его борода, его величайшая гордость, холёная утраченная борода как-то связана с морковным драккаром. На глаза навернулись слёзы. Наряды — ладно, но с бритьём он смириться не мог!

— Грибы, — зловеще произнесла прозрачная Леда, так, будто это всё объясняло. Драматическую тишину нарушали лишь звуки приборов и обиженное хлюпанье. — Жизнь на этой планете всем обязана грибам, которых полно в атмосфере. Их грибницу мы приняли за облака. Эти грибы преобразуют мысленные образы в материю.

— Но причём тут моя борода?! — не сдержал рыдания Савва. Он чувствовал себя, ни много, ни мало, выставленным на всеобщее поругание пресвятой инквизицией. Леда лишь безразлично пожала плечами.

— Споры оседают на волосяных покровах. ОНИ сбривают волосы в знак обретения контроля над своим разумом. Как жаль, что ты этой точки ещё не достиг.

Она ушла. Дверь медотсека закрылась за ней с тихим чмоком. Слёзы щекотали идеально гладкие щёки. Из столовой доносился далёкий аромат борща.

Как втянуться в день сурка (социальная фантастика?)

— Развяжи меня, сволочь! Предатель! В гробу я видал таких друзей!

Брызжа слюной, Макс крыл меня последними словами. Его лицо покраснело от напряжения, капилляры полопались. Грубая верёвка глубоко врезалась ему в запястья, но Макс этого не замечал.

Я мысленно похвалил себя за то, что привязал его к опорному столбу, на котором держались сваи зимовья. Стул или койку Макс бы давно разломал.

— Потом благодарить будешь, — прорычал я, засыпая ромашку в жестяной чайник.

Мерно тарахтел переносной электрогенератор. Я подумал, что даже с жёсткой экономией придётся сливать топливо из машины. Стоило прихватить канистру бензина, но я торопился и не мог рассуждать здраво.

Чего уж там, меня до сих пор трясло. Мог ли я подумать тогда, два месяца назад, что единственная фраза вынудит меня стать преступником? Похитить лучшего друга...

Пожалуй, стоило прихватить и алкоголь.

Мы с Максом встречались по пятницам через неделю. В эти дни моя смена в больнице заканчивалась рано. А Макс предпочитал работать по выходным. Мы шли в бар рядом с моей работой.

В тот злосчастный вечер Макс как обычно бузил, что этот бар ему надоел. И джаз, и стены под кирпич, и уютный полумрак. Ах, неужели не хочется иногда сменить обстановку?! Но мне нравился этот ритуал.

А Макс был порывист. Он мог сорваться во внезапное путешествие за три часа до вылета, обожал новые места и ненавидел рутину. «Ловил вдохновение», художник. Естественно, всю жизнь Макс занимался фрилансом. Пока не встретил Марину.

Макс женился быстро и так же спонтанно, как делал всё остальное. Но теперь, когда Марина была беременна, ему пришлось пересмотреть взгляды на жизнь. Макс устроился на работу. В офис. С графиком пять на два.

И ему было тяжко.

— Как тебе удаётся, Гена? Это пытка — вставать в одно и то же время, надевать одну и ту же одежду, ехать по одному и тому же маршруту, — негодовал Макс. — Одни и те же лица каждый день!

Он стукнул по столу стаканом с «Белым русским». Лёд жалобно звякнул.

— И в этом чёртовом баре меню не обновляли уже год.

Я расслабленно откинулся на спинку кожаного дивана и рассмеялся.

— Добро пожаловать в «стабильный» мир. Ничего, привыкнешь. Сложно только поначалу. Привычка вырабатывается за двадцать один день, слышал?

— Это очень долго. Я же свихнусь, — Макс мученически закатил глаза.

Мог ли я знать, к чему приведёт эта беседа?

К следующей встрече Максу полегчало. Он не бесился. Кажется, даже был рад. Он заказал тот же «Белый русский», а я подколол, мол, как же так — дважды один коктейль! Макс лишь добродушно оскалился.

Он рассказывал, как нашёл прелесть в постоянстве. Впервые запланировал отпуск — к радости Марины, которую внезапные перелёты выбивали из колеи. Как жена счастлива, что свободное время предсказуемо: можно и в театр сходить, и гостей заранее позвать, и понятно, ко скольки ужин готовить.

— В свободе была особая прелесть, но ты был прав, Гена. Главное — привыкнуть. Вот к тебе я привык, к встречам нашим. Выпьем же за дружбу!

Я торжественно коснулся его стакана своим кофе. Я-то за рулём, мне этого весёлого оболтуса ещё к жене везти.

Неладное я заподозрил через две недели.

Макс был раздражён. Дело обычное, но на сей раз причиной его плохого настроения стал я. Задержался. На пятнадцать минут.

— Что, Марина просила вернуться пораньше? — спросил я.

— Да хоть бы что она просила! — Макс гневно сплюнул. — Нет! Сколько можно тебя ждать?!

— Поругались?

Я неверяще уставился на друга. У него с женой такая любовь-морковь была, настоящая мелодрама. Ни разу не слышал, чтобы они ссорились или хотя бы в мнениях не сошлись.

— В баре расскажу, — буркнул Макс.

Он очередной раз бросил взгляд на часы, достал из кармана коробок с таблетками и проглотил одну. Поморщился. Кажется, расслабился.

Но когда знакомый официант вежливо попросил сесть за другой столик, Макс снова вспылил.

— Мы всегда сидели в этом углу! Неужели так сложно запомнить постоянных посетителей?!

— Прошу прощения, но сегодня тот столик заказан, — натянуто улыбнулся официант.

— Ничего страшного, конечно, мы пересядем, — заверил я парня, почти силой уводя Макса в другой конец зала.

— «Белого русского» мне! — рявкнул Максим и проглотил вторую таблетку.

Я толкнул его в угол дивана, а сам сел у прохода. Почему-то казалось, что лучше держать Макса подальше от официанта.

— Теперь рассказывай, — приказал я. — И что за дрянь ты всё время глотаешь? Заболел что ли?

— А, это? — Макс махнул ополовиненной пачкой таблеток. — Витамины успокоительные. Маринка распоясалась, бесит меня. Весь на нервах.

И он рассказал, что жена — беременная! — плохо поддаётся контролю. Задерживается на работе, нарушает диету из полезных продуктов, а утром и вовсе пропустила приём у врача. Проспала она, видите ли.

Я сочувственно кивал. Удивительно, конечно, что Макс так проникся отцовством. Но я понимал его — сам места не находил, пока дочку ждал. С жены пылинки сдувал.

А сегодня Макс заявил, что разводится. Он нервничал так, что не с первой попытки смог выдавить таблетки — руки тряслись. К счастью, в баре наш столик был свободен.

— Она сказала, что боится меня. Съехала к тёще, подала на развод.

Голос Максима скакал и срывался. Я не видел друга таким с младшей школы, когда нам влетело за разбитое старшеклассниками окно.

— Извините, сэр, у нас кофейный ликёр закончился. Могу я предложить вам другой коктейль?

В тот миг я прекрасно понял Марину, потому что гнев, который обрушился на официанта, был чем-то чуждым. Старый Макс был громким и эмоциональным, но ярость и ненависть не проявлял даже к врагам. Я испугался. Вскочил, закрывая собой официанта — Макс замахнулся на него.

— Соврите. Сделайте что-то похожее, — шепнул я ошарашенному пареньку.

К счастью, он понял.

— Извините! Мы возьмём из запасов шеф-повара, всё сделаем!

— Сядь! — я прикрикнул на друга и силой усадил его обратно.

Он тяжело дышал. Разом зажевал остатки таблеток и гневно швырнул на стол пустую пачку.

Моя голова взрывалась от беспорядочных мыслей. Я не слишком привык доверять интуиции, но в тот момент она орала, что просто увести Макса из бара не выйдет. Но и оставаться было опасно. Нужно было действовать. На кону стояло не только здоровье официанта, но и... Мне было тяжело это признавать, но у Макса явно появились проблемы с психикой. Я боялся за Марину.

— Я помою руки и ты мне всё расскажешь.

Я старался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. Кажется, сработало. Макс кивнул и уставился в телефон.

Я вышел из зала, как ни в чём не бывало. А потом побежал. Не тратя времени на пальто. В мороз. За угол, в аптеку.

Девушка за прилавком удивлённо уставилась на меня, но снотворное подала быстро.

Так же, бегом, обратно в бар. Я отдышался только на крыльце. Забрал коктейль со стойки сам. Осторожно подсыпал порошок.

Я боялся, что Макс почувствует подвох — не знаю уж, какой ликёр туда подмешали, да и снотворное, наверное, не безвкусное. Но Макс недовольно покосился на меня, буркнул что-то про очень грязные руки, и опрокинул в себя стакан залпом. Жестом дал знак официанту повторить.

Я выдохнул.

Официант не торопился, и я был ему благодарен. Макс дёргано объяснял что-то про Маринку, но я слушал не суть. Я согласно кивал и отмечал, как замедляется его речь, как он моргает глазами, не понимая, от чего внезапно клонит в сон.

— Чёрт с ним, с коктейлем, — сказал я. — Ты же всегда пьёшь один стакан. Поехали, отвезу тебя домой.

— Но твой кофе, — запротестовал Макс.

— Возьму на вынос.

А дальше всё было как в кино. Круг по городу, пока Макса не вырубило окончательно. Остановиться. Тихо открыть дверь. Связать, чем придётся — галстуком. Отправить СМС Марине... Текст сочинял уже по дороге в зимовье. Её ответ пришёл за минуту до того, как связь исчезла.

«Спасибо, Гена. Если ты не сможешь ему помочь, никто не сможет.»

Несмотря на абсурдность ситуации, я улыбнулся. Это простое сообщение придало мне сил и решимости.

Макс начал приходить в себя, когда я тащил его из машины в хижину. Я едва успел достать верёвку, которой мы обычно вязали дичь. Косулю на палке держала, и этого оленя удержит.

Было холодно так, что немели пальцы. К счастью, возле печи всегда были сухие дрова. Пока зимовье прогревалось, а Макс не очухался полностью, я обшарил его карманы. Ещё не хватало, чтобы он со швейцарским ножом на меня бросился.

Впрочем, ножа я не нашёл. А нашёл то, что могло бы стать моим главным аргументом на отборе в шоу экстрасенсов. Моё паучье чутьё надрывалось.

Пять пачек, мать его, таблеток. По двадцать штук в каждой. «Обвыкин форте».

Я развернул инструкцию-вкладыш, и понял, что всё сделал правильно.

Макс окончательно проснулся и начал орать. Я ждал, пока закипит чай. Лишь налив полную кружку ароматного золотистого отвара ромашки, я вновь обратил внимание на друга. Снова развернул инструкцию.

— В концентрациях, значительно превышающих терапевтические, препарат может вызывать психологическую зависимость, — выразительно зачитал я. — Побочное действие. В результате выработки привычек возможны негативные реакции при их несоблюдении. В том числе нарушения психики: раздражительность, перемены настроения, агрессия, сниженное либидо, депрессия. Нарушения со стороны нервной системы: мигрень, головокружение. Ты как, голова не болит, нет? При первых признаках зависимости от препарата прекратить приём. Ах, вот ещё интересное. Период полного выведения из организма составляет сорок восемь часов. После чего физиологическая потребность соблюдать привычки нивелируется.

Мне вдруг стало весело. Я чувствовал себя детективом, раскрывшим преступление века. Я ехидно смотрел в злые глаза Макса и думал о том, что попрошу в качестве благодарности, когда его отпустит.

— Так что, дружище, сидеть нам здесь все выходные. Помнится, ты не любишь солонину. Увы, но в погребе лишь она. Тушёнку мы не закупили.

Я счастливо рассмеялся. Меня совершенно не тревожили ругательства Макса. Я даже понимал, что весёлость — всего лишь реакция на стресс. Но мне было хо-ро-шо.

Я знал, что мы вернёмся в город в понедельник. Прогул спишем на болезнь. Макс будет тихим и смущённым — он всегда такой, когда косячит. Моя жена конечно, будет сердиться, но Марина её успокоит. Брак Макса не развалится. А спустя какое-то время мы будем вспоминать эту историю и смеяться.

Пожалуй, я придумал наказание для Макса. Пусть нарисует комикс, в котором я буду супер-героем.

Авантюра (драма, мини)

Едва за фельдшером закрывается дверь, ты задорно подмигиваешь сестре и начинаешь раздеваться. Мари раздражённо выдёргивает из руки иглу и вскакивает с кушетки. Впервые за долгое время на бледных щеках Мари разгорается слабый румянец. Ты отдаёшь ей свою одежду, достаёшь из сумки пакет с физраствором и заменяешь им препарат на капельнице. Пока ты переклеиваешь наклейку с лекарства на физраствор, Мари бросает на стул больничную пижаму. Облачившись в неё, ты протягиваешь сестре косметичку и зеркальце, а сама стираешь макияж влажными салфетками и густо наносишь на кожу неестественно бледный тональник.

— Совсем как в детстве, а? — Мари беззвучно смеётся.

Когда-то вас путали даже родители. Теперь же... Ты снимаешь парик и осторожно надеваешь его на облысевшую голову Мари. Сестра нежно проводит рукой по твоему затылку.

— Ничего, отрастут, — улыбаешься ты. — Паспорт, билеты и карточка — в сумочке. Вылет через три часа.

На глаза Мари наворачиваются слёзы, она задирает голову и хлопает ресницами.

— Спасибо, родная. И прощай.

Она крепко обнимает тебя и целует в наштукатуренную щёку. А потом уходит. Не обернувшись.

Ты залазишь в кушетку и морщишься, когда игла капельницы протыкает кожу.

Следующий раз фельдшер придёт только вечером. У тебя есть целый день чтобы придумать объяснение для родителей. А у Мари осталось всего три месяца.